Маслюков Валентин

Любовь

Валентин Маслюков

ЛЮБОВЬ

Рождение волшебницы

книга шестая

Пронзенная стрелой, Золотинка задохнулась со слабым вскриком. На коленях, придерживаясь рукой за хлипкую ветку, она осмотрела внутренним оком рану — кровь заливала легкое. Нужно было остановить кровь. Блуждающей рукой Золотинка нащупала Эфремон и качнулась, пытаясь охватить помыслом жаркую, обжигающую чувства рану.

Где-то надрывно бранились, но Золотинка не понимала этого, сознавая только, что нужно убираться, убираться скорее. Туго забитую в рану стрелу нельзя было трогать. Цепляясь за куст, вся в огне, Золотинка поднялась и качнулась вперед, шаг, другой, чтобы удержаться на зыбкой, прослабленной земле. И еще она ступила, еще, понимая каждый шаг как последний… с невозможным ощущением какого-то подвешенного за живое парения… какого-то насажанного на крюк полета… И однако, не находя опоры, удерживалась она от падения и раз за разом попадала ногой в землю, хотя казалось, что промахнется.

И следовало держать в уме, что нету надежды на ночь, убежище, логово — вот что нужно было для спасения. Нора, чтобы приткнуться… прикорнуть и лежать. Чтобы потерять сознание и чтобы бредить, чтобы мучаться невозбранно. Огонь прохватывал Золотинку, обжигая гортань, она задыхалась, не в силах вдохнуть жар. В голове мутилось, и Золотинка млела. Помнить… пока еще можно хоть что-то помнить.

Темная груда впереди была жильем. Может быть, была жильем. Начинались постройки предместья — Золотинка помнила, еще помнила, заставляла себя помнить, что нужно сторониться людей… сторониться всех… нужно… нужно… сделать шаг… постоять, и еще шаг.

Неодолимая потребность опуститься, упереться в землю заставила ее водить взглядом, выхватывая колодец… или водопойную колоду… и какие-то груды… под ногами сено… Улечься где-нибудь тут, у корней раскидистой тучи, шумливая вершина которой заслоняла звезды…

Очнулась она серым рассветом, смутно сохраняя в памяти вереницу непреходящих пыток, которые составляли ночь. Повернувшись на жестких колдобинах, Золотинка догадалась, что лежит среди корней дерева. Стрелы в теле нет — кажется, она сама это сделала: сцепив зубы тянула, выламывала толстое, что неструганый дрын древко. Стрелы не было, засевшая в теле дыра нестерпимо горела, и Золотинка, откинув голову, залитое потом лицо, напрягалась стянуть края слишком большой, свищущей огненным сквозняком раны…

Рассвет разливал вокруг свой водянистый покой. Ночные мучения отодвинулись куда-то в поля забвения. Золотинка ощущала то слабое, не радующее возрождение, которое приходит после десяти дней тяжелой болезни на переломе к лучшему. Затянувшиеся раны в груди и в спине сочились при каждом движении гнилой сукровицей. Голова туманилась неподъемной истомой, трудно было оторвать ее от земли. Непонятно как надетая на голое тело куртка задубела спекшейся кровью. Сбитые комом штаны Золотинка нащупала под собой. О шапке и котомке, вспоминать понятно, не приходилось. Потерялись и башмаки. Верно, Золотинка оставила их еще там, на берегу рва, где ее подстрелили.

Видение светлеющего неба становилось в сознании все яснее.

Хотенчик! — вздрогнула Золотинка. Хотенчик Юлия в застегнутом кармане куртки. На месте.

Со стоном, подпирая себя сетью, Золотинка приподнялась и села.

Стояла необыкновенная тишь на исходе ночи, когда ночь, словно измученный лихорадкой больной, присмирела и стихла, обессиленная, а день еще не выглянул во всей своей сверкающей бестолочи. Время пристыло на перепутье. Безвременье.

Золотинка поняла, что мучительно хочет пить, жажда сушила и жгла нутро. Она зашевелилась, преодолевая деревянную ломоту, и кое-как дотащилась до колодца, где нашла в окованном железом ведре остатки вчерашней воды.

Узкое продолговатое дупло в теле толстого дуба — в корнях его Золотинка мыкала ночь — навело на мысль об убежище. Сеть, удесятеряя усилия, помогла вскарабкаться по ветвям — дупло начиналось на высоте в два человеческих роста. Бегло глянув в заполненное трухой логово — не было сил особенно привередничать, в несколько приемов, со стонами Золотинка перевалила внутрь и съежилась до размеров крошечного человечка в несколько ладоней ростом. Теперь, спугнув жуков, можно было вытянуться на рыхлом, проваленном к середине ложе.

Дни и ночи тянулись безразличным, разъятым на части бредом, который походил местами на явь… на солнце, что-то ищущее лучами в гнилой деревянистой яме над головой… на крикливые голоса и ускользающие прибаутки… на скрип телег… на фырканье лошадей… на неподвижность тьмы с лаем собак и топотом едулопов… Пила Золотинка по ночам, днем страдала от жажды, а голод не замечала, не умея сосредоточиться насколько, чтобы отличить томление желудка от прочих страдательных ощущений. Голодное истощение погружало Золотинку в слабость, не давая прийти в себя и опомниться.

Но давно уж пора было что-нибудь придумать, чтобы не умереть, не сойти на нет… не истончиться, как сошедшая к концу жизненная нить… Так что сознательное побуждение, усилие ума, а не позывы желудка заставили Золотинку вспомнить о еде.

Смеркалось. Осторожно выглянув через нижний край дупла крошечный пигалик-Золотинка оглядела заставленную возами с сеном площадь, где до вечера галдели мужики — это был сенной торг с кое-какими кабаками в пределах видимости и постоялым дворам. Собираясь по домам, мужики снедали на возах, а кто при деньгах галдели вокруг всякого рода летучих заведений — под навесами и без.

Золотинка страдала. Неподалеку под дубом, тоскливо, без надежды когда-нибудь обрести хозяина, глядела на праздник жизни бездомная собачка, смирная с виду и худая. Эту-то Жучку и высмотрела наконец Золотинка. Усилив помыслы Эфремоном, она окликнула собаку.

Обездоленная Жучка беспокойно пялилась на вершину дуба, не понимая, кто же хозяин.

Пришлось подрасти в размерах и высунуться из дупла. Жучка завиляла хвостом, а Золотинка без передышки, тотчас же внушила ей мысль о воровстве.

Верно, Жучка и прежде имела понятие о том, как воруют колбасу. Трудность состояла не в том, чтобы втолковать ей замысел, а в том, чтобы отделить колбасу от неразрывно связанных с ней представлений о палке, камнях, о погоне всей улицей, о свисте и улюлюканье. Что делать, Золотинка отдавала себе отчет, что учит нового друга дурному и, сверх того, пуская Жучку по кривой дорожке, обрекает ее на смертельные испытания.

— Колбаса! — негромко проговорила еще Золотинка из дупла, не полагаясь на одни только бессловесные внушения.

Доверчивая (да и сама голодная до одури), Жучка естественно должна была уступить нравственному превосходству человека. Получив отпущение грехов, ободренная и ожившая, она убежала довольно прытко. Оставалось надеяться, что чему-чему, а осторожности учить Жучку не нужно. Да и как могла бы Золотинка внушить собачонке весь запас человеческой хитрости, изворотливости и лукавства? Ладно насчет главного столковались — и то чудо!

А что прикажите делать? Кому довериться, если не Жучке? Буян прислал перышко, извещая о бывшем в столице переполохе, который он правильно связывал с Золотинкой, и спрашивал, что случилось, нужна ли помощь? Еще одно почтовое перышко было заполнено новыми беспокойными вопросами, Буян писал, что и сам собирается спешным порядком в Толпень.

Он не напрасно тревожился, да Золотинка не знала, как ответить, не имея ни чернил, ни бумаги, ни грифеля. Потеряв котомку, она лишилась множества нужных мелочей. Пробовала писать кровью на предплечье, но выходила ерунда, не разберешь ничего и больше двух слов не вместится. Двумя словами, да еще неразборчивыми тут не объяснишься. А чтобы послать за чернилами и бумагой Жучку, то для такой бесполезной жестокости надо совсем лишиться сердца. Ясное дело, что Жучка надорвется, пытаясь усвоить мысленный образ писчебумажной лавки. Это будет уже не чудо, а простое издевательство над собакой.

На том конце майдана, где питейные заведения и постоялый двор, по сумеречному времени ничего уж нельзя было разглядеть, когда послышался вдруг отчаянный гам, крики; с большим куском сала в зубах стремглав промчалась мимо дуба, увлекая за собой погоню, Жучка. Немалое время спустя, когда крикливая брань озверелых мужиков рассеялась по всей пустоши и мужики затерялись во тьме, отыскивая друг друга, Жучка возвратилась к дубу. Стемнело уже настолько, что Золотинка решилась спуститься, чтобы поделить сало с добытчицей и отпустить ее восвояси.

На сале с прожилками мяса дело быстро пошло на лад. Золотинка поздоровела, считай, что в одну ночь, и хотя раны ее являли собой пока что затянутые кожицей дырки, куда можно было вставить кончик мизинца, она задумывалась уже о вылазке.

Сбиваясь со счету дней, Золотинка чуяла, что поневоле теряет время, тогда как события вершат свой подспудный ход и складываются загадочной фигурой, которая предвещает новые коловратности. Притом же невозможно было сказать наперед к добру или к худу стремится рок событий. Золотинка все более склонялась к похожей на прозрение догадке, что движение лет подошло незримому, ничем нарочно не отмеченному рубежу, когда несильный толчок в определенном месте может вызвать обвальные потрясения, которые способны переменить жизнь страны и, затухая в своем распространении, всего мира. Так бывает в жизни великих государств. Приходит время и покой привычных установлений становится обманчивой видимостью, за которой скрывается уже нечто новое, незыблемый порядок сменяется неустойчивым равновесием, на взгляд сторонний и невнимательный мало чем отличным от того же порядка. Мир всколыхнется и, может быть, опять затвердеет в прежних или почти прежних фигурах, если только в известном месте и в известное время не последуют несколько не особенно сильных толчков… толчков почти случайных, непредугаданных и, однако, несущих в себе и смысл, и предопределение. События повернут так или повернут иначе, прямо наоборот, а этот таинственный миг, когда все смешалось и расстроилось, чтобы воспроизвести самое себя или сложиться заново — неизвестно, этот неповторимый миг… он и не повторится. Великая тайна бытия.

Золотинка лежала навзничь, раскинув ноги, а руки заложив за голову. Маленький человечек, такой крошечный, что тесное дупло представлялось ему пещерой, Золотинка обнимала мыслью весь мир… и, обнимая мир, сама росла, пробивая головой облака; в возвышенном просторе крепла и закалялась для свершений ее душа…

— Гляди-ка, братцы!.. Ведь полыхает! Ей-ей, полыхает! Чтоб меня перевернуло и хлопнуло, если не полыхает! Го-орим, братцы! — с диким восторгом заголосил где-то под дубом не совсем трезвый как будто мужичок.

Золотинка очнулась и повела носом, полагая, что пожар где-то под боком.

— Бежим, что ли? — отозвался другой голос.

— Куда ты побежишь, дурень! То ж Попеляны, княжеская усадьба.

Так начался для Золотинки роковой день, когда исполненный честолюбивых замыслов Почтеннейший Кот наложил свою шкодливую лапу на праздничное священнодействие в Попелянах. Не трудно было сообразить, что происходит что-то из ряда вон выходящее, а Золотинка томилась в дупле, вынужденная довольствоваться обрывками чужих разговоров — дупло ее выходило в сторону города, где нельзя было усмотреть ничего примечательного, кроме повсеместно забравшихся на крыши зевак.

Далеко за полдень на опустевшем торгу, да и по городу, надо думать, повсюду, прошелестело, как грозовое дыхание, зловещее слово Смок! Народ обратился к небу.

Золотинка хоть и сидела в дупле, пользуясь некой призрачной безопасностью отдельно от задерганного и задавленного потрясениями, сбитого с толку, обескураженного народа, но и там, в своей норе, ощутила нечто вроде преходящего оцепенения, которое проняло слованский народ, как одно живое, единое существо. Такого здесь вовсе не ожидали, хотя кто же не слышал о морском змее? Все слышали, все поминали, осеняя себя колесным знамением и суеверно озираясь, а вот — спустилось с неба на распластанных крыльях чудовище и обмерли. Как обухом по голове. Как в первый день творения, стоял народ, беспомощный и смятенный.

Толпень горел страшно, всю ночь полыхало зарево. Обезумевший народ бежал из города по мосту через окружной ров, бросался вплавь. Подавленные, словно лишенные жизни, растерзанные, и мокрые, и обожженные беглецы потерянно толпились со своими случайными пожитками на майдане, неведомо чего ожидая. На следующий день Золотинка услышала, что «столица-то выгорела, матушка, почитай вся». В это трудно было поверить, потому что в рассветном мареве тянулась серая гряда городских окраин, нисколько как будто огнем не тронутая. Дальше, там где ищущий взор, путался среди крыш и шпилей, поднимались сизые чахлые дымы, какие стоят над горячим пепелищем.

Впору было окликнуть какого мужичка подобродушнее, из тех, что чесали потылицу да кряхтели «поди ж ты! гляди-ка!», и подвергнуть его допросу: что же произошло и куда подевался змей, после того, как проломил через город? И отчего никто не вспоминает больше блуждающий дворец? Стоит он или провалился? Где Рукосил? И как объяснить тот всеобщий разброд и безначалие, какое Золотинка наблюдала из своей норы?

Скоро Золотинка узнала это без всяких расспросов. Узнала и нечто такое, что повергло ее в смятение и заставило оставить убежище, не дожидаясь полного исцеления.

Сенной торг с его пыльным, просторным, как поле, майданом, на котором в обычные дни терялись и возы, и люди, может статься, нельзя было считать особенно бойким местом, но, верно, оно таковым числилось там, где ведут учет всем бойким, общественным местам. Потому после полудня явился на майдан глашатай — рослый детина с барабаном, который воздвигнул себя в пустыне в неколебимой уверенности, что был бы глашатай, а народ найдется, и хорошенько прошелся палочками по звонкой, тугой барабанной шкуре; потом, без удивления обнаружив вокруг себя кое-какой жиденький народец, взревел надсадным голосом:

— Великого государя и великого князя Слованского, Меженского, Тишпакского, Подольского, Амдоского, Полесского и иных земель обладателя Рукосила-Могута указ. А о чем, тому следуют статьи.

Несмотря на изрядное расстояние, которое отделяло Золотинку от понемногу густеющей толпы, рубленная речь глашатая различалась отчетливо. Возможно, этому способствовала открытая полость дупла, в которой витающие над пустошью слова путались, как в ловушке.

— Первое, — неспешно гвоздил бирюч. — В лето 771 от воплощения господа нашего Рода Вседержителя месяца зарева во второй день случилось в нашем Слованском государстве по попущению божию, что отдаленную нашу державу почтил своим посещением блюститель вселенной, краса морей и навершие гор, достославный змей Смок.

Второе. И оный вышереченный змей и доныне в наших скудных краях назначить себе местопребывание изволил. За что мы, великий государь, дорогого гостя нижайше благодарим; надеемся и впредь пользоваться благорасположением Красы Морей и Навершия Гор в наших низменных, лишенных удобств местах.

Третье. И мы, великий государь, повелеваем всему народу нашему от мала до велика принять оную радость со смирением.

Четвертое. И пусть всякий усердный подданный, кто ревнует о благе нашего государства, принесет часть от достатков своих к нынешнему обиталищу змея на правом берегу Белой у деревни Борзна под Толпенем и возложит сию добровольную лепту к стопам дорогого гостя с душевным умилением и с трепетом. И будет дорогой гость возжелает вкусить от приношений сих, а сверх того приветит и дарителя, и мы, великий государь, оного дарителя, доброго подданного нашего или вдову его и детей велим до скончания дней освободить от наших государственных податей и повинностей.

Пятое. И мы, великий государь, извещаем и доводим до сведения народа нашего, что причиною сего нечаянного события, а равно как и многих других не столь приятных для нашего сердца нечаянностей явилось злоковарное умышление убогих душою и телом недомерков пигаликов, каковые пигалики возымели безумную надежду поссорить нас, великого государя, и народ наш с блюстителем вселенной Смоком; для сей же недобросовестной цели измыслили некоторые волшебства, и чары, и кощуны, и заговоры, и привороты, и блазни, и обаяния. И те нечистые недомерки, коих великое множество по неисчерпаемому великодушию своему народ наш слованский в своей земле доднесь терпит, научили и подослали к нам, великому государю, на наш государев праздник кота, оборотня и чародея. И тот противоестественный кот явился пред наши светлые государевы очи с лживыми, лукавыми речами, чтобы нас, великого государя, погубить и народ наш слованский весь извести под корень. И для той непотребной надобности сказанный кот, оборотень, бездельник и чародей, принес нам, великому государю, некоторые обманные, блазные подарки, каковые подарки, как нам, великому государю, известно, изготовили и вручили ему злопрелестные пигалики. И от тех непотребных подарков многие бедствия в нашем богом хранимом государстве случились, а иных напастей мы, великий государь, опасаемся и по сию пору.

Шестое. И мы, великий государь, указали всех сущих котов в нашем богом хранимом государстве истребить поголовно без всякого снисхождения. И будет кто из людей, какого чина ни будь, сего нашего указа ослушается и, своего домашнего кота жалеючи, от смерти его избавит, и сыщется про то своевольство допряма, и таким самовольщикам чинить жестокое наказание без всякого снисхождения же.

Седьмое. И мы, великий государь, от сего дня и впредь милости своей всех пигаликов изгоев, которые в нашем государстве пребывают и благоденствуют, лишаем, от покровительства нашего отрешаем, защиты им, пигаликам, ни в чем не даем. А будет кто из наших подданных пигалика обесчестит словом или делом, ударит, ранит или убьет, имущество его отнимет, осла со двора уведет, в дом его войдет и поселится, то мы, великий государь, в тех обидах никоторым пигаликам суда нашего не даем.

Восьмое. И будет кто из пигаликов пожелает нашим, великого государя, расположением и покровительством впредь пользоваться, то мы тем пигаликам повелеваем явиться в течение трех дней после объявления сего нашего указа к нашим государевым наместникам в столице и в городах: Телячий Брод, Летич, Верхотурье, Яблонов, Ручины Пруды, Бобрик, Речица, Любомль, Крулевец, Бестеней, Ахтырка, Колобжег и Сурож. А будет кто из пигаликов в указанный срок в указанных городах к нашим наместникам для записи и допроса не явится, и всех тех пигаликов ослушников повелеваем истребить по всему нашему государству без всякой пощады.

Дано в стольном городе Толпене месяца зарева в третий день лета 771 от воплощения господа нашего Рода.

Подлинный указ подписан собственной нашей рукой.

Рукосил-Могут, князь.

Множество сразу возникших вопросов растревожили Золотинку. Не просто было сообразить, действительно ли Почтеннейший вверг Рукосила в соблазн, подвел под крупные неприятности, как получается по указу, или это пустые словеса, призванные сокрыть действительное положение дел? Как ни верти, верь не верь, загадка Почтеннейшего по-прежнему стояла во всем своем первоначальном значении и только лишь усугубилась. Не разрешив этот вопрос, не разгадав и не распутав непостижимую цепочку Юлий — хотенчик — Почтеннейший — Рукосил (а где-то сбоку надобно было найти местечко и для Лжезолотинки!), вряд ли можно было говорить о проникновении в суть вещей, которое есть и цель, и средство всякого чего-нибудь стоящего волшебника. Не постигнув природу вещей, можно ли тягаться с могущественным Рукосилом? Впрочем, если Рукосил не врет, выходит, и он промахнулся? Кто кого тогда предал, обманул, ввел в соблазн, в искушение и довел до беды?

Весь день в крайней тревоге, досадуя на изнурительную тесноту дупла, Золотинка ожидала от Буяна письма. Но письма не было. Золотинка, конечно же, понимала, что сейчас Буяну не до нее… вероятно, не до нее. Не случилось бы только чего и похуже!

Золотинка изводила себя догадками и напрасно силилась что-нибудь разобрать в случайных разговорах на майдане. В неровных ухватках случайных прохожих, во взлетающей, отрывистой речи их прорывалось возбуждение, как будто бы сорванные с места люди носили в себе беспокойную, не до конца даже ясную мысль, они носили ее в себе, как заразу, и поглядывали друг на друга, уличая товарищей в той же болезни. Не хватало только водки и клича. Это чреватое погромами настроение было ясно для Золотинки так же, как если бы она читала в раскрытых душах. Она страдала, не столько подавленная, сколько оскорбленная и униженная разлитым в воздухе похабным ухарством.

Странно, что все эти дни ей ни разу не пришло в голову испытать хотенчик Юлия. Сейчас же, когда она хватилась за рогульку, чтобы прикинуть в какой стороне искать Почтеннейшего, не прячется ли он где-нибудь рядом с Рукосилом, к примеру, в Вышгороде, обнаружилось, что хотенчик врет. То есть завирается, как окончательно спившийся с кругу пропойца. Хотенчик произвольно тыкался во все стороны и от легкого толчка начинал вращаться, то ли выбирая все направления сразу, то ли огулом их все отрицая. Если он по-прежнему имел в виду Почтеннейшего (а кого ему было иметь в виду?), то это надо было понимать так, что Почтеннейший везде и нигде. Хотенчик не сник, как если бы чуял, что предмет желаний напрасно искать среди живых, напротив, он выказывал заметную живость… совершенно бестолковую притом. Очередная, не вызывающая даже особого удивления, а просто утомительная загадка.

Не зная куда себя приложить, Золотинка повторила опыт еще несколько раз, получая тот же упрямо затверженный ответ. Что наводило на мысль, что в бессмыслице этой есть все ж таки достоинство постоянства.

Это не весьма основательное утешение не долго занимало Золотинку. Исследования ее были прерваны жалким воплем, бранью и топотом, которые сменились шумной возней — Золотинка поднялась и тотчас же убедилась, что ничего разглядеть не сможет. Детский пронзительный голосок, что полоснул по сердцу, запнулся. Ребенок — или это был пигалик? — спасения не нашел, взрослые, грубые голоса перехватили его и смяли.

— Недомерок вонючий! Так его!.. Бей!.. Сволочь! — шипели, хрипели, скакали пьяные раздерганные слова. Пигалик захлебнулся и скулил как-то особенно жутко, с той умопомрачающей тоской, которую можно различить в надрывном визге поросенка, когда его тащат под нож.

— Не тронь его! Дайте!.. Что ж вы делаете?!.. — кричала женщина, кидаясь на мужчин.

Золотинка дрожала в своем дупле, готовая выскочить на помощь несчастному через мгновение.

— Оставь дите! — надрывалась женщина в неразберихе тумаков, стонов, грызни, падений. — Это мальчик! Мальчик, ребенок! Я знаю. Знаю его, говорю! — захлебывалась она.

— Уйди, стерва, убью! — ревел громила.

Но там, в этой отуманенной кровью толчее топталось немало народу, и недоразумение как-то сразу, без перехода, который мог бы оправдать безумие постепенностью, открылось. Несколько брошенных в ожесточении слов — вдруг стало понятно, что крутят, душат, калечат не пигалика, а ребенка. Надо полагать, опрятного, учтивого и рассудительного малыша, непременно розовощекого и чистенького, — по этим-то несомненным признакам проницательные погромщики в мгновение ока распознали в нем чужака. А теперь так же быстро раскаялись.

Женщина ручалась, божилась, перемежая заклинания воем. Мужики в голос талдычили что-то раздражительное и материли друг друга. Раздавленный скулеж мальчишки пропадал между матерыми голосами.

Жалкий, несчастный шум отодвигался в сторону города, и скоро Золотинка перестала что-либо понимать.

Возбужденный, крикливый город не унимался и ночью, мерещились перебегающие за темной грядой домов отголоски торопливых столкновений, тоска смертная, вопли и топот. Как мурашки по телу, выказывали они себя некой призрачной действительностью и пропадали — то ли плод воображения, то ли быль. Чудились огни, факельные шествия или пожары — не разберешь.

В такую зловещую погоду нечего было и соваться в город, но Золотинка с вечера наметила себе на майдане кострище и верно рассчитала, что миродеры уйдут на промысел. Никем не замеченная, она беспрепятственно набрала в запас пепла и наскребла сажи, чтобы развести ее в воде вроде туши или чернил. Вместо бумаги пошел клочок белой тряпицы, видно, вырванный в драке клок рубахи, Золотинка нашла его возле питейного заведения. А кисть не трудно было связать из собачьей шерсти, из хвоста Жучки то есть. На рассвете, едва посветлело, Золотинка написала письмо и тогда же, без промедления отправила Буяну.

По обычному расчету волшебное перышко летит двадцать-тридцать верст в час — в зависимости от ветра. Так что к вечеру вполне можно было бы надеяться на ответ — это с запасом, а скорее всего и раньше: Буян последний раз сообщал, что направился вслед за Золотинкой в Толпень. Значит, он где-то тут, рядом, в самой столице, на посаде или в городе.

Пришел исполненный беспокойного ожидания вечер… потом поздний вечер… померкло небо, обращаясь в ночь… Буян не откликался.

Это жестокое молчание нельзя было объяснить никакой известной Золотинке причиной.

Связь с пигаликами оборвалась. Золотинка не имела и не могла иметь никаких законных сношений с Республикой — как бы там ни было, она считалась в бегах, никто не отменял приговора. Теперь остался только Ламбас Матчин в доме лекаря Сисея на Колдомке.

Не имея больше сил ждать, томиться и ждать, она решилась искать его в ту же ночь.

Пожары и разорение вымели с ночных улиц едулопов; видно, наверху, в средоточии власти, где отмеряли, назначенные народу испытания, сочли, что одной беды будет достаточно: едулопов больше не выпускали; освобожденные от этой напасти, город и посад гудели до полуночи. За многие версты различались раскиданные по пригородным пустошам костры, где собирались таборами погорельцы, а, может быть, разбойники и миродеры, которых тянуло на разорение, как мух на падаль. В первых сумерках шевелились, скользили и вдруг шарахались друг от друга неясные тени, являлись и пропадали неопознанные, ни до чего как будто не договорившиеся голоса.

— Ребята, ребята, вы что?! — пробираясь впотьмах, слышала Золотинка женский голос, приглушенный, несмотря на крикливый смысл восклицания.

— Да что, в самом деле, ничего! Ничего! — отвечали ей тем же напряженным полушепотом.

Золотинка не стала вникать. Она вышла на опустевшую дорогу, подъемный мост через ров еще не поднимали. Проем ворот освещало зарево скрытого за башней костра. Здесь покойно расположились десяток стражников, их бердыши стояли у стены, мечи и луки они держали под рукой, а на щитах сидели.

Кто-то из этих опаленных багрянцем, искаженных тенями людей неделю назад и подстрелил Золотинку. Помнили они это или нет, только, замолкнув, окинули босоного мальчишку и его собаку враждебным взглядом… и, к удивлению Золотинки, не остановили ее, не зацепили и словом. Она не удержалась оглянуться, прекрасно понимая при этом, что вооруженные на страх всякой ночной шатии, привычно нетрезвые люди могут воспринять это естественное движение, как вызов, и окликнуть.

В самом деле, один из вояк, облысевший мужчина, задиристый нос которого и изломанный рот свидетельствовали об натуре обидчивой и злопамятной, примерился как будто обматерить мальчишку… А выше над воротами, на выставленном из каменной кладки бревне висело нечто неправдоподобно узкое и вытянутое… похожее на худой сверток маленькое тело. Всполохи костра лизали упавшие ступни. Лица же на перекошенной голове не разглядеть. Повешенный казался маленьким человечком, вроде пигалика. Возможно, это и был пигалик. Несчастный пигалик, что сделал последний шаг в страшном потрясении чувств, без надежды…

— Пойдем, Жучка, — сказала Золотинка дрожащим голосом — даже с вызовом, примечая, что Жучка притихла и явно струсила, не ожидая от пахнущих вином людей ничего хорошего.

Золотинка отвернулась, ей позволили идти.

На темной, дурно пахнущей улице она разминулась с быстрой тенью, которая отпрянула от зарычавшей собаки, и потом, никого не встретив, продвигалась путаными теснинами, пока город не кончился, — месяц выбежал на простор, открылась долина, вся в нагромождении холмов и глыб; багряные отблески костров, запрятанных между каменными осыпями, черными обрушенными стенами и трубами, обнажали своим пронзительным светом уродство развалин. Кое-кто из погорельцев, как видно, начинал устраиваться заново: различались низкие, слаженные из всякого хлама загородки; вместо крыш жерди и рогожа.

Груды угольев, обломки загромождали улицу; вынужденная плутать в поисках прохода, Золотинка окончательно потерялась. Под босыми ногами ее громыхали камни, на мягких, усеянных не прогоревшей дрянью пепелищах вздымались тучи. И всюду оживали неведомо где таившиеся жильцы. Они не стеснялись советами и угрозами, которые мало чем отличались друг от друга.

Впрочем, не нужно было ничьих пожеланий, чтобы переломать себе ноги: Золотинка ежечасно спотыкалась и зашибла колено, оступившись в каком-то путанном хламе.

— Осторожней, приятель! — отозвались внизу — там куда покатился по осыпи щебень.

Слабый, в несколько щепок костер освещал семейный стан: мужчину, женщину и детей возле домашнего очага с кое-какой случайной утварью. Отец семейства словно бы невзначай положил руку на угловатый брус с каким-то железом, навесом или крюком, на обломанном конце. В естественной настороженности этих людей, не было, однако, той слепой озлобленности, которая нападает из страха.

— Куда идти? Я не знаю, куда здесь идти, — неопределенно сказала Золотинка. Никто не ответил, но она поняла, что можно спуститься.

Мужчина, не старый человек с темными от трехдневной щетины щеками, беззастенчиво разглядывал грязного и оборванного мальчишку. Жена, предупреждая мужа, поторопилась:

— А где ваш дом?

— Я из Колобжега, — уклончиво отвечала Золотинка. На лбу и на щеках ее от рассеянного прикосновения руки остались мутные пятна сажи. Такие же, впрочем, как на лице молчаливой девочки рядом с женщиной, черные пятна окружали припухлый заячий ротик замарашки, словно девочка не только полакомилась углями, но и объелась ими. — Дядя тут, на Колдомке, — мямлила Золотинка, — у лекаря, в доме лекаря.

— Ну, Колдомка выгорела вся! В обе стороны, — возразил мужчина, словно решая тем самым некий подспудный вопрос. — Хоть шаром покати!

Жена, должно быть, почувствовала перемену в настроениях мужа и быстро сказала:

— Ты ел?

— Е-ел, — запнулась Золотинка.

Некто небольшенького роста, завернутый в рогожу, зашевелился, когда заговорили о еде, но сон не сумел осилить и опять сник, выбросив из-под покрова измазанную в саже ручонку.

— Что ты ел? — недоверчиво спросила женщина. Она глядела на приблудного мальчика особенным долгим взглядом, словно и прошлое, и будущее его проницала, взгляд ее становился печален, изможденное тенями лицо казалось старым.

— Сало ел, — призналась Золотинка.

— Ты где его взял?

— Жучка принесла. — Золотинка обернулась, и скромно отставшая тень ее сбежала к костру — живая и сообразительная собачонка, рыжая на поверку и куцый хвостик. — Я сидел… есть хочется! И так-то вздохнул: чего бы то съесть?.. Она убежала и сала кусок несет.

— Да где она стащила? Украла? — нисколько не удивившись собачьим способностям, нахмурилась женщина.

— Ну, сказки, — добродушно сказал мужчина, ухмыляясь. — Садись, малыш. Садись вот сюда, — он показал на тощее тряпье рядом с девочкой.

А та, не смея еще выказать открытого восхищения, спросила:

— Можно погладить?

Все заговорили:

— Дядя-то твой с Колдомки жив?

— И куда ты теперь?

— Да расскажи толком!

Жучка перевернулась на спину кверху лапами в самое беспомощное, а значит, исполненное бескрайнего доверия положение, положение извинительное только щенкам или тем собакам среди бывалых, которые вопреки всем превратностям жизни нашли-таки свое счастье. Жучка ерзала на спине, поскуливала нежно и тоненько, словно выговаривая истомившие ее чувства. Золотинка, а затем и девочка щекотали голенькое брюшко.

И конечно, под это умилительное согласие без запинки прошел коротенький, но складный рассказ, как Золотинка — мальчишка восьми лет — осиротел два месяца назад и знакомый купец из Колобжега сжалился отвезти его в столицу к дяде. Вот. А теперь хоть плачь.

Отец слушал внимательно, уставив взор в землю, изредка только позволял он себе недолгий взгляд на мальчишку, а спросил одно:

— Жучку тоже из Колобжега привез?

— Нет… Здесь… она хвостиком виляла, — отвечала Золотинка, ненужно заколебавшись.

— Ага, — согласился мужчина, не выказывая сомнений и даже как будто бы поощрительно. — Так куда ты теперь?

— Мужики наши говорили, что государыня Золотинка. Вот бы ее сыскать, — отвечала Золотинка, подпадая под обаяние обстоятельной и уважительной беседы.

— Ну, государыня не прячется, — усмехнулся мужчина.

— Она ведь из Колобжега, — оживилась Золотинка, как бы обрадованная поддержкой.

Простодушный замысел искать поддержки и помощи у великой государыни мог зародиться только в бедовой мальчишеской голове. Отец и мать многозначительно переглянулись, но никаких соображений — а они у них, безусловно, были! — не высказали.

— Ну вот что, — решил отец, — ночуй, коли хочешь, с нами. А утром уж, извини, покажем тебе дорогу.

Золотинка послушно кивнула — как ребенок, который не умеет сказать спасибо там, где это нужнее всего.

— Жучка косточки ест.

Нашлась и косточка для Жучки, и краюха хлеба для мальчика. Золотинка легла с краю устроенной под навесом постели и порядочное время таилась с закрытыми глазами, подслушивая хозяев. Но они шептались о своем, а потом затихли.

Когда Золотинка проснулась, было уже светло. Ночью шел дождь, все стало мокро, грязно и уныло.

— Где государыни дом? — спросила Золотинка, как только поймала на себе неулыбчивый взгляд женщины.

— Марушка проводит тебе к дому Чапли. Это городской дворец великой государыни, — отвечала женщина как о деле решенном. — Люди говорят, княгиня Золотинка сейчас в столице. Может, тебе и повезет сердце-то государыни тронуть. Сердце-то у нее есть, у нашей государыни. — Женщина кашлянула и натянула на плечи рогожу, от холода она подрагивала, но лишнее тряпье, что имелось в «доме», все лежало грудой на крепко спящем, розовом от жары малыше.

Отец, надо думать, ушел на промысел. А есть было нечего. Поэтому Золотинка перетянула рубаху веревкой, кликнула Жучку, и они с девочкой, тоже голодной, полезли на каменную осыпь под одиноко стоящей, с дырами окон стеной.

Мокрые, раскисшие черным пожарища оказались при пасмурном свете утра не столь уж непроходимыми, как это представлялось в темноте; не трудно было проследить заваленные лишь частично улицы. В грязи копошились, отыскивая годную еще на что-нибудь утварь погорельцы. Довольно близко тянулись серой грядой уцелевшие от пожара дома, целый город с подпалинами и проплешинами.

— На, ешь, — сказала Марушка, когда они пробежали достаточно, чтобы согреться. В потной ладошке ее скомкался влажный ломоть хлеба.

— Нет! — живо откликнулась Золотинка. — Ешь сама. Меня там накормят.

— Где накормят?

— Во дворце у княгини.

— А-а! — сразу поверила девочка.

По дороге она съела хлеб — до крошки и потом, когда уже нечего было жевать, спросила вдруг, словно набравшись храбрости, — дрогнувшим голосом:

— А в какие игры у вас играют?

— Игры? — бестолково откликнулась Золотинка, убежавши мыслями далеко вперед — что, верно, Марушка и чувствовала, робея. — В обыкновенные. В жмурки.

— В жмурки и у нас играют, — возразила Марушка, не совсем как будто убежденная таким простым ответом. — А еще?

— Ну… В чижа.

— Знаю.

— В комара. В сороку. В рюхи. В скракли.

— Это как?

— Городок на городок.

Больше Марушка не решилась спрашивать, хотя скракли, как кажется, донельзя возбудили ее блуждающее в потемках воображение.

А Золотинка не забывалась — то и дело ловила она на себе придирчивый взгляд, который напоминал о вчерашних погромах. Никто однако не пытался остановить детей. Чумазая спутница и собака придавали видимость достоверности чистой воды оборотню, каким была Золотинка. Нужно было обладать особой изуверской проницательностью, нюхом ищейки, чтобы угадать в оборванном мальчишке «злопрелестного» пигалика, и обладать талантом большого волшебника сверх того, чтобы распознать в пигалике оборотня. Таких, с обостренным нюхом, по утреннему холодку пока не попадалось, утомленные вчерашним избытком проницательности, ищейки, возможно, спали. А в городе — там, где кончились пожарища и поднялись не тронутые огнем застройки — в сутолоке тесных улиц, в обыденной толкотне, никто и вовсе не оборачивался на мальчишку.

Целые толпы замурзанных мальчишек и девчонок, многие из которых еще не выплакали слез сиротства — их немытые рожицы хранили разводы, целые толпы нищих толклись на соборной площади, ожидая милостыни у церквей. Марушка сказала, что государыня не велела разгонять нищих и теперь они слоняются прямо под окнами дворца. Вот он. Чаплинов дом.

Это было высокое, в четыре жилья и выше, темное строение дикого камня. Широкие красивые окна отмечали нынешнее назначение дворца, а узкие прорези бойниц по другим местам напоминали о военном прошлом; острые игольчатые башенки и крутая крыша венчали это суровое, но величественное здание. У простого крыльца с двойной дверью живописной вольной ватагой стояла нарядная стража, человек десять.

— Вот бы тут жить! — вырвалось вдруг у Золотинки, и она встретила испуганный взгляд девочки, на славной мордашке ее под платочком округлились глаза:

— Здесь государыня живет! — И потом, без передышки, словно в омут бросилась, выпалила: — А почему вы пигалик?

— С чего ты взяла? — смутилась Золотинка.

— Мамка с папкой говорят. Слишком уж ловкий.

Золотинка оглянулась, потом нагнулась близко-близко, будто желая сообщить нечто доверительное, и, когда девочка поверила этому движению, быстро поцеловала ее в щеку.

— Пигалики в скракли не играют, в скракли играют в Колобжеге.

Повергнув Марушку в смятение, Золотинка выгадала время, чтобы решить участь Жучки. Как ни печально было расставаться с преданной собачкой, Золотинка не чувствовала себя вправе подвергать Жучку непосильным для собачьей души испытаниям.

— Давай Жучка останется у тебя?

Что было спрашивать — спрашивать не годилось, даже такой, больше похожий на предложение вопрос заставил Марушку вспомнить родителей и усомниться…

— А мне никак, — продолжала без промедления Золотинка. — Куда я ее? Пусть с тобой будет. Пока.

— Пока, — заворожено подтвердила девочка.

С Марушкой не трудно было договориться, сложнее было внушить эту мысль — «пока» — Жучке, которая не верила ни в какие «пока, покудова, пока время терпит», Жучка жила настоящим. Она поскуливала, тревожно заглядывая в глаза… Но что могла противопоставить рыжая, с куцым обрубком вместо хвоста дворняжка многообразным хитростям людей, которые и себя-то обманывали так ловко? Какими доводами могла бы она опровергнуть просительные объятия Марушки и коварные внушения Золотинки? Жучка ушла, не убежденная, она беспокойно и укоризненно оглядывалась, а Золотинка осталась одна. Не «пока» и до времени, а просто одна — без всяких смягчающих обстоятельств.

Может статься, иного способа-то для великих дел и нет, как все отбросить, от всего отрешиться, оставить жалостливые мысли о себе и действовать. Золотинка захолодела, в душе ее поселилась с долей какого-то отчаянного веселья лихость. Не даром говорят «отчаянный» — непостижимым образом замешаны в этом слове и отчаяние, и удаль, отчего и получается в груди сладостный холод полета насмерть.

Всё, сказала себе Золотинка. И это был исчерпывающий ответ на множество неразрешенных и неразрешимых вопросов, которые опутывали ее волю. Всё, сказала она себе, и путы распались.

Золотинка ощупала за пазухой хотенчик Юлия, невзначай почесала за ухом, где нашла Эфремон, и потом, жадно оглядываясь, направилась к собору — к соборной церкви Рода Вседержителя что в Толпене.

По правде говоря, знаменитый собор не произвел на нее особого впечатления, не чувствовала она расположения оценить эти скучные полукруглые окна, плоские крыши и многоярусную колокольню, составленную из каких-то восьмиугольных пирогов, один на другом. Красоты частых колонок и окон на устремленной под небеса башне меркли перед ошеломляющим зрелищем убожества и страданий, которое Золотинка увидела внизу: толпы нищих, калек и недужных занимали ступени паперти, теснились под стенами собора между полукруглыми приделами.

Вывернутые напоказ язвы, гнойные опухоли, багровые сыпи, немытые тела источали зловоние конюшни. Разнообразие представленных тут телесных увечий поставило бы в тупик творца-вседержителя, который, созидая мир, едва ли имел в виду все эти малоприглядные подробности. Слепые, выкатив бельма, или, напротив, спрятав глаза и лицо под капюшоном, что заставляло предполагать нечто уже совсем невообразимое, искали подаяние шарящими руками. Калеки тянулись к щедрому богомольцу, изощряясь в невиданных способах передвижения; тут уж шли в ход и костыли, и подпорки, деревянные ноги и подставки-скамеечки для расслабленной голени, особые, вроде игрушечных козел, упоры для рук — обрубок ветки с сучками вместо ножек, которыми отталкивались, когда ползли, подтягивая ноги в деревянных лубках. Да и ползали-то они, копошились, как-то не прямо, а все боком, как-то по рачьи, выставив вверх колено, или же подгребая ногой, как веслом, в то время как другая нога, целая с виду, торчала под немыслимым, плясовым углом в сторону. К тому же господство грубых рогожных накидок, рваных до бахромы плащей, мешковатых балахонов и просто мешков, изображающих хламиды пустынножителей, — все эти раскидистые покровы вместо одежды не позволяли по большей части пересчитать конечности убогого, приходилось принимать недостачу на веру.

— Подайте, правоверные, последние времена наступают! — то и дело раздавались внезапные и оттого пугающие, наводящие тоску вскрики. — Исчадие адово, змей, уж по наши души!…И никогда таковых плачевных и горестно бедных случаев не дознавали на себе даже и до сего времени!…Мукою вечною, пришествием судии… И воздать каждому по мере дел его… — тотчас подхватывали на другом конце паперти. Убогие голосили на все лады, оглушая и слух, и разум чехардой покалеченных, больных слов: — Грехи наши тяжкие!.. разверзлась земля… древлему благочестию на разорение… и осквернятся пути его на всяко время… бесчестие и срамоту дворцы те показуют… неведущим людям на соблазн!.. и конечная гибель… Не достает и понятия к исправлению столь неисправного народа… Подайте!

Подавленные злой правдой этих воплей богомольцы подавали щедро и даже как-то испугано. На глазах Золотинки несколько калек вырвали из трясущихся рук кудлатого купчика кошелек, в котором он никак не мог разобрать деньги, и, тотчас все высыпав, поделили — не без драки — между собой. Купчик же смиренно им поклонился и пошел, не спросив назад кошелька.

Нависшее над страной несчастье, казалось, лишило людей воли.

Были возле собора оборванные дети, но держались особняком, на отшибе, словно боялись смешаться с толпой, а нищая братия явно избегала детей, сторонилась, как некого иноплеменного народца. Чумазые мальчишки и девчонки вопреки обыкновению не галдели и не приставали к прихожанам, только постреливали голодными шустрыми глазами, да шептались.

Недоумевая этой явной несообразности, Золотинка в болезненном прозрении сообразила, что вся эта бездомная ребятня невесть что вчера пережила. Беспризорные малыши стали первой и, может статься, главной жертвой вчерашнего погрома! Кто там разбирал в пьяной, разудалой толпе между пигаликами и детьми, если разобрать это трудно даже на трезвую голову! Пигаликов мало, их еще поискать нужно, а бездомной, безответной ребятни — хоть режь!

Золотинка не знала еще тогда, что вчерашний день все столичные кабаки поили погромщиков за государев счет.

Она подсела сбоку от рослого, но тощего малого в выцветшей синей рубахе.

— Ты откуда? — спросил тот без враждебности к чужаку, наоборот, с тем непосредственным, безотчетным дружелюбием, которое рождает между незнакомыми общая беда.

— С Колдомки.

— Ясное дело! — по-взрослому, по-старчески вздохнул он и разве что не закряхтел, часто, мелко кивая.

Длинный, нескладный мальчишка этот хранил на лице отпечаток нездоровья целых поколений полуголодных измученных несправедливостью людей. Глаза его, нижние и верхние веки, воспалились от жалких слез матери и пьяных рыданий отца, унаследованная болезнь заставляла его щуриться и мигать, словно бы припоминая призраки стоявших у колыбели страданий. Свои же собственные несчастья, наверное, представлялись ему мелочью, не стоящей ни забот, ни внимания, он вовсе не замечал ни разбитой, припухшей в уголке рта губы, ни синяков на тонких предплечьях, что уж там говорить о грязных, изъеденных красными цыпками руках!

Болезненный переросток никак уж не походил на пигалика, и значит, ему как будто бы нечего было бояться погромов. Полагая, по видимости, что это простое соображение не приходило еще мальчишке в голову, Золотинка надумала его утешить. Напрасно — мальчишка с горячностью возразил и долго потом, обидчиво повторял «я не трус». Что как раз и наводило на мысль, что указанный порок ему не чужд.

Мало-помалу, лишь изредка вставляя слово, Золотинка вызнала множество бродивших по городу толков о начале пожара в Попелянах, о богатствах блуждающего дворца, о размерах змея от кончиков хвоста и до пасти, о коварстве котов и о милосердии принцессы. Если чего мальчишка затрагивал осторожно и как-то пугливо, вскользь, так это как раз вчерашние погромы, в лице его тогда что-то менялось и живое выражение исчезало. Таился там, в памяти, почувствовала Золотинка, когда нечаянно всплыл в разговоре какой-то Храп, особый, сразивший мальчишку случай, который и сейчас колом стоял у него в голове, заставляя столбенеть при всяком неловком движении.

Зато он с горячностью откликнулся на имя слованской государыни.

— Да за нее хоть помереть! — выпалил он вдруг с ненужным возбуждением.

Великая слованская государыня Золотинка, как обнаружилось, имела среди босяков горячих почитателей и поклонников. Они поклонялись первой красавице государства, как божеству. О доброте ее и прочих обыденных достоинствах поминали, о красоте говорили в выражениях самых невероятных и преувеличенных, словно завравшиеся любовники.

— А я ее люблю, — уверяла маленькая, лет семи или восьми, на удивление худенькая девочка; драное, слишком короткое даже для такой малышки платьице — рубашонка, почти не прикрывало озябшее тело. Девочка вся дрожала, наверное, от холода и от возбуждения сразу. — Умереть бы — только платья коснуться!

— Оно пахнет! Платье у нее пахнет, — поспешил заявить кто-то из особенно осведомленных.

— Дурак! Пахнет у княгини платье! Ты даешь! Она моется мылом по три раза в день!

— Ты — дурак! Она пахнет сладко! И руки, и платье и всё… Как цветы.

— Как ладан в церкви?

— Как сто ладанов!

Накаленный спор оборвался, когда из боковой улицы рядом с дворцом государыни выехали под цокот копыт конные витязи в начищенных медных доспехах, увенчанные перьями и со знаменем, — босяки вскочили. За конницей потянулись вереницы запряженных парами лошадей и вот выкатилась грохочущими большими колесами, колыхаясь занавесками, колымага с высокой крышей. Карета развернулась у низкого крыльца и стала, перегородив проход и проезд обывателям, которые и сами поспешно разбегались, спасаясь от грозно расскакавшейся конницы.

Зрители накапливались в опасливом отдалении от стражи, ближе к дворцу потянулись нищие и весь праздный люд с обширной, как поле, площади. Скоро образовалась порядочная толпа, в которой шныряли босяки. Ждать однако приходилось долгонько. Карета прибыла, но княгиня, может быть, еще и не встала. Прошло не меньше часа, когда началось неясное волнение, мужчины закричали, бросая шапки, женщины забеспокоились и зачем-то поднимались на цыпочки; говорили, что кто-то видел княгиню в окне. Вместо княгини на крыльцо вышел благообразный вельможа с кучерявой бородой.

— Не напирать! — воскликнул он, спустившись к толпе. — Осади, осади назад!

Вельможа — может статься, это был простой дворянин для посылок, многие его знали как лицо обычное, — нес обвислый кошель, который вызывал у нищей братии лихорадочное вожделение.

— Слава великой государыне! — раздавались выкрики. — Кормилица наша! Солнышко! Щит правоверных! Надежда наша!

Толпа — она увеличивалась на глазах — впустила в себе посланца государыни и сомкнулась, в волнении пытаясь его смять. Но, видно, это и в самом деле оказался бывалый человек, он не держал и в мыслях утруждать себя правильной раздачей милостыни, а забрал горсть мелкого серебра и швырнул от себя подальше, так что толпа шатнулась и пришла в бесноватое смятение.

Между тем как толпа нищих, побирушек и просто задорного, охочего до легкой добычи народа, подтягивая отовсюду свои охвостья, устремилась в давку, где слышался немилосердный стон и хрип, двойные двери дворца раскрылись снова — перед склонившимися дворянами явилась слованская государыня. Она остановилась на верхней ступеньке, бросив вокруг скользящий, нигде не задержавшийся взгляд, прежде чем ступить на мостовую.

С противоестественным ощущением, в котором было нечто и от ревности, Золотинка опять увидела самое себя. Слованская красавица гляделась безупречно. Сверкающие волосы Зимки-Золотинки покрывала сдвинутая на лоб, затейливо подвязанная на затылке косынка тончайшего, совершенно прозрачного шелка. То было единственное облачко, что наложило пасмурную тень на прекрасный и гордый лик. Пронзительный взор, линия чуть вздернутого носа, неспокойный рот… в этом лице было еще и нечто стремительное.

Зимка-Золотинка однако медлила садиться в карету, не обращая внимания на склонившихся у распахнутой дверцы гайдуков. Стремительность ее, по видимости, имела самую неопределенную, недеятельную природу.

И государыня явно не узнавала пигалика, хотя Золотинка выставляла себя на показ с опасностью попасть лошадям под ноги.

— Вот бы нас прокатила! — Золотинка поймала тут взглядом одного из босяков, который только что вырвался из толкучки и еще задыхался от возбуждения.

— Но, еще скажешь! — выдохнул тот с презрительным пренебрежением к такого рода пустопорожним разговорам.

— Попроси!

— Сам проси! Чокнулся?

— И спрошу, бояться не буду! — взвинчивала страсти Золотинка. Она рассчитывала прикрыться ватагой босяков.

— Ты?

— А то нет!

— Тьфу! — Раздосадованный пацан выругался и шумно фыркнул, подвинув на голове большой, не по размеру овчинный треух.

А Зимка-Золотинка, убедившись, что общество, разобрав серебро, все целиком нахлынуло к рядам стражи, ступила на подножку кареты.

— Государыня, смилуйся пожалуй! — вскричала Золотинка противным голосом попрошайки и кинулась напролом.

Видавшая виды стража опомнилась тотчас: спешили со всех сторон, чтобы перехватить мальчишку, витязь, прянув конем, мазнул его плеткой. Но Зимка-Золотинка уже узнала пигалика. А если и не узнала — себе не поверила, то вздрогнула в предчувствии той самой беды, которую и ожидала она со дня на день.

— Тебе чего? — спросила она с затаенным испугом, понятным, наверное, только для Золотинки. Слово государыни придержало ретивых охранников.

— Прокати, государыня, вот чего! — вскричал тут, как бухнул, из толпы мальчишка в меховом треухе. Все так и обомлели.

— Государыня, краешек подола поцеловать! Позволь подола коснуться! — бухнулась на колени Золотинка.

Главное, она не осталась в одиночестве. На взгляд привычных к уличным неурядицам стражников мальчишки галдели. Стражники не особенно разбирали их между собой. Мальчишки галдели все скопом.

То есть мятеж этот, несомненно, подходил под статью Уложения «Скоп и заговор». Скоп, неупорядоченное скопление народа, имелся налицо, а заговор живо изобразят в застенке. Вдохновленная этим обязывающим соображением, стража готовилась хватать и не пускать, чья-то грубая рука уже примерилась к Золотинкиному загривку, но государыня не замедлила.

Могла ли она промедлить, если на совести ее лежал Камарицкий лес?

— Вот как! Забавно! — сказала она с преувеличенным оживлением. — Это кто же тут хочет покататься со своей государыней? Кто тут у нас такой смелый? Ладно, смелого прокачу! — продолжала она, обращаясь к народу.

И тотчас же должна была остановить развязного парня из лавочников, который, крякнув и заломив шапку, ступил вперед. На широкой ряшке его застыла глуповатая, сама себе не доверяющая улыбка.

— За ребенка что ли себя считаешь? — недобро ухмыльнулась государыня. — Я детей потешить. Маленьких.

Теперь все притихли, включая и Золотинку, которая не вставала с колен, не делая, впрочем, попыток целовать Зимкин подол. Взбудораженная толпа, не вовсе еще разобравшись в своих чувствах, склонялась, по видимости, к умилению с изрядной долей опаски. Никто больше не отзывался на приглашение покататься. Надо сказать, что и сам зачинщик, пацан в меховом треухе, который своевременно поддержал Золотинку, впал к этому времени в малодушие и подался назад, а не вперед, оказавшись пред ликом государыни.

Ощущая себя не очень складно в тенетах всеобщей немоты, Зимка-Золотинка догадалась поймать за руку первую подвернувшуюся девчонку. К несчастью, одурела от испуга и девочка — опрятная малышка в передничке и с корзиной для покупок, — она уперлась, вся деревянная, и скривилась мордашкой, так что толпа зевак, стража в лентах, витязи в перьях и со знаменем, величественные гайдуки-великаны и ездовые, сенные девушки у кареты — весь честной народ ужаснулся, ожидая неминучего рева.

Лжезолотинка, скрывая происходившую из нетерпения злость, тянула паршивку за руку, а та, вцепившись в корзину, где кто-то шевелился под тряпкой, обомлела до бесчувствия, до невозможности зареветь… Но беда нагрянула с другой стороны.

Неподалеку в толпе семейство добропорядочных горожан лихорадочно выдавливало из своей среды подходящего по размерам добровольца, который тоже сопротивлялся. Папаша и мамаша шипели, не разжимая губ, а мальчишка — эдакий ангелочек в сапожках — выкатив безумные от ужаса глаза, хватался за материн подол. Да не тут-то было!

— Это ж какая честь! — сипел отец сквозь зубы, не забывая при этом приятно улыбаться в сторону государыни. Улучив миг, он удачно рванул малыша от материнский юбки и такой снабдил его на дорогу затрещиной, что ошеломленный ангелочек хлопнулся наземь и — натурально! — взвыл.

Золотинка же, неприметно трогая болезненный рубец через плечо, который оставила плеть витязя, подумывала не пора ли вставать с колен. И хотя по всему выходило, что пора, не вставала, понимая, что окажется в пустоте: государыня, деятельно волочившая к карете упрямую паршивку с корзиной, в который беспокоился гусь, не замечала, однако, затеявшего сыр-бор мальчишку.

А где же затерялась та худенькая, с голодными глазами нищенка в драном платьице, что мечтала коснуться государынева подола? Тут она была, на виду. Помутившись от непосильных чувств, бедняжка так и обмерла, не смея ступить вперед, но страстно еще надеясь, что прекрасное божество ее бросит неблагодарную девчонку с гусем и обратит внимание на того… на того, кто замлел от горячего, непосильного чувства.

Между тем растревоженный тряской гусь, выпростал из мешка голову, поднявшись над корзиной, и в припадке мстительного отчаяния цапнул клювом, что пришлось.

Как щипцами, схватил он царственное запястье пониже усыпанного алмазами браслета — Лжезолотинка со вскриком отдернула украшенную неясной отметиной руку.

Этим и окончилась борьба.

Расходившийся гусь злобно мотал в корзине свою змеиную голову, что лишний раз обличало убийственную неподвижность застывшей в помертвелых чувствах паршивки.

Государыня, страдальчески изломив брови, поднесла было руку к губам, но удержалась от того, чтобы поцеловать самой себе «ваву», и бросила сиплым от переживаний голосом:

— Пойдем, девочка. Все-е-ех прокачу.

Так что смельчаков набралось немного: в карету набились Золотинка, понятное дело, и трое самых оборванных мальчишек, среди которых не затерялся и сорванец в меховом треухе. Все четверо, с нескладными ужимками, потея от напряжения, затиснулись на переднее сиденье, а государыня раскинула свои юбки на заднем. Сенные девушки ее остались на мостовой. Там же осталась паршивка с корзиной; все еще не в силах постичь разумом происшествие, она с тупым изумлением глядела на бездыханного гуся — один из стражников свернул наглой птице шею. Голодная нищенка в куцем платьице, что мечтала коснуться благоуханного подола, дрожала в бессильной, горестной немоте.

— Трогай! — крикнула звенящим голосом государыня.

В толпе прокатилось жиденькое «ура!»

Государыня, нестерпимо прекрасная, откинулась на подушки сиденья, не пытаясь даже изображать гостеприимство, хмурый взор ее брезгливо скользнул по лохмотьям, по грязным босым ступням, которые мальчишки поджимали, не зная, куда девать. Скромно пристроившийся пигалик заставил ее болезненно подернуться, щека напряглась, как от зубной боли, руки, сложенные на черной с белым растительным узором юбке, не находили места, скованные и неловкие.

Обомлевшие пацаны, разумеется, не могли оценить близкое к припадку состояние государыни, они не догадывались, что делается с царственной хозяйкой, и принимали эти подергивания за обычные проявления величавости. Они тихонько шептали друг другу «лафа!» и понемногу смелели, сдержанно толкаясь локтями, двигали занавески на окнах и выглядывали в надежде, что кто-нибудь из уличной шантрапы остолбенеет на месте, признав в карете великой государыни знакомую рожу.

Золотинка же, вихрастый розовощекий малыш, не сводила с соперницы сурового взгляда, о который Зимка уже успела обжечься. Недобрые мысли мучили Золотинку, побуждая к какой-нибудь дикой выходке, и нужно было зажмуриться, чтобы вспомнить, зачем она здесь, зачем искала свидания. Не время было для злобы, чувства, вообще говоря, и бесполезного, и вредного.

Не время… когда бы только можно было вместить, зачем это Юлька ее любил? Любил и любит — ее а не меня! Это не новое соображение каждый раз поражало Золотинку своей полнейшей безысходной несуразностью. Оно ставило в тупик, загоняло в такие дебри схоластических умопостроений, что впору было головой трясти, чтобы таким образом установить там хотя бы некое подобие порядка.

— Ну что, соколики, покатались? — сказала вдруг Лжезолотинка, нехорошо осклабившись. — Вываливайте!

В неутешительном расположении духа, она смахнула пацанов, как со стола сор, освобождая поверхность для дела. Пацаны, верно, думали, что так и нужно. Что этого требуют обычаи и установления великокняжеского двора — спрыгивать на ходу в знак особого смирения и признательности. Тем более, что карета катилась не слишком шибко — по улице, где сплошной толпой жались к стенам, освобождая проезд, прохожие. Пацаны посыпались вон, прыгая в объятия изумленных кумушек, последним, вопросительно оглянувшись на Золотинку, выскочил сорванец в овчинном треухе, что мнил себя зачинщиком предприятия, — этот не устоял сам и сбил с ног глубокомысленного старца.

Два оборотня, две Золотинки, остались наедине лицом к лицу.

— Куда прикажите ехать? — с вызывающей, нарочитой язвительностью осведомилась Лжезолотинка.

— О, прошу вас, не меняйте из-за меня своих привычек! — кротко отозвался пигалик, задвигая между делом тяжелые парчовые занавеси.

— Да ведь время-то какое! — возразила Лжезолотинка, опять откинувшись на подушки, и отбросила волосы, отчего они явственно зашелестели и засверкали, точно заледеневшая, покрытая инеем трава под ветром. Руки за голову, грудь открыта — Лжезолотинка как будто подставлялась, высокомерно пренебрегая чужой враждой.

Но злоба уже прошла мимолетной дурью, Золотинка успокоилась.

— Время-то какое, неласковое, — повторила Лжезолотинка нараспев, — повсюду погромы. Вчера по столице, мне говорили, — если я чего не напутала — убито что-то чуть ли не тридцать пигаликов. Или триста. Я всегда путаясь в числах.

— Да, я видел одного, — подтвердила Золотинка, не выдавая себя. — Именно поэтому я набрался смелости напроситься на свидание.

Примирительное замечание заставило Зимку задуматься. Она высунулась в окно, придерживая на голове кисейную накидку, и громко бросила:

— По Дубненской дороге! — Занавеска задернулась. — Однако, — продолжала затем Лжезолотинка, устраиваясь на подушках с удобством, — я вовсе не уверена, что смогу защитить тебя от преследований. Власть моя не столь велика, как это представляется со стороны. Я здесь для украшения и только. Наше великое государство представляет собой союз силы и красоты. К сожалению, иногда кажется, что красота у силы в заложницах. Выходит так, — повторила она, как будто пигалик собирался возразить. Звуки собственного голоса, который звучал уверенно и снисходительно взбодрили Лжезолотинку. — И опять же, кто поручится, что мои доблестные витязи не схватят тебя и не свяжут, как только карета остановится и ты попробуешь улизнуть? Никто не поручится. Я, во всяком случае, в этой стране ни за что поручится не могу.

Золотинка кивнула.

— Именно поэтому карета и не должна останавливаться.

— Но не будем же мы кататься вечно!

— Я думаю, до этого дело не дойдет, — отвечала Золотинка все так же кротко. — Если позволите, я пересяду ближе, чтобы разговаривать накоротке.

На сидении рядом с государыней, которая подвинула юбку, освобождая место для нахального малыша, Золотинка имела возможность говорить вполголоса. Предосторожность, может статься, и лишняя: трудно было представить, чтобы гайдуки на запятках, а тем более отставшие от кареты витязи могли разобрать слово в грохоте копыт, в неумолчном скрипе кожаных подвесок и деревянных переборок, всех сочленений этой сухопутной посудины, которая не переставала сотрясаться и раскачиваться на волнах дорожных колдобин.

— Прежде всего, — продолжала Золотинка шепотом, отчего красавица вынуждена была склонить к ней головку, — я хотел бы получить извинения за досадное происшествие, которое испортило нашу предыдущую встречу в корчме Шеробора. Кажется, этого достойного человека звали Шеробор. У меня плохая память на имена. Вы не помните?

— Не припомню, — пробормотала Лжезолотинка, сбившись с прежнего тона. — Но-о… я говорила, что… не могу отвечать за действия моих слуг. Они не совсем мои. А большей частью и совсем не мои. Я сожалею, что… с тобой грубо обошлись.

— Достаточно! — живо воскликнул малыш, ерзая на сиденье, ибо он не доставал ножками до пола кареты и поэтому испытывал изрядные неудобства, когда кузов резко клонился, заставляя его валиться и скользить, хватаясь за что попало — за собеседницу. — Довольно! Разъяснение принимается. И раз так, раз эта давнишняя неприятность получает в высшей степени удовлетворительное объяснение, то позвольте и мне в свою очередь принести извинения за несчастный случай в Камарицком лесу. Поверьте, я выскочил на вас с Юлием, государыня, против всякого своего желания! Ни малейшего удовольствия это нечаянное вторжение мне, конечно же, не доставило.

Застывши лицом, загадочно прищурив глаза, Лжезолотинка слушала, не перебивая, и вдруг сунулась в окно:

— Гони во всю мочь! — крикнула она в сердцах. — Что, утром не ели?

— И вообще, уверяю вас… — продолжал пигалик. Пружинное сидение подбросило его, когда карета хрястнула на колдобине, он схватился за собеседницу, отчего она брезгливо стряхнулась. — Простите!.. И вообще, уверяю вас, мои действия бывают часто как бы и не совсем мои. В данном случае справедливее было бы говорить о причудах хотенчика.

Лжезолотинка, безжалостно мотаясь вместе с грохочущей каретой, кусала губы; она глядела мимо. А пигалик — натурально! — чтобы привлечь к себе внимание, перешел от слов к делу: достал из-за пазухи замызганную деревянную рогульку с размочаленной веревкой на хвосте.

— Вот, — продолжал он, непрестанно выказывая чудеса ловкости, чтобы не хвататься лишний раз за плечо соседки, — извольте видеть. Вот этот самый хотенчик, который вверг в беду множество народу. Извольте убедиться.

Отпущенный на веревочке, хотенчик неприкаянно плутал между вздутыми занавесками, поворачивал во все стороны и вяло тыкался, куда придется. Лжезолотинка следила за этими исканиями, то и дело бросая недоверчивый взгляд на пигалика.

— Что это значит? Как понимать? — прошептала она наконец, теряя остатки самообладания: — Я знаю, хотенчик выражает желание человека. Твое главное, страстное… даже если не осознанное желание.

— Это верно.

— Что ж тогда? Разве твое желание не Юлий? — Снова она взглянула на малыша, пытаясь вычитать в его круглой детской мордашке уготовленные ей каверзы. Но малыш, раскачиваясь на пружинах, оставался неуловим. Тогда, хищно напружившись, нелепым размашистым движением она перехватила в воздухе деревяшку прежде, чем пигалик успел помешать.

Да тот, судя по всему, и в мыслях не имел ей препятствовать.

Красавица стиснула хотенчик беспокойными пальцами и после нескольких напряженных вздохов страстно поцеловала его в развилку. Осталось только пустить хотенчик — и она сделала это.

Ничто не изменилось в безразличной повадке искателя желаний. Все так же поворачивался он туда и сюда, не выказывая ни малейших предпочтений, не говоря уже о каких-либо признаках любознательности и тем более страсти. Ничего.

Не спуская глаз с хотенчика, красавица шаталась из стороны в сторону и вот, окончательно потеряв равновесие, пребольно цапнула пигалика за плечо и впилась ногтями.

— Так Юлий, Юлий… он жив? — шевельнулись губы. Казалось, она еще не доверяет своему испугу, не признает беду, уже ощущая ее неподъемную страшную тяжесть. Бросила жгучий взгляд на пигалика

Золотинка и сама потерялась, хотя знала… Да знала ли? Все прежние соображения вылетели из головы при этом болезненном стоне: ЮЛИЙ? ЖИВ? То было мгновенное помрачение — Золотинка не нашла и слова, когда красавица схватила ее обеими руками и вскричала, подмяв под себя при резком толчке кареты:

— Он умер? Умер? — вопила она в припадке болезненного отчаяния, когда совершаются непоправимые безумства. Лицо ее — лицо Золотинки — исказилось, золотые волосы осыпали пигалика, но и сама красавица едва видела — туман кисейной накидки накрыл глаза. Она толкнула малыша и, цапнув со лба накидку, заткнула рот, исступленно раскачиваясь.

— Не ори! Чего орешь?! — нашлась Золотинка, высвободившись. — Хотенчик не будет себя так вести, если хозяин умер! — Поймала беспризорный кусок дерева, уже скользнувший было под занавеску, в окно, и сунула его за пазуху. — Уж я-то знаю кое-что о хотенчиках. При смерти хозяина он воспарит к небесам.

— Но я-то еще жива! — вскинулась Лжезолотинка. Несмотря на расстройство чувств, она подметила несообразность довода. — Кто запустил хотенчика, тот жив, я-то — жива! Юлий умер! — Эти слова согнули ее в беззвучных рыданиях, она сгорбилась, закрывая лицо.

Золотинка действительно подзапуталась, ум за разум зашел — может, как раз от того, что беспрестанные толчки кареты то и дело бросали ее на княгиню, они сталкивались, то отпихивались, то, наоборот, хватали и терзали друг друга. В этой-то неразберихе, потрясенная и, вопреки всем доводам рассудка, захваченная страстным отчаянием толпенской красавицы, Золотинка теряла душевное хладнокровие, которое необходимо, чтобы держать в уме все обстоятельства сразу в их совокупности.

— А если умер тот, кого ты любишь, то хотенчик, я думаю, попросту упал бы и сник! — возразила она, ударившись плечом об оконный косяк. — Когда страсть велика, привел бы на могилу.

Последний довод чудодейственным образом отрезвил Лжезолотинку, которая имела основания полагать, что страсть ее велика. Она распрямилась, отняв ладони от пылающего лица, посмотрела перед собой — в некотором ошеломлении как бы… Потом сунулась в окно едва ли не по пояс:

— Потише, черти! Белены объелись?!

Когда лошади пошли рысью, сиденье перестало подбрасывать, подушки прыгать, Лжезолотинка все ж таки согнулась в рыданиях. Чувства не остановишь, как лошадей!

Золотинка прекрасно понимала Чепчугову. Она и сама ежилась, вспоминая только что посетившее ее помрачение. А ну как, в самом деле, хотенчик растерялся не потому, что с котом произошло нечто загадочное, а потому, что действительный хозяин его, хотенчика, Юлий, мертв… От мысли этой стеснялось дыхание.

Лжезолотинка еще рыдала, вздыхала бурно и тяжело, но уже начинала задумываться.

— Но что ж тогда, — молвила она, не поднимая головы, — хотенчик свихнулся что ли?

— О чем и толкую… Впрочем, позвольте объясниться откровенно, — подвинувшись на сиденье, начал малыш с несколько напыщенной многоречивостью. — Несчастная встреча в Камарицком лесу имела еще и то следствие, что заставила меня думать о вас, как о союзнике. Я не буду развивать это чересчур смелое, может быть, утверждение в подробностях, хотя мне есть что сказать. Да, с тех пор, как я увидел вас в объятиях прежнего слованского государя, меня уж не оставляла мысль, что наши цели, в сущности, совпадают.

Лжезолотинка невесело хмыкнула. Глаза ее оставались сухи, несмотря на рыдания, а губы складывались в нечто язвительное. Это не остановило пигалика, который не хотел замечать прихотливые перемены в настроениях собеседницы.

— Мы в Республике не имели никаких сведений о судьбе прежнего слованского государя Юлия. Его почитали убитым в битве под Медней. И совершенная неожиданность: он жив и, мало того, поддерживает деятельные связи со своей бывшей и, по видимости, нынешней супругой…

— Короче! Выкладывай, что надо и проваливай откуда пришла. А то остановлю карету и велю убираться.

— Откуда пришел, — терпеливо поправила Золотинка, отодвинув занавеску. Она увидела усадьбы и рощицы на просторе пригородных полей с коровками, овечками и пастухами, но этот мирный вид не задержал на себе взора. Она вздохнула: — А нужно мне, по правде говоря, очень многое.

— Хотенчик, который мои слуги отобрали у тебя в корчме Шеробора, и привел меня к Юлию, — перебила Лжезолотинка, впадая в то язвительное раздражение, когда становится не важно, что говорит собеседник. — Так что благодаря тебе я и нашла Юлия. Я думала он погиб. Все говорили, были самые верные известия. Что я могла поделать? А ты бы, занятно, на моем месте как поступила? Подумай. Юлий убит, все плачут, никто ничего не знает. Святополк трепещет, Лебедь не осушает слез — каждый хнычет на свой салтык, и все от меня чего-то ждут. Все почему-то думают, что вдова Юлия возьмет меч и станет на пути полчищ. Стотысячное войско у перевозов, оно уже за рекой, пыль застилает столицу, толпы обезумевших беженцев, расхрабрившиеся до неприличия трусы, которые готовы растерзать всякого, кто только заикнется о сопротивлении захватчику. И все почему-то ждут, что именно я-то и стану сопротивляться! Прячутся под корягами, а меня хотят отдать в жертву! На-те!..

— Простите, — не выдержала Золотинка, — я не совсем понимаю, вы представляете дело так, как если ожидали врага в осажденной столице… тогда бы все это было, наверное, к месту. Но, насколько я знаю, вы глядели с другой стороны: захватчик, Рукосил, привез вас в своем обозе, в войсковом обозе. То есть вы глядели с пыльного берега на Толпень, а не наоборот, с Толпеня на пыльный берег. Я хочу понять…

— Как пленницу! — резко возразила Зимка. — Меня привезли как пленницу!

— Ну да…

— Хотели от меня жертвы. Святополк разнюнился, Лебедь рыдала, все ужасно трусили. Ты и представить себе не можешь, как жалко вела себя слованская знать, воеводы. Все растерялись. Все! Рукосил тотчас велел казнить конюшего Чеглока, это был достойный и храбрый воевода, его привезли из-под Медни раненого и тут же казнили. Остальных и казнить не надо было, они и так потеряли голову. Ко мне приходили толпами, все хотели от меня жертвы. Я должна была их всех заслонить. А когда я приняла венец из рук нового слованского государя, казни прекратились. В тот же день Рукосил объявил прощение всем, кто служил Юлию, и велел убрать с улиц виселицы и плахи. Святополк жив, Лебедь жива. Рада, Нада, Стригиня, дочери Милицы, — Рукосил никого не тронул. Все живы, благоденствуют и все меня презирают. Я одна виновата, что они сыты, пьяны, носят атлас и бархат. Они, видишь ли, любили Юлия. А я его не любила.

В несколько искусственном, как представлялось поначалу, возбуждении Лжезолотинки прорывалась горячность, которую невозможно было отличить от истинного чувства, то была дикая смесь искренней боли, досады, стыда и высокомерной злобы, которая заставляла молодую женщину меняться час от часу, мучаясь в противоположных побуждениях и понятиях.

— Они хотели жертву, им нужна была жертва, чтобы искупить собственную подлость, — повторяла она, лихорадочно двигая по руке алмазный браслет, то снимала его с запястья на пальцы, то снова с силой возвращала назад, туго, до боли насаживая под локоть. — Ты не понимаешь. Все подталкивали меня. Они любили Юлия и считали меня пустой красоткой, им нужно было, чтобы я совершила подлость, они хотели этого. Они и в глаза мне говорили, что мне это ничего не стоит. Они заранее меня презирали за то, что я еще и не совершила. Ну что ж, на-те! Вот вам! А что я еще могла? Ты знаешь, как я повязана Рукосилом, ты знаешь, кому я обязана любовью Юлия… — Она повернулась к малышу с надеждой услышать хотя бы простое «да», нечто такое, что сняло бы с нее груз одиночества. Огромные глаза ее мгновенно, как у ребенка, заполнились слезами, она терзала губы, чтобы удержаться от новых, теперь уже бессильных рыданий. И Золотинке стоило немалого труда не выдать лицом ни сочувствия, ни презрения, ни жалости, ни злорадства — ничего. Но Зимка не долго ждала, она сглотнула слезу.

— Рукосил знал обо мне все. И делал со мной, что хотел. Я прекрасно понимала, что нисколько ему не нужна, он всегда мечтал о тебе. Зачем ему нужно было это представление со свадьбой на оборотне, если он прекрасно знал, что это одна лишь видимость, личина? Не знаю, может, он хотел меня унизить. Зачем ему, старику, при смерти, эта гнусная свадьба… этот позор, унижение, издевательство? — Лжезолотинка всхлипывала и утиралась рукавом.

— Может статься, это не так сложно и замысловато, как вам кажется, — тихо заметила Золотинка. — Рукосил не может забыть своего несчастья, сам оборотень, он хотел бы чего-то подлинного. Он знает, как относятся к нему те, кто молчат. А хотел бы управлять не только страхом, но и согласием подданных. Ему нужна была преемственность власти. Хотя бы видимость законности.

— Не понимаю… — прошептала Лжезолотинка, с болезненным напряжением бровей вслушиваясь в мудреные объяснения малыша.

— Вы понимаете, что узурпатор женился на законной слованской государыне?

— Но зачем он хотел меня унизить? Я целыми днями плакала. Боже, как плакала!.. Юлий никогда мне этого не простит… никогда, я знаю. Никогда! Боже мой, никогда! И через сто лет, он если не скажет, то будет помнить.

— Мне кажется, если я правильно понимаю Юлия, — молвила Золотинка еще тише, — он или скажет, или не будет помнить.

Зимка глянула на малыша сквозь слезы.

— Все говорили, что он убит. Иначе я никогда… я никогда бы не пошла за Рукосила. Ты веришь?

И опять Золотинка нуждалась в мужестве, чтобы выдержать этот заплаканный взгляд.

— Я очень нуждаюсь в вашей помощи, государыня, — сказала она вместо ответа. — Я хотел бы узнать от вас, из первых рук, что вообще происходит в стране? Что все-таки случилось в Попелянах, как выказал себя этот кот, о котором столько разговоров. Как здоровье великого государя и каковы его ближайшие намерения? И наконец, что самое трудное, но непременно нужно — не обойти, не объехать — надо, чтобы вы свели меня с Рукосилом. Чтобы вы представили ему в благоприятном свете мое дело и добились бы для меня личного свидания.

— Бесполезно, — отмахнулась Лжезолотинка и утерла лицо. — Я уже предупредила его, что ты оборотень, что ты и есть Золотинка. Когда ты выскочила на нас в Камарицком лесу, тогда я и поняла, окончательно поняла, что ты — Золотинка. И меня уж не проведешь. Я сказала Рукосилу, что тот пигалик в корчме был Золотинкой.

— Значит, теперь самое время объяснить слованскому государю, что это не так, — возразил пигалик с неподражаемым хладнокровием.

Лжезолотинка глянула трезвыми глазами, но щеки ее оставались в мокрых разводах.

— Он попросту тебя прихлопнет, вот и все. На втором слове, — сказала она с некоторым раздражением.

— Вот чтобы этого не произошло, я и нуждаюсь в вашем содействии, государыня.

— Каким же образом я, — кривая улыбка ее означала горькую насмешку над самой собой, — я смогу уберечь тебя от коварства и мстительной злобы одного из самых проницательных чародеев нашего времени? Если ты надеешься, что он настолько одряхлел, что ничего не соображает, то напрасно. И младенцем ты ж, наверное, его не считаешь?

— Младенцем не считаю, — коротко отозвался пигалик.

— Да у меня и способностей таких нет…

— Особых способностей не потребуется. Как только, государыня, вы начнете ходатайствовать за бедного пигалика, вы тотчас же обратите подозрения Рукосила на самое себя. Да-да! — кивнула Золотинка в ответ на пронзительный взгляд соперницы. — Таким образом мы попросту разделим опасность пополам. Ну, или в каком-то другом соотношении, не берусь судить. В любом случае, это будет большое облегчение для бедного пигалика.

— Почему же ты думаешь, что я возьмусь тебе помогать? — высокомерно вскинулась Зимка.

— Потому что я со своей стороны, возьму на себя торжественное обязательство никогда, ни при каких условиях не вспоминать о встрече в Камарицком лесу.

Зимка задумалась, кусая пальцы.

— Я никогда тебя не любила, — сказала она в сторону, мимо пигалика. — За что мне тебя любить? За свои унижения? За то, что я вынуждена носить чужую личину? Почему ты думаешь, что она мне по нраву? Ты думаешь, наверное, что я на все готова, чтобы урвать чужую любовь. Ошибаешься! — воскликнула Лжезолотинка с кликушеским смешком. — Я ничего не урвала. Я получила всё! Всё! Юлий любит меня, меня, такой, какая я есть. Меня! Меня, а не тебя, не обольщайся. Ты думаешь можно объяснить недоразумение — какой пустяк! — и все! Все встанет на свои места. Ошибаешься. Юлий пойдет и удавится. Он-то знает, что он любил. Как ты ему объяснишь, что он любил не то, не ту и не так? Это невозможно объяснить, моя девочка. Нужно объяснить, что чувство его, любовь, была лишь видимостью, что ее как бы не было, не было предмета любви, значит, и любви не было, не было ни мучений, ни страсти, ничего. Глупенькая ты девчонка, ничего-то ты в жизни не видала! Любовь действительнее действительности. И никому ты не объяснишь, что не было того, что было. Объяснения тут не помогут, вот какая загвоздка!

Золотинка, слушая, холодела. В том-то и штука, что именно это она и собиралась когда-нибудь сделать: все объяснить Юлию. Не зная когда и не надеясь на встречу, ничего уже не ожидая или почти не ожидая для себя, она все же держала в уме, где-то далеко-далеко, как спасение, надежду, что все еще может разъясниться.

Зимка ударила безошибочно. Заставила она Золотинку спуститься с высот снисходительного спокойствия — по непривычке к самообману ей нечем было и защищаться, Золотинка поняла, что соперница целиком права. Глаза малыша наполнились слезами.

Это невозможно было скрыть ничем и никак. Понимая это, Золотинка и не пыталась скрывать, она не отворачивалась, не утиралась тайком, как бы невзначай, она глядела на соперницу с прежним невозмутимым по видимости спокойствием, и слезы, что катились одна за другой по щекам, нисколько не меняли общего выражения.

— И потом, я полюбила Юлия раньше тебя! — припомнила Лжезолотинка. Это важное обстоятельство, казалось ей, должно было добить соперницу. — Да! Я увидела его раньше тебя почти на две недели! Я две недели его любила, когда ты еще и не помышляла ни о каком княжиче. Две недели уже он был мой, принадлежал моим мечтам и помыслам, а ты пришла…

Этот ребяческий довод позабавил бы стороннего человека, но Золотинка не способна была уловить смешное. Каждое слово соперницы ранило без промаха, она чувствовала, что не в состоянии ни слушать, ни говорить. Она сделала неимоверное усилие, чтобы разлепить губы:

— А что Юлий, где он сейчас? Ты что-нибудь знаешь?

— А ты? — насторожилась Зимка.

Золотинка лишь покачала головой.

— Откуда мне знать! — сказала Зимка. — Установить с ним связь? Я боялась. Он потому и уцелел, что прозябал в полнейшей безвестности. А твой хотенчик… я тогда же его изломала, чтоб никому не достался. Я боялась за Юлия. Лучше уж ничего не знать, чем знать, что мертв или попал в руки… (она завела взор куда-то вверх) что то же самое. Я изломала хотенчик в мелкие щепки и пустила по ветру.

— Разумно, — молвила Золотинка. Она слышала себя со стороны — нечто чужое и рассудительное. — В руках слованского чародея, хотенчик наделал бы много бед. Ты правильно поступила. И кстати, теперь не трудно будут объяснить Рукосилу происхождение другого хотенчика, того свихнувшегося, что я сейчас показала. Будем считать, что это и есть тот самый, который ты разломала в щепки. От корчмы он повел тебя в Толпень, но ты не знала куда…

Зимка неприметно кивала, принимая такое толкование, как вполне приемлемое.

— …Потом хотенчик вырвался и улетел. Неизвестно куда. И выходит, что он вернулся к пигалику, то есть ко мне, и привел пигалика к коту-предателю. Скорее всего, что хотенчик привел бы к коту и тебя, если бы ты проследила его до конца. Значит, тут какая-то заранее измышленная каверза. Потому что с кота и начались потрясения. Кому это было нужно? Кому? Пигаликам? Но зачем тогда хотенчик, который обманывает и пигалика? Пигалики, скорее всего, ни при чем. Кто-то знал о коте заранее и заранее назначил ему особую часть общего замысла. Вот. Все это я и постараюсь втолковать Рукосилу, когда ты добьешься для меня свидания.

— А чего уж ты рвешься? Зачем тебе свидание? — быстро спросила Лжезолотинка.

Пигалик ответил ей долгим взглядом, который заставил государыню смутиться и отвести глаза. Тогда он сказал:

— Для того, чтобы оправдать невинно пострадавших по государеву указу пигаликов. Своих собратьев.

— Я буду в большой опасности, если ты провалишься, — задумчиво, словно сама себе отметила Лжезолотинка.

— Думаю, так. А, может, и нет. Я обратился к вам, государыня, за посредничеством по той единственной причине, что в обстановке жестоких преследований, в обстановке всеобщего произвола не имел надежды изложить свои доводы и оправдания великому слованскому государю лично.

— Но я уже сказала ему, что ты Золотинка, — неуверенно протянула Зимка, пытаясь как будто в последний раз отвратить пигалика от его намерений.

Но тот лишь развел руками, принимая неизбежное.

— Где ты хочешь, чтобы я тебя высадила?

— Разумеется, в Вышгороде, перед дворцом Рукосила. Мы должны миновать все промежуточные преграды, какие только возможно. Чем ближе к цели, тем лучше.

— Хорошо же, — протянула Зимка, преодолевая сомнения, — хорошо… Я помогу тебе, — решилась она. — Я сделаю для тебя все, что смогу. Потому что… потому что… — И она повела рукой, отрицая то, что еще только пыталась сказать: потому что и ты по-своему любишь Юлия. Она не сказала этого, тотчас же устыдившись своего великодушия, которое и возможно было только (чего Зимка, впрочем, не понимала), пока Юлий был для них обеих потерян, затерявшись где-то безвестности, пока оставался он прекрасным далеким будущим… Тогда как завтрашний день… завтрашний день уже подступал во всем своем неясном и грозном значении.

Но так уж распорядилась судьба, однако, что благие намерения соперниц не имели будущего. На обратном пути Зимка едва успела разговориться, не без удовольствия живописуя затруднения Рукосила, Золотинка едва наладила два-три вопроса — многое представлялось ей неясным из того, что Зимка не умела заметить, не говоря уж о том, чтобы понять… словом, мирно настроенные соперницы только-только успели раз-другой перебить друг друга, когда сумятица на воле, голос пустившегося вскачь за каретой витязя заставили пигалика притихнуть, а государыня сунулась в окно.

Услужливый витязь с извинениями указал государыне на пыливших по дороге из столицы всадников. Вскоре Лжезолотинка признала окольничего Кореха; то был нарочный великого государя.

Корех, один из свежеиспеченных вельмож нового царствования, прилизанный молодой человек с узкими черепом и крошечной тщательно возделанной бородкой, попадался Лжезолотинке при дворе, неизменно вызывая у нее брезгливое ощущение опасности. И сейчас, пустой взор его, не способный оживиться ни искренностью, ни чувством, не заискрился при виде первой красавицы государства; в любезностях его чудилась та же бережливость и расчет, которые так полно выказали себя при возделывании уместившейся под губой бородки.

Окольничий сообщил, что великий государь и великий князь Рукосил-Могут требует государыню к себе ни малого часа не медля. Юный вельможа (а был он, по видимости, сверстник государыни) не посчитал нужным смягчить ни одного из грубоватых выражений великого князя.

— Что за спешка, окольничий? — спросила Лжезолотинка, и уязвленная, и встревоженная. И добавила без нужды, словно оправдываясь: — Все равно я уже возвращаюсь.

Вельможный недоросль намеренно или по недостатку душевной чуткости, следуя естеству, которое заставляло его переводить всякий разговор на себя, принялся рассказывать в ответ, как долго и хлопотно, битый час! искал он укатившую неведомо куда государыню.

Самолюбивая Зимка при всей своей стремительности не проходила мимо мелких обид, но сейчас беспокоили ее не обиды, не унижение, а угроза, с изощренной проницательностью она улавливала в беспечной развязности юнца нечто опасное. Пространные разглагольствования Кореха заставили ее порозоветь, княгиня закусила губу и откинулась вглубь кареты, бросив выразительный взгляд на затаившегося пигалика. Однако долго вынести безмолвия не смогла — почитая, очевидно, молчание за слабость — и завела разговор: что слышно при дворе, что говорят? что последние вести про змея?

И тут обнаружилось, что стоило помянуть змея, как недоросль выказал и ум, и красноречие, голос его, казалось, затрепетал, как это бывает, когда затронуто нечто сокровенное, подлинное. Молодой окольничий заговорил с горячностью, даже оскорбительной по отношению к государыне, которая только что стала поводом для самого сдержанного проявления чувств. Вряд ли только черствый до простодушия юноша способен был замечать такие тонкости. То было новое поколение, пригретая слованским оборотнем поросль молодых да ранних.

Прислушиваясь из укрытия за занавесками кареты, Золотинка с любопытством отметила, что окольничий, употребляя превосходные степени во всем, что касается змея, не использовал выражений, которые определяли бы чудовище как явление опасное и бедственное. Полуосознанное чувство самосохранения заставляло расчетливого юношу, признавая змея силой, тем самым уже признавать его благом. Так или иначе нечто особенное — возбужденное затаенным страхом ли, сладострастием ли беды или сочувствием — слышалось в голосе юноши, когда он пересказывал известные уже по большей части государыне события: очнувшись от долгого обморока, змей смахнул крылом десяток потерявших осторожность зевак, подавил и пожрал других. Все, что касалось змея, вызывало оторопь: размах разрушений, блуждающие дворцы, громоздившиеся вокруг логова, как каменная парша, отпечатки лап по полям, ледяное дыхание, которое вымораживало траву и деревья на полверсты, чудовищная жажда, на утоление которой шли озера воды, видения, ставшие над логовом недужного змея.

— Сегодня утром со стен Вышгорода видели зарево, за сорок верст, — говорил Корех, раскрасневшись. — Видения. Они полыхают заревом. Уже в пяти верстах от змея никакой силой нельзя удержать войска, люди падают на колени, сходят с ума. И все равно толпы народа спешат на погибель. Толпы. Тысячи, десятки тысяч. Это какое-то сумасшествие! А прибавьте к этому выходки истукана под Вышгородом. По правде говоря, государыня, дело идет к полному расстройству государственного управления! Да-да! Впору было бы впасть в отчаяние, когда бы мы не знали, что прикрыты могущественной сенью нашего великого государя! — добавил он с пафосом. — Великий Могут смотрит далеко вперед! И он найдет способы выставить змея за пределы Словании. Потому что если Смок залежится там за рекой еще недели три… то… простите, государыня, я вынужден сказать, страна потеряет уважение к власти.

— Извольте видеть, — заметил он некоторое время спустя, показывая плетью вперед на холмы у дороги и на крутую гору, каменный лоб которой обнимала лента крепостной стены — то был Вышгород. — Извольте видеть: пыль. Вот там, по правому склону. Видать, сбросили на медного истукана скалу… Да попробуй попади, — трезво добавил он по размышлении.

И действительно, не попали. В очередной раз не попали. Это стало известно уже в предместье Вышгорода. Тесные улицы предместья были забиты подводами, многие из которых дожидались пути еще со вчерашнего вечера: истукан, все больше круживший вокруг горы в поисках сносного подъема, временами возвращался к воротам и тут стоял часами у пропасти перед поднятым мостом — болван болваном, в полнейшей, угнетающей воображение неподвижности. Всякое сообщение с верхним городом тогда начисто прерывалось.

Теперь же петляющая по склонам дорога забита была подводами, считай, на всем своем протяжении до ворот. Как ни материл возниц окольничий Корех, как ни свирепствовали конники сопровождения, пытаясь разгородить путь для кареты государыни, из-за общего беспорядка, а главное из-за невозможности обогнать кого-либо на узкой дороге государыня въехала на мост после целого часа громогласной брани и криков, свиста плетей и лошадиного храпа. И вовремя. Несколько ломовых телег прорвалось еще вслед за каретой, и заскрипели цепи подъемного моста — страшный в своем равномерном упорстве истукан поднимался к воротам.

На дворцовой площади государыня улучила миг шепнуть пигалику несколько слов и вышла вон, громко распорядившись коней не откладывать, карету не убирать, — оборванный лохматый мальчишка остался за занавесками.

Некоторое время он таился, прислушиваясь к ленивым голосам снаружи, потом вскарабкался босыми ногами на бархат сиденья и, настороженно оглядываясь на яркие щели занавесок, вытащил из-за уха золотую заколку с камешком. Этой-то заколкой, острой ее иглой малыш процарапал край атласных обоев под самой крышей кареты и как только проделал дырку, достаточную, чтобы с некоторой натугой просунуть в нее уменьшенный до горошины камешек, затолкал его под обои, под атлас и под тонкий слой войлока, где камешек и затерялся вполне бесследно.

Золотинка еще раз, запоминая подробности, оглядела место, где упокоился Эфремон, и опустилась на подушки. Всё, она осталась чиста, готовая к любым обыскам, даже самым изощренным и унизительным — а доводилось слышать и о таких приемах, что за столом помянуть неприлично! Не было никакой надежды удержать при себе волшебный камень до решающей встречи с государем, а обнаружить Эфремон прежде времени, значило возбудить такие подозрения, что и самая встреча станет, скорее всего, под сомнение. Лучше без всякого камня, вчистую, голыми руками… И хотя это «голыми руками» давалось Золотинке не даром, смешно было бы теперь заботиться о нескольких лишних унциях золота за два-три случая произвольного волшебства. Быть может, последних в ее жизни.

В круглом личике пигалика застыло скучное, покойное выражение — он ждал.

Шагая по сеням и переходам дворца, Зимка видела макушки склонившихся придворных, и можно было только гадать, что несет ей на сей раз угодливая почтительность этих людей. Впрочем, довольно было и того, что Зимка таила в собственной душе, чтобы не ожидать впереди ничего хорошего. Страх перед непостижимой проницательностью чародея точил ее, вызывая потребность резким, порывистым движением сбросить с себя тяжесть; на щеках Зимки играл румянец, глаза сверкали все тем же искусственным возбуждением. Она торопилась, как будто опасалась растратить и расплескать раньше времени дрожащую в душе решимость, она шагала стремительно, разбрасывая встречных к стенам.

Подземное логово чародея, сумрачное помещение с пробитыми в скале бойницами, встретило княгиню мертвящим спокойствием. Собаки на ковре едва подняли головы; слованский оборотень рыхлой грудой мехов погрузился в широкие кресла, и утонул в них так славно и покойно, что, сдается, не в состоянии был бы выбраться без посторонней помощи; сонные едулопы пристроились на корточках у дальней стены и только оскалились, когда появилась женщина. Один Ананья, верный человек Рукосила, почел за благо подняться из-за своего столика, чтобы приветствовать государыню. Голые лавки вдоль стен, несколько древнего вида поставцов с книгами и свитками, наверное, пыльными, вполне подтверждали впечатление зловещего убожества, которое охватило Зимку на пороге логова.

Пасмурный день за глядевшими в пропасть бойницами, перетекая в это промозглое подземелье блеклым туманом, едва рассеивал мрак — на столе у Ананьи, где торчало в чернильнице перо и белели бумаги, горела свеча, поставленная в грязную надбитую чашку.

Раздвинутые решетки и занавес делили длинное помещение на две неравные части, и Зимка, оглянувшись на закрывшуюся за ней дверь, ступила на государеву половину. Но и с пяти шагов нельзя было понять выражение обрюзглого лица, похожие больше на щели глаза оборотня терялись под опухлыми веками без бровей, казалось, что Лжевидохин слеп, и потому настороженный, но пустой взгляд темных глазниц, не отвлекаясь внешностью, щупает что-то в самой душе. Зимка зябко повела плечами.

И в самом деле, было холодно, оборотень кутался в широкую шубу с просторным, шире плеч меховым воротником.

— Все люди смертны, — молвил Лжевидохин невыразительным старческим голосом.

Зимка неверно улыбнулась, но, увы! не нашла ни единого слова, чтобы опровергнуть это бесспорное суждение; во рту было сухо и щеки горели.

Кажется, что и Ананья ежился, одетый по-летнему. Он вернулся за столик и подвинул себе бумагу, не желая, очевидно, растрачивать даром время, но мельком глянул написанное и этим ограничился.

— Река времен в своем стремленьи поглотит все дела людей… — размеренно прочитал чародей, но сбился, пошевелил пальцами, пытаясь восстановить в памяти стих. — Как-то там: народы, царства и царей… А если что и остается чрез звуки лиры и трубы, то вечности жерлом пожрется и общей не уйдет судьбы. Вот что ужасно, — закончил он будничным голосом. — Подумать только со смертью ты уж ничем не лучше того, кто умер и рассыпался в прах десять тысяч лет назад. Десять тысяч лет или мгновение — в смерти нет разницы. Ты становишься современником всех умерших и когда-либо живших. Равенство в смерти — самое чудовищное равенство на свете, неоспоримое и неизбежное. Ты думала об этом когда-нибудь?

— К чему это? — проговорила Зимка, слабея.

— У тебя обывательский ум, — сумрачно сказал Лжевидохин. — Сядь.

В комнате, впрочем, не было стульев, кроме того, который занимал Ананья, он поспешно поднялся и доставил это скромное, с вытертой обивкой седалище на ковер, поставив его рядом с государыней. Зимка опустилась, едва глянув куда.

В сущности, Зимка не знала, кому желает победы: Рукосилу или Золотинке, оба были равно опасны. Ни обратившийся в ветхую рухлядь кумир, ни отставленная от дел соперница не внушали ей добрых чувств и потому малодушная мысль выдать Золотинку с головой — за известную цену — опять посетила ее томительным позывом. И только Юлий, ни на мгновение не уходивший из памяти Юлька, царственный супруг ее Юлий, намертво запутанный в это невероятное сплетение обстоятельств, поддерживал Зимкино мужество. Она подумала, что строгий в правилах Юлий одобрил бы ее стойкость и признал бы подлинной своей подругой, когда бы видел ее сейчас.

— Сядь, — повторил Лжевидохин, хотя Зимка уже сидела; похоже, он повторил это с добрыми намерениями, из жалости, но тотчас же сморщился, отчего широкое лицо его, придавленное плоской шапкой, исказившись, стало как будто и шире, и ниже. Словно чародей пригнулся. Он помахал пястью, пытаясь стряхнуть боль: на левой руке на безымянном пальцем въелся в плоть перстень. Волшебный Паракон, попелянский подарок кота, нельзя было стащить с пальца никакой силой; два сустава до самого ногтя потемнели и вспухли, причиняя оборотню немалые страдания.

— Один раньше, другой позже — все умрут, — продолжал Лжевидохин, мучаясь. — Много ли в том смысла: раньше — позже, когда все равно умирать? Не знаю, послужит ли это тебе утешением… Право, не знаю. Что-то я не припомню, чтобы ты выказывала склонность к философическим обобщениям. А с другой стороны, сказать «на миру и смерть красна» — это поможет? Если скажу, что ты умрешь славной красивой смертью, имя твое войдет в века, в песни и сказания слованского народа?.. Но опять же не знаю поможет ли, — кряхтел старик. — Вот, к примеру, отдала бы ты час жизни, чтобы имя твое вошло в века? Не уверен, что ты сочла бы вечную славу достаточным возмещением за потерю часа или двух дней жизни. Какое тут утешение? Одна насмешка. Хотя, по-моему, лучше такое утешение, чем совсем никакого.

Словно проваливаясь, Зимка повела взглядом в бессознательной попытке на кого-нибудь, на что-нибудь опереться — на Ананью. Но предупредительный человечек ускользнул, тотчас уставившись в бумагу. Может статься, он для того и положил перед собой грамоту, чтобы иметь повод уткнуться туда носом.

Лжевидохин протяжно-измученно вздохнул и заметил:

— Сидела бы ты теперь в своем задрипанном Колобжеге замужем за каким-нибудь любвеобильным пекарем и думать бы не думала о посмертной славе. Вот ведь грехи наши тяжкие…

— Короче, — молвила Зимка пересохшим голосом.

— Короче, девочка ты моя честолюбивая, стране нужна жертва. В этот тяжелый час слованский государь должен показать пример, пожертвовать самым дорогим, что только у него есть. Я приношу тебя в жертву змею. Дороже ничего нет… Да, вот так. Дело решенное. Так что я просил бы воздержаться от бесполезных препирательств. И вот этих слез, тоже не надо. Возьми в расчет, что я крепко подумал прежде, чем вспомнил о давно забытых обычаях наших праотцев. Да… И если ты воображаешь, что великую слованскую государыню можно подменить какой-нибудь подделкой, то выкинь это из головы. О подделке я уж подумал. Не пройдет. Первой попавшейся красавицей тебя не заменишь. Этого замшелого негодяя не проведешь, он и не такие виды видал за тысячу лет, он под тобой на две сажени в землю видит. Так что без обману: парчовое платье, пуд золота, полпуда драгоценностей. Расчесанные, как у невесты, волосы. Ну, ты сама знаешь все эти штучки: благовония, кружевное бельишко, там туфельки, чулочки — как положено. Нельзя упускать мелочей, если имеешь дело с таким негодяем как Смок.

Лжевидохин наконец замолчал. То есть и рад был бы, кажется, что-нибудь сказать, но слов уже больше не находил. Однако и Лжезолотинка онемела, не воспользовалась случаем возразить, и тогда чародей не без удовлетворения закончил:

— Можешь еще поесть. Только не знаю… хорошо ли на полный желудок?.. Словом, что тянуть! Всем будет легче, если мы быстро с этим покончим, не подпуская тут все эти турусы на колесах. И думаю, обойдемся без бани, девушки помоют тебя в тазу.

Зимка облизнула сухие, горячие губы.

Ананья встал.

— Государыня, вы позволите вызвать стражу, чтобы отвести вас в жилые покои? Я думаю, удобнее будет, если мы подберем платье и прочее в вашем присутствии. Потом же все это нужно будет одеть. — И он с сожалением развел руками, указывая, что не в силах избавить государыню от последнего беспокойства.

— Я жертвую тобой для пользы отечества, — сказал со своей стороны Лжевидохин — тоже в видах утешения.

— А Золотинкой ты бы пожертвовал? — спросила Зимка неведомо для чего.

— Золотинкой? — удивился Лжевидохин, как бы пытаясь сообразить, кто же в таком случае сидящая перед ним княгиня. По старости или по какой другой причине хитроумный оборотень нередко путался в самых простых вещах. — Ну, да… ну, да… — протянул он, шамкая. — Без сомнения. Тебя это очень тревожит?

Нельзя сказать, чтобы Зимку это очень тревожило. Она молчала, не зная, что отвечать на вопрос, да и не совсем его понимая. И так прошла целая вечность — Зимка сидела, тщетно пытаясь привести мысли в порядок. Мысли дробились и путались, обращаясь какой-то лихорадочной мелкотой. Потом появилась стража, и поздно было что-либо уже соображать, — Рукосиловы дворяне с оружием.

Тогда Зимка поднялась — не иначе как ее об этом просили. У порога она вспомнила о пигалике, которого привезла в карете…

Она сказала, что пигалики не виноваты. И долго после этого говорила. Тем более долго, что на этот раз никто ее не торопил и она могла путаться и повторяться без помех.

— Так это, выходит, тот пигалик, которого ты приняла за Золотинку? Когда возвращалась из Святогорского монастыря? — переспросил еще раз Лжевидохин.

Простой вопрос этот вызвал неожиданные затруднения, Зимка тронула расслабленной рукой висок, провела по приоткрытым губам и ничего не сообразила. Хотя все уже как будто сказала. Но разговор не кончился, и по прошествии многих ненужных слов и туманных суждений кто-то заметил словно бы между прочим:

— …Как бы там ни было, жертва должна быть у змея еще до заката.

Так Зимка и не поняла, что значило знаменательное «как бы там ни было», сулит ли оно надежду. Она вышла, окруженная скорбными рожами, — расслабленные ноги ее едва находили себе опору.

Когда ржавая железная дверь закрылась за последним из провожавших государыню дворян, чародей осклабился и удовлетворенно кудахтнул. Похоже, Ананья тоже испытывал немалое облегчение, покончив с неприятным делом. В ухватках его явилась приподнятая деловитость и обнаружилась подавленная прежде, в присутствии государыни наклонность к красному словцу.

— Ну что я скажу, — с гадливой улыбкой на выпуклых губах молвил приспешник, — пигалика мы, конечно, зевнули. Но, может, оно и к лучшему, если он сам к нам пришел. Может, оно все одно к одному и приложится. Во всяком случае, медлить с такой смачной махинацией, которую вы, государь, прозорливо задумали, никак нельзя.

— Ты, ты, Ананья, мерзавец, задумал, — криво ухмыльнулся чародей, отмахивая больным пальцем. И добавил с болезненной раздражительностью: — За мой счет! Для тебя махинация, а мне топором по пальцу? Не особенно-то это соразмерно!

— Пигалика мы, конечно, пощупаем, но не в нем сейчас дело, — клонил свое приспешник, не оспаривая чрезвычайно скользкого, неоднозначного вопроса, кого считать тут зачинщиком далеко идущих коварств и хитростей. — Я не советовал бы, государь, отступать. Узел следует развязать раз и навсегда. Как это ни больно. Каждый чем-то жертвует. Я, государь, весьма, весьма и весьма сожалею о печальной, печальной участи нашей прекрасной государыни. Но, если это необходимо… что ж, не следует тогда менять шило на мыло.

— Потому что ты педант, Ананья, — хныкал Лжевидохин. — Умный человек, но не дальний и притом педант. Ты шилом мыться будешь, а мылом дырки протыкать — лишь бы не менять задуманного.

Последнее время дряхлый оборотень изменился не в лучшую сторону и не стеснялся верного человека, выказывая порою удивительное малодушие. И тут надо отдать должное Ананье, он не спускал хозяину, ставил его на место с приличной в таких случаях строгостью.

— Позвольте, государь, — суховато, даже сердито возразил он уже на пороге, — позвольте заняться этим Жиханом. Я поднимусь наверх.

По важности дела Ананья, судья двух приказов — после гибели Замора он возглавил в дополнение к Приказу наружного наблюдения Приказ надворной охраны — не мог передоверить допрос пигалика кому-нибудь из подручников, но и сам за неимением времени вынужден был ограничиться тем, что лежит на поверхности. Три четверти часа хватило главному сыщику Словании, чтобы вполне уяснить себе все, что имел сообщить маленький пройдоха. Найденный еще при обыске, прежде всяких объяснений хотенчик Ананья захватил с собой и удалился.

Золотинку отвели в подземелье, в каменный чулан с железной дверью, без света, и там заперли. Она нашла продрогшими босыми ногами какую-то ветошь, солому на полу и задумалась.

«Вот как?» — говорил на допросе Ананья, выражая сдержанное сомнение, и «можно ли чуть подробнее? а если еще раз?» — то была крайняя степень любопытства, которую позволил себя сыщик, коснувшись рокового вопроса о происхождении хотенчика. Временами Золотинке чудилось, что Ананья лениво и без удовольствия, просто по должности издевается, проницая все, что таил пигалик. Теперь, заново переживая допрос, Золотинка так и не смогла уяснить, что же сказала им Зимка. И будет ли все-таки свидание с государем?

Это-то и было самое скверное — что за расчет без толка и смысла заживо гнить в темнице?! И хотя, тоскуя в кромешной тьме, оживленной только шорохом распуганных по щелям клопов, которые в воинственном недоумении лазили там друг по другу, Золотинка позволила себе некоторые развлечения, хватило их не надолго. Она запустила в щель между косяком и дверью сеть и с нескольких попыток, действуя сетью, как щупальцами, отомкнула оба наружных замка, чтобы выглянуть из одного мрака в другой, — вот и все, что можно было себе позволить. Рано или поздно приходилось возвращаться в чулан и запираться там вместо со своими смутными ожиданиями.

Смирение ее было вознаграждено спустя несколько часов — раздались голоса, в щелях заиграл свет, и Золотинка, сдерживая дыхание, поняла, что пришел час встречи…

Наконец она увидела оборотня — за решеткой. Лжевидохин сидел в дальнем конце перегороженного надвое подземелья. Там, за решеткой, делили с ним заключение едулопы на корточках у стены и две черные собаки, которые беспокойно бросились к железным прутьям перегородки. Ананья, на этой половине длинного помещения, рядом с узницей, принял у дворянина факел и вставил его в гнездо на стене. Стража, стеснившись в двери, вышла.

Нисколько как будто не изменившийся за два года Лжевидохин — да и куда там еще меняться при такой-то дряхлости! — разглядывал пигалика сквозь круглое стеклышко, которое держал против глаза. Все же это был не тот Видохин, которого Золотинка помнила среди склянок. Ей не трудно было это подметить, именно потому, что она ждала перемен. Встрепанные патлы над ушами, без которых трудно было представить себе старого ученого, выражали собой не беспокойство издерганной, поедающей саму себя мысли, а нечто иное, то самое, вероятно, что выражало и смятое дряблыми морщинами лицо, которое сложилось недобро и холодно, с каким-то кривым прищуром. Просторная шуба с широким воротником живо напомнила Золотинке прежнюю, Видохинскую, с ее жженными пятнами и многолетним салом… эта была разве что поновее. Зябко кутаясь, Лжевидохин придерживал ее возле горла.

Видохин разил кислыми запахами немытых склянок. От этого несло волнующим дурманом волшебного камня. Едва переступив порог, Золотинка учуяла Сорокон. Она услышала его, как слышат и узнают некогда хорошо знакомый, но забытый в разлуке голос… и вот — как вчера!

Нельзя было угадать, где именно запрятан камень, но, верно, уж на той стороне преграды, за решеткой, недоступный никаким ухищрениям своей былой владелицы. Чего-чего, а этой простой предосторожности — решетки — Золотинка не ожидала. Можно было бы смирить собак, опередить уродливых тугодумов, что дремали у задней стены, похрюкивали там и посапывали, чесались, скалили зубы… Можно было бы провести Ананью — даже это! — но железные прутья решетки… Чего, оказывается, проще — решетка!

— Наслышан, — закряхтел оборотень, опуская глазное стекло. — Наслышан. Мне тут шепнули на ушко, что ты и есть Золотинка. — Он распустил дряблый слюнявый рот, скорчив насмешливую рожу.

— Ни в коем случае, — отвечала Золотинка, даже не вздрогнув. — Предположение лестное, но вынужден отклонить эту честь.

— Мы проверим, — кивнул оборотень, не меняя издевательского выражения.

— Да уж знаю, как вы проверяете, — буркнула Золотинка словно бы под руку, в сторону, но вполне отчетливо. Она держалась с той естественной для пигаликов свободой, которая происходит от не совсем ясного понимания общественных перегородок и условностей человеческого общества. — Потому я и пришел, великий государь, что проверки эти… дорого нам дались, пигаликам. Вины на нас нет, государь. Я пытался объяснить это вашему человеку.

— Странно, что ты не знаешь его имени и положения, — хмыкнул Лжевидохин.

Золотинка мимолетно смутилась — это и в самом деле было странно. Могла ли она забыть омерзительный хруст пальцев, которые Ананья, подбираясь к девушке, вывертывал наизнанку, как белые бескровные черви? Он и сейчас еще, по прошествии двух лет, не отучился от дурной привычки, и временами, как примечала Золотинка, пробовал пясти на излом и изгиб, не решаясь, однако, доходить до крайности. В чем сказывалось, может быть, новое служебное положение Ананьи, которое побуждало его к сдержанности.

— Я уж проверен, — сказала Золотинка. — Я был в блуждающем дворце под Межибожем — чего уж больше. Какая еще проверка нужна в самом деле?

— То есть? — настороженно возразил Лжевидохин. — Не вижу связи.

— Едва ли вам не известно, — поклонилась Золотинка, — что всякий оборотень, попавши в блуждающий дворец, тотчас возвращается к собственному естеству.

Едва ли это было особенно основательное утверждение, во всяком случае, что касается «всякий». Из этого правила — «всякий» — имелось весьма существенное исключение, Золотинке хорошо известное. Лжевидохин же, как догадалась она тут, не твердо знал и самое правило. Он закряхтел и вспомнил больной палец, что заставило его помахать рукой, с намертво вросшим в плоть перстнем.

Впрочем, достаточно было глянуть на застывшую рожу Ананьи и становилось ясно, что затейники эти не много что знали по существу. Не многим больше того, что можно извлечь из бредней бродячих проповедников, которые, на дыбе и под кнутом, попортили крови Рукосиловым палачам, прорицая последние времена, и, надо думать, исступленно плевались, вступая в препирательства о происхождении блуждающих дворцов. Замордованные проповедники самой смертью своей утверждали превосходство духа над грубой силой, но едва ли могли все ж таки прояснить вопрос сколько-нибудь основательно.

— Ваши лазутчики, несомненно, видели меня в Межибожском дворце, где я нашел Паракон и хотенчик.

— Хотенчик… — неопределенно крякнул Лжевидохин. И Золотинка, не дождавшись продолжения, вернулась на прежнее:

— Меня видели, а не Золотинку. Тут и говорить не приходится. На моих глазах во дворец влетела галка или ворона, она обратилась тотчас же, едва коснулась пола, в шуструю, пронырливую девицу по имени Селина. — Не поворотившись, Лжевидохин покосился на Ананью, и всеведущий человечек неприметно кивнул: имя Селина было ему известно. — То же было бы и со мной, государь, если бы Республика решилась выпустить Золотинку из заключения и на мое несчастье я бы этой Золотинкой и оказался. Трудно понять, чем руководствовалась княгиня, с чего она взяла, что я и есть Золотинка. Это смелое предположение. Можно только догадываться, чем она руководствовалась. Наконец, — продолжала Золотинка все более мягко и ласково, — есть еще одно обстоятельство, я, кажется, упустил его в беседе с многоуважаемым господином Ананьей… — Она поклонилась и в эту сторону, как бы спрашивая, верно ли назвала имя. — Это обстоятельство, смею думать, снимает с меня последние подозрения. В блуждающих дворцах, государь, коварство бессильно, злой умысел обращается против того, кто взлелеял черную мысль. Это доказано. Коли ты вошел во дворец, будь любезен, храни свои помыслы в чистоте и воздерживайся от дурного. Теперь это знает последний оборванец в Словании. — Тут Золотинка, естественно, опустила глаза на свои собственные замызганные штаны и черные, немытые ноги. — Если я вынес из блуждающего дворца волшебный камень и хотенчик — уже неживой! — то без задней мысли, государь. Иначе я просто бы ничего не вынес. Каменные своды не выдержали бы коварства и обрушились в тот самый миг, когда я измыслил зло: вот я заберу волшебный камень и хотенчик, которые дворец неведомо для чего мне подсунул, вот я последую дальше и другой хотенчик, который всучила мне опять же неведомо для чего узница Республики Золотинка, отведет меня в Слованскую столицу к коту-сообщнику, а тот уж своим ходом доставит подарки великому государю в Попеляны в то самое время, когда государь обрушит свой гнев на ослушников… И от этого, мол, произойдут известные мне заранее последствия и очнется давно уже вмерзший в горы Смок, очухается лететь в Слованию. И начнется, мол, светопреставление. Это все совершенно невероятно, государь, по нескольким причинам, хотя достаточно и одной: коварство влечет за собой расплату. Далеко идущее хитроумие — сугубую. Зыбкие каменные своды блуждающего дворца, государь, не выносят даже простой раздражительности, заурядная потасовка, оплеуха и брань чреваты обвалом. Что ж говорить о настоящем заговоре! Трудно удержаться от зла, еще труднее от злых мыслей, и я думаю, меня спасло любопытство. Я пришел смотреть и искать. Без всякой корыстной цели. Наверное, это важно. Для того ведь я и пришел в Слованию, когда наскучила беспорочная жизнь в Республике. Я поэт, государь. Я спустился в Слованию в поисках ощущений. И кажется, получил их столько, что смело мог бы теперь вернуться в Республику и лет пятьдесят не вставать из-за письменного стола.

— В самом деле? Хватило бы приключений на пятьдесят томов? — полюбопытствовал Лжевидохин.

— О! Без сомнения, — самоуверенно отвечала Золотинка. — Настоящему поэту достаточно намека, чтобы развернуть полноценный образ.

— Занятно. Никогда об этом не думал, — покачал головой оборотень, переваливаясь у себя в кресле со сдержанным возбуждением.

— Поэты, государь, — вдохновенно витийствовала Золотинка, — не хуже и не лучше других. Все дело в том, что творчество воспитывает бескорыстное любопытство и чуткость, внимание к людям и явлениям. Если, государь, вы хотели иметь во дворце соглядатаев, нужно было посылать туда не чиновников, не вояк, не записных лазутчиков — нет. Посылать нужно поэтов.

Они переглянулись — Лжевидохин и Ананья — и Золотинка поняла, что плодотворную мысль эту они отметили.

— Я был переносчиком зла, государь. Только я, я один, а пострадали все пигалики изгои, которые доверились покровительству великого слованского государя. Я был переносчиком зла и в этом раскаиваюсь, — продолжала Золотинка, пользуясь некоторым замешательством в стане противника. — Невольным орудием зла. Невольным исполнителем чужого замысла. Однако умысел был, никто не может этого отрицать. Безусловно был, тут не поспоришь. Иначе ведь как объяснить прочно скованную цепь недоразумений, которая привела к вселенской беде? Злая воля руководила мной, государь, в моих блужданиях… Но чья это воля, воля и умысел? Ныне я прихожу к выводу, что это воля того, кто породил блуждающие дворцы. Воля змея. Иначе, убейте меня, ничего не понимаю.

— Или воля того, кто породил хотенчик, — негромко обронил Лжевидохин.

— Если только создатель хотенчика породил и блуждающие дворцы, — возразила Золотинка, не подозревая даже, как близко, ужасающе близко подошла она в этот миг к истине!

— Ты получил это от волшебницы Золотинки? — спросил тогда оборотень доставая из-под полы хотенчик Юлия с огрызком рваной веревки на хвосте.

— Несомненно, государь, — отвечала Золотинка с поклоном. — Мне довелось видеться с узницей. Многие общались с ней довольно свободно, хотя доступ в тюрьму был весьма ограничен. Видите ли, мой близкий родственник, братан, то есть сын моего незабвенного дяди Лобана Чупрун служил в тюремной конторе письмоводителем, и в этом смысле я имел кое-какие незаслуженные преимущества. Я получил этот хотенчик от волшебницы, когда признался ей в желании повидать свет. При этом государь, я далек от мысли приписывать волшебнице далеко идущие намерения, не вижу никаких оснований. Хотенчик немало потерся около блуждающих дворцов, вряд ли это прошло для него бесследно. Он свихнулся. Убежал от княгини и вернулся ко мне — непонятно почему. И был вместе со мною в Межибожской дворце, думаю, там он окончательно и свихнулся. Не знаю, почему он привел меня к коту.

— Ты много говоришь, — обронил чародей, задумчиво тыкая в рот изъеденным концом рогульки.

— Вы сами можете убедиться, в каком состоянии это чудо ныне, — поклонилась Золотинка, покорно принимая упрек.

— Деревяшка, и в самом деле, как будто бы не в себе. Я проверял. Не вижу только, что из этого следует, — подал голос Ананья, который воздерживался от вмешательства, но не спускал глаз с пигалика, присматривая за ним на этой стороне комнаты.

Лжевидохин неведомо чему усмехнулся, и с той же кривой ухмылкой, как человек заранее знающий, чего ожидать, подбросил или, скорее, уронил рогульку. Хотенчик повернулся раз и другой вполне безразлично, рыскнул ищущим носом и полегонечку, исподтишка, словно желая обдурить недостаточно бдительных сторожей, потянулся к бойнице, что глядела в пасмурную пустоту пропасти… И еще повернулся он кругом — как будто бы из притворства, — а потом, убедившись в оплошности сторожей, медленно, неуверенно поплыл в сторону узкой щели на волю.

Несколько мгновений все трое, чародей, Ананья и пигалик, глядели на это своевольство в противоречивых чувствах. Возбужденные подозрениями косые взгляды, которыми должны были обмениваться эти трое, понуждали их терять время. Первым опомнился Ананья — Золотинка все еще соображала, что лучше: чтобы нежданно оживший хотенчик бежал или чтобы его поймали.

— Держите, государь! — вскричал Ананья, отрезанный от места действия решеткой.

— Я говорю: свихнулся! — всполошился и пигалик.

— Взять! — поперхнувшись, выдавил из себя Лжевидохин. Поджарая черная тень метнулась в воздухе и слизнула хвостатую деревяшку в самом выеме бойницы. Скоро чародей вынул хотенчик из слюнявой собачьей пасти.

Несколько преувеличенный испуг бросил Золотинку к решетке, естественно и закономерно она схватилась за прутья. Бегло скосив глаза туда, где сомкнулись две железные полосы, толще обычных, она обнаружила на обратной стороне замок. Даже в спокойный час понадобилось бы время, чтобы пошарить сетью в скважине, воображая себе очертания ключа, — не такое простое упражнение, как может показаться тому, кто никогда не пробовал ощупывать бесплотным невесть чем скрытые от глаз полости!

Вот, значит, шутки! пыхтел чародей. Придавленные съехавшей на брови шапкой глаза его обратились щелями, дряблый рот шамкал угрозы — оборотень впадал в волнение, чрезмерное для старческих возможностей, оттого и слов не мог подобрать, чтобы выразить подозрения. Грудь неровно ходила, шуба соскользнула с плеч, упавши на сторонам кресла, оборотень задыхался, синюшная волна заливала дрожащие рыхлым тестом щеки и небритый подбородок в серой щетине, окрашивала синим губы, грозя захлестнуть рот и окончательно утопить раздраженного слишком сильными чувствами старца.

Взволнованные собаки, глухо рычали и метались, не смея, однако, оставлять хозяина; они, несомненно, бросились бы на пигалика, когда тот сумел разомкнуть решетку. Очухались едулопы. Разлитое в воздухе беспокойство отозвалось в их тусклом сознании звериным порывом хватать и тащить. Не имея распоряжений, они тявкали, подвывали, царапали пол ногтями; и когда двухголовый гад, устроенный так удачно, что глядел в разные стороны и пользовался преимуществами удвоенной сообразительности, сунулся к хозяйскому креслу в смутной догадке, что пристроенные к креслу ручки носилок как раз и назначены для хватания, ревнивый его собрат кинулся на двухголового и разом откусил ухо. Брызнула зеленая кровь, вой, хрип, звучные удары падающих, как дубовые колоды, тел, хруст костей и зубов — безначальные едулопы, мгновенно озверевши, сплелись рычащим клубком.

Со свойственной этим гадам безотчетной жестокостью они стремились нанести друг другу непоправимые, смертельные раны: искали зубами жилы, ломали лапы, выдавливали глаза. Через мгновение уже не слышно было ни лая, ни вопля, все пасти были забиты закушенной шерстью, мясом, полны вонючей зеленой жижей и намертво сведены — схватка продолжалась в чудовищном молчании. Раздавались омерзительное шорохи, какие-то сдавленные хлюпающие звуки, невозможный душераздирающий хруст, как стеклом по железу. Все четверо, они шатались, падали, тягались по полу нераздельным закусившим, заломившим самого себя чудовищем. Только Рукосил мог бы остановить эту свалку властным окриком, но хозяин сипел, подавившись спертыми звуками, и судорожно водил — словно искал куда сунуть! — стиснутым в кулаке хотенчиком.

— Государь! — тревожно кричал Ананья по эту сторону решетки.

Золотинка, ухвативши руками прутья, наспех копалась сетью в скважине, напрягалась постичь устройство замка. И конечно же, не хватало ни рук, ни глаз, ни воображения, чтобы держать на уме — в виду — еще и Ананью, непонятно суетившегося за спиной. Не зная, что выйдет из попыток отомкнуть запор, чем кончатся судорожные потуги чародея, Золотинка должна была оставить Ананью до поры в стороне, бросить его на авось, углубившись в хитросплетения непостижимых стержней, пружин, заслонок, которые все как будто бы поддавались, соскальзывали, ходили — и ничего путного, замок оставался заперт. Притом же Золотинка не забывала изображать лицом испуганное смятение и растерянность, никак не связанные с ее лихорадочной, но тайной, скрытой от глаз возней, которая требовала не растерянности, а зверского напряжения! Терзаясь спешкой — да и как было сохранять спокойствие! — Золотинка дергала сетью все подряд, и замок, конечно же, не оставался безучастным, сам собой, без наглядной причины, подрагивал и позвякивал, дробно ударяясь о решетку.

Все это были однако мгновения — растянутые полнотой страсти мгновения — чародей, весь синий и багровый, вскинулся, глотая воздух, освобожденный хотенчик вильнул веревочным хвостом и лениво поплыл в бойницу, на волю, мимо дерганной кучи едулопов. Черная мгла пала перед глазами Золотинки, заслонив зрелище. Рухнул подобранный к потолку занавес — кто спустил его, Лжевидохин или Ананья? Золотинка оглянулась на топот сапог — через распахнутую дверь за спиной валила стража.

— Возьмите пигалика! — выпалил Ананья, взъерошенный, красный и бледный пятнами, побелела шишечка на носу. — Живо, ребята! Держите и проваливайте!

Золотинка сразу же отказалась от мысли воспользоваться сетью для сопротивления. Даже удесятерив силы, она не сумела бы одолеть десяток матерых бойцов, которые не усомнились бы пустить в ход мечи. Да и нужно ли было лезть на рожон, не понимая, что же все-таки произошло с Лжевидохиным — перерыв это или конец? И если перерыв, то какое ждать продолжение? Будет ли продолжение — обстоятельный, не суетливый разговор по всему кругу важных для слованского оборотня вопросов?

Хмурые кольчужники, бдительно приглядывая за узником, отвели Золотинку из одного подземелья в другое и здесь передали в руки кузнеца, который сковал пигалика цепью, а затем не менее споро и привычно, поплевав на ладони, заклепал другую цепь — она тянулась к заделанному в каменную стену кольцу. Десятник посветил факелом по темным углам убедиться, что не оставил узнику ничего, кроме тлена и праха, и удалился, с ожесточением прогремев запорами.

Лишенная свободы в ином узилище — в верхних палатах Большого дворца — великая слованская государыня и великая княгиня Золотинка, когда бы была на месте пигалика, без труда распознала бы привычное несчастье Лжевидохина — смерть. Ничего удивительного, что распознала бы, она видала слованского оборотня и не в таких положениях! В другом состоянии духа уловила бы она и сумела бы оценить знаменательную заминку в государственных делах, которая, как водится, отмечала собой очередную смерть Лжевидохина.

Но нет, Зимка не видела, не догадывалась, не понимала — не ждала чуда. Подавленная ужасом, которому не было ни названия, ни понятия — в прошлом Зимки не имелось ничего такого, что могло бы подготовить ее к этой непомерной, стиснувшей грудь тяжести, — раздавленная и покалеченная, она ни на миг не могла отстранить от себя все разъедающую мысль, одну единственную, все поглотившую мысль. Что бы она ни делала, куда бы ни бежала взглядом, на чем бы ни пыталась сосредоточиться, всюду было то, чему нет и названия. Нечто настолько страшное, что отступало и воображение.

В повадках Зимки явилось нечто сонное; виноватые голоса девушек, которые с сугубой почтительностью беспрестанно с ней что-то делали: разоблачали, поворачивали, усаживали, ставили, мыли, протирали губками, умащали благовониями — эти голоса слышались, как во сне, да только Зимка никак не могла заснуть — ни заснуть не могла, ни проснуться, озноб прохватывал ее слишком явно и грубо, больно сжималось сердце, непреложно доказывая, что это не сон.

Нечто такое завороженное, будто сонливое, начало сказываться с известного часа и в ухватках девушек, чрезвычайно деятельных до той поры. Нарядивши государыню золотой куклой, нестерпимо сверкающим идолом, поставив ее посредине обширного ковра в высоком, завешенном бархатом покое, они словно бы потерялись, не зная, что дальше. Все не могли найти занятия, прежнего не смели оставить, а нового изобрести, слонялись вокруг да около, не зная, чего еще поправить, подшить, подколоть, подрумянить.

Государыня не замечала этой благочестивой возни и спала наяву, опустив потупленный взор в огненные узоры ковра, которые говорили ей о том же самом… все о том же… только о том… однообразном и неизбывном… бом… бом… С усилием, сдерживая вздох, поднимала она пустой взор к потолку и живописные росписи сводов отзывались в висках мучительным бом… бом… И государыня поднимала руку, как ей сказали, послушно подвигаясь, когда девушки, пренебрегая достигнутым совершенством, начинали перекалывать оттуда сюда тяжелую рубиновую брошь, распускали и снова укладывали волос к волосу ее золотые пряди.

Время остановились, а все вели себя так, как будто не понимали этого.

Всё как будто жило и не жило: заученно окликали друг друга на стенах часовые, в легком подпитии куражился возле ворот караульни бравый полуполковник, скрипели в полутемных приказах перья, за окном чирикали, заменяя подьячим соловьев, воробьи, тайно зевали судьи, объявляя мерой человеческих пороков пятьдесят палок, где-то гулко выколачивали ковры, над трубами вился чахлый дымок. И все ж таки наперекор покойной очевидности бытия, еще не явное, никем не осознанное, но распростертое уже над страной безвластье сообщало заведенному порядку вещей некое призрачное качество, словно все самое устоявшееся стало с некой поры неокончательным, ненадежным и, может статься, необязательным. Что было заметно, собственно говоря, лишь при взгляде сверху, с той самой вершины, где именно и затерялась власть.

Внизу, где стал на колени каменщик, согнулся к земле жнец, щурился над буквами школяр, спускался в рукотворную преисподнюю рудокоп — внизу не замечали перемен, в пыли и в поту, люди не сознавали призрачной недействительности своего бытия.

Причастная к горним высям, на самом низу очутилась теперь и Зимка. Брошенная с вершины наземь, она утратила ту тонкую восприимчивость к неуловимому, которая необходима для всякого обитающего в разреженном воздухе горних пределов. Она не видела и не замечала ничего из того, что нельзя было увидеть глазами. Придавленная изнурительной тяжестью золотых одежд, она отупела и даже не пыталась связать испуганно-бестолковую суету придворных с сулящими ей надежду переменами. Надежда прошла мимо.

Когда настал вечер и ничего не последовало, не поступило никакого распоряжения, приказа и уточнения, измученные бездельем и неопределенностью девушки, падая от усталости слонялись кругом, как сонные мухи, тогда Зимка опустилась на постель — потому что стало темно. Она не посмела и не сообразила раздеться на ночь. Так она и спала — в золоте, на камнях, мутно дремала, перемежая ужасы сновидений с приступами болезненных сердцебиений, которые побуждала явь.

Смутное побуждение воспользоваться последней, слабо присутствующей где-то в сознании зацепкой, побуждение обменять эту зацепку на полчаса безопасности, оттянуть неизбежное — то есть побуждение выдать все-таки Золотинку, поднималось временами, как тошнота к горлу. И Зимка не находила сил даже на это. Предательство, любое предательство ничего уже не могло поменять в бездушной предопределенности Рукосиловой воли… И она не могла верить, не находила в себе ничего того, чем верят, что Золотинка, может статься, все ж таки столкнется еще с Рукосилом и свернет ему шею — прежде чем палачи… прежде чем палачи потащат слованскую государыню…

И вот наступило утро, неизбежное, как конец, утро. Мало кто знал и подозревал во всей Словании, что великий слованский оборотень успел уж спуститься в преисподнюю и кое-как, очередным чудом выкарабкаться обратно. А если никто не подозревал, то никого это и не занимало. Стоящий на земле люд так и не заметил призрачного крыла безвластья, что осенило было страну.

Не больше других заметила это и Зимка — люди вставали к работе, Зимка — к ужасу.

Сияя безжалостной ярой наготой, поднялось новое солнце. По дорогами пылили гонцы, а на столичных площадях бирючи уже кликали указ великого государя Рукосила-Могута, которым слованской государыне Золотинке назначалась честь пострадать за отечество.

Ранним еще утром два десятка карет прогромыхали настилом подъемного моста и, минуя побитого медного истукана, что деловито карабкался зеленым склоном у подножия крутояра, покатились одна за другой под гору.

В столице поезд удлинился новыми десятками карет, в окнах которых маячили лица владетельных особ и городской знати; красивые разным манером, припудренные, на худой конец, женщины выставляли напоказ драгоценности и подобающую строгость нарядов, поз и взглядов. Сводный полк благородных витязей теснился на улицах, чтобы присоединиться к поезду на просторе, а толпы горожан — весь город! — сто или двести тысяч человек, высыпали на берег реки, провожая государыню в славный путь.

Стенания и вой бескрайней толпы, исступленные вопли «матушка государыня!» встряхнули Зимку, что-то ожило в ее онемевшей душе. Гнетущий, разъедающий страх не прошел и не мог пройти, но словно бы побледнел, ослепленный сиянием жаркого дня, красочным плеском знамен, красивой скорбью придворных и половодьем народного горя. Привычная к поклонению, Зимка, однако, не ожидала столь бурных проявлений общей любви, она вообще не думала, не имела духа думать, как это будет. Теперь же, когда тщеславие ее померкло во тьме несчастья, Зимка впервые, может быть, почувствовала искреннюю, до слез признательность к тем, кто ее любил.

Драгоценные слезы текли по напудренным, нарумяненным щекам, Лжезолотинка кусала губы, изнемогая от сильных чувств, она высунула за окно руку, чтобы махнуть народу. Толпа откликнулась, смяла железную цепь кольчужников, люди устремились к карете с криками «матушка, благослови!» Женщины протягивали ей детей, шатались в давке, отчаянно удерживая их на руках, мужчины неистовствовали, мальчишки орали бессвязно и бестолково, трубачи, раздувая щеки, величали это безумие бурным голосами поющей меди, барабанщики подстилали горе дробным грохотом. Зимка уж не могла отнять выставленную наружу руку, кто-то хватал ее, теребил, тянул, чьи-то губы, щеки, пальцы, ногти… горячие глаза, смятые шапки, растрепанные косы.

Благодатные слезы несли облегчение, омывали душу, и Зимка торопилась плакать, догадываясь, что недолго слезам и высохнуть, — что останется ей тогда в утешение? Она чувствовала и понимала, что ночной мрак будет ничто перед той тоской, которая надвигалась на нее впереди, тошнотворным ужасом подступала к горлу.

На берегу стояли флотилии кораблей, паромов, лодок, а через реку протянулся заранее наведенный наплавной мост. И когда Зимка поняла, что заминки не будет, что громадный, как свадьба, поезд не остановится тут и на полчаса, она упала духом. Река отделяла ее от змеева логова, и этот мнившийся великим препятствием рубеж вдруг, внезапно и безнадежно, обнаружил свою призрачную природу. Рубеж этот пал, ничего не спасая, как пали, явив свое очевидное ничтожество, все прежние рубежи и надежды. Карета вкатилась на зыбкую, чудом стоящую над водой мостовую.

Плеск холодной волны, покачивание кареты заставили Зимку вспомнить о сгубленных водой жизнях, о последних, судорожных мгновениях, когда разум так чудовищно ярок… Зимка знала, что чувствовали эти люди, когда в горло и в легкие хлынуло, когда захлебнулся крик, содрогается тело, а разум… разум еще сознает безумие смерти.

Зимка храбрилась думать об утопленниках, потому что ее ожидало иное. Но этого, что ожидало, нельзя было избежать никакими обманами мысли.

Бледная, несмотря на пятнами горящий румянец (девушки, пристроившись бочком, ловчились заглаживать на щеках следы слез), она откинулась на подушки. Тяжелый, усыпанный алмазами венец тяготил голову, шитое золотом платье душило своими негнущимися, как латы, покровами, Зимка испытывала потребность освободить грудь для вздоха, однако не жаловалась; она давно, с утра еще, хотела пить и ничего не просила. Губы ее расслабились, мышцы лица, казалось, онемели, их никогда уже — страшное слово «никогда!» — не сложить улыбкой.

Вдоль сельских дорог на правом берегу Белой тянулись сады, изгороди, виднелись деревни, островерхие особняки, окруженные вязами и дубами, всюду по обочинам стояли сплошняком люди, но Зимка уже не глядела в окно, едва находя силы, чтобы повести глазами по сторонам.

Солнце палило вовсю, блеклые, выжженные дали затянула мгла, хотя было еще часа три до полудня; в раскрытое оконце кареты заглянул, не слезая с лошади, Ананья. Черного бархата, туго схваченный в стане полукафтан не доставлял ему как будто никаких неудобств, в лице не видно было следов утомления, ни единой капельки пота, а шляпу с траурным крепом на тулье он держал в руках не для прохлады, а из учтивости.

— Логово Смока, государыня, — молвил Ананья, прижимая шляпу к груди таким сострадательным движением, что Зимка вздрогнула.

— Далее, государыня, придется пойти пешком, — продолжал Ананья, извиваясь и голосом, и телом. — Лошади пугаются. Понесут.

— Хорошо, — бесцветно сказала Зимка.

Введенный в заблуждение, Ананья отъехал. Знакомые люди: бояре, окольничие, думные дворяне — толпились у раскрытой дверцы, но Зимка не понимала, зачем они здесь, и продолжала сидеть, не понимая и того, что разговор с Ананьей означает необходимость оставить припечатанные потом подушки и покинуть карету. Она повиновалась совсем без слов, когда седовласый боярин Селдевнос решился подняться на подножку и подать руку — привычные жесты, привычный порядок вещей безотчетно действовали на Лжезолотинку.

Карета стояла во ржи за околицей опустелой деревушки. Поезд, необозримая вереница карет, остановился еще прежде, не доезжая деревни, а в противоположную сторону, за ржаными полями раскинулись развалины невиданных замков, дворцов, хоромин, церквей и вовсе каких-то неопределенных каменных хибар — целый город.

Никакого змея Зимка не видела, и это неоспоримое обстоятельство подарило ей вдруг безумную надежду.

— Что это? — хрипло сказала она, имея в виду развалины.

Услужливо в несколько голосов ей объяснили то, что она и сама знала: это блуждающие дворцы, которые собрались тут в чудовищный хоровод вокруг залегшего среди полей змея.

Долго ждать не пришлось, чтобы одно из строений содрогнулось, верхушки полуразрушенных стен заколебались и рухнули, сваливаясь в волнах пыли по откосам битого камня — вытянутые по полю развалины словно присели и стали ниже. Мгновение или два спустя докатился раскатистый, какой-то приземистый гром, а еще малое время спустя, будто перекинувшись, судороги охватили почти целую еще церковку в стороне по правую руку — стройная увенчанная шестилучевым колесом башенка треснула, священное колесо соскочило и, грянувшись оземь, не покатилось, как можно было бы ожидать, а рассыпалось вдребезги. Над развалинами поднималась жаркая пыль, небо за грядою блуждающих дворцов клубилось темно-розовой мглой, похожей на озаренные красным закатным солнцем тучи.

Ставший в полнеба сумрак затягивал взгляд, вызывая потребность проникнуть в потаенный смысл его клубящихся узоров. И в самом деле, медлительно воздымаясь, завязываясь петлями и меняясь, струи призрачной гари складывались в нечто такое… в чем можно было угадать стены и башни. Неверный и смутный замок рос в вышину, в заоблачные выси, где редко бывают птицы, и вот начинал уж терять обличье, колебаться всеми своими статями, обнаруживая прорехи и проталины, расплывался понемногу, как слабый, едва отличный от блеклых небес туман.

— Сказывают, то души блуждающих дворцов воспаряют, — обыденно заметил мужиковатый Селдевнос и, повернувшись с этим замечанием к государыне, несмотря на все свое простодушие, смутился, уразумев тут, что княгиня не расположена поддерживать праздный разговор. В некоторой растерянности он поглядел туда и сюда, отыскивая человека, кому бы всучить неуместное, как оказалось, соображение, и, не отыскав такого простака обок с собою, сокрушенно кашлянул в кулак.

Непроизвольно и против желания, словно с намерением поторопить — не имея сил выносить даже недолгой неопределенности, Зимка бросила вопросительный взгляд на Ананью, который верхом на смирной лошадке оглядывал окрестности из-под руки.

— Небольшая заминочка, — понятливо отозвался он, извиняясь, — надо бы послать отрядец-другой, чтобы разогнали эту шваль — миродеров. Всегда вокруг дворцов это дрянцо — бродяги, бездельники и сумасшедшие. Лезут, как мошкара в огонь.

Обессиленная Зимка, честно говоря, не совсем хорошо понимала, чем бродяги, сумасшедшие и бездельники не устраивают ее палачей. Нелепое заявление Ананьи представилось ей вдруг уловкой, призванной оправдать не объяснимую иначе задержку… задержку, которая предвещает, быть может…

Надежда болезненным сердцебиением приводит Зимку в трепет. Она ничего не говорит и не спрашивает, она позволяет боярам усадить себя за стол, наскоро приготовленный подле избенки с пустыми окнами, пьет и ест, не замечая вкус сладкого вина, которое ей подливают с избытком. Мясо, фрукты и сладости доставляют ей извращенное удовольствие. Она продолжает есть и пить через меру, потому что самая мысль о мере у подножия лобного места кажется ей издевательством, одной из тех насмешек, которые способны еще что-то задеть в цепенеющей душе обреченного. Она продолжает есть и пить, проникаясь суеверным убеждением, что еда и вино сами по себе обладают спасительной жизненной силой. Она продолжает есть и пить с надеждой, что вместе с сытостью ослабеет, наконец, и отпустит все разъедающий, доводящий до изнеможения страх… Но, кажется, это только еще одно, недолгое, преходящее заблуждение.

Судья двух приказов, человек дела, Ананья отлично это понимает. В душе его нет места ни легкомысленным надеждам, ни пустым суевериям, ни даже особенному страху.

Отъехав от деревни в поле на солнцепек, весь в черном, Ананья нетерпеливо оглядывал просторный небесный свод — отсюда, с юго-восточной стороны, ожидал он разрешения некоторых своих затруднений. Досадуя на задержку, Ананья с неудовольствием оборачивался, когда раскатистые сотрясения в воздухе сообщали о новых судорогах того или другого блуждающего дворца — развалины гляделись грядою неровных скалистых холмов, отличных от прилегающих полей и перелесков полным отсутствием растительности. Кое-где, разделившись на отряды, скакали великокняжеские конники, получившие приказ травить миродеров в ближайших окрестностях дворцов, но эта охота мало занимала Ананью, он ждал крылатого вестника из столицы.

Досадливое нетерпение судьи выражалось негромким, но явственным чертыханьем, временами он позволял себе и такие сильные выражения как «старый хрен!» Если что извиняло судью в непозволительной горячности, так это, наверное, то обстоятельство, что даже в полнейшем уединении, в поле, Ананья остерегался называть старого хрена по имени. Так что, застигнутый врасплох или поставленный на очную ставку с каким-нибудь совсем неожиданным свидетелем, предусмотрительный судья всегда сохранял возможность оправдаться тем, что имел в виду самого себя.

Трудно сказать изменил ли Ананья мнение о том не названном по имени человеке, которого отметил столь нелестным обозначением, или же со свойственной ему, как отмечалось, предусмотрительностью оставил это мнение до другого случая, только он тотчас же замолчал и больше уж не поминал старого хрена с того мгновения, как приметил в небе черное, махающее крыльями пятнышко. Ну, наконец-то! только и сказал он.

Крупная орлица, вздымая ветер, свалилась судье на руки, и он без промедления срезал плотно примотанный к костлявой ноге мешочек. Посылка содержала в себе сморщенную посинелую кочерыжку, в которой привычный к ужасам человек признал бы отрубленный палец. Ананья признал тотчас. Палец великого слованского государя с глубоко въевшимся в плоть волшебным перстнем Параконом.

Настороженно оглянувшись на скромно стоявших поодаль дворян, он попытался сдернуть кольцо с обрубка, а когда не справился с этим, поглубже спрятал его в карман. Затем развернул испачканную почернелой кровью записку.

«Что, старый висельник, — писал Лжевидохин в приметном раздражении духа и тела. Неровные буквы злобно скакали, отражая стреляющие боли в лишенной пальца левой руке, — получил, что хотел?! Благодарности не дождешься! Шиш с маслом тебе, каналья! И если что — пеняй теперь на себя. Скотина ты, выродок!»

Лицо Ананьи не изменилось, пока он читал жестокие, но маловразумительные упреки. Напротив, казалось, он находил в них большой смысл — если судить по тому, как тщательно вглядывался в каждое слово, изучая каждый поворот пера и начертание букв. А прочитавши, удовлетворенно сложил бумажку и тщательно ее спрятал.

— Возвращайся к хозяину, не мешкав, — сказал он орлице, которая снова взлетела с земли на руки, отчего человек принужден был отклоняться, опасаясь резких взмахов крыла. — Я действую, как задумано, и покорно прошу хозяина известить меня, определилось ли что с истуканом. Как только истукан двинется в сторону змеева логова — если двинется — пришлите весточку. Так что туда и назад — живой ногой!

Пустопорожнее ожидание сменилось лихорадочной, если не сказать неприличной спешкой. Не утруждая себя больше учтивостями, Ананья поднял из-за стола обомлевшую государыню, толпой человек в сорок: бояре, дворяне, витязи в медных полудоспехах — двинулись наспех через поле, прокладывая во ржи мятую крученую тропу. Бояре в жарких долгополых кафтанах скоро уже сбились с ног и обливались потом; стесненная золотым платьем, подол которого волочился по ломаным стеблям, вздымая едкую пыль, путаясь и цепляясь, Зимка отмахивалась от мух и не успевала стирать капающий с бровей пот. Наконец с бессильным стоном она споткнулась и упала, обронив с головы венец.

— Фу-ты! Вот еще новости! — прошипел сквозь зубы Ананья, когда дворяне кинулись поднимать государыню. Судья удержался от упреков и понуканий, но так выразительно выпятил толстые губы, так нетерпеливо обмахивался он шляпой, озирая встающее за дворцами марево, что волей-неволей заражал беспокойством самых учтивых и стойких.

Последние шаги на краю ржаного поля, где начинался подступавший к самым развалинам жухлый и пыльный луг, шестеро дворян, поочередно меняясь, поддерживали ослабевшую государыню под руки, она ни слова не говорила и только облизывала губы. Драгоценный венец несли отдельно, и один нарочно приставленный человек, поспешая за государыней след в след, время от времени нагибался, чтобы перекинуть подол платья через камни и былье, не давая ему запутаться.

Непостижимое малодушие овладело известными своей любезностью и утонченными взглядами людей, мало кто удержался от крепкого словца, казалось, еще немного и раздражение выльется на государыню, которая вызывала подспудную неприязнь явным нежеланием переставлять ноги, мертвенным выражением серого, в разводах пота лица и тусклым невидящим взглядом. Была ли это усталость от невиданной жары или разлагающее влияние змеевых дворцов, которые высились чудовищными развалинами справа и слева, так или иначе, что-то такое произошло с людьми, отчего сочувствие и терпение стали им не карману, как излишняя роскошь. Обозначилось озлобленное настроение поскорее покончить с неизбежным, и государыня Золотинка, не понимавшая суровой необходимости неизбежного, не вызывала сочувствия у тех, кто и сам мучался обстоятельствами. Не по воле своей тащившие на заклание зверю прекрасную женщину витязи страдали от угрызений совести, от ощущения вины, от сознания, что поруганы честь и все самое возвышенное, и, понятно, они хотели бы видеть у жертвы побольше мужества. Со свойственным истинным мужчинам прямодушием они уже почти и не скрывали желания.

Блуждающие дворцы сошлись вокруг змеева логова огромным верст пять в поперечнике хороводом, который нигде, однако, не составлял сплошного кольца, порядочные промежутки между соседними хороминами, иногда на сотни шагов, открывали свободный проход к внутренним областям зачарованной земли. Ничего особенно не переменилось, когда гряда дворцов (в разной степени разрушения) оказалась за спиной у жмущихся друг к другу людей, а впереди открылись кое-где по возвышенностям шпили, башни и крыши других, не видимых прежде строений. Змея как будто не было… Но люди, не обольщаясь надеждой, угадывали его гнетущее присутствие среди всхолмленных полей и перелесков. Они продолжали продвигаться целиною по иссушенным свирепой засухой землям, где стояли в недвижной духоте, не шелохнувшись, деревья с побитой, осенней листвой, где тянулись никуда уже не ведущие тропы, а в саду за оградой на почернелых, словно прохваченных морозами яблонях висели сморщенные уродливые плоды.

Дохлая коза лежала на задах нежилой деревушки с настежь брошенными воротам и дверями, и всюду: на опавшей листве, на пожухлой траве, на выпряженной телеге, что стояла прямо посреди дороги без лошади, на брошенном и распотрошенном прямо в поле сундуке — серел налет пыли, какой бывает в надолго запертых и заброшенных помещениях.

— Тише! — обронил кто-то сдавленным голосом, все замерли.

Где-то лилась вода… чудилось, будто лилась вода, слышался ровный и сильный шум падающего в заставах мельницы потока. Или, к примеру, опрокинулся исполинский кувшин размером с колокольню. Шум уходил, смещаясь по направлению, пропадал… вот он пропал совсем, оставляя сомнения в своей действительности. Ни одной капли не упало в горячую землю, недвижный воздух не колыхнулся дуновением полного влаги и свежести ветерка.

— Что это было?

Но чтобы это ни было, ничего иного не оставалось, как продвигаться, остерегаясь каждого шороха. Удушливая мгла, похожая на гарь лесного пожара, скрадывала расстояния и обманывала зрение, обращая избушки оставленной позади деревни в призрачные видения, которые хотя и сохраняли признаки мирных строений, казалось, уже не принадлежали этому миру, удалившись от него в потусторонние пределы.

Вдруг внезапный набегающий крик заставил людей судорожно озираться, но мало кто успел глянуть в небо, откуда падало, растопырившись во вздутых юбках, нелепое существо. Оно хлопнулось оземь с тяжким раздавленным звуком, и крик оборвался.

Это была молодая женщина. Она лежала переломанная, без суставов, разбитое лицо в луже крови… Кровь, неправдоподобно яркая, подтекала из-под тряпичной куклы, рассыпанные в красной луже волосы слиплись.

Потрясенный до изнеможения, Ананья сделал несколько шагов, но остановился в изрядном расстоянии от разбитой женщины, не имея сил подойти ближе, и потянулся, вытянув шею, словно разглядывал ее поверх невидимой преграды. Верно, он узнал женщину. Не трудно было узнать, потому что Ананья сразу же, без малейшего зазора во времени сообразил, что случалось, сообразил так, словно заранее ждал чего-то подобного. Женщина из Приказа наружного наблюдения, несомненно, летела с донесением, она искала судью в границах зачарованной земли и, уже подлетая, прямо в воздухе, на высоте птичьего полета вдруг без всякой явной причины обратилась из птицы в человека…

Донесение — если оно было, — как обычно подвязанное к вороньей ноге, в миг превращения исчезло. Скорее всего, исчезло… Ананья не стал копошиться в мокрых от крови тряпках. Ни слова не обронив, он отвернулся, не совсем уверенно, путаясь в направлении, шагнул и пошел. Подавленные спутники заспешили следом, словно боялись отстать.

Теперь Ананья все чаще останавливался, озираясь и втягивая носом воздух, — пахло тухлыми ни на что не похожими запахами, от которых стучало сердце.

Раздетый донага человек таился в мертвом бурьяне… Неподвижный под застарелым слоем пыли. Никто не задержался, чтобы перевернуть тело и глянуть лицо.

Не отвлекаясь на пустяки, Ананья увлекал спутников в гору, он прерывисто со свистом дышал и, отдуваясь, оглядывался. И уже нельзя было миновать взором встающее за холмом марево — слезились глаза.

Черной обугленной кучей в обширной лощине лежал змей.

И не было сил по-настоящему испугаться. Удушливый жар, что стучал в висках, так больно отзывался в сердце, что Зимка, считай, ничего уж не различала, пот заливал глаза.

Но это и был змей.

Змей — сказал кто-то свистящим полушепотом, чувствуя потребность убедить себя в действительности происходящего. Трудно было распознать чудовище в безголовом нагромождении костлявых крыльев, и однако же ничего иного нельзя было предположить. Голову Смок спрятал под крыло, которым накрылся, как шалашом или крышей.

Надо думать, он спал. И, может статься, слегка шевелился и ворочался во сне, да только никто не взялся бы утверждать этого наверное, никто теперь не взял бы на себя смелость решительных суждений и поступков…

Вниз, к одинокой раките, сиротливо торчащей на расстоянии окрика от чудовища, двинулись лишь пять или шесть человек, остальные же затерялись, должно быть, еще раньше, прежде чем отряд поднялся на взгорок — люди исчезали бесследно, как во сне, когда ищущий взор не находит на прежнем месте ничего знакомого… В зачарованном стремлении к цели Ананья не оборачивался на спутников, возможно, он тоже ощущал себя в чудовищном сновидении и принужден был сосредоточить все помыслы на том, чтобы не дрогнуть, не уклониться от начертанного когда-то наяву пути.

Возле ракиты Ананья обнаружил пропажу большей части отряда, но не стал тратить время на удивление, отложив удивление и все другие посторонние чувства до пробуждения.

Государыня пошатывалась в обморочной слабости, ее придерживали с двух сторон витязь в полудоспехах и грузный боярин в долгополом кафтане, который и сам уже не дышал, а стонал, заглатывая воздух безумным ртом.

— Приготовьте веревки, — тихо распоряжался Ананья, отирая пот, — давайте венец.

Он водрузил венец по принадлежности, на поникшую голову государыни и принялся поправлять в спутанном золоте волос жемчуг. Потом, не изменяя все той же озабоченной ухватке, нашел на отвороте собственного кафтана иголку с приготовленной ниткой, достал из кармана грязный шелковый сверточек и десятком неверных, торопливых стежков, не раз уколов пальцы, подшил сверток к плотной парче платья — на испод широкого жесткого воротника. Осталось только опустить воротник на место и убедиться, что подавленные близостью змея соратники не обращают внимания на маленькие военные хитрости. Не более того понимала, что делается у нее за спиной, государыня.

Тугими узлами ее примотали к дереву, и остался один человек — бирюч с барабаном.

Все удалились, как не были, а бирюч, потерявший неведомо где шапку коротко стриженный мужчина с выражением растерянности на хитроватой роже, спросил вдруг Зимку:

— Стучать, что ли?

Государыня не ответила. И бирюч, записной базарный остряк, по видимости, утративший все свое остроумие и живость, скучно отошел от нее шагов на десять. А еще подумав, прибавил к ним несколько.

Здесь, на некотором расстоянии от назначенной к закланию жертвы он, по видимости, почитал себя в относительной безопасности; смутное представление о мужской чести не позволяло ему, однако, увеличивать это расстояние еще больше. Пятнадцатью шагами, ни больше ни меньше, измерялись достоинство бирюча и честь. Он достал из-за пояса палочки, занес их над барабаном и, когда поднял глаза на змея, застыл, позабывши намерение.

Черная костлявая груда, похожая на утыканный ломаным жердьем стог гнилого прошлогоднего сена, хрипло вздохнула — повеяло дурным ветром.

В намерения бирюча как раз и входило разбудить змея, чтобы донести до него братское приветствие слованского государя, и однако первые же признаки пробуждения устрашили посланца до оцепенения. Он оглянулся: по всей лощине до самых дальних ее пределов, до чахлых кустов и обожженных взгорков не видно было ни одного человека. Кроме наряженной в ослепительное золото государыни, которая стояла уж слишком близко — подпертая хилой ракитой.

— Стучать, что ли? — жалко спросил бирюч в надежде на человеческий голос.

Женщина не ответила.

Он опустил палочки и задумался, ощущая мучительное, до боли в утробе одиночество.

Доносилось хриплое, раскатистое дыхание, от которого шевелилась и шелестела обок со змеем пепельная трава.

Руки бирюча прохватывала слабость. Он убрал палочки и достал бумагу, государево послание к старшему брату, высокочтимому и сиятельнейшему Смоку, подумывая, может быть, огласить сначала послание, а потом уж вспомнить о барабане. Но трудно было преодолеть воспитанные беспорочной службой навыки. Бирюч снова вытащил из-за пояса палочки, глубоко вдохнул…

И словно треснуло. Заливистый и затейливый грохот разбудил зачарованную тишину лощины. Барабан колотился в безумии, и уже не отступишь, не уйдешь — змей обнаружил признаки сонливого раздражения, передернулся, выпростал большую, как винная бочка, голову, всю в костяной парше. Мутно озираясь, чудовище фыркнуло и махнуло крылом.

Там, где костистый конец крыла чиркнул по ржавой земле, осталась рваная борозда — и ничего больше. Только кровавые ошметки, да отскочивший сапог с обломанной костью в нем… отлетевший в сторону барабан горел праздничными желто-синими красками.

Но Зимка ничего этого уж не сознавала, она висела на веревках без чувств.

Никакие жизненные перевороты, превратности бродяжничества не могли приглушить в памяти Юлия счастливые дни и ночи в Камарицком лесу — праздник свидания с Золотинкой. Потом было иное: раскисшие дороги, дождливое небо, холодный ночлег на голодное брюхо, схватки с собаками и грубые недоразумения со случайными спутниками, поразительное равнодушие к чужим страданиям, которое так изумляло Юлия в его дорожных товарищах. И это изумление, кстати, лишний раз только подтверждало мнение бывалых бродяг, что парень, конечно же, не в себе. Мнение тем более верное и вероятное, что и в самом избранном босяцком обществе едва ли найдется сколько-нибудь значительное количество уравновешенных особ, о которых можно без зазрения совести сказать, что они в себе и из себя не выходят. И тем не менее даже в этом, отнюдь не склонном к домоседству обществе сострадательные выходки Юлия, припадки доброты и отзывчивости, заставлявшие его то и дело выходить из себя, получали довольно двусмысленную оценку. Что вовсе не облегчало ему жизнь.

Словом, все, что происходило потом, когда несколько полных терпкой радости дней в Камарицком лесу промелькнули и канули в прошлое, оставив незаживающий след в душе, все это, как бы много оно ни значило для Юлия само по себе, существовало во внешней его жизни, тогда как Золотинка и потрясение тех жгучих дней было жизнью внутренней и для такого человека, как Юлий, значило больше случайных перемен, ударов и открытий судьбы.

Короткое счастье с Золотинкой Юлий воспринимал как слабость. Нечаянное, неверное, на несколько дней счастье это пришло в то время, когда опустошенный, переболевший Юлий ничего уж, кажется, не ждал и не хотел для себя, обретши успокоение в растительной жизни свинопаса. Но счастье пришло, ошеломило, выбило окна, распахнуло все двери и укатило оставив разоренный и опустелый дом в грудах мусора. Оно застигло врасплох, таким внезапным порывом, что не было ни малейшей надежды что-нибудь сообразить и принять надлежащие меры защиты.

Вспоминая потом эти дни (он и не забывал их, кажется, ни на миг — ни днем, ни ночью, даже во сне), переживая потом эти дни, Юлий не мог по совести отрицать своего счастья, представляя дело так, будто он принял неожиданный подарок судьбы по необходимости и насильно. Как бы там ни было, то было счастье. Он склонялся перед судьбой за этот нечаянный праздник, и все же в сознании его существовало понятие о неладной, стыдной природе того, что случилось в Камарицком лесу.

Юлий знал, что не простил Золотинку.

То есть не то, чтобы не простил, — тут и слово правильное не подберешь… Надо было бы сказать: не простил себе. Ибо любовь его в своей щедрой силе, нахлынув на Золотинку, возвращалась волной обратно — всем своим теплом и страстью, так что Юлий терялся в водоворотах чувства и уж конечно не мог различать — ужасно путался! — где граница, что разделяет самостоятельное бытие влюбленных, Юлия и Золотинки. Падение Золотинки он чувствовал как собственное унижение… то есть он чувствовал это предательство так, как если бы совершил его сам.

А это и было как раз самое тяжкое, потому что Юлий был из тех людей, которые трудно прощают самим себе. Все несчастья и разочарования, постигшие его со дня битвы под Медней, а, может, еще и раньше, с той неопределенной поры, когда он начал догадываться, что не все понимает в любимой… все жизненные несчастья и разочарования лишь усиливали в нем это нездоровое самоедство. И к тому же, как бы там ни было, после безумства в Камарицком лесу Юлий утратил последнюю возможность смотреть на Золотинкино преступление со стороны; теми счастливым днями он разделил с ней преступление целиком и навсегда.

И от этого уже не было спасения. С этим уж нельзя было больше подняться, ни подняться нельзя было, ни возвратить себе ту малую толику самоуважения, без который невозможно испытывать радость жизни.

Бежавши из лесу без всяких объяснений с Обрютой, он совершил еще один непростительный проступок — порвал с другом.

Значит, ничего не оставалось, как умереть для прошлого, скользнувши еще на одну ступеньку вниз — туда, где уж не было никаких ступеней (или казалось при взгляде сверху, что ступеней нет). Юлий смешался с толпой безродных бродяг и скоро уже — с прискорбной легкостью! — ощутил себя совершенно на месте. Словно свинья в грязи. Именно такой художественный образ представлялся Юлию, когда, утомленный душою, он испытывал тоску по недоступным ныне радостям книг и высокого искусства.

Конечно, понимая под свиньей себя, Юлий не разумел под грязью своих несчастных товарищей по скитаниям — ныне он ставил себя не выше последнего попрошайки, под грязью Юлий понимал нечто иное. То самое, безличное и непостижимое, что определяло род человеческих отношений на дне жизни — грубость чувств и обнаженность подлости. Потому что подлость на дне была криклива и открыта для всеобщего обозрения, а лучшее, что составляло достоинство человека, таилось от взоров. Трудно было не замараться подлостью, когда приходилось делить с миродерами их труды и нравы. И нужно было обладать душевной зоркостью Юлия, чтобы различать в огрубелых людях лучшее. Он различал, видел и остро, до слез чувствовал, почему и заслужил у товарищей в дополнение к кличке Глухой прозвание Чокнутый.

Впрочем, имелась для этого прозвища еще и другая, не менее основательная причина: в крайнем волнении, забываясь, Юлий не раз прибегал к тарабарским выражениям, ни в ком не находя понимания. Что и не диво: оборванный, грязный босяк был единственным в мире человеком, который мыслил на высоком тарабарском языке, языке науки, тонких чувств, языке мужества и нежности, преданности и самоотверженности. Беда Юлия была в том, что он не знал никакого другого.

Не разумея своих случайных товарищей, он двигался с толпами миродеров куда придется, терял попутчиков и странствовал в одиночку, не имея возможности ни расспросить дорогу, ни изъяснить конечную цель своих скитаний. Он много видел и многое понимал без слов и все ж таки не очень ясно представлял себе, что происходит в стране и к чему клонится дело. Кстати сказать, Юлий не подозревал о распространении блуждающих дворцов. В свое время, при первых известиях об этом чуде Поплева с Обрютой пытались втолковать юноше понятие, но кинули затею, как бесполезную и даже вводящую в заблуждение, ибо убедились, что чем доходчивее рисуют, чертят и размахивают руками, тем большую путаницу вселяют в обеспокоенный ум Юлия. Трудно объяснить жестами то, чему и словами-то нет названия.

Таинственные поветрия носили бродяг по всей стране, вместе с бездомными толпами скитался игрушкой случайных настроений и Юлий. Людская волна вынесла его к столице, потом, отхлынув, бросила к змеиному логову, к чудодейственному кольцу дворцов, которые тут и предстали Юлию во всей своей непостижимости. С несказанным изумлением взирал юноша на сокрушительные судороги невиданных каменных хоромин и частенько оглядывался на спутников, которые как будто ничему в особенности не удивлялись.

— Сядь, Глухой, не отсвечивай, — сказал Шишка, широкий, заросший медведем мужик. Шишка и несколько других таких же черных от солнца, с красными, кирпичными рожами бродяг полулежали среди кустов, достаточно высоких и густых, чтобы можно было заблаговременно затаиться, приметив в поле разъезд лучников. Здесь же были две женщины, одна из них, помоложе и востроглазая, нет-нет да и поглядывала на Глухого — строгое и в то же время удивительно юное по какому-то общему выражению лицо его останавливало взор, вызывая неясный, какой-то не определившийся, подспудный вопрос.

Впрочем, отмеченное присутствием бывшего слованского государя Юлия становище любопытно было и множеством других презанятных редкостей, добытых еще до того, как бывший слованский государь пристал к ватаге. Расстеленный на мятой траве скатертью, горел малиновой ярью и серебром порядочный кусок бархата, уже испачканный жиром и сажей. Низкий золотой сосуд с широким горлом, который бродяги принимали за котелок, был, скорее всего, плевательницей или урной из дворца. Плевательница (если это не была урна или горшок ночного назначения) носила на себе следы от ударов острым кремнем, грубые надрезы и царапины ножом — надо думать, то были следы неудачной попытки поделить золото, оставленной после того, как стало ясно, что проще разыграть горшок в кости.

Среди прочих достопримечательностей обращала внимание брошенная без призора и уже порванная картина в золоченной раме, которая изображала убийство — полуголая баба, вся в браслетах и драгоценных висюльках, имела, по видимости, намерение прирезать полуголого мужика в чалме, который пристроился вздремнуть на каком-то поставленном среди леса ложе; картина эта немало веселила бродяг. Тут же на скатерти и на траве можно было видеть неясного назначения колокольчик, шитую жемчугом подушку, затейливый подсвечник на три свечи, которые горели все, несмотря на солнечный день, маленькие толстого стекла склянки без содержимого, выпитого или разлитого, — оно и сейчас еще издавало сильный, прилипчивый и тошнотворный по жаре запах. Из прочих столь же необходимых и обязательных в бродячей жизни вещей следовало бы отметить несколько стеклянных шаров неведомого назначения, спицы, табакерку и немалое количество парчовых шлепанцев без задников, но с загнутыми вверх носками — по неудобству таскать вечно спадающие шлепанцы на ногах оборванцы держали их по большей части за поясом.

— Садись, говорю, не отсвечивай, — повторил Шишка с бранью и встряхнул в ладонях игральные кости. — Тебя за версту видно.

Товарищ его, бородатый мужик с намотанной на голове тряпкой, дернул Юлия за штанину и несколько раз причмокнул, изображая, по видимости, цокот копыт:

— Лучники! Фьюить-фьюить — стрела. Вава! Больно! — убедительно махал он руками, объясняясь с глухим, как с ребенком.

Но Юлий не отвечал, прикованный взором к угловатому похожему на монастырь или старинный дворец строению в какой-нибудь версте от зарослей. Сплошная прорезанная понизу высокими, в три человеческих роста, может быть, бойницами стена этой хоромины вдруг среди бела дня вздрогнула, исказившись каменной язвой, и из этой язвы, свища пустила отросток, который обращался на глазах в крытый переход на столбах с толстым резным оголовьем; переход тащился по земле, как змея, все удлиняясь. Поразительно, что разомлевшие на солнце босяки не видели в этом ничего особенно примечательного и ленились подняться, чтобы бросить взгляд на чудо.

— Да сядь ты, твою… сукин сын, всех прищучат! — вскинулся желчный щербатый парень, чей дурной нрав выразительно отмечал сломленный в драке нос. Не довольствуясь словами, Щербатый осмотрелся в поисках камня, не нашел подходящего и прихватил длинную серебряную лопаточку, вроде тех, какие держат в богатых домах, чтобы надевать тугие туфли; метательный снаряд угодил Глухому в спину.

Юлий оглянулся, не растеряв еще того особенного выражения в лице — восторженного, сосредоточенного и настороженного одновременно, — с каким глядят на дела небывалые и чудесные. Право же, он не видел нужды объясняться и снова, беззлобно отмахнувшись, повернулся к дворцу.

Новый удар в спину, на этот раз обломком палки, заставил его кинуть предостерегающий взгляд. В удушливом зное летнего дня назревала драка. И Юлий, потускнев лицом, заколебался, он нарочито мешкал, потому что отлично знал, как опасно проявить малодушие перед беспощадными к слабым босяками. Не чувствуя ни настоящей обиды, ни злости, он должен был выказать и то, и другое хотя бы в той малой степени, которая обеспечила бы ему должное уважение шайки, а значит, прочное место у костра, достойную долю общей добычи и жратвы. Он огрызнулся, с тоской соображая, что драки, пустой и ненужной как всегда, сдается, не избежать.

Потасовка однако не стала еще необходимостью, когда вмешалась женщина, та дебелая, грудастая девка, что шустро шмыгала глазками, ни разу, кажется, не миновав Юлия в своих поисках чего-нибудь эдакого, сладенького и пряного. С дурашливым смехом она вскочила и облепила юношу жаркими, пышными объятиями, от которых тот зашатался, и оба, не без намерения, повалились сквозь пыльный ломкий кустарник в траву — под насмешливый рев босяков. В довершение игры, безусловно необходимой для мира в шайке, девка, не теряя времени, чтобы поправить подол, сверкая белыми ляжками, проворно навалилась на юношу и принялась его целовать с беспричинным визгом, с вознею спутанных ног — с такой нарочитой страстью, что вокруг на все лады засвистели — и ревниво, и возбужденно, и угрожающе.

Юлий почувствовал, что это уж лишнее. Через край. Он не мог вынести животной грубости того, что происходило на глазах разнузданно гогочущих босяков. В бесстыдстве этом было оскорбление совсем других объятий, в бесстыдстве этом было жестокое унижение Золотинки, которое он не мог не чувствовать как свое. Рыхлая, похотливая девка стала ему противна — он вывернулся.

Оттолкнув хватающие руки, широкое потное лицо под покровом спутанных, в мусорной листве волос, Юлий шмыгнул в кусты. Разгоряченная девица пыталась его преследовать, и кто-то ломился за ней, чтобы не упустить потеху или с другими намерениями, но Юлий вовсе не шутил и, уж конечно, не собирался заманивать похотливую дуру в чащу, как она, может быть, вообразила.

— Постой, дурачок! — взывала она сорванным, без дыхания голосом, в котором совсем уж немного оставалось от забавы, скорее злость и обида.

А Юлий, напротив, передвигался крадучись и скоро оказался в полнейшем уединении, различая то там, то здесь шумное дыхание, треск веток и слабеющие призывы.

Он продолжал таиться и после того, как опасность давно уж сошла на нет, двигался легким охотничьим шагом и вот…

Увидел чужого. Который разве не подскочил, неприятно удивленный не меньше Юлия, в руках блеснуло нечто непостижимое… сверкающий призрак, босяк тотчас забросил его за спину, удерживая там и руку.

Это был тощий долговязый дядька с изможденным лицом унылого склада. Об истощении сил свидетельствовали точно так же чахлая бородка и редкие волосы, что торчали из-под рваного колпака — что не мешало, однако, дядьке выказать при встрече с Юлием завидную живость. По видимости, впрочем, временную, ибо в зубах чужака торчала потухшая трубочка, предмет не совместимый с чрезмерной суетой и легкомыслием.

Опомнившись, оборванцы смотрели друг на друга так, как смотрят первым или вторым взглядом встретившиеся в диком месте люди: кто сильнее? Сильнее был, очевидно, Юлий, тощий босяк признал это сразу, без возражения, и как-то так двусмысленно, и насмешливо, и просительно, ухмыльнулся, налаживая мирные отношения. Потом, подумав, он достал из-за спины руку — держать ее там было и неудобно, и бессмысленно.

На солнце сверкнул усыпанный алмазами венец.

Потеряв дыхание, Юлий узнал — не веря себе! — малый венец Шереметов, которым из поколения в поколение венчались великие княгини.

Он сделал шаг-другой и присел на корточки, опасаясь больше всего, что Долговязый даст деру.

Но тот не вынимал изо рта давно уж потухшей трубки и при таком положении вещей, разумеется, не был способен ни на что решительное, недаром он сидел в траве раскорякой.

— Ну и ну! — молвил Юлий, подлаживаясь к незнакомцу. Он даже выругался для большего взаимопонимания. — Где ты взял?

Долговязый, не оставляя настороженности (но и не вынимая из рта трубки), махнул рукой куда-то за спину, в сторону волшебных дворцов. Венец он не выпустил, так что Юлий ухватил резной обруч с одной стороны, а Долговязый держал с другой.

— Там этого добра скока хошь, — гугниво сказал Долговязый, которому мешала выражаться внятно торчащая в зубах трубка. Так что Юлий мало что понял бы даже и в том случае, если бы разумел слованскую речь.

— Я глухой, — сообщил Юлий, пожирая венец жадным и цепким взором. — Что ты там бормочешь?

Нет, венец этот не был внешним подобием родовой Шереметовой драгоценности, на внутренней стороне обруча Юлий отыскал подлинную мету в виде трилистника, которую показывала ему еще мать… Потом краденный у матери венец достался Милице, и потом, так и не коснувшись чела несчастной Нуты, минуя Нуту, от Милицы перешел к Золотинке. А та уж не расставалась с властью.

Мысль эта обдала Юлия свежей горечью, но тут же он уличил себя, что сам себе и противоречит — он держал в руках то, что непреложно свидетельствовало об обратном. Или уж, во всяком случае, ставило прежние умозаключения под вопрос.

Что значит не расставалась с властью, если вот он, венец, потерянный на дороге? Не с головой ли?.. Что знал он в действительности о Золотинке за вычетом тех праздничных, сгоревших чадным огнем дней, что осветили ему беспросветный мрак прозябания в Камарицком лесу? Что знал он о страданиях ее и о борьбе, о жертвах, о подстерегавшей ее опасности?.. Что знал, чтобы судить?

Сердце тяжко билось.

Он посмотрел на Долговязого взглядом, от которого тот ослабел, трубка прыгнула в зубах и склонилась к заросшему подбородку.

— Ты где это взял?

Долговязый повел рукой, не сказать даже, что махнул, — так расслабленно это вышло, что мудрено было бы понять, где это «там».

— Пойдем, покажешь, — сказал Юлий, принимая неясное и, может статься, не весьма достоверное «там» как должное.

— А шел бы ты сам туда! — возразил Долговязый весьма двусмысленно, но вынул изо рта трубку, показывая, что, как бы там ни было, относится к предложению незнакомца с должным вниманием. Пришлось ему, правда, при этом выпустить обруч и он не без горечи проводил глазами заигравший в руках Юлия венец; не миновал взора и большой нож с простым деревянным череном, что висел на поясе у противника.

— Пойдешь? — спросил Юлий с угрозой. Что-то жесткое и безжалостное прорезалось в голосе, недоброе говорили глаза под крыльями бровей, так что Долговязый без всяких иных подсказок должен был тут догадаться о намерениях незнакомца прикончить его на месте, без предварительного хождения за тридевять земель.

Он заворожено покачал головой, отрицая все сразу: и намерения, которые не признавал вполне правомерными, и какое-либо желание возвращаться туда, куда готов был послать противника, отрицая и чужие угрозы и свой страх — чего уж никак не следовало отрицать.

— Дай сюда, не твое! — сказал он, засовывая трубку в карман — что можно было считать проявлением крайней решимости, и сделал попытку перехватить золотой обруч.

То, что произошло дальше, Юлий вспоминал потом без особого стыда, хотя и с некоторым внутренним содроганием. Наверное, он не сделал бы этого по сознательному размышлению, сделать это можно было только под действием страсти в необыкновенных обстоятельствах. Когда уныние Долговязого перешло в отчаяние, он подвинул драный колпак на чахлой своей головушке и с неким подобием вопля — скорее стоном! — уцепился за венец, в надежде не выпустить его никогда, Юлий имел жестокость бросить спорный предмет и схватить босяка за шею. Несчастный лишь выпучил глаза и несколько раз, слабея, ударил Юлия венцом, ухитрившись разбить ему ухо в кровь, прежде чем захрипел и задергался. Юлий швырнул обомлевшего босяка на землю, поднял упавший наземь венец и стал над поверженным.

Сначала Долговязый слабо, но судорожно, одним горлом закашлял, пошевелился и наконец когда уж ничего иного не оставалось, посмотрел на противника мутным взором.

— Я хочу видеть, где ты взял венец великой княгини. Отведешь меня и покажешь.

— Где-где, — пробурчал Долговязый, когда вернул себе способность бурчать. Он поднял колпак, натянул на забитые песком волосы, а потом, достав из кармана пустую трубку, сунул ее в зубы.

Долговязый, должно быть, принадлежал к тем счастливым натурам, которые не помнят зла, если не видят в том проку. Он не только смирился с необходимостью открыть чужаку злачное и обильное место, где валяются без призора знаки высшей государственной власти, но даже как будто — казалось так! — находил извращенное удовольствие, увлекая Юлия дальше и дальше вглубь зачарованной земли.

Пустынное поле перед дворцами они преодолели крадучись, руслом пересыхающего ручья, которое вывело в сторону от похожей на монастырь хоромины. Побоку осталось и другое творение — высоченные ворота, открытые из поля в поле, потому что не было при этих в высшей степени необыкновенных воротах ни кола, ни двора, ни проезжей дороги — ничего такого, что могло бы оправдать растрату волшебных средств на сооружение заведомо ни на что не годного чуда. Вблизи, в каких-нибудь ста шагах, только и можно было понять, как высоко, без надобности размахнулась эта золоченная игрушка; ворота, башни-столбы и свод между ними, превосходили верхней своей точкой — на выгибе свода красовалась золоченная ваза соответствующих размеров — две-три рослых березы, составленных друг на друга.

Долговязый не дивился воротам и вообще нимало не обращал внимания на дворцы, хотя Юлий не оставлял мысли, что проводник ведет его к одному из ближних волшебных строений. Он больше поглядывал на венец, который Юлий вынужден был нести в руках, не зная, куда пристроить. Венец-то, по видимости, и держал обездоленного бродягу на привязи, удерживая его от бегства в этих неприютных, затянутых красноватой мглой краях, где глохло и тихо сказанное слово и мягкий, чуть слышный шаг и где, казалось, бесследно пропал, растворился бы человек, стоило бы только ему присесть за ближним плетнем с поникшими подсолнухами.

В шагах пятидесяти или ста скрадывались подробности, а дальше, совсем уж в неопределенном расстоянии все тонуло в похожем на чад тумане, так что на дне ложбины, которую Долговязый выбрал после того, как миновали молчаливый хутор под вязами, здесь, в этом затонувшем захолустье, и слуху и зрению стало совсем скучно. Пожалуй, Долговязый чувствовал это не менее остро, чем Юлий. Он часто оглядывался с напряженным, застылым выражением лица, словно бы потерял дорогу. Иногда Долговязый испытывал потребность присесть и лечь, стараясь казаться ниже даже в этом все уравнивающем безличном тумане, и наконец действительно лег, понуждая к тому же и Юлия.

Дальше они ползли, обдирая колени и локти, причем Долговязый приподнимался, чтобы осмотреться среди ничего не говорящих, скудных, покрытых жухлой травой пригорков, и замирал, уставившись в дурном недоумении на какое-нибудь безвинное деревце, поникшее желтой листвой и ветвями. Не понимая, чего именно нужно бояться, Юлий уж подумывал встать и выругаться назло докучливым страхам, когда Долговязый оглянулся и прошипел тсс! прикладывая ко рту палец.

Теперь и Юлий различил невнятное ворчание или хрюканье… Иной раз сопящие звуки пропадали, сколько ни напрягай слух, и опять можно было разобрать сонное ворчание разлегшейся, казалось, раскисшим брюхом на полмира свиньи. Не поднимаясь, Долговязый обернул к Юлию серое от утомления, в грязных разводах пота лицо и показал знаками, чтобы тот выбирался вперед.

Юлий понятия не имел о набеге змея. Не было рядом с ним ни одного человека, который взял бы на себя труд растолковать глухому, о чем галдит вся Слования. Потому-то когда огромный стог лежалой черной листвы предстал во мгле взору, напрасно он тщился разобрать, что же это такое, шевелится или нет? Откуда исходят эти хрюкающие, сопящие… бурливые звуки, которые полощутся в тумане с завораживающей размеренностью? Немое волнение Долговязого, который, припав к земле, совал руками, вкладывая в свои кривлянии столько выразительности, сколько в них, пожалуй, не умещалось, не многое объясняло Юлию.

И вдруг он догадался, что не одна только храпящая гора и не сама по себе гора занимает взбудораженного босяка — там, в стороне, стоит только привстать…

В порядочном расстоянии, смазанном из-за обманчивой красной мглы, различалось желтоватое пятно. Под деревом. И оно стояло, не двигаясь… это была женщина.

Понадобилось несколько мгновений, чтобы смутная догадка — предчувствие — заставила его подняться, позабыв внушенную Долговязым осторожность. Юлий пошел и побежал.

Он узнал сверкающее золото волос!

Туго привязанная к дереву Золотинка была жива и встретила Юлия взглядом.

И ничего не сказала, словно бы Юлий представлялся ей видением, которое требует не слов, но мысли, некоего мыслительного усилия, необходимого, чтобы уберечься от обмана и обольщения. Надо думать, не много ясности прибавлял венец в руках Юлия, тот самый венец, который она помнила у себя на голове.

И только когда видение подступило, когда очутилось рядом… Так тянутся друг к другу лишь очень знакомые… родные… раскрывшие к поцелую губы влюбленные и супруги… Зимка ахнула, дернувшись поднять онемелую в путах руку и промолвила:

— Ю-юлька!.. — С таким сладостным вздохом, что и всего воздуха мира не могло хватить, чтобы расправилась грудь и вольно, не запнувшись стучало сердце.

— Юлька! — задохнувшись, повторила она едва слышно и сомлела с чуть обозначившейся улыбкой на любимых, родных устах.

О боже! Невнятная дрожь проняла Юлия. Беспамятство любви, готовность умереть и воскреснуть. От непосильного, чрезмерного чувства Юлий и сам был на грани обморока. Зачем-то он оглянулся, ничего все равно не видя, спохватился, вытащил ржавый нож и двумя-тремя взмахами рассек тонкие шелковые веревки, что перетянули Золотинку, едва оставив ей жизнь.

Любимая упала на руки Юлия, венец покатился по земле…

И Долговязый, что следил издали за припадочными выходками Глухого, почувствовал необходимость внести в это сумасбродство хоть какое-то разумное начало. Для этого он и пополз, не спуская глаз с беспризорного венца, а потом, когда Юлий забылся в полуобморочном поцелуе, начал передвигаться на карачках довольно резвой рысью.

— Что такое? Ты здесь? — говорил Юлий, едва успевая заглянуть в глаза, прежде чем покрыть их поцелуем. А Золотинка повторяла:

— Бежим! Скорее!

Зимка понимала положение лучше, чем Юлий, и находила время озираться; измученная телесными страданиями, она не видела толку в затяжных поцелуях и торопилась, бросая частые взгляды на змея. Так что пришлось и Юлию обернуться… он признал чудище, которое показало покрытую мелкой костяной чешуей голову.

— Беги сюда! — крикнул Юлий Долговязому, чувствуя, что понадобится помощь.

Действительно, Юлий подобрал венец, чтобы вернуть его государыне, но Золотинка споткнулась на первом шаге, затекшие ноги не повиновались, она путалась в длинном платье, так что пришлось Юлию нахлобучить венец себе на голову и подхватить любимую на руки, он рассчитывал отнести ее подальше, за перелесок, где можно было бы прийти в себя и что-то сообразить.

— Там Ананья! — пыталась еще предупредить Золотинка, но Юлий не понимала лепета.

Да и поздно было понимать: вдруг, сразу проступили из жаркой мглы… спешили навстречу скорым шагом витязи в доспехах и при оружии.

Один впереди, и еще за ним… два, три… пять… Шесть, их было шестеро. Отчаяние Золотинки свидетельствовало, что помощи от этих людей ждать не приходится. Не для того они сидели в засаде, ожидая, что змей наконец займется жертвой.

Лихорадочно озираясь, Юлий не видел вокруг ничего стоящего, кроме желто-синего барабана с оборванным ремнем, что валялся неподалеку, изумляя яркими красками.

Барабан, так барабан! Юлий готов был рычать, бросаясь на мечи с голыми руками, чтобы хоть на малую долю часа отодвинуть от любимой опасность. Лучше уж барабан, чем ничего!

— Скорее сюда! — прикрикнул он, обнаружив смятение Долговязого, который опять присел на карачки в самой несообразной, ни на что не годной позе и не вынимал изо рта трубки. — Помоги государыне! Поддержи ее! Ну, живо!

Коснувшись земли, Золотинка просела на томных ногах и оперлась рукой, чтобы не упасть, ослабев от страха и тревоги за Юлия. Но тому уж некогда было утешать ее, некогда было ждать усовестится ли, наконец, Долговязый настолько, что вынет изо рта трубку, или будет растерянно ее жевать, соображая сравнительные расстояния до змея, до витязей и до Глухого, которого он ставил, по видимости, в один ряд со всеми другими опасностями. Одним прыжком Юлий схватил барабан, чтобы отмахиваться им от мечей, но передумал, оглянувшись на растревоженного змея, и неожиданно нашел барабану совсем другое применение: застучал по туго натянутой коже нечто похожее на войсковой призыв «слушайте все!»

И вправду, заслышав знакомые звуки, витязи придержали шаг — особенно те, что и раньше не спешили. Верно, они полагали безосновательным фатовством кидаться вшестером на одного безоружного оборванца. Они уступили эту честь запыхавшемуся молодцу, который вырвался вперед по причине своего непобедимого легкомыслия, очевидно. Повсюду из-под медных лат шустрого молодца выбивались летящие на ходу ленты, разрезанные вдоль и поперек шелка, все это пенилось и волновалось, придавая воину невероятный, ускользающий от определения облик. Вздутые шелковой пеной плечи, свисающие под локтями кружева противоречили неправдоподобно тонкому стану на стыке наборных медных пластин, что покрывали бедра, и покрытой желобками медной груди, по-рачьи широкой. Розовые перья светились вкруг головы и за плечами, составляя нечто вроде пристойного только святым ореола, — это колыхалась большая легкая шляпа, закинутая на тесьме за спину, тогда как на голове сидела только круглая медная шапка без всяких изысков. Во всем этом смешении птичьих и рачьих черт было что-то неосновательное, что-то такое, что трудно было, кажется, совместить с понятием об опасности и угрозе…

До первого столкновения только. Обнаженный железный меч подходящих размеров и замкнутое в хмурой решимости, не ведающее сомнений лицо юного забияки не обещали ничего хорошего ни вооруженному противнику, ни безоружному. Настороженный и жестокий, он заградился от безоружного щитом.

Прихватив барабан, Юлий пятился, напряженный до боли в мышцах, еще отступил он и еще, сознавая, что отступать некуда — сзади Золотинка… Что-то такое в глазах витязя под осевшем на самые брови шлемом предупредило Юлия об ударе. На выпад противника он швырнул с яростью отчаяния барабан.

Так звонко, что пустой сосуд, чмокнув, воткнулся на меч по самую рукоять. Оснащенный этой пузатой дрянью совсем нежданно, витязь заторопился освободиться, он бросил крепко севший на клинок, как на вертел, барабан к земле, рассчитывая толкнуть его краем щита или ногой, но должен был защищаться от оборванца и тут же вскинул опузыренный барабаном меч. Так что Юлий мгновенно остановился, понимая, что меч при хорошем ударе сверху разрубит всю эту пузатую пустоту — кожа, луб и веревки не составят защиты.

Но вышло иначе — от сильного взмаха вдогонку за ускользнувшим противником барабан соскочил с клинка и прянул в Юлия, так что он едва устоял на ногах, перехватив необыкновенный мяч. Не было ни мгновения на раздумья, Юлий швырнул пузатую дрянь обратно, на витязя, который рванулся вперед, выставив меч, и опять — тем же вызывающим изумление манером! — наколол барабанную пустоту на клинок. Взбешенный этой игрой, витязь не разбирал дороги — замахнулся рубить или глушить желто-синим пузом, под которым и клинка видно не было, а Юлий отбил выпад рукой — в барабан, ногой в тот же миг ударил в медную рачью грудь — противник опрометчиво отставил щит.

Витязь грянулся наземь, не успев оценить своего несчастья. Верно, он крепко ударился затылком, потому что утратил представление о пространстве, а когда опамятовался — кажется, тотчас! — оборванец в венце попирал его грудь ногой, а собственный меч витязя держал в руках, нацелив острием вниз для последнего удара.

— Я великий князь Юлий! — выпалил оборванец. — Сдавайся!

— Сдаюсь! — прохрипел витязь, не теряя времени, ибо поистине дорог был каждым миг. — Если действительно князь Юлий, — добавил он, вспомнив о чести.

Впрочем, это было уж лишнее, Юлий не понимал ничего, кроме лопотания губ, ясная или двусмысленная, лживая слованская речь достигала его отравленного сознания одним и тем же раздробленным беспорядком. Так что достаточно было того, что противник вообще ответил. Юлий снял ногу с груди поверженного ратоборца, полагая, что тот больше не ввяжется в драку.

Все случившееся походило на чудо — только что Юлий и думать не мог о спасении и вот — в руке его меч. Пятеро стеснительно замешкавших в отдалении витязей и какой-то черный человечек за ними, походивший на пастуха позади расфуфыренной скотины, не пугали Юлия, любая неравная схватка не пугала его теперь, когда он сжимал меч!

Между тем не зевал и Долговязый, которому Юлий поручил Золотинку. Он остался возле без меры усыпанной драгоценностями, томной от ужаса и вполне беспомощной женщины. И это оказалось столь сильное искушение, что ангел-хранитель доверился чувству, отринув позыва разума, которые побуждали его бежать. Да и все к тому: шум-треск стоял такой, что нечего было робеть и теряться.

Не лишая государыню возможного по обстоятельствам словесного утешения — что-то он там бормотал успокоительное в то время, как Лжезолотинка, без слез рыдая, заламывала и кусала руки, Долговязый, как то и пристало ангелу-хранителю, орудовал за ее спиной. Воровским ножичком он обрезал крупные жемчужные пуговицы, что шли частым рядом от пояса и до шеи.

Охваченная ужасом, Зимка не замечала, что делает с ней босяк, и только подергивалась, ощущая беспокойство между лопаток. А Долговязый, быстро добравшись до ворота, обнаружил подшитый снизу сверточек, который не мог не возбудить любопытства, и не поленился — несмотря на крайнюю спешку — распороть его, чтобы заглянуть внутрь.

Черный обрубок пальца не смутил босяка — ничего менее дохлой жабы, какой-нибудь замешанной на крови младенца лепешки он и не ожидал; а когда блеснул камень и обозначилось золотое кольцо, сунул все это, не разбираясь, в карман, туда же, где гремели срезанные жемчужины. Напоследок Долговязый сорвал усыпанный алмазами гребень, отчего золотой огонь волос лавой разлился по плечам, и наладился бежать, следуя мудрому правилу не испытывать слишком долго судьбу.

На государыне оставалось еще с полпуда золота и узорочья, и однако неладное предчувствие, что и так перебрал, заставило Долговязого ринуться прочь очертя голову… Тогда-то он и увидел, что летит в пасть змею, который поднялся на ноги и растопырил крылья, возвысившись чудовищным, в полнеба недоразумением.

Это страшное, ножом по сердцу видение не стало последним образом, что отпечатался в мозгу несчастного. Не умея мгновенно остановиться, Долговязый еще ударил землю ногами, выбросил на лету руки, чтобы оттолкнуть пасть, но и хрупкие руки-веточки, и голова, и тело — все очутилось в жерновах, и человек, перекрученный огнем, успел понять, что попал в зубы — кость в розовой пене… Это и было последнее, пронзительное, как ожог.

Жизнь хрустнула, надломилась. Божественный огонь вспыхнул до безумия ярко, освещая все нестерпимой болью, и все погасло в чаду и в безобразии.

Растерзанный, непрожеванный Долговязый провалился в змеиную глотку вместе со всем награбленным золотом, с дырявыми башмаками и со своею трубкой, стиснутой в зубах до последнего.

Набежавшие было витязи остановились, скованные ужасом, и Юлий обернулся. Змей вскинул голову, вытянув вверх шею, как гусь, который заглатывает ставшую поперек горла дрянь. Золотинка лежала на траве, распластавшись. На жухлой, ржавой траве, она отсвечивала манящим блеском, с которым не могли соперничать никакие начищенные доспехи. Не трудно было сообразить, за кого змей возьмется, кого он приметит первым, когда прочистит горло и оглядится.

Притом же не было ни малейшей надежды сразить чудовище честным ударом меча; ни мужество, ни отчаянное удальство не способны были остановить Смока, которому случалось сметать целые полчища витязей, вытаптывать города с пригородами и опустошать сельские округи, о чем со скорбным смирением свидетельствовали пожелтелые страницы летописей. Юлий читал летописи и кое-что помнил, потому-то, бросившись к Золотинке, он не мечтал ни о чем ином, кроме того, чтобы уберечь ее от ближайшей угрозы. Подхвативши Золотинку подмышки, Юлий толкнул ее через два шага в глубокую рваную борозду, что представляла собой череду ям и рытвин, пропаханных змеевым крылом. Сверху он кинулся сам, пластаясь сколько хватало изворотливости, чтобы прикрыть собой золото волос и роскошь платья.

Никто не успел ни слова вымолвить, ни ахнуть толком, как змей уж, икая, озирался. Разбросанные там и сям по лощине начищенными пешками витязи раздражали его брезгливый старческий взор своим щегольством, тогда как припавший к земле, считай что, под самым брюхом оборванец избежал внимания как случайная падаль. Но что бы там змей ни думал — а скорее всего, он ничего и не думал в болезненно мутном самодурстве — только переступил корявой, как замшелая колода, лапой затаившихся в борозде и смахнул крылом того очумелого молодца, который, сдавшись Юлию, почитал себя как бы уже и вне игры. Другого витязя Смок, тяжко пробежавшись, достал пастью и, перекусив пополам, выплюнул. Прочие беглецы не удостоились даже погони, они рассыпались врозь, как сметенные с доски шахматные фигуры.

Передним краем крыла, где шевелились цепкие коготки, Смок подобрал одного из чудовищно обезображенных витязей, с шумным сопением возвратился обратно, чтобы подобрать останки другого, и тут, остановившись обок с обомлевшими в борозде людьми, принялся шелушить мертвого, сдирая с него доспехи когтями крыла и зубами.

Прилаживаясь к делу, змей отмахивал крылом, вздымая вихри, переступал, вертел хвостом по траве, отчего оставались проплешины голой, стертой земли, сопел и кряхтел; черные когти его, похожие на толстые корни большого дерева, бороздили землю где-то рядом, обдавая лицо песком и камешками, чешуйчатое брюхо нависло над головами…

Юлий изловчился вскочить, вывернувшись из-под готовой раздавить горы, но Золотинку уж нельзя было вытащить — на дне рытвины, придавленная Юлием, она не успевала понимать, что происходит, да и как было спасаться под боком у чудовища? Спасаться? Юлий отчаянно стиснул меч и что было силы, с выдохом вонзил его в необъятное брюхо.

Напрасный труд! Удар, которым по замыслу можно было, наверное, пробить насквозь и быка, ничего не достиг — меч скользнул о броню, косо воткнулся и застрял мертвым клином, заткнувшись под чешую. Юлий рванул клинок, но и змей, ощутимо ужаленный — он почувствовал удар, как укус комара или, может быть, даже осы! — передернулся брюхом и разве не подскочил, так что Юлий, уцепившись за рукоять меча, едва не оторвался от земли, прежде чем грянулся на колени, оставив свое единственное оружие в чешуе, как занозу.

А Золотинка как раз только набралась духу приподняться в своей яме, она хватилась за голову, предчувствуя сокрушительный удар, который в следующий миг уже должен был раздавить Юлия. Змей мотнул шеей, заглянувши под брюхо, где накололся на какую-то гадость. Сейчас он увидел все.

Верно, Юлий тоже схватился за голову, бессознательно повторяя полный жуткого отчаяния жест, — только в руках у него очутился венец. Чуда этого Юлий не успел даже и разобрать, не соображая, что золотой обруч все это время плотно сидел над ушами; Юлий швырнул что подвернулось в змея, с каким-то подспудным самообладанием наметив близкий глаз чудовища.

И попал.

В шести шагах сильно пущенный снаряд перевернулся в воздухе один раз и ляпнул под роговое веко острым гребнем, зубцами, что шли по окружности обруча.

Словно оцепенев от рассчитанной и все равно ошеломительной удачи, Юлий замешкал, тогда как змей взвился, пронзенный болью, взвыл, и Юлий оказался на земле — неведомо как, расшибленный, но целый. Змей колотился, позабыв обо всем, кроме глаза, покрывши небо, бил он распущенным крылом по земле, мазал шагов за пятьдесят и чудовищно извивался брюхастым телом. Только чудо спасло Юлия и Золотинку в эти мгновения, когда змей бороздил и уродовал землю. Чудо, а дальше сказала слово и ловкость: в кромешном ужасе, под мраком и вихрем крыла, где секли глаза пыль и песок, Юлий перекинулся на Золотинку и опять прибил ее на дно ямы. Здесь, засыпанные с головой, они задыхались, обомлев душою.

Смок бесновался и скакал, но меньше всего в этот болезненный час думал об обидчике. Все он тщился вытащить засевший под веко венец, мотал головой и крылом, ничего не видя, пытался стереть боль когтями крыла, но делал еще хуже, подскакивал и крутился со сдавленным, сквозь зубы воем.

Понятно, он не заботился оставаться на месте, прядал туда и сюда, и едва этот тяжкий топот и стон откатились куда-то вбок, засыпанный, захороненный землей Юлий приподнялся в могиле и расшевелил полумертвую Золотинку. Сначала ее пришлось тащить волоком, потом оба упали — с гулом всколыхнулась земля, ушла из-под ног. Они ползли и опять вскочили, и снова земля заходила ходуном, Золотинка споткнулась, да и Юлий не устоял, не успев понять, что это было. В самом коротком времени, одолевши кое-как растерзанную перерытую луговину, они свалились в мелкий овражек, где достаточно было пригнуться, чтобы не видеть змея.

Со стоном Золотинка упала Юлию на руки, и он только теперь разобрал, что она вывернулась из расстегнутого на спине снизу доверху платья, которое соскользнуло с плеч, так что неясно было, как вообще Золотинка передвигалась, наступая каждый шаг на подол. Вдвоем они быстро освободились от пластов парчи, золота и узорочья, Золотинка переступила через павший в ноги наряд и осталась в легком нижнем платьице по колено — можно было бежать. И они побежали, пригибаясь, ползли, когда овражек обмелел еще больше, они двигались на карачках, изнемогая от судорожной спешки, и снова бежали — до первых зарослей, где упали с сиплым измученным свистом вместо дыхания, загнанные до тошноты. И однако после первых настоящих вздохов, искали они уже друг друга руками, сцепляли пальцы и крепко держали их, пожимая все вновь и вновь.

Змей ревел огромной коровой и подергивался, не умея стерпеть боли. Слезы туманили глаза, что больной, что здоровый, так что Смок едва ли что видел. Нужно было сдержаться, присесть, терпеливо, осторожно и смело пошарить в источающей слезы ране и разобраться, где и как веко, непослушно вздрагивая, терзает занозу, терзает до исступления, до кровавых слез. Не сразу и не скоро змей сумел овладеть собой настолько, чтобы не дергаться, принявшись за мучительные опыт. Неловкие когти скользили, царапали… и вдруг что-то освободилось. Острая, невыносимая боль обратилась пекущим жаром, и хотя зрение на правый глаз в полной мере не вернулось, заноза исчезла, и Смок это расчухал.

Змей дышал, судорожно, но глубоко, с облегчением, и как будто бы что-то видел — левым, неповрежденным глазом. Так он нашел подле себя в земле золотую соринку, смятый венец, потом догадался вытащить и другую занозу, меч, что засел в брюхе и наконец потоптавшись, обнаружил в овражке шелуху от женщины, он мстительно растерзал платье, разбросав повсюду клочья парчи, золото и узорочье.

Оглядевшись одним глазом, Смок забил крыльями и после разбега взлетел у самой черты дворцов, ставших сплошным каменным кольцом. Набрав высоты, он круто накренился и полетел обратно, внутрь огражденной дворцами округи. Слезы мучали Смока, он видел неважно, но не оставлял намерения отыскать попрятавшуюся по щелям сволочь. В подлет, подскакивая и снова взлетая, распластав крылья, он шаркнул лапой куда-то бегущего толстяка, хватил пастью другого, что забился под телегу, сокрушил мимоходом избушку, подозревая, что и там прячутся люди… И хотя все это было не то, бросивший Смоку вызов оборванец исчез вместе со своей златовлаской, Смок знал, что деваться им некуда — дворцы замкнулись сплошной стеной, не оставив запертым в огромном кольце людям ни малейшей надежды.

Взатхлой скучище подземелья, во мраке и холоде, голодной Золотинке ничего иного не оставалось, как гадать. Значит ли этот мрак утро или мается та же мутная ночь? День ли считать или вечер? И как понимать, что никто не идет? Стоит ли радоваться, что упрятанного с глаз долой пигалика забыли или, напротив, готовиться к худшему?

Сначала она взбодрилась, понимая так, что чем скучнее ей здесь в подземелье, тем хуже, должно быть, приходится Рукосилу — кто упрекнет Золотинку в том, что она не находила оснований желать тирану добра? И если действительно старичку «поплохело», гадала далее Золотинка, так «поплохело», что и совсем плохо — хуже некуда, если это и в самом деле так, то что ж — мир, может быть, обойдется теперь без подвигов! В сущности, ничего иного Золотинка и не желала — если мир обойдется, то уж она тем более. Все уладится понемногу само собой, так что благополучно забытой в бездельном заключении Золотинке останется только выбраться на волю — что само по себе далеко не подвиг! — да посмотреть, как они там управляются.

Отчего же не посмотреть на досуге?

Пока что однако время тянулось тускло и безнадежно, где-то по щелям таились оцепенелые клопы, дурные голоса стражи накатывались случайным бормочущим всплеском, словно блудливая волна в безветрии… И Золотинка волей-неволей начинала склоняться к мысли, что там, наверху, где что-то, может статься, еще и происходит, все складывается не лучшим образом. Живой и здоровенький пуще прежнего Рукосил отдал приказ сгноить пигалика в темноте и в забвении.

Словом, Золотинка успела выказать себя с не совсем обычной стороны, проявив несдержанность, нетерпение и мнительность (что ни в коей мере не соответствовало ее природным задаткам), когда за ней пришли. Кузнец, не говоря худого, расковал цепи; благообразный молодой щеголь, что распоряжался стражей, оглядывал освещенную факелами камеру с каким-то брезгливым любопытством, как человек чуждый житейской скверны. И это наводило на мысль о значительных переменах наверху. Золотинка все больше волновалась, угадывая, что кровавое правление Рукосила подошло к бесславному и жалкому концу. Именно так, к бесславному и жалкому, Золотинка готова была настаивать на этом, хотя и черпала свои суждения в области чистейших предположений. Она волновалась.

В самом деле, щеголеватый пристав, отмеченный даже известной обходительностью ухватки (обходительность эта, впрочем, не простиралась так далеко, чтобы отменить стражу), провел пигалика тюремными ужасами, через какие-то подвальные помещения, где пахло конюшней и бездельничали товарищи тех, кто сопровождал Золотинку, и выпустил ее на солнечный дворик перед решетчатыми воротами. За воротами в узкой улочке Вышгорода стояла запряженная четверней карета, и провожатый с некоторый подобием поклона — отмеренного настолько точно, что невозможно было виновного в этой неосторожности уличить — сказал:

— Прошу вас, сударь. Вы поедете здесь. — Вторая часть приглашения изрядно портила первую, ибо содержала в себе несомнительный приказ. Окружившая карету стража и верховые лучники нимало не противоречили этому впечатлению.

А когда Золотинка, не поднимаясь еще по крутой подножке, заглянула вовнутрь, для чего пришлось потянуться на цыпочки, потому что пол кареты находился выше подбородка, она увидела башмаки, чулки, колени в таком избытке, что смелые предположения, будто карету подали под одного маленького пигалика, пришлось оставить.

Внутри тесного кузова, где с известным удобством могли бы разместиться лишь четверо мужчин или одна женщина со служанкой, набилось шестеро.

— Здравствуйте, господа хорошие! — сказала Золотинка, приветствуя разношерстное общество, в котором она к своему удовольствию усмотрела и женщину — приятную девушку с томным округлым подбородком.

Кое-кто ответил пигалику легким, неуверенным кивком, некоторые не пошли дальше слабо выраженного бровями недоумения, а девушка, нагнувшись, чтобы видеть пигалика из-за жирной груди заслонившего ее толстяка, хотя ничего и не сказала, но выразила малышу молчаливое сочувствие. Ближайшие соседи поджали ноги, позволяя ступить. С каким-то свирепым усердием стража захлопнула дверцу, кони рванули, и Золотинка оказалась на коленях холеного, хорошо одетого господина по правую руку от входа, который сказал ей без особой любезности:

— Держаться нужно, милейший!

Обескураженная, Золотинка поднялась, чтобы уцепиться за стойку дверцы, но тут же скакавший обок с каретой всадник прикрикнул с истошной тревогой в голосе:

— Садись! У окна не стоять! Не соваться!

Так что ничего не оставалось, как свалиться спутникам под ноги, что Золотинка и сделала, с извинением хлопнувшись задом на что-то жесткое, что оказалось при ближайшем рассмотрении не башмаком и не пряжкой, а цепью. Кандалы принадлежали обросшему недельной щетиной, изможденному человеку, что сидел в углу напротив цветущей девушки и был настолько необходителен, что, набиваясь в спутники такой славной барышне, не озаботился посетить предварительно цирюльника и кузнеца.

— А что, — сказала Золотинка, обводя глазами неразговорчивых спутников, — верно говорят, что великий государь Рукосил-Могут скончался?

Нет, это было неверно! Настолько неверно, что ответом пигалику было испуганное молчание. Кто-то крякнул весьма выразительно. Может быть, это был черноволосый с короткой стриженной бородой и усами красавчик в стеганном кафтане, который уже сейчас обливался потом в невыносимой близости к толстяку, зажавшему его в угол, тогда как по другую руку от толстяка, в другом углу, притулилась, не имея ни малейшей надежды спасти свои юбки девушка. Впрочем, если красивый молодой человек в стеганном кафтане и имел в виду что-то многозначительное, то тотчас при общем настороженном внимании притворился, что крякнул от тесноты. Во что и не трудно было поверить. Розовощекий толстяк с едва обозначенным подбородком обвел языком губы; от тряской езды дрожали сдобные его щеки, мягкая широкая шляпа осела на круглой голове, как сырое тесто. Что касается девушки, то она внимательно посмотрела на пигалика, и во взгляде этом Золотинка прочла укор.

Недолгое время спустя, когда карета грохотала уже по улицам Толпеня и стало ясно, что везут к перевозу, толстяк порылся в пристроенной на коленях ковровой сумке, где имелся, судя по всему, изрядный запас домашней снеди и принялся есть, в глубоком расстройстве чувств роняя изо рта крошки. Устроившись в ногах не без удобства, Золотинка с настойчивым любопытством (не особенно скрывая и зависти) провожала каждый кусок на пути его из торбы ко рту и наконец на том берегу Белой — карета плавно колыхалась на подъеме, кони тянули шагом — вынудила толстяка поперхнуться. К тому времени он был уж достаточно сыт, настолько сыт, что, не имея повода беспокоиться о еде, должен был вспомнить о своем затруднительном положении, тревога и неизвестность вновь омрачили его гладкое лицо.

— Между прочим, — заметил за спиной Золотинки кандальник, — последний раз я видел кусок колбасы четыре месяца назад.

— А сыр? — оживилась Золотинка, бросая признательный взгляд на товарища по несчастью.

— Сыр? — с натугой утомленного человека проговорил кандальник.

— Такой круглый, — напомнила Золотинка, — а еще бывает колесом. Желтый.

— Боже, Род Вседержитель! — воскликнул толстяк с потешным расстройством. — Простите меня ради бога, товарищи! И в самом деле… прошу вас! — Беспокойными руками он полез в торбу, извлекая оттуда сыры, хлеб, бутылку и тут же засовывая часть этого богатства обратно, потому что невозможно было разместить все на коленях. — Собственно, это жена! — продолжал он извиняться. — Держите! И вы, маленький друг, тоже проголодались?.. Это жена… Пристав вынул меня, простите, прямо из постели… из теплой постели… да. Она, Марта, она… ничего не успела положить. Она плакала. Марта плакала! Она тоже плакала. Какое несчастье! Какое несчастье! Боже, Род Вседержитель, спаси и сохрани!

Слезы показались в глазах толстяка и покатились, совершенно не меняя общего обеспокоенного выражения, казалось, он даже и не замечал, что плачет, продолжая опустошать торбу, по мере того как спутники разбирали снедь.

Все заговорили едва ли не разом, с повышенным оживлением, которое можно было объяснить только прежней искусственной скрытностью.

— Послушайте, да ведь нас везут к змею! — звонко воскликнула девушка, выглядывая в окно.

Кажется, это никого не удивило.

— Во всяком случае, по существу… если говорить начистоту, — замямлил толстяк, путаясь в мыслях так же, как в содержимом торбы, — если хотят принести в жертву всех скопом… собственно, где основания? Простите, но странный выбор. Собственно, почему?

— Хотите сказать, Быслав, — возразил тот холеный, представительный мужчина, который в самом начале поездки советовал Золотинке держаться и с тех пор уж не изменил нахмуренному выражению, как будто все еще сомневался в том, что легкомысленный и легковесный пигалик воспользуется советом к своей пользе, — хотите сказать, что не находите у себя никаких достоинств?

— Почему, Чичер? — возразил толстяк, названный Быславом; похоже, тут многие друг друга так или иначе знали. Я нахожу. Я нахожу. Скорее, это вы не находите. Простите.

— Вы хотите сказать, — продолжал Чичер, давая выход желчи, — что не находите у себя таких достоинств, которые давали бы основания привязать вас к соседнему столбу рядом с нашей прекрасной государыней?

— С прекрасной? Нет! — отвечал толстяк так горячо, что забыл слезы. — Если бы речь шла… так сказать, о размерах… если бы достоинства измерялись прямо размерами, — он опустил глаза на собственное брюшко, — то тогда — да! Но простите, это как? — и показал на примостившегося в ногах пигалика, тощие стати которого говорили сами за себя, исчерпывая вопрос.

— А если бы речь шла о красоте… — с любезной улыбкой начал черноволосый молодой человек справа, выглядывая из-за жирный плеч Быслава на девушку.

— Проще пареной репы, — грубо перебил кандальник, который оторвался от еды только для того, чтобы испортить всем настроение, — они приготовят из нас окрошку. Знаете, как готовят окрошку? Из всякой всячины.

— Разве поэтому, — протянул толстяк, разом как будто бы убежденный.

— В сущности, мы ничего не знаем, — благоразумно заметил сухонький старичок с длинной узкой бородой на груди, который сидел между кандальником и тем мрачным господином по имени Чичер, который не доверял Золотинкиной способности держаться даже и после того, как она с похвальной расторопностью нашла себя местечко на полу между чужими голенями и коленями. — И я бы воздержался от поспешных выводов. В сущности, все, что разумный человек может сделать в трудных обстоятельствах, это… это воздержаться от выводов, — добавил старичок, подумав. Он старательно перебирал сухонькие пальцы, с отменным тщанием пытаясь совместить их кончики и подушечки, что было вовсе не легкой задачей — карета раскачивалась на ходу. Понятно, что в таких условиях волей-неволей приходилось обдумывать каждое движение.

Однако, как бы там ни было, можно ли было отнести предположение об окрошке к разряду поспешных выводов или нет, говорить расхотелось, все примолкли, замкнувшись в себе да глядя в окна. И так молчали большую часть пути, скупо откликаясь на расспросы Золотинки, пигалик, как обнаружилось, ничего не знал о событиях этого утра, о печальной жертве слованского народа, который лишился своей государыни.

Притихшая девушка, отстранившись от толстяка, глядела в окно, пыльный ветер трепал ее темные волосы, а губы не размыкались, словно пересохшие. Девушка и заметила в поле неуклюжий очерк тяжелого на ходу человека, в котором она после некоторых колебаний признала медного истукана. Все сгрудились у окна.

В самом деле, это был Порывай, тот самый болван, что с таким твердолобым упорством пытался взять приступом Вышгород. Что заставило истукана уступить обстоятельствам и переменить намерения? Шел ли на спасение государыни, как высказалась вдруг не утратившая возвышенных представлений девушка, или… прав был пигалик, когда ни с того не с сего помянул о кончине великого государя? Ответа не было. Спутники поглядывали на пигалика, ожидая от него разъяснений. Но Золотинка не видела надобности толочь воду в ступе, она и сама мало что понимала.

Это было уже в виду поднявшихся по синей дали развалин, в которых невозможно было не признать ограду змеиного логова. Полчаса спустя лошади стали. На околице переполненной столичным людом деревушки, на выбитом до черноты поле стояли в не считанном множестве колымаги и воинские повозки, томились и слонялись по жаре толпы вооруженных людей. Стало известно, что ожидают и государя.

Над дорогой в Толпень поднялась пыль, и стан пришел в беспокойное движение: сломя голову скакали верховые, приставы раздавали зуботычины кучерам, заставляя их перегонять с места на место кареты, чтобы выстроить каким-то загадочным порядком. Ничего невозможно было разобрать; жара, удушливая пыль над вытоптанной луговиной, утомление, неизвестность и вдобавок ко всему ненужные затруднения в таком незатейливом деле, как выйти по нужде, привели Золотинкиных спутников в растерзанное и отрывистое настроение.

Ждать однако уже не пришлось. Тот же щеголеватый пристав, что вывел Золотинку из тюрьмы, распорядился оставить карету, и в поле, огороженном рядами поспешно выстроившейся стражи, Золотинка и ее спутники попали в порядочную толпу таких же потерянных и сбитых с толку людей, многие из которых — чуть ли не половина! — несли на себе несомненные следы вынужденного затворничества: грязная, мятая одежда, порванные кандалами чулки, бледные, не видавшие солнца лица. Те же усердные не по разуму приставы принялись выстраивать и подравнивать людей, но не особенно в этом преуспели, когда пестрая толпа придворных, что заслоняла Золотинке княжеский поезд, расступилась.

Плечистые едулопы с нарядными тряпочками на чреслах несли высокие крытые носилки, дальше поспешным шагом, пускаясь временами рысцой, следовала подобострастная рать вельмож и дворян. Вознесенный над косматыми уродами, за откинутым пологом, возлежал Лжевидохин. Когда носилки остановились в десяти шагах перед строем — едулопы с тупым бесстрастием держали их на плечах — оборотень в желтом шелковом халате с изображением рычащего змея немощно навалился на резную закраину ложа и оглядел собрание. Тусклый взгляд его не миновал и пигалика — маленькому человечку мудрено было бы затеряться среди взрослых людей — но на пигалике не остановился, не выделяя его никак особенно.

Да и не удивительно, Золотинка уж начинала догадываться, кто были эти мало схожие между собой люди, ее товарищи, что стояли в неровном длинном строю перед слованским оборотнем. Смутные соображения ее обрели определенность еще в ту пору, как карета нагнала Порывая; теперь же, когда она увидела чем-то встревоженного или… скажем так, взбудораженного надеждами Лжевидохина, она поняла все. Поняла прежде, чем смогла подкрепить найденное решение доказательством — всей совокупностью подробностей и обстоятельств. В догадке ее было пока что больше пробелов, чем ясно прописанных мест, но итог, итог она уже знала. Рукосил на пороге блуждающего дворца. Люди, которых он поставил перед собой, это проводники во дворец, избранное общество — праведники. Признанные достоинства и добродетели этих людей есть ручательство безопасности во дворце. Рукосил — и тут расчеты его не лишены оснований — укроется за спинами праведников. Праведники вынесут Лжевидохина на руках. Половина их этим утром извлечена из тюрем, чему как раз не следует удивляться. И хотя Золотинка пока что не могла сообразить, не могла знать какого рода праведность числится за ее спутниками, скорее наоборот: ей трудно было представить толстого простака, что сидел напротив, светочем воздержанности и кладезем глубокомыслия… как бы там ни было, никакие частные сомнения уже не сбивали Золотинку.

В повадках Лжевидохина сказывалось беспокойство, известная неуверенность… несомненно, он торопился. Значит — еще одна связка! — он поспешает за Порываем, который к этому времени как раз должен был миновать деревню. Имеется связь между походом Порывая и беспокойством Лжевидохина, который следует за истуканом по пятам. Окруженный и укрепленный со всех сторон праведниками Лжевидохин должен войти во дворец, прежде чем Порывай… прежде чем истукан дойдет до змея.

Последняя догадка, как замковый камень, скрепила все сооружение. Остались неясными только частности, главное открылось Золотинке с определенностью нарисованного на стене чертежа: Лжевидохин входит во дворец и обращается в Рукосила, в настоящего, давно уж затерянного в прошлом Рукосила. И обращается за малую долю часа до того, как истукан вступает в схватку со змеем. Именно так! Все рассчитано по часам. Невозможно было сейчас догадаться, каким именно образом Рукосил-Лжевидохин исхитрился обратить грозную дурь истукана на змея, но это частности. Следует исходить из того, что надобно Рукосилу в итоге. А нужно вот что: нужна гибель змея в тот самый миг или вскоре после того, как Лжевидохин обратится в Рукосила. При несомненной связи дворцов со змеем чары их падут, если падет змей, и тогда… тогда, можно предполагать, Лжевидохин останется Рукосилом навсегда. Этого надо ожидать. Вопреки известным законам волшебства Лжевидохин возвратит себе свое собственное нечаянно потерянное два года назад естество.

Обновленный Рукосил — это молодая ярость, вновь забродившая злоба, что придет отмщением за старческие обиды и страхи, которые копил он в своей черной душе все эти годы.

Золотинка поежилась. Замысел Лжевидохина, если она правильно его разгадала, казалось, не имел изъянов. От этого больно и гулко билось сердце. Словно намеченное уже свершилось.

— Почтенные господа! — начал Лжевидохин, напрягая старческий голос, совсем не слышный поначалу, когда не опустилась еще удушливым пологом тишина. — Беда, господа! Беда! — Он делал остановки набрать дыхание и раз от разу говорил громче, словно решившись расходовать свои силы без остатка — больше их незачем было беречь. — В лихую годину я обращаюсь к вам… к лучшим людям страны. Помогите мне, господа! Рукосил-Могут нуждается в помощи! Господа, я прошу… Господа, в этот тяжелый час я не зову бояр и окольничих, думных дворян, верных своих слуг, я зову вас. Господа, я зову вас, потому что вы лучшие люди страны. Бескорыстие, милосердие, преданность, подлинная правдивость, духовность и мужество… этими бессмертными качествами отмечена вся ваша жизнь. Да, господа. Я знаю, многие из вас не шибко-то меня жалуют… — Лжевидохин попробовал хихикнуть, с той целью, вероятно, чтобы речь его не страдала однообразием, но это плохо у него вышло — поспешное дрянное бульканье. Не в том он был настроении, чтобы смеяться, да и собрание не расположено было к игривости. — Кому-то я причинил зло, горько об этом жалею. Заслуги… я их не оценил по достоинству. Да, господа, я прошу прощение у всех… у всех… Я знаю, как виноват. Виноват, что проглядел, упустил, не заметил, не призвал, не наградил по достоинству… Все так. И все будет теперь по-другому. Я сделаю все, чтобы искупить свои… свое верхоглядство. За ошибки свои я уж и так наказан. Что я могу? Могу склонить перед вами голову… Притом же я многое сделал для страны. Расширил ее пределы. Дал новые установления. Я заложил основы для процветания… Почему в кандалах? Один… другой… Почему двое в кандалах? Что такое? Что за безобразие?! Почему никто ни о чем не думает, никто ни о чем не заботится? — Он обернулся на ближних людей, сердито шамкая губами, несколько дворян с перекошенными лицами бросились за кузнецом.

— Сейчас исправят последнее зло… надеюсь, последнее, — попытался оборотень улыбнуться. — Господа, я нуждаюсь в бескорыстной дружбе. Я прошу помощи, помощи, господа! Великий князь просит помощи бескорыстной и великодушной. Ничего меньшего я от вас не ожидаю. Вы соль земли… Не все, может быть, готовы переступить обиды и недоразумения… переступить себя ради старого больного князя, я зову тех… зову само бескорыстие, я зову искренность, я зову благородство… я зову милосердие. Милосердие, господа! — голос сорвался в крик.

И дрогнула тяжким гулом земля, все головы повернулись в сторону дворцов, над которыми поднимался восходящий к небесам туман.

Зачарованный грозой не меньше других, Лжевидохин не сразу заставил себя вернуться на прежнее и скомкал речь торопливым призывом:

— Я прошу всех… великий князь просит всех, кто готов помочь… подойдите ко мне. Подойдите ко мне, друзья, ничего не опасаясь. Кто готов помочь, подойдите.

Золотинка прикинула, что если в строю человек сорок, то можно выйти в числе первого десятка. Нельзя вылезать вперед, навязывая свои услуги прежде других, ибо самых прытких проницательный Рукосил может отвести, но нельзя и мешкать особенно… Однако что бы Золотинка ни рассчитывала, стояло томительное молчание. Ни один человек не откликался.

На лицах дворян и стражи, что стояли железным квадратом вокруг праведников, читалось недоброе жесткое ожидание. Верные люди князя, казалось, готовы были вытолкать добровольцев взашей да и потом еще подкрепить их хваленую добродетель хорошим пинком и зуботычиной.

— Друзья мои! — с натугой приподнялся на ложе Лжевидохин. — Я не могу приказывать… не могу угрожать. Все это кончено раз и навсегда… между нами. И не дело предлагать деньги, почести и княжеской щедрости награды, хотя все это будет. Не дело. Не корыстное движение души — но милосердие, сострадание, доброта… Я могу только просить. Просить! — В старческом надрыве слышалась уже и слеза. Лжевидохин, видела Золотинка, находился на грани нравственного срыва. Он готов был рыдать и рвать готов был, метать… Слишком много поставлено было на кон. Для него — всё.

— Я верю, что не ошибся… Знаю… Я прошу милосердия. Я обращаюсь к вашим религиозным чувствам, к вашей набожности… кто из вас набожен. Я знаю, сколько среди вас людей искренне преданных законам Высшего блага. Род Вседержитель учил нас прощать… Только в великодушии находим мы источник нравственной силы.

— Государь! — раздался вдруг ясный голос. Говорил один из тюремных сидельцев, что видно было по его болезненной бледности. — Вы хотите милосердия и хотите искренности. К милосердию мы готовы… многие готовы, я уверен. Но искренность, государь, — это не одно и то же, что милосердие. И, может быть, не в нашей воле… не так это просто смирить искренность милосердием. Если вы готовы принять милосердие без искренности…

— Нет-нет! — возразил Лжевидохин. — Спасибо, друг! Спасибо! Но мне нужно и то и другое. Искренность, искренность, обязательно искренность. В том-то и штука: искренность прежде всего!

Ответом было новое, совсем безнадежное молчание. Исподтишка поглядывая на соседей, Золотинка видела сомнения и тревогу… потупленные взоры, занятых трудными мыслями людей — то самое как раз, что означало искренность. Не много здесь было таких, которые заранее и убежденно отвергали всякое сотрудничество с тираном. Но Лжевидохин уж не мог ждать.

— Друзья, дорогие мои! Товарищи!.. — воззвал он после долгого промежутка, но потом сказал суше, в сторону: — Подайте список.

Нестарый дьяк или боярин — заросшая красная рожа кабацкого вышибалы, как будто бы уже ждал: бумага явилась в тот же миг, словно из ничего. С некоторым затруднением Лжевидохин развернул, и Золотинка увидела на левой его руке несвежую, в пятнах почернелой крови тряпицу. Безымянного пальца не хватало. Того самого, на котором запомнила она в последний раз Паракон.

— Вот! — сказал Лжевидохин с какой-то жадностью. — Ну вот! Вот же: Чичер! Достопочтенный Чичер! Где Чичер?

— Государь! — тотчас же выступил из ряда знакомый Золотинке Чичер, тот насупленный господин, что так и не поверил в ее способность держаться. — Такая честь, государь! Но с какой стати? Я пьяница и развратник. Как я попал в этот список, государь? Умоляю вас: это недоразумение. — Он прижал руки к груди, готовый, кажется, и на колени стать.

— Ах, Чичер, плутишка, вы поэт. Вы записаны как поэт. Как человек высокой души!

— Государь! — сказал Чичер с тонкой улыбкой, в которой загадочным образом скользнуло нечто непристойное. — Я придворный стихоплет. — И он помолчал, давая государю возможность осмыслить это заявление. — Должность ответственная и почетная… но, простите, государь, придворный стихоплет, это не совсем то же, что поэт. И даже, смею сказать, совсем не то. Хотя и близко. Когда-то, государь, о, да!.. я имел право называться этим словом… я был молод, полон надежд и чистых помыслов… Да, государь, я знаком с вдохновением. Знаком… вы помните, может быть: «Ода на день восшествия на престол великого государя и великого князя Рукосила-Могута», там недурственные строки, государь. «И се уже рукой пурпурной врата открыла в мир заря…»

— Уберите, дурака! — быстро сказал Лжевидохин, который уже все понял, он вовсе не дурак был, Рукосил-Лжевидохин.

Дворяне из ближнего окружения рванулись было исполнить государево слово, но Чичер, оскорбленный в чувстве изящного, поторопился избавить их от труда. Он и сам, надо полагать, не видел возможности оставаться далее среди избранных.

Впоследствии придворный пиит, который усердием кого-то из причастных к составлению списка подьячих был зачислен цветом и гордостью страны, немало, должно быть, благодарил судьбу за то, что вызвал монаршее раздражение — Чичер единственный во всем строю праведников избежал худшей участи и не попал во дворец, потому что был первым и последним из числа избранных, кого великий князь удостоил разговора. Новое сотрясение тверди, холодящий сердце гул, когда кажется, что земля разверзлась и не осталось ничего надежного под ногами, поразил людей немотой.

Над грядою дворцов завесою вздымалась пыль, и происходило нечто разительное: дворцы и церкви, амбары, мельницы, башни, весь разнобой полуразрушенных и полувоздвигнутых строений плескался камнем. Стены, крыши и шпили вскидывались, как взбаламученная жижа, падали, и в тумане являлись, пучились новые стены, смыкавшие прежние развалины одной сплошной цепью. Не затихавший уже грохот раскатывался то там, то здесь, плескался камень, перемежаясь, поднимались клубы огненного тумана.

— О, че-ерт! — прошипел Лжевидохин сквозь зубы. — Поздно!.. Неужто поздно?!

Беспокойной рукой хватая резные перильца носилок, он оглядывался на избранных, словно сверял собственный испуг с их застылыми лицами. В меру бледные и потерянные, многие из поставленных в строй людей глядели на каменные корчи дворцов с каким-то странным недоверием, словно подозревали обман.

— Гоните всех ко дворцу! Там разберемся! — с обессиленной злобой шепнул Лжевидохин ближнему боярину.

За расстоянием Золотинка, конечно же, не могла разобрать ключевое слово «гоните», но она чувствовала и понимала смятение Лжевидохина. Уже уверившись в том, что столкновение истукана со змеем входит в замысел чародея, она догадывалась, откуда эта раздражительная досада и что не ладится. Лжевидохин, надо думать, получал сведения о каждом шаге Порывая и полагал, что имеет в запасе не менее получаса…. истукан как будто не мог еще, не успевал добраться до змеиного логова, а земля уж тряслась — верный признак, что змей корчится.

«Гоните всех», несмотря на усилия приставов смягчить существо приказа обходительными ужимками и экивоками, обернулось на деле безобразной спешкой. Растерзанный противоречивыми чувствами Лжевидохин послал едулопов рысью, не отставали от носилок толпы вельмож и дворян, которые из уважение к государю не смели воспользоваться верховыми лошадьми. Еще прежде побежала окружавшая избранных стража, понуждая к тому же своих подопечных, а следом загрохотали кареты, и приставы, стоя на подножках или вскочив на козлы рядом с кучером, зорко высматривали отставших.

Ко дворцу за малым исключением избранные прибыли все в каретах, заметно опередив не только заморенный до беспамятства двор — дородные бояре, обливаясь жгучим потом, хватались за сердце, хрипели и становились на полдороги, поджидая челядь с лошадьми, — избранные опередили и собственную стражу, которая валила за колесами в сплошной пыли. У подножия огромного однообразного здания без крыши началась такая же спешная, с лихорадочной суетой высадка. Рачительные приставы, не упустив по пути ни одного из подопечных, опять сбивали их кучей, тогда как отставшая стража дробным топотом ног еще ломила по полю, как идущая приступом орда.

Одни едулопы, похоже, не понимали, что такое жара, пыль, боль в сердце и страх будущего; они остановились с тяжелыми носилками на плечах, такие же бодрые и безмозглые на этом краю поля, как на том.

Огромное здание без крыши, что высилось над людьми, через сотню шагов там и здесь смыкалось с другими вновь возникшими хоромами; оно походило на недостроенный, с неясным еще замыслом собор или, быть может, на дворец дикого властителя-изувера, который ищет величия в простом нагромождении камня. Иными словами блуждающий дворец никак не походил на то, что «блуждает», это было тяжеловесное сооружение, вроде приукрашенного для неведомой надобности амбара. Полукруглые башенки без окон с унылой правильностью прорезали стену дворца снизу доверху; между башенками или, может статься, полуколоннами тянулись вверх узкие окна, а внизу повторяли их двери. На ближних подступах дворца не осталось травы, перепаханная недавним сотрясением земля застыла, выворотив наружу внутренности. И хотя пахло пылью, известкой, запахами стройки, стояла поразительная после недавнего грохота тишина.

Казалось, все было готово. Так ощущала это Золотинка, и так ощущал это, наверное, Лжевидохин. В неведомо кем и для кого установленном «готово» мерещилось нечто повелительное, нечто обязательное для исполнения, и, может быть, поэтому измотанный тряской побежкой едулопов Лжевидохин не дал себе ни малейшей передышки и перегнулся через закраину носилок, чтобы отдать приказ: «загоняйте!»

— Всех?! — переспросил между судорожными вздохами облитый потом боярин.

— Сначала праведников, — загадочно отвечал государь, отчего боярин смешался, не подлежащее сомнению усердие его приобрело, однако, задумчивую окраску.

Не особенно уже выбирая выражения, избранных пригласили заходить. Золотинка была в числе последних, но удержалась от искушения обернуться. Она и так знала, что Лжевидохин, полный сомнений и соблазнов, тревожно приподнявшись на ложе, провожает испытателей смятенным взором. Он колебался и трусил… трусил как Лжевидохин, старый больной, впавший в малодушие оборотень. Рукосил… нет, тот бы не колебался там, где на кон поставлено будущее.

Внутри дворца не привыкшие к темноте глаза смутно различали ряды низких толстых колонн, переходящих своим оголовьем в полукруглые арки. Избранные толпились у входа возле открытой наружу двери с явным намерением ринуться вон при первых же признаках разрушения. Но было ли это действие собранной в одном месте праведности или имелись на то другие причины, только дворец стоял нерушимо, не происходило ничего особенного, ничего такого, к чему готовилось возбужденное воображение. То и дело оглядываясь на открытую в жаркий солнечный день дверь, люди медлительно расходились между колонн в прохладный покойный полумрак.

Золотинке нечего было искать во дворце, отстранившись от полосы света неподалеку от входа, она стояла с тревожным сердцем, ожидая Лжевидохина. Посторонняя мысль и постороннее впечатление не задевали ее горячечно возбужденного сознания. Потому-то не оставил в памяти ничего определенного тот занятный человек, что вошел во дворец с воли, когда большая часть избранных уже рассеялась по закоулкам. Золотинка скользнула по нему взглядом и запомнила только то, что, кажется, были усы.

Несколько бодрых, словно бы с вызовом, шагов, он раздвинул ноги и стал, взявшись руками за борта расстегнутого на груди кафтана. То была полная внутреннего отдохновения поза, в какой поздно и лениво вставший хозяин посматривает на усердно работающих батраков. Или, если хотите, становится в круг раскрасневшихся девок первый парень деревни. Словом, в позе этой угадывалась знаменательная смесь благодушия и самодовольства, казалось, случайный человек этот не имеет отношения к беспокойствам и страхам запущенных на убой праведников. Что тут же с треском и подтвердилось.

Усы содрогнулись от макушки до пят, усы отскочили вместе с лопнувшей кожей, и на месте усатого стоял бритый толстяк, который хмыкнул, как человек, совершивший в обществе досадную, но простительную оплошность. Это был миг растерянности, и толстяк сказал уже свое благодушное «ага!»

— Порядок! — вполне удовлетворенный происшествием, обернулся он к кому-то, кто ожидал перед дверью, не входя во дворец.

— Получилось? — спросил тот больше от возбуждения, чем по необходимости.

— Как пописанному! — сообщил толстяк и поискал руками борта расстегнутого кафтана, чтобы принять полюбившуюся позу. Но это было уже не просто: кафтан изменил и цвет, и покрой, все до последней пуговки, и, главное, оказался застегнут по самую шею — в незапамятные еще времена, надо думать.

— Идем к государю!

Золотинка напряглась, ожидая несчастья. Толстяка нельзя было остановить. Не только потому, что тот душою и телом служил слованскому чародею, преданный ему со всей трусостью маленького человечка, но и потому нельзя… что нельзя. Золотинка еще не существовала, не имела голоса и ничего не значила — пока Рукосил-Лжевидохин не переступил порог.

Толстяк был уж в дверях, на крыльце встречал его напарник, который тут только открылся Золотинке, и… Она почти не вздрогнула, только губу закусила — сложенный каменными плитами пол треснул с необыкновенной легкостью, толстяк ухнул вниз, судорожно растопырив руки, чтобы уцепиться за падающие вокруг глыбы. С оглушительным грохотом обвалилась часть потолка и стены, и товарищ толстяка, что поджидал его на крыльце, едва удержался на краю обрыва. Из ямы с проваленными краями поднималась едкая пыль, которая не скрывала, однако, ближайших подходов к дворцу — через пролом в стене открылся просторный вид.

Чего и следовало ожидать, сказала бы Золотинка, если бы питала склонность к нравоучительным обобщениям. Вместо этого она покрыла ладонью лоб и вздохнула. Благодушный толстяк погиб для опыта. Он и оборотнем-то обращен был, может статься, по случаю — посмотреть, что получится. Получилось.

Опираясь локтем на ложе, слованский чародей всматривался в пролом так, словно тщился прочитать в клубах пыли свою судьбу. Никто из ближних, что стояли недружной толпой рядом с носилками, не смел выступать с подсказками.

Разве что с самыми необходимыми, имея в виду благополучие и достоинство князя.

— Государь! Не следовало бы стоять так близко, — молвил суровый вельможа в погнутых медных доспехах с отметинами от вражеских стрел и даже, возможно, копий. Что свидетельствовало, впрочем, не о том, что у воеводы не было других доспехов, поновее и понаряднее, а о том только, что воевода и при дворе ощущал себя как на поле брани. Человек безусловной храбрости и неукоснительной чести, он, видимо, полагал, что имеет основания, не возбуждая подозрений в трусости, предостеречь государя от беды. — Если дворец обрушится… вряд ли тут кто уцелеет…

— А ты, Измирь, — огрызнулся Лжевидохин с необъяснимой злостью, — пойдешь со мной!

На грубо высеченном загорелом лице Измиря не отражались обычные человеческие чувства — он поклонился. А Лжевидохин тотчас же, словно единственно только и нуждался в припадке злобы, чтобы решиться, погнал едулопов к проему. Но и припадок, однако, оказался непродолжителен.

— Стой! — вскричал оборотень, едва первая пара носильщиков вскарабкалась на обломанное крыльцо. — Стой, — сипел он, цепляясь бессильными руками за поручни и озираясь диким взором в поисках спасения. — Пошел вон, Измирь! К черту! Проваливай, собака! У тебя черная душа! Ты перебил пленных под Ситхинуком после того, как поклялся отпустить всех за выкуп. Где выкуп, Измирь?! За какие шиши ты построил дворец в Толпене? Убирайся, страдник, и знать тебя не хочу! Тьфу на тебя! — Лжевидохин и в самом деле плевался — брызги, слюна летели с бледных до синевы губ. — И пошли, пошли, сукины дети! — погонял опять едулопов, а потом едва ли не шепотом, весь сжавшись, повторил: — Вперед…

Измирь с достодолжным смирением поклонился и отступил, а зеленые уроды колебались — впервые, кажется, со времен творения. Едулопы скалились, как учуявшие тревожные запахи волки, в морщинистых мордах их проглядывали и страх, и злоба. Они показали зубы, но ступили на край ямы, повинуясь понуканиям хозяина, той высшей силе, перед которой отступали подсказанные звериным чутьем предчувствия.

Не хватало уже и брани, со стоном и хныканьем старик хватался за поручни. Носилки, едва не опрокинувшись, миновали провал, и Лжевидохин оглянулся: на воле толпились бледные вельможи, которые, как жизни и смерти, ожидали распоряжения входить или не входить.

Но чародей уже ничего не успел. Стена грянула и срослась почти мгновенно, каменная рябь загладила яму, не осталось и следа от пролома, не было двери — ровная кладка там, где только что зиял вход… или выход.

И опять старый оборотень не успел сообразить своих чувств — новое потрясение едва не вышибло из него дух. Едулопы, все четверо, что стояли под шестами носилок, рассыпались ворохом визжащих черных комков и какой-то колючей дряни. Вдруг развалился один, тотчас другой, носилки упали боком, грохнулись, придавив собой крысу. Крысы, половодье визжащих грызунов, бросились в рассыпную, и если Лжевидохин не расшибся в падении, по той основательной причине, что вывернулся на груду жестких, но упругих колючек. Это был чертополох, буреломом рассыпанный под носилками.

Замешанные на чертополохе крысы — вот кем оказались в действительности едулопы — изобретательное творение Рукосилова чародейства.

Жалобно хныкая, старик перевалился на опрокинутые подушки, желтые толстые пальцы, истыканные колючками, кровоточили. И тут он увидел пигалика. Златокудрый малыш смотрел со странным выражением задумчивой отстраненной печали.

Взгляд этот смутил Лжевидохина, несмотря на множество грубых заноз, саднящие боли в руках и на щеке, которые заставляли его скулить.

— Это ты? — сказал оборотень с жалким смешком. — Вот видишь, тебя зачислили. За то что ты уцелел в Межибожском дворце. Ты прошел дворец и должен теперь мне помочь… Что стоишь? Видишь, я весь застрял… засел… в этой мерзости. Помоги!

— Поздравляю вас, государь! — раздался неожиданно бодрый и как бы даже повелительный голос — понуждающий к радости. Поразительно знакомый уверенный голос этот, конечно же, принадлежал не пигалику — малыш и сам озирался; молчали случайные зеваки из избранных, которые, не вмешиваясь, присматривались, что происходит. Громогласная радость исходила из самых глубин дворца… из темноты меж колоннами выступил твердым шагом, с блистательным взором Рукосил.

То есть Рукосил-Лжевидохин, старый оборотень, по-прежнему пресмыкался среди опрокинутых подушек, а тот надменный в сознании собственного могущества, ума и великолепия вельможа, что предстал когда-то пред Золотинкой в Колобжеге, — два года назад это было! — этот вельможа, конюший великого князя Любомира, стоял сейчас рядом с ней, усмехаясь из-под ухоженных, шелковых усов. Густые кудри его падали на плоский кружевной воротник, подпиравший под самую бороду — крошечную острую бородку, без которой и невозможно было представить себе Рукосила.

— Поздравляю, государь! — повторил он, сердечно обращаясь к самому себе, — то есть к Лжевидохину. — Блестящий замысел, мужественно и твердо исполненный! Но главное впереди — остерегайся. Пока что ты совершил только одну ошибку, хотя и крупную. Этот пигалик все ж таки оборотень, как ты и предполагал, это Золотинка. Она здесь, чтобы погубить тебя. Напрасно ты понадеялся, что пигалик благополучно прошел через Межибожский дворец и здесь будет тебе не без пользы.

Но Лжевидохин смотрел на Рукосила не без подозрительности, льстивые заходы, поздравления и предостережения пришлого Рукосила не особенно его убеждали, хотя и он и перестал хныкать.

— Если пигалик оборотень, Золотинка, то почему не обращается? В нее. Почему он в нее не обращается?

— А ты почему не обращаешься? — язвительно откликнулся Рукосил.

— Ты мне не тыкай! — как-то осторожно, словно на пробу, обиделся Лжевидохин, который все не мог найти верного тона и сообразить, что значит этот соблазн в облике Рукосила.

— Самому себе чтоб не тыкать? — откровенно ухмыльнулся Рукосил. — Ну это уж слишком, слишком, старина. Даже для меня, хотя, кажется, я никогда не страдал самоуничижением. Я, собственно, ведь только призрак…

При этих словах Золотинка повела рукой — через Рукосилово плечо насквозь. Призрак покладисто улыбнулся, как бы извиняя малышу простительное, детское, надо думать, недоверие.

— Призрак, — повторил он, обращаясь уже к Лжевидохину. — И не душа даже, существование которой, кстати сказать, весьма сомнительно, а чистая эманация разума, твой гений, твое знание и могущество, твое величие в чистом виде. Я порождение заколдованного дворца.

— А я что? Выходит, влип? — плаксиво прошамкал Лжевидохин, не убежденный пока что никакими поздравлениями. Колющая боль в истыканных занозами ладонях казалась ему убедительней отвлеченных соображений. И нужно было принять во внимание, что немощный старик всего несколько часов назад лишился пальца — нешуточная рана в таком возрасте; повязка и сейчас кровоточила. Похожее на злобу возбуждение, страх и надежда — самые сильные чувства поддерживали оборотня кое-как в его полуобморочной слабости, но соображал он, верно, с трудом.

Рукосил поморщился, огорченный собственной дряхлостью, похоже, он и не подозревал еще, как далеко зашло дело, как сильно он опустился, обратившись в гнилого малодушного старика.

— Ты правильно поступил, — повторил он довольно сухо, без снисхождения к слабости. — Мужественно и правильно. Выхода у тебя не было. Ты верно все рассчитал. Ты молодец!

— Да? Но почему… почему он все время ухмыляется? Так гнусно он ухмыляется, когда ты говоришь, — приподнявшись на подушках, Лжевидохин показал неверной рукой в занозах на пигалика.

— Не обращай внимания, — отвечал Рукосил, едва глянув. — Она смеется над моей напыщенной, как ей кажется, речью. Смешно ей, видите ли, что я сам себя назвал гением. Есть основания и называю. Было бы хуже, когда бы именовался гением без оснований.

Тут Золотинка прыснула, хотя и не весело, а призрак метнул на нее острый взгляд, но сдержался.

— А вы чего? Чего надо? — окрысился он вместо того на подступивших поближе избранных — пять или шесть праведников не находили во дворце, по видимости, ничего более занимательного, чем то, что происходило возле рухнувшего ложа великого слованского государя. — От них все равно толку не будет — много убежденных врагов, они скорее опасны, чем полезны, — объяснил затем Рукосил свою грубость. Он торопился изложить Лжевидохину все самое важное, что считал нужным для самосохранения. — Ты не упустил единственную возможность ожить и стать на ноги. И не упустишь, если будешь осторожен и внимателен. Прежде всего имей в виду, что Золотинка в этом дворце как дома. Или почти как дома. Во всяком случае, пол под ней не провалится, скорее всего нет. То что называют блуждающими дворцами — это порождение Золотинкиного хотенчика.

— Вот как? — прошамкал Лжевидохин, нащупывая неловкими пальцами крупную колючку в щеке.

— Вспомни, что было в Каменце два года назад. Она посадила Паракон на хотенчика и бросила его на волю, опасаясь, что перстень вернется тебе в руки. Девчонка, надо думать, полагала, что хотенчик полетит к Юлию, но просчиталась, мощное влияние Паракона исказило намерения хотенчика, а скоро деревяшка и вовсе потерялась, потому что ты обратил Золотинку в камень. Ну, это-то ты, наверное, помнишь.

Странным образом в поучениях Рукосила скользнула издевательская нотка. Но отупелый от слабости Лжевидохин не замечал оттенков, он только кивал, напрягаясь постичь главное. Жадно внимала призраку Золотинка.

— Хотенчик потерял хозяина, но хозяин все ж таки был, хотя и обращенный в камень. Словом, сирота при живых родителях, — мимолетно усмехнулся Рукосил. — Беспризорный хотенчик, подгоняемый только взбалмошными побуждениями Паракона, который нес отпечаток и твоей, и Золотинкиной души, блуждал над страной и как всякий беспризорник без царя в голове набирался хорошего и дурного. Целые дни, недели, месяцы мотался хотенчик по стране, без разбора поглощая витающие повсюду желания и страсти. Усваивая пороки, но и — вопреки порокам, вопреки всему подлому, мелкому, что превращает человека в скотину, сверх всего и выше этого — постигая вековое стремление к счастью, к счастью и справедливости, вековое стремление к высшему человеческому согласию, к преображению через высшую правду и высшую справедливость, — вот что впитывал хотенчик, вот что он чуял в ознобе повседневных страстей. Он купался в желаниях, хмелел чужими чувствами и, наверное, — порочный святой и блаженный воитель, сладострастный стоик — стал совсем невменяем, когда попался в зубы змею. Пролетая над облаками змей учуял нечто особенно пряное, жгучий, ошеломительный запах страсти и чувства. То парили в просторе мечтания целого народа. Понятно, змей одурел от неожиданности и слизнул деревяшку на лету. Может статься, несчастья бы не произошло, когда бы хотенчик держался земли и не воспарил к облакам. Но кто бы удержался, имея в себе вековые стремления миллионов людей?! Змей слопал их, извиваясь от сладострастного наслаждения. Ничего более жгучего, сладкого, нежного, терпкого, духовитого и горького не попадалось ему на зуб за семь тысяч лет жизни…

— Короче! — не сдержался Лжевидохин, изнемогая от заноз.

— Короче, дворцы явились уродливым порождением человеческих чаяний и змеевых вожделений. Это потомство змея и хотенчика. Это, собственно, змеиный помет во всех смысла слова. Вековые человеческие чаяния, мечты о грядущем скрестились с вожделениями змея, который представляет собой воплощение прошлого, замшелый осколок пережившего самое себя времени. Отсюда двойственная, противоречивая природа блуждающих дворцов, эта непостижимая смесь возвышенных велений и плотоядных судорог. Мертвая рука, что строит величественные видения. И надо отметить, что дворцы связаны пуповиной…

— Еще короче! Ближе к делу! — простонал Лжевидохин, закатывая глаза и поводя ноющей в занозах рукой. — Когда я стану самим собой? Нет сил. Скорее.

— Сейчас-сейчас! — всполошился Рукосил, который, понятно, не мог особенно сильно противиться самому себе. — Сейчас мы это устроим, мигом! Я только хотел предупредить, объяснить самое важное, прежде чем ты сделаешь первые шаги по дворцу.

— Этот слушает, — прохрипел Лжевидохин, указывая на развесившего уши пигалика.

— Ну… Мы от нее не спрячемся, — торопился Рукосил. — Что я хочу внушить, запомни крепко: ты погибнешь как только подставишь Золотинке подножку. Во дворце все эти наши хитрости и боевые приемы называются подлостью. Уясни это хорошенько, это важное уточнение! Недобрый умысел в себе самом уже и несет возмездие. Посмотри, как скромно стоит и слушает воспитанный пигалик. Он знает, как нужно себя вести.

— Дураку понятно, — в неодолимой старческой раздражительности прохрипел Лжевидохин, извиваясь на подушках, чтобы не провалиться на колючки.

— Нет, ты не понял. Я говорю о мыслях, нужно мысли держать в узде — вот где загвоздка!

— Ладно уж, как-нибудь… Помоги… я сдохну…

Он протянул руку, будто надеялся на поддержку призрака, но не встретил сочувствия. Оставив без внимания примечательные попытки Лжевидохина опереться на пустоту, призрак настороженно оглянулся, словно на звук, неприятный и резкий; обернулась и Золотинка — она увидела самое себя. Свой собственный призрак, который, припозднившись, бежал на помощь.

Теперь уж Рукосил не ждал ни мгновения, кинулся на кряхтевшего беспомощно старика, столкнувшись и слившись с ним в падении, потом кувырком перекатился через колючки, совершенно невредимый, а на ложе остался еще один Рукосил. Тот вскочил после известного замешательства, вызванного необыкновенной легкостью в теле… И когда вскочил — с чрезмерной даже резвостью, ибо не умел еще соразмерять усилие с возможностями — сделал несколько лишних движений, как полоумный.

Два Рукосила заметно разнились между собой. Тот, что призрак, был моложе, иначе одет, а тот, что поднялся с пола, оказался старше своего двойника лет на десять-пятнадцать: не первой молодости мужчина с помятым лицом, синеватыми мешками под глазами и проседью в поредевших кудрях.

Удивляться не приходилось: действительный Рукосил, скрытый последние два года под обликом Лжевидохина, продолжал своим чередом стареть, заметно это было по Лжевидохину или нет. И старел он, как это водится с оборотнями, быстрее людей, которые не носят личины. За два года Рукосил сдал лет на пятнадцать, если не на все двадцать, причиной чему было, впрочем, не одно только оборотничество как таковое, но и все то тяжкое, изнурительное для сердца и гнусное для души, что пережил в эти годы Лжевидохин.

Точно так же юная Золотинка, что спешила на помощь пигалику, девушка-призрак в простеньком, выцветшем платьице и босиком, как ходят моряки на палубе судна, была лишь воспоминание. Можно было предвидеть, что и Золотинка изрядно изменилась в чужом обличье.

И все ж таки она растерялась. Когда призрак проскочил пигалика насквозь, на мгновение с ним слившись, когда пигалик грянулся в прекрасную златовласую девушку в темно-синем наряде, пигалик — уже Золотинка! — охнула, уронив левую руку, тяжелую, как свинец… Как золото.

Левая рука ее от кончиков пальцев и по запястье обратилась в чистое золото и онемела. Можно было поднять руку, но нельзя было пошевелить пальцами. И волосы, разумеется, позолотились до последнего волоска. И хотя ничего действительно неожиданного в этом превращении не было и не могло быть, Золотинка стояла в горестном изумлении.

— Да, подруга! — присвистнул поседевший Рукосил, который тотчас заметил призраки разрушения.

Больше он ничего не успел сказать, Рукосил-призрак хищно кинулся на двойника, своего старшего брата, и зажал ему рот… Показал, что зажал рот, потому что призрак, разумеется, оставался бесплотен.

— Ни слова! — вскричал младший Рукосил. — Ни слова злорадства! Ни одного злорадного чувства!

Только теперь, кажется, Рукосил по-настоящему понял всю трудность положения и побледнел, застывши. Он сделал еще судорожное движение горлом, будто пытаясь проглотить непотребную мысль, от которой не так-то легко избавиться… тогда как очень просто, не ойкнув, провалиться на месте в тартарары.

— Как мне отсюда выбраться? — спросил он некоторое время спустя, переведя дух.

— Пойдем! — несколько замявшись, сказал младший и не совсем удачно подмигнул, показывая, что остальное объяснит по дороге.

— Вы думаете, я от вас отстану? — звонко рассмеялась младшая Золотинка и ступила так близко, что поседевший Рукосил неловко проткнул ей грудь. На что девушка-призрак, по видимости, не обиделась, но Рукосил посчитал необходимым изысканно и с видимым огорчением извиниться — он уж начинал перестраиваться.

— Да, бесполезно! Не укроешься! — должен был прийти к заключению и Рукосил-призрак. Потом он улыбнулся товарищу по призрачной доле самой широкой и ослепительной улыбкой. — От вас ничего не скроешь, юная моя победительница!

— Ну, мне ли тягаться мудростью с величайшим чародеем нашего времени! — учтиво возразила Золотинка-призрак.

— Это преувеличение! — продолжал состязаться в любезностях младший Рукосил.

— Едва ли я смогла бы растолковать так ясно и убедительно происхождение блуждающих дворцов! — заявила младшая Золотинка.

— Я дольше прожил, — возразил младший Рукосил. — И соответственно больше постарел. Вот и все.

— Жаль только что выдающиеся способности направлены… что они не направлены на добрые дела, — вздохнула Золотинка-призрак.

— И мне жаль! — с искренним огорчением отозвался призрак Рукосила.

Призраки улыбались друг другу все шире, и казалось, что, переполненные доброжелательством, они способны лопнуть, как только улыбки перейдут известный предел. С призраками чего не бывает!

Однако старшему Рукосилу, так же как старшей Золотинке, которые не разделяли в полной мере призрачные качества своих двойников, эта мышиная возня стала уже надоедать.

— Как мне отсюда выйти? И что потом? Как уберечься? — резко напомнил двойнику Рукосил, он не видел надобности нянькаться с самим собой и тут, надо признать, был совершенно прав.

— Нужно узнать имя змея, — улыбнулся призрак, который и слова уже не способен был сказать без того, чтобы не очаровать собеседника.

— Ну да… — сообразил Рукосил. — Имя змея Смок — это имя для непосвященных, для чужих. Но ты-то настоящее имя знаешь?

— Ничего подобного! Откуда? — очаровал его призрак. — Я — это ты. Я не знаю ничего сверх того, что доступно твоему воображению, знанию и уму. А кабы знал, то сказал.

— Но я-то где узнаю тогда? — возмутился Рукосил.

— Имя здесь, во дворце, — сверкнула белозубой улыбкой Золотинка-призрак, обращаясь к своей старшей сестре. — Думаю, за той дверью, перед которой ты в прошлый раз остановилась. Во дворце под Межибожем.

— Это нечестно! — укоризненно воскликнул Рукосил-призрак. — Я не знаю той двери!

— Дверь и дверь! — своевольно пожала плечами девушка. — Как я ее опишу? Надо видеть. И вот что, конюший, дайте мне руку! — она повернулась к призраку Рукосила с очевидным намерением увести его прочь.

— Охотно! — тотчас же откликнулся Рукосил-призрак, который, конечно же, не мог отказать даме в просьбе.

— Но где искать? — крикнул Рукосил вослед любопытной парочке, которая чинно удалялась в небытие.

— Я думаю, в сундуке, — обернулся напоследок кавалер. — Все самое ценное хранится обычно в сундуках.

— Послушай, — крикнула Золотинка, — в Параконе были четыре жемчужины, что с ними?

— А истукан, что Порывай? Он разве не одолеет змея? — надсадно кричал Рукосил.

— Не одолеет… не одолеет… — И уж неясно, кто это сказал и сказал ли вообще.

Прошло время, прежде чем раздосадованный Рукосил опомнился и бросил взгляд на прекрасную девушку-калеку с золотой рукой, что стояла рядом, терпеливо ожидая внимания.

— Но почему конюший? — спросил он вдруг с подавленным раздражением, которое походило на беззаботность. — Почему она назвала его конюшим?

— А большего ты не заслужил. Выше конюшего так и не вырос, — сказала Золотинка, наклонив голову к плечу. Чудесные карие глаза ее, всегда живые, оставались печальны и только губы дрогнули… призрачной, неуловимой улыбкой.

Рукосил не ответил резкостью, а… помолчал. Недоброе чувство не отразилось в его лице и не испортило утонченной мужественной красоты. Он сказал учтиво, совершенно владея собой:

— Позвольте предложить вам руку!

Мгновение Золотинка колебалась.

— Охотно!

— Что у вас с пальцами? — участливо спросил кавалер, когда они пошли мерным прогулочным шагом. — Не болит?

— О, нет, нисколько, благодарю вас! — ответила она с деланной улыбкой. — Только чувствую, на руке гиря. Знаете, махнешь этой чушкой и что-нибудь тут нечаянно развалишь.

— Попробуйте! — предложил озорной кавалер.

И Золотинка походя огрела золотой пястью колонну. Грохот, каменная сечка ударила в лицо и в глаза, так что оба зажмурились. А в колонне осталась выбоина внушительного размера, какую и молотом выбьешь не с одного раза.

— Не отшибли пальцы? — обеспокоился кавалер, когда несколько пришел в себя.

— Да, ощущения непривычные, — призналась Золотинка.

— Под горячую руку вам лучше не попадаться! — засмеялся Рукосил уже совсем искренне.

— Ну уж… — смутилась девушка. — Небольшая это радость чувствовать себя дуболомом.

— Что ты говоришь! — воскликнул Рукосил с таким чувством, что Золотинка остановилась глянуть ему в глаза. Они оба остановились перед широкой, как улица, лестницей, что вела вверх на залитый золотым светом ярус. — Что ты говоришь! — повторил Рукосил, страдая, и она уже не могла различить, где кончалось притворство и начиналось нечто такое, что трудно было объяснить одним лишь самообманом. Он перехватил руку, живые, гибкие пальцы, не давая им убежать и спрятаться. — Золотинка! — молвил он звучным переполненным голосом и с юношеским проворством опустился на колени. — Клянусь, я никого никогда не любил! И если кого любил, то тебя!

Надо думать, он остался бы безупречно точен, когда бы ограничился этим ловко скроенным признанием, но Рукосил уж не мог остановиться. Да и то сказать, ему не нужно было особенно напрягаться, чтобы, отставив в дальние тайники сознания все, что имело значение не сейчас, а потом, прочувствовать влечение к златовласой красавице с чудесными карими глазами и слабой, никогда как будто бы не сходящей улыбкой ее по-кукольному ярких и больших губ. Темно-синее платье со шнуровкой на груди рисовало тонкий и стройный стан, который не нуждался ни в каких перехватах, — свободно повязанный на бедрах атласный шарфик провис небрежным бантом, бледно-сиреневые концы его свисали до полу и не могли миновать взора, когда застенчивый кавалер опускал глаза.

— Золотинка! — воскликнул он с дрожью. — Любимая! Любимая моя и единственная!

— А вот это лишнее, — сказала девушка благоразумным голосом, который способен был заморозить самые пылкое сердце. — Не надо разбойничать словами!

Не вставая с колен, Рукосил уронил голову, и повязанный небрежным бантом шарфик не задержал взгляда. Девушка не отнимала руки, которую он считал приличным удерживать, но не выказывала ни малейшего поощрения.

— Прости! — прошептал он, потупившись. — Прости… я мог бы тебя полюбить… Я был так близко… И на тебе я споткнулся… а с этим так трудно примириться.

— Прости и ты, — просто сказала она. — Ты видно не знал, что Юлий жив и на свободе. А ты не выйдешь из дворца. Ни ты не выйдешь, ни я. Прости.

— Юлий жив? — настороженно переспросил Рукосил, и Золотинка, чутко вслушиваясь, не уловила неправды. Если слованский государь не знал жив ли Юлий, то, значит, жив. Сердце ее радостно вздрогнуло… А Рукосилу потребовалось усилие, чтобы сказать два коротеньких слова: — Я рад.

— Ах, дело не в Юлии! — возразила она, может быть, и потому еще, что, остро чувствуя конечное поражение того, кто стоял на коленях, испытывала что-то вроде жалости… что-то вроде товарищеского сочувствия, — в сущности, оба они стояли на краю пропасти. В душе ее не было зла… а печаль. Но руку все ж таки отняла: нельзя было произносить горькое и дорогое слово «Юлий», когда рука ее оставалась в чужой руке. — Юлий! Мне кажется, иногда это туман… воображение. И я уж не понимаю привиделось или нет.

— Привиделось, — тихо вставил Рукосил.

— Да был ли Юлий вообще? Что говорить… это уж ничего не меняет. Отсюда вдвоем мы не выйдем. Прости.

Он не откликнулся и не вставал с колен в тяжком раздумье.

А когда поднялся, лицо его было бледно, а искусанные губы пылали. Некоторое время Рукосил оглядывался, словно не мог уразуметь, где очутился и на кой ляд ему эти мраморные изваяния, что стоят повсюду в легкомысленных позах… зачем ему эти резные карнизы лощеного камня, эта лестница в ущелье розовых стен, что поднималась неукоснительно вверх и вверх к свету?

Темные чувства мутили душу, дыхание его стеснилось, а взор ускользнул, скрывая нечто такое, что нельзя было являть прежде срока…

Раскатистый, под землей прокатившийся гул, не грохот еще, а ропот тяжко пошевелившейся земли заставил Рукосила сжаться. Откуда-то сверху, с затерянного на головокружительной высоте потолка посыпался каменный мусор и куски лепных украшений. Человек, показавший крошечную, как точка, голову высоко над ущельем лестницы у перил, исчез.

Рукосил окинул пронзительным взглядом девушку. В лице ее не было страха, а лишь томительное, в сузившихся глазах ожидание.

— Пойдемте, принцесса! — принимая спутницу под руку, молвил Рукосил в совершеннейшем самообладании. Верно, то было последнее его искушение и последняя слабость — Рукосилу достаточно было намека. — Вы поможете мне искать сундук?

— Пожалуй, да, — вздохнула Золотинка, безрадостно кивая сама себе. — Я думаю, его и искать особенно не придется. — Она указала наверх лестницы. — Теперь я понимаю, что значила запертая дверь во дворце под Межибожем, она откроется сейчас, когда я исполнила назначенное.

— А что, принцесса, как получилось, что вы на свободе и гуляете по Словании? — мягко спросил Рукосил, когда они вступили в начало длинного пологого подъема. — Я достаточно осведомлен обо всем, что происходит в Республике. И конечно же, знаю, что пигалики осудили вас всенародным голосованием. К смертной казни по статье «Невежество с особо тяжкими последствиями». Закатали на всю катушку. Как могло случится, что вы ускользнули? Насколько я знаю, ни один человек еще не ускользнул из цепких лап пигаликов, если попался.

— Значит, я первая, — усмехнулась Золотинка. И в ответ на недоверчивый взгляд спутника добавила: — Они сами устроили мне побег. В большой тайне, но при всенародном сочувствии, я полагаю.

Цепкому уму Рукосила понадобилось несколько мгновений, чтобы оценить сообщение. Он присвистнул.

— Провели! Какое заблуждение! А я, старый дурак, думал по старой памяти, что законы пигаликов нерушимы. И думал, Золотинка-то уж не попадется мне на пути, если осуждена по закону. Знаешь, эта дура Зимка Чепчугова тотчас тебя раскусила. И жарко так уверяла, что распознала тебя в обличье пигалика. Еще в корчме Шеробора. У нее, понимаешь ли, вот предчувствие! Ну, конечно! Натурально, я отнес это на счет воспаленного воображения взбалмошной, бестолковой бабенки. Видно, уж точно, кого бог хочет наказать, то первым делом отнимает разум! Дурак дураком. Старый дурак.

— Не убивайтесь, Рукосил, — грустно сказала Золотинка. — Удивительно ведь не то, что вам придется рухнуть, забравшись так высоко, а то, что вы вообще туда забрались.

— На вершину я еще не забрался!

— И слава богу!

Он промолчал, и это было достаточно суровое возражение по обстоятельствам их мирной беседы.

— И не зовите меня принцессой, — сказала она, чтобы переменить разговор. — Я тоже когда-то крепко промазала. Легко я купилась на принцессу.

— Ну… — хмыкнул Рукосил, улыбаясь, покачивая, потряхивая головой и даже прижмуриваясь, как человек, довольный собой и своей шуткой. — Признайтесь, Золотинка, что эта жестокая выдумка доставила вам немало приятных часов. И вам, и мне. Знаете, пожалуй, это была одна из самых приятных и, я бы сказал, добродушных подлостей, которые я когда-либо в жизни сделал.

— А что письмо? Было письмо? Хоть какое-нибудь? — спросила вдруг Золотинка тихо, как если бы что-то не до конца еще для себя разрешила.

— Бог с вами, милая! — веселился Рукосил. — Сундук был. Сундук был, не могу отрицать. Он и сейчас, может статься, пылится где-то в Казенной палате. По-моему подьячие там бумажный хлам держат, если не выбросили за ветхостью. Но письма не было. Уверяю, не было. Честью клянусь, не было. Да, я, собственно, его и не искал. Вы расстроены? — спохватился вдруг кавалер. — Вам жаль принцессу Септу?

— Хотелось знать, — коротко обронила Золотинка, не поднимая глаза. И переменилась: — А что с Поплевой? Он в Колобжеге, мне говорили? Что с ним? — Она глянула вверх, прикидывая сколько осталось лестницы для мирного разговора.

— В Колобжеге Поплева, дома. Занимается незаконным волхвованием, лечит людей. Жив и здоров, я его не тронул. Все ж таки тесть — через Зимку Чепчугову, можно сказать, породнились! Зимой он обнаружился в Толпене и по-моему пытался проникнуть к Зимке, рассчитывая увидеть в ней Золотинку. Судя по всему, проник. Проник и встретился. Иначе как объяснить, что он вылетел затем из столицы пробкой и летел до Колобжега без остановки? Натурально, я его не тронул — пусть мучается. В Колобжеге тебя осуждают — не пригрела названного отца. Не любят тебя в Колобжеге. Любят Поплеву.

— А первый раз, осенью шестьдесят восьмого года, как он попался? Когда провожал Миху Луня?

— Это просто. У Михи начались западения. Из него вышел неважный оборотень. Когда-нибудь это должно было случится: он попался прямо на заставе. Ну, а Поплеву загребли за одно. Между нами, Миха был неважный волшебник. Так, я бы сказал, трудолюбивая посредственность. Хотя нельзя отрицать, кое-чего достиг. Трудом.

— Где он сейчас, он жив?

— А ты держала его в своих руках.

— Жемчужины?

— Разумеется. Одна из них был Миха. Другая — Анюта. И еще кое-кто. Хорошее собрание редкостных душ.

— Господи боже мой! — прошептала Золотинка. — Пигалики нашли только две штуки. В Каменецких развалинах. Они нашли там Поплеву. А значит, эти четыре, что в Параконе…

— Они там и остались, — подтвердил Рукосил. — Но совершенно дохлые. Дохлые жемчужины в дохлом Параконе. По правде говоря, я скормил их змею вместе с Параконом.

Чародей замялся перед необходимостью посвятить спутницу в малоприглядные подробности убийства, но преодолел себя, полагая, возможно, помимо всего прочего, что смерть своей соперницы в зубах змея Золотинка как-нибудь уж переживет. В нескольких осторожно подобранных словах он рассказал о жертве, выставляя ее, впрочем, суровой государственной необходимостью, об отрубленном пальце и Параконе.

— Если все вышло как задумано, — говорил Рукосил, заглядывая в лицо девушки, чтобы уловить, как принимает она эту ненужную, может быть, откровенность, — если как мыслилось, то Паракон уж в утробе змея. А медный истукан схватился с ним не на жизнь, а на смерть… Ты видишь, я ничего не скрываю. Я чист. Я чист, — повторил он несколько раз с внутренним убеждением. — Я открываю карты. Чтобы мы поняли друг друга. Никакой двусмысленности. Ты должна понимать, времени у нас мало. Если схватка уж началась… крыша может обрушиться в любое мгновение. И тогда некому будет искать имя змея.

Золотинка молчала, и Рукосил, стараясь не выдавать беспокойства, заглядывал в глаза, чтобы уловить то невысказанное, что скрывало это молчание. Рукосил был бережен, осторожен и ласков. Он выказывал признаки правдивости и, как бы это точнее выразиться… признаки терпеливого раскаяния. Как виноватый любовник, который волею обстоятельств возвратился к обиженной и покинутой красавице.

— Ты тревожишься… — заговорил он наконец, не дождавшись отклика. — Тебя беспокоит судьба Михи, судьба Анюты. Мне кажется, у тебя было теплое чувство к Михе? Я ошибаюсь? — Золотинка и сейчас не ответила, но терпеливый и чуткий кавалер не принимал это молчание за обиду. — Честное слово, я не обнаружил в жемчужинах ни малейшей жизни. Просто положил их на место… Но если есть надежда спасти Миху, хоть какая-нибудь… все равно нужно открыть имя змея. В это все упирается. Все. И Анюта… — продолжал кавалер свои тлетворные речи. — Достойная женщина. Ты ее знала. Умная, честная, талантливая! Из всех известных мне волшебниц я бы поставил вперед Анюту. После тебя, разумеется… Помнится тебе немножечко досталось от Анюты в Колобжеге. Судебное разбирательство по делу курники против законников. Досталось, признайся!.. Но ты ведь не злопамятный человек? Ты не злопамятный человек, нет! Нет, я знаю.

Золотинка ответила затравленным взглядом и опустила взор на покрытые ковром ступени. Довольный собой кавалер продолжал говорить.

— И разве нельзя устроить все к общему удовольствию? Мы не верим другим, но еще больше не верим себе — от этого все недоразумения, все ссоры и войны. Поверить себе, поверить в будущее, поверить в счастье. Как это важно! И как могло бы все чудно устроиться! Зимку, увы, не воскресишь… Мне жаль эту девочку, в ней… в ней что-то было. Искренность, наверное. Увы, Зимку не воскресишь. Но Юлий жив. Жив! И это вселяет надежду, что все, все можно устроить еще по-человечески. Юлий жив, это огромное облегчение для меня. Слишком много на совести преступлений. И я благодарю судьбу, что судьба избавила меня еще и от этого — я не повинен в крови Юлия!

Золотинка только шмыгала носом, временами отворачиваясь, чтобы утереться золотой культей, потому что здоровой ее рукой владел спутник. Она часто и шумно вздыхала, что можно было объяснить, впрочем, затянувшимся подъемом.

Собственное волнение, неровное дыхание Золотинки подсказывали Рукосилу, что он на верном пути. Он остановился, придержав девушку, потому что несколько мгновений не находил слов.

— Хочешь, — сказал он вдруг в порыве вдохновенного великодушия, — возьми Сорокон. — И полез за ворот с судорожным вздохом. Ищущие пальцы неловко теребили мелкие пуговицы на желтом атласе. Чародей потянул упрятанную под кафтаном плоскую золотую цепь. — Вот Сорокон! — повторил в лихорадке, извлекая изумруд. — Сорокон! Что я могу еще отдать? Чем доказать свое преображение? Дай мне надежду возродиться!

Было ничтожное, но уловимое движение, которое показало Золотинке, что Рукосил не расстался с камнем, а держит его при себе, сжимая болезненной хваткой. Не расставался он с камнем в мыслях, хотя, насилуя себя, протягивал неверной рукой сокровище, а Золотинка, мысленно уцепившись за камень, стояла в бессильном столбняке, уронив руки.

— Бери Сорокон сейчас! Даром! — горячечно повторял Рукосил. — Держи! Вот он! Не знаю хороша ли плата за милосердие, не мало ли предлагаю за капельку доброты и снисхождения. Капля милосердия много стоит. Но что я могу еще отдать? Разве жизнь. Все, что у меня есть: волшебство, власть и жизнь. И я прошу жизнь в обмен на волшебство и власть. Два за одно. Два к одному.

Золотинка стояла, неестественно выпрямившись и опустив руки. Она отлично понимала, что, отказывая в милосердии, теряет главное свое оружие — нравственное превосходство. Рукосил переиграл ее в той борьбе, где великодушие ставит подножку уступчивости, а жалость кидает на лопатки снисходительность. Кажется, Золотинка переиграла и самое себя. Она словно бы не могла вспомнить, что заставляет ее стоять, уронив руки.

— Я не торгуюсь, — наступал Рукосил, не давая мгновения, чтобы опомниться. — Я не сую тебе то и это в расчете соблазнить побрякушками. Ты видишь, я выложил все, что есть. Я не заставил тебя продешевить. Я чист. И если… — Тут он запнулся, чтобы обойти стороной поскользнувшуюся на опасном месте мысль. Но Золотинка, ее учуяла.

— И если придется начать все сначала, что ж, начну все сначала без волшебства и власти… — тихо промолвила она. — Нет, Рукосил, я не возьму Сорокон.

— Ты отказываешь в милосердии?! — спросил Рукосил с вызовом, почти с угрозой. Неправильная интонация происходила, по видимости, от чрезмерного возбуждения и нетерпеливых надежд. — Отвергаешь милосердие к побежденному?!.. Милость к падшим — закон высшего блага. Это честь витязя. Достоинство благородного человека.

— Ну, значит, я не витязь, — криво, через силу усмехнулась Золотинка, отступая на шажок. — И не принцесса.

Сердце ее больно билось — насилие над собой тоже чего-то стоит.

И Рукосил, совсем было онемевший в противоречии сильных чувств, чуть-чуть только подвинувшись, отер девушке щеку. Она хмыкнула.

— Спасибо. Не надо. Я не заслужила этого. Я все равно тебя из дворца не выпущу.

— Это в твоих силах? — осторожно спросил Рукосил, отирая другую щеку, ибо девушка не делала ни малейшей попытки скрыть свою слабость. Едва ли она способна была поддерживать разговор. И Рукосил, понимая это, не утруждал ее, он сам себе отвечал.

— Глупый вопрос, — согласился он. — Ты причастна к чарам блуждающего дворца. Через хотенчика. Могучая связка.

Потом он закинул цепь на шею и сипло вздохнул, сминая пальцы, как человек страдающий среди неразрешимых противоречий.

— Да, кстати, — произнес он, делая усилие, чтобы примириться с разочарованием. А, может быть, и для того, чтобы скрыть радость, — Сорокон все ж таки возвратился, Рукосил чувствовал его на груди. — Что там было со Спиком? Если начистоту.

— Спик это кто? — вздохнула Золотинка. Отворачиваясь от Рукосила, она оглядывалась на пройденный путь. Устланная ковром широкая лестница падала в ущелье розовых стен, так что подножие лестницы, суживаясь для взгляда, терялось в полумраке, но и в другую сторону, вверх, оставался порядочный путь. Наверху, по обеим сторонам лестничного провала стояли залитые светом колонны, которые поддерживали высокий но уже постижимый для взора потолок.

— Спик кто? — недоверчиво переспросил Рукосил, когда они снова начали подниматься. Очевидное запирательство Золотинки помогало ему настроиться на философический лад. То есть глянуть на спутницу с превосходством. — Спик, это малоизвестный соратник Милицы. Он исчез после смерти колдуньи, и, честно говоря, никто его особенно не искал. Может статься, именно по этой причине он и явился ко мне с дарами.

— А, это кот! — слабо махнула рукой Золотинка.

— Кот, кот! — подтвердил Рукосил, давая выход подавленному, запрятанному в глубине души раздражению. — Кот, насколько негодяй этого заслуживает.

Нужно ли было понимать последнее замечание так, что Рукосил полагал за честь принадлежность к котовому племени и не прочь был бы отказать Спику в этом преимуществе, нужно ли было искать иные причины для откровенно выказавшего себя недовольства, считал ли Рукосил, к примеру, что кое кто в ответе за дурной нрав и непредсказуемые выходки опозорившего самое племя котов Спика, — так или иначе Золотинка чувствовала себя виноватой. Она принялась оправдываться, заверяя спутника, что уж что-что, а дурное происшествие в Попелянах не должно омрачать их и без того скверные отношения. И тут надо отдать должное Рукосилу, он нашел в себе силы принять рассказец с некоторым подобием сочувственного внимания, а в заключение кивнул:

— Чудеса, да и только!

Они молча продолжали подъем. Рукосил хмурился и глядел под ноги, изредка пытая девушку скользящим взглядом. Щека его подергивалась и кончик уса задиристо взлетал вверх, чтобы своим чередом поникнуть. Неведомые махинации бродили в голове Рукосила.

На последних ступенях, отдуваясь, спутники поднялись на двойную галерею или гульбище, которая обращалась впереди в обширные сени; красная ковровая дорожка упиралась в украшенный изваяниями беломраморный портал и двустворчатые двери.

— Нам сюда? — спросил кавалер больше для того, чтобы сломать молчание.

— Сюда, — пожала плечами Золотинка. — Если сумеем войти.

Не успела она договорить, как тяжелая резная дверь впереди поддалась, открываясь изнутри… На порог ступил, окинув строгим взглядом Золотинку и Рукосила, длинноволосый юноша. Следом теснился бородатый мужчина, достоинством своим и повадкой, походивший на принарядившегося к празднику ремесленника. Золотинка помнила обоих в строю праведников.

Рукосил устремившийся уж было вперед, к дверям в неведомое, остановился, неприятно пораженный. Честно говоря, растерялась и Золотинка.

Лучше владели собой праведники. Они неспешно прикрыли дверь.

— Как, государыня, вы здесь? — молвил затем ремесленник как будто из вежливости — неловко разойтись без единого слова в пустынном месте.

— Вам удалось спастись? Как вы избавились от змея? — удивился его молодой товарищ.

Как выяснилось, ни тот, ни другой не знали о бывшему внизу, в сенях, превращении. Не останавливаясь на себе, Золотинка объяснила, кто есть ее спутник. Подумав, ремесленник сдернул шапку — без особой почтительности, впрочем. Волосатый юноша, который не имел шапки, дергано поклонился — и неловко, и с вызовом.

— Я был бы счастлив, когда бы сумел бы быть бы вам полезным, — в соображениях красноречия утруждая свое заявление множеством ненужных колдобин, заявил ремесленник, по-прежнему обращаясь только к женщине. Рукосила он миновал как пустое место. — Я отсидел в вашей тюрьме, государыня, три месяца. За правду.

— У нас в Раменской слободе, государыня, Скопу Ушака почитают за святого, — восторженно пояснил молодой. Он, похоже, не сомневался, что великая государыня в самом недолгом времени окажется среди почитателей Скопы Ушака.

И оба с почтительным недоумением, которое затрудняло вопросы, обращались взглядом к золотой руке государыни.

— Да, я виноват перед слованским народом, — напомнил тут о себе Рукосил. — Я сделал много зла и раскаиваюсь.

— Государь! — встрепенулся юноша. — Народ страдает под гнетом налогов и несправедливостей.

— Вы из движения законников? — быстро спросил чародей.

— Да.

— Законников выпущу из тюрем. Все будет по-другому. Все будет иначе. Лучше. Гораздо лучше. Все будет по-вашему. Городское самоуправление. Полная свобода распространять учение законников. Примирение, согласие, справедливость. Мы переименуем Колдомку в улицу Примирения. Примирение. Согласие. Справедливость.

— И равенство! — возразил юноша с некоторой долей упрямства.

— И равенство, черт побери! — воскликнул Рукосил, бросив тотчас же настороженный взгляд на Золотинку, словно именно от нее ожидал возражений против равенства, справедливости, согласия и всего самого хорошего.

Великий князь пошел так далеко, что обнял за пояс юношу и дружески его потиснул, а потом сделал попытку притянуть к себе Скопу Ушака, которого почитали в Раменской слободе за святого, и смазано поцеловал его в щеку.

— Друзья мои! — воскликнул он дрогнувшим от чувства голосом. — Друзья мои, — повторил он, как бы примериваясь к обстоятельной речи, но не сумел совладать с волнением и кончил там, где начал, вложив в два слова все невысказанное: — Друзья мои!

Смущенные донельзя, если не сказать ошарашенные, законники виновато топтались, испытывая потребность отплатить государю признательностью, но он — из великодушия или по нетерпению — не позволил этого.

— Еще увидимся! Уверен, что увидимся. И не так как сейчас! — пообещал Рукосил и, непонятно оглянувшись на Золотинку, бросил своих новых друзей, чтобы поспешить к неведомому.

Однако Золотинка не позволила ему уйти и, чуть только опоздав, из-за того, что кавалер не подумал придержать дверь и пришлось тянуть тяжелый, едва ходящий в петлях створ, очутилась за спиной у Рукосила, который застыл перед живописным изображением.

Это была слишком хорошо знакомая Золотинке по Межибожскому дворцу выставка, ломаный коридор, в котором висели по красным стенам, теряясь над головой, картины.

Та, что открылась Рукосилу, повергнув его в столбняк, изображала имевшее место несколько мгновений назад событие: Рукосил лобзает небритую щеку свежеприобретенного друга. Вделанная в резную раму подпись черным по золотому выразительно объясняла происходящее: «Великий слованский государь Рукосил-Могут предлагает народу примирение, понимая его как перемирие».

Рукосил оглянулся на Золотинку. Нельзя сказать, что он был бледен, в красноватом отсвете стен лицо его приобрело неопределенный оттенок, — истинные чувства выдавала не бледность, но особенная, старательная неподвижность, словно он заморозил не только лицо, но и все внутренние ощущения, которые могли бы выдать испуг.

Правее висела еще одна картина насущного содержания: Рукосил предлагает Золотинке волшебный камень Сорокон. Имелась и соответствующая подпись, только Рукосил не выказывал любопытства.

— Что это? — сдержанно спросил он, обводя рукой живописную выставку. — Куда теперь?

Золотинка объяснила что это, и он с двух слов понял:

— Значит, сюда, — показал он. — Развитие идет налево.

В самом деле, за ближайшим изломом красного ущелья обнаружился конец. Тупик, замкнутый той же самой, знакомой по Межибожу дверью. И Золотинке не нужно было дергать ручку, чтобы понять, как обстоят дела: у самого тупика по правому руку, опередив события, висел известный Золотинке в другом исполнении сюжет: «Золотинка и Рукосил перед закрытой дверью»

Так оно и вышло: поспешив вперед, Рукосил дернул ручку и оглянулся — теперь они точно повторили свое собственное изображение на картине.

По правде говоря, Золотинка не ожидала этого.

Последующая возня не подвинула дело — добрую долю часа тыкались, мыкались два волшебника поочередно, прикладывались к скважине, угадывая за дверью могильный холод, — и напрасно.

Рукосил отер пот и остановился, придерживая возле замочной скважины Сорокон.

— А с того конца что? С того конца коридора? — спросил он вдруг.

— Ничего, — протянула Золотинка, теряя уверенность.

Откуда взялось убеждение, что она прошла межибожский коридор с начала и до конца? Теперь Золотинка вспомнила. Коридор начинался картиной «Первые воспоминания». Первые. Значит, начало. Но за изломом вправо… был ли тупик, было ли что вообще, этого она не могла сказать, просто потому что не видела. В ту сторону она не ходила, хватило и этой — полтора часа пути!

— Вот что, принцесса, — сказал Рукосил в строгом раздумье, когда Золотинка растолковала, что получилось в прошлый раз. — Вот что… простите, я говорю принцесса, потому что обратное не доказано. Вот что… в ту сторону, в начало, вы увидите за поворотом мать. Собственное рождение.

И добил, хотя можно было бы и пожалеть потерянную до ошеломления девушку:

— Дело в том, принцесса, что жизнь не начинается с первых воспоминаний. Она начинается с рождения. И что значит первые? Первее первых были еще более первые только потом забытые.

Золотинка тронула лоб.

— Иди, — снисходительно усмехнулся Рукосил. — А я даю слово, что буду стоять здесь до конца. То что мы ищем, разумеется, в конце развития, а не в начале. Отсюда я не уйду. Здесь ты меня найдешь, если только… все, может быть, кончится много раньше. Если мы уцелеем. Времени мало. Боюсь, что у тебя его не больше, чем у меня.

— Идемте вместе, — возразила Золотинка в мучительном колебании.

Но он только покачал головой и усмехнулся.

— Боишься, что не успеешь меня прихлопнуть?.. Беги. Беги и возвращайся. Нам уж не разминуться.

Золотинка вспыхнула. Мгновение она еще стояла, словно подыскивая возражения, — пошла лениво и безразлично — до поворота. Оглянувшись, увидела она Рукосила в задумчивости перед закрытым ходом, сделала еще несколько шагов и тогда побежала, неловко отмахивая мертвой рукой.

Она уж тогда понимала, что не то делает, и, поглядывая на картины, прикидывая как медленно-медленно отступает назад изломами красного ущелья летопись жизни, пыталась сообразить сколько еще бежать. Получалось, долго. Не сказать сколько, но час или два к месту было бы упомянуть. Час!

Слишком долго, слишком долго — стучало в висках, и Золотинка остановилась, терзаясь нерешительностью. Она сделала шаг назад и разве не замычала в противоречии побуждений, снова остановилась, даром теряя время. Пошла было вперед и опять остановилась. Потом — ринулась назад как угорелая.

— Если на месте, Рукосил на месте, — загадывала она себе, — тогда… тогда посмотрим.

Замелькали последние картины, изображавшие Золотинку-пигалика в Межибожском дворце, пигалика в столице, пигалика со стрелой в груди, ночь, день, ночь, подземелье, карета, праведники — последний поворот…

Рукосил исчез.

Тяжелая двойная дверь на месте, закрыта, а Рукосил исчез.

Вошел! — ахнула Золотинка, не предполагая ничего другого, только худшее, и заметила, что прясло коридора от поворота до тупика удлинилось, добавились две картины, одна напротив другой у входа.

Сначала она дернула дверь — в уверенности, что закрыто, потом обратилось к подсказке, лихорадочно озираясь. Справа значилось: «Полдень. Рукосил входит». Картина изображала тупик, где билась теперь у запертого входа Золотинка, и Рукосила малую долю часа назад, который растворил дверь навстречу бьющему в лицо солнцу. На левой стене значилось: «Рукосил вошел. Перед ним сундук с «Последним откровением» Ощеры Ваги».

Здесь на картине был огромный круглый зал, увешанный в свою очередь по стенам картинами. Посреди покоя, прямо из пустоты, как показалось с первого взгляда, потому что у зала не было потолка, прямой палкой свисала цепь, и на ней сундук.

— Кончено! — прошептала Золотинка в ужасе.

Снова она припала к двери, заколотилась, ударила золотой культей — загудело, как в колоколе, но дверь не поддалась.

— Рукосил! Открой! — вскричала Золотинка.

Ответа она не ожидала, однако Рукосил выказывал возможную по обстоятельствам предупредительность.

— Простите, принцесса! — раздался соболезнующий голос за преградой. — Я очень сожалею. Но поздно, ничего нельзя переменить. Дверь открылась и закрылась сама собой. Поверьте, я очень сожалею.

Бросившись на колени, Золотинка увидела в скважину свет, дальний конец огромного залитого светом помещения и — диво! — разобрала сундук, который представлялся на расстоянии довольно маленьким.

Скважина заскрежетала, закрылась темным, это была рука, что-то вдвинулось — ключ, и все. Больше нельзя было видеть.

Рукосил и сам не понял как вошел. Перебрав известные ему заклятия и чары, — они не действовали по дворце — он тупо подергивал дверь, едва удерживаясь от поносной брани, дернул в очередной раз — и отворился обширный, как городская площадь, в резком противоречии солнца и тени покой. Такой большой, что вдоль замкнутой круглой стены можно было бы устраивать конные ристалища.

Сундук. Сверкающий серебром сундук свисал на подвешенной прямо в небо цепи.

Невольная слабость в ногах, сердцебиение заставили Рукосила остановиться, переступив порог. Он испытывал сложное, исполненное исступленной надежды и отчаяния чувство, знакомое по давящим ужасам снов, когда спасение близко: шаг-полушаг, последние движения отделяют от заветного предела — и на ногах гири, изнемогая всем телом, в нечеловеческом напряжении мышц приходится поднимать палец. Ничто не мешает спасению, кроме страха, препятствия чисто мнимого, бесплотного и неодолимого — как удушье.

Нужно было встряхнуться, чтобы напомнить себе — это явь. Я — это я. Я — Рукосил! Я прорвал жестокие путы обстоятельств, сбросил гнилую оболочку чуждой мне плоти. Я молод, умен, дерзок… удачлив. Дверь отворилась передо мной. Передо мной! Вот спасение и победа. Спасение… близко — протянуть руку.

Чародей судорожно вздохнул и пошевелил пальцы, возвращая себе ощущение послушно бегущей по жилам жизни.

И все равно, словно обомлев, не двигался, осматриваясь, вместо того чтобы броситься к сундуку. Он не понимал, почему отворилась дверь, и это было почти так же страшно, как стоять у прегражденного неведомой волей входа.

Слепило солнце, ибо в потолке, занимая большую его часть, зияла плавно очерченная дыра. Не сразу Рукосил понял, что дыра эта имеет хрустальный, совершенно прозрачный покров. Примерно из середины его, ближе к дальнему краю проема падала цепь, а на ней подвешенный на коромысло сундук. И хотя за расстоянием подробности оставались неясны, замок — замочная скважина и дужка, различался несомненно. На замок указывали густо рассыпанные по всему полу ключи.

Устройство подвески и тяжеленные стати сундука открылись уже вблизи. Еще шаг, и Рукосил, напряженно щурясь, прочитал вделанную в крышку надпись: «Последнее откровение Ощеры Ваги». Светоч премудрости и кладезь знаний, высшее достижение разума! Последние откровения, то ли безвозвратно утерянные, то ли никогда не существовавшие, они были здесь вопреки… вопреки очевидности. Очевидностью же было то, что «Последние откровения» никогда не существовали.

Остановившись для вздоха, Рукосил бросился к сундуку и тотчас же принялся его насиловать, тыкать ключи в скважину, сгребая их с полу, без счета роняя и разбрасывая. Нетерпеливая жажда удачи, все прежде пережитое и близость цели заставляли его горячиться, отбросив здравые соображения. С искаженным от волнения лицом, откидывая с глаз волосы, он хватал ключи, подгребал их ногой, чтобы не терять времени, закидывал испытанную уже дрянь на плоскую крышку сундука.

Но сомнения, некий еще не проверенный, но уже существующий в природе расчет точили душу тоскливым страхом; отгоняя все, что мешало надеяться и верить, Рукосил знал, однако, что за страхом правда, и не мог справиться с дрожью, от которой неловко прыгал в руке ключ.

Наконец пришлось остановиться, чтобы сообразить. Прикинув сколько ключей валяется на квадратной сажени пола, Рукосил высчитал с известным приближением общую площадь круглого покоя и получил после несложных умножений четыре или, может быть, шесть миллионов ключей.

Судьба давала счастливчику четыре миллиона возможностей. Более чем достаточно! С избытком, от избытка сперло дыхание. Четыре миллиона раз нужно было вставить ключ в скважину, повернуть туда и сюда, вынуть и откинуть в кучу использованных.

Надежду на случай можно было оставить сразу — не было у Рукосила в запасе вечности или хотя бы года, чтобы заняться перебором четырех миллионов возможностей.

Рукосил отер лоб и удивился влажной, мокрой от пота ладони. Он поглядел вверх — сквозь хрустальный потолок жарило солнце. Светило стояло высоко.

— Должно быть, полдень, — сказал Рукосил вслух, испытывая потребность услышать человеческий голос. Стоило остановиться и страх обнаруживал себя сосущей пустотой в сердце.

Короткая тень от ставшей к хрустальному потолку цепи указывала на вход, чуть-чуть только сдвинувшись вправо, и Рукосил вспомнил, что не запер за собой дверь.

Он сорвался бежать, чтобы исправить оплошность, когда услышал приглушенные вопли Золотинки. Она не могла войти.

И нужно было чрезвычайное усилие воли, чтобы сдержать неукротимо рвущееся злорадство. Потребовалось необыкновенное искусство самообмана и самообладания, чтобы подумать об оставшейся за дверью сопернице с сочувствием. Или с некоторым подобием сочувствия, которое можно было бы предъявить Тому, Кто ведет учет душевным побуждениям прорвавшихся к сундуку избранным.

И уж сверх всего нужно было обладать прямо-таки змеиной ловкостью, необыкновенной душевной изворотливостью, чтобы заткнуть скважину ключом, окончательно отгородившись таким образом от соперницы, и сохранить при это девственную чистоту помыслов.

Рукосил сделал это, с опаской глянул на потолок, и, когда уверился, что кары не будет, истошные крики Золотинки, грохот за дверью не доходят до высшего Судии, — тогда с благостно-скорбной миной, приготовившись и каяться, и прощать, позволил себе еще одну шалость.

— Обстоятельства сильнее меня, — пробормотал он, полагая облегчить обязанности Судии, который, затрудняясь, может быть, утомительной необходимостью читать в сердце, готов положиться на словесные заверения. — Я вынужден поступить так, чтобы избавиться от дурного, чтобы не вводить себя в искушение и сосредоточиться на благом. Видит бог, я ничем не могу облегчить страдания оставшейся за дверью несчастной.

С этими словами, подарив умильный взор небу, Рукосил снял кафтан, маленьким острым ножичком распорол подкладки в плечах и достал серой слежавшейся ваты. Потом, не отходя от входа, за которым страдала Золотинка, он тщательно заделал оба уха, забил их так плотно, что крики, мольба и угрозы, отчаянные удары в дверь, отдававшие тяжелым бронзовым звоном, стали доходить до слуха, как далекий умиротворенный гул… как бережный лепет листвы в притихшей роще… как… как замирающая у ног волна, теплая и ласковая.

Приоткрыв для большего простодушия рот, Рукосил огляделся просветленным, благочестивым взглядом и пошел вдоль стены, чтобы осмотреть развешанные на равных промежутках картины.

Отбив руки, сорвав голос, уставши колотиться о преграду, Золотинка, в изнеможении, скользнула на пол и села, прислонившись спиной к двери.

Утешения не было. Не было утешения даже в загадке, непостижимой природе того, что случилось. Все, что произошло, исчерпывалось несколькими словами: настал полдень, Рукосил вошел. Об этом свидетельствовала картина, что, не меняясь, не давая ни малейшей надежды на какое-то иное объяснение, висела у Золотинки перед глазами.

Просто наступил полдень и Рукосил вошел. И Золотинка вошла бы, когда бы не поддалась соблазну. Полдень настал, время приспело, переступило черту, не задержавшись на ней нисколько… Можно было больше не торопиться. Теперь-то можно отправиться хоть на край света, хоть на кудыкины горы, неспешным шагом пройти выставку до самого ее начала и возвратиться. И еще останется время — хоть удавись. Немереное и бесполезное.

Золотинка сидела на полу, закусив палец.

Что делал Рукосил, оставалось только догадываться, но, надо думать, уж не зевал. И от того, что там за дверью, в солнечной палате, происходило нечто такое, что имело смысл, значение и будущее, нечто такое, что должно было определить судьбы Словании, многих близких людей и самой Золотинки, тогда как здесь, с этой стороны преграды, все замерло и остановилось, обесценившись, оттого, что каждое мгновение там, стоило бессмысленных часов здесь, — Золотинка чувствовала тошнотворную дурноту.

Душевное оцепенение ее было столь полным, столь неподвижным, что она просидела на месте два или три часа как один миг, не отдавая себе отчета в течении времени. Кажется, она ни разу не пересела, два часа прошло, а она как прикорнула спиной к двери, так и застыла.

Потом — и это потом ничего не значило, не обозначало переход из одного состояния в другое, потому что ничего не менялось, — потом она вздохнула и поднялась, как обреченный узник, для которого все уже — каждое оставшееся до казни мгновение для него уже. Никакого потом не существует.

Она потыкалась Эфремоном в скважину, зная, что ничего не достигнет. Долго и тупо разглядывала обе картины, которые изображали блистательный успех Рукосила, — чистую случайность, возможно, и еще раз попробовала стучать и звать.

Удивительно, что дворец не выказывал беспокойства, не содрогался и не урчал в потугах разрушения. Необыкновенную устойчивость можно было объяснить разве тем, что Рукосил верно рассчитал, запустив сюда несколько десятков известных своими достоинствами и бескорыстием людей. Сорок праведников держали на плаву одного злодея.

Все он правильно сделал, Рукосил. А Золотинка проиграла в тот самый миг, когда поверила и решила, что главное уже свершилось. Поторопилась. Расслабилась и расхвасталась, воображая себя вершительницей судеб.

Собственно, ничего иного теперь не оставалась, как заняться мелкими личными делами. Привести в порядок дела — так это надо было бы называть. Но даже надежда увидеть где-то в начале выставки мать не могла расшевелить Золотинку. Подавленная и несчастная — оглушенная, она не находила сил на простые человеческие чувства. Скорее по обязанности, вспомнив необходимость довершить начатое, Золотинка сделала несколько шагов к повороту, который начинал долгую ломанную дорогу к началу… И остановилась, постигнув мыслью путь туда и обратно…

Обратно. Вдруг Золотинка сообразила, что возвратившись, увидит нечто новое, ждет ее здесь не та же лишенная надежды, беспросветная неподвижность, а продолжение выставки! Коридор удлинится и появятся новые картины! Хотя бы одна так точно. Что-нибудь вроде: «Золотинка в отчаянии теряет время перед дверью». Прошло два часа или сколько там, а выставка не напомнила о себе ни одним новым приобретением. Это трудно было объяснить. Это надо было объяснить. Это можно было объяснить — и без большого труда — тем, что Золотинка торчала под дверью, мешая дворцу проявить себя. Верно, дворец только и ждал, чтобы Золотинка куда-нибудь убралась. Хоть не надолго.

Поразительно, сколько успела она натворить глупостей. По крайней своей впечатлительности, вероятно.

Золотинка хмыкнула и с настороженной гримасой завернула за угол. Приходилось удерживать себя, чтобы дать дворцу случай для его застенчивых махинаций.

Долго Золотинка не выдержала и рванула обратно. Она рассчитывала увидеть удлинившийся коридор, а увидело новое прясло, коридор удлинился настолько, что заложил колено, и там, где прежде была дверь, явился поворот влево. С бьющимся сердцем бросилась Золотинка бежать, но миновала еще два колена-прясла, прежде чем увидела наконец дверь. Десятки, не считанные десятки новых картин по стенам живописали занятия Рукосила внутри Солнечной палаты, и лишь две или три задержались на несчастьях Золотинки. Несчастья ее, и в самом деле, никого уж не занимали — и самую Золотинку меньше всех.

Пространные подписи на табличках уточняли подробности и толковали внутренние побуждения Рукосила, так что требовался, наверное, добрый час, чтобы хорошенько изучить, усвоить и уяснить себе, все что имела сообщить выставка. Подергав на всякий случай дверь, разумеется, запертую, Золотинка, сдерживая похожее на дрожь нетерпение, огляделась среди последних по времени изображений — они занимали, естественно, ближнее к двери колено коридора — и решила начать сначала, ничего не пропуская. Можно было думать, что пока Золотинка опять доберется до двери, здесь появится новое прясло коридора и новый десяток картин.

Нежданно-негаданно Золотинка получила возможность выглядывать из-за плеча соперника, прослеживая его путь, сомнения его и догадки. Возвратившись назад, она узнала обескураживающие подсчеты Рукосила: четыре миллиона ключей — не меньше — может быть, шесть или десять, миллионы попыток, чтобы открыть сундук с «Последним откровением» Ощеры Ваги. Соответствующее пояснение к картине изобличало чувства и помыслы Рукосила: потрясение его, когда обнаружилось, что «Откровение» существует, надежду открыть имя змея, и страшное разочарование как итог простейших арифметических действий.

Заткнувши уши, чтобы не поддаваться соблазнам малодушия, ничего не знать и не помнить, кроме цели, Рукосил должен был сдерживать лихорадочную потребность хватать ключи, совать их дрожащей от нетерпения рукой в скважину и отбрасывать, болезненная надежда на случай застилала разум. Вдруг осенила его догадка, что тот единственный ключ, который откроет сундук, намерено упрятан где-нибудь на окраине обширной круглой палаты и если начать перебор ключей с дальних концов помещения, угадать некий тайный порядок в хаосе рассеянных по полу железок, то вероятность добраться до откровений возрастет многократно.

С немалым трудом он овладел собой, чтобы не глупить, пораскинуть умом, прежде чем приниматься за дело, и то достойно удивления, что жаркая лихорадка чувств, озноб мысли, не помешали Рукосилу, осматриваясь, сообразить, что Солнечная палата представляет собой исполинские солнечные часы. Падающая из пустоты цепь представляла собой гномон этих часов, то есть отвесный стержень, тень которого, смещаясь по полу круглого помещения, указывала время. А самые часы, промежутки суток отмечали развешенные на равных расстояниях одинаковые по размеру картины. Их было сорок семь, как обнаружил с некоторым недоумением Рукосил. И все стало на свои места, когда обнаружилось, что входную дверь нужно считать сорок восьмой отметиной — каждая из картин и дверь обозначали полчаса времени.

Мало того, скоро Рукосил сообразил — а Золотинка это узнала, читая пространные доносы под картинами, — что нужно принять во внимание неправильное расположение хрустального потолка. Светой вырез начинался у самых дверей, которые были полдень, и кончался вскоре за отвесно поставленной цепью, гномоном, что было только естественно, потому что тыльная сторона палаты означала ночь и солнцу нечего было туда заглядывать. Сверх того исполинское окно в потолке представляло собой не круг, а нечто вроде яйца, обращенного тупой стороной к ночи. Кривая выреза соответствовала движению тени, как ее отбрасывал в течение дня гномон. Только здесь получалось наоборот: за счет кривого выреза в потолке язык света описывал правильный круг; солнце, спускаясь по небосклону, равномерно высвечивало одну за другой расположенные по стенам картины.

Немаловажное соображение, которое наводило Рукосила на мысль, что раз в сутки каждая из картин, расположенных на дневной стороне покоя приобретала особенное, как бы закрепленное за этим часом значение.

Блестящее открытие! Дальше однако не ладилось. Лихорадочно обегая и осматривая внутреннюю выставку палаты (Золотинка за плечом Рукосила делала это много спокойнее), он не находил никакой последовательности в представленных обозрению картинах.

Картины, в общем, изображали змея Смока в разных положениях и обстоятельствах — не видно было только связи, ни в положениях, ни в обстоятельствах. Вот, полукруглым языком на темно-красной стене солнце высвечивает два изображения справа от входа, то есть прошло три четверти часа после того, как Рукосил вошел в палату. Живыми красками горела скалистая долина с городами и весями, левый край картины ушел в тень; большая часть другого полотна оставалась пока во мраке, время второго полотна еще не настало. Приглушенное убранство палаты — черный пол, тусклые стены, давало резкую противоположность свету и темноте, слегка размытая граница их с особенной, наглядной определенностью указывала положение солнца. Однако это не мешало Золотинке хорошо видеть и то что попадало на свет, и то что нет. Яркостью красок, тщательным тонким письмом картины походили скорее на открытые в далекий мир окна. Только под окнами этими — редчайший случай! — имелись подписи, призванные растолковать зрителю его впечатления, и Золотинка, наклонившись ближе, уверенно разбирала толкования расположенных не здесь, а в палате картин.

Одна из них, слева, открывала вид на долину, воспарившие в небо птицы замерли неподвижной рябью. Мелкая надпись на вделанной в нижнюю перекладину рамы пластине с дурной обстоятельностью перечисляла зрителю, то есть и Рукосилу, и Золотинке, подробности: «Долина реки Рынды. Перед глазами Трахтемирова пустынь. У ворот тележка отца-настоятеля Аполинария. Возле колодца келарь отец Курк и служки. Дорога по ущелью ведет в село Бояры, на дороге паломники. На взгорье справа город Трилесы, виден шпиль церкви святого Ваги». Заслоняя нижний обрез картины, Рукосил читал эти бесполезные и, вероятно, давно уже устаревшие указания — трудно было предположить, чтобы отец настоятель томился перед воротами и по сей час, когда Золотинка глядела на глядящего Рукосила. Трудно было сообразить при чем тут отец Аполинарий (особа в высшей степени достойная, вероятно), отец Курк (которого при всех его вероятных и невероятных достоинствах нельзя было опознать среди крошечных, как черточки, как буковки, человечков), в какой связи находятся они все, наконец, к вечному движению солнца и к змею.

Пытливый взгляд Золотинки блуждал по окрестностям, сомнения побуждали ее искать то, чего нет… И она нашла. Нашла не там, где искала, но все равно нашла, настороженно покосившись на Рукосила, который присутствовал подле нее в изображении.

Незначительный за расстоянием змей затерялся среди птиц, которые находились много ближе, над самой Трахтемировой пустынью, очевидно, тогда как змей парил в вышине над взгорьем, над далеким городом Трилесы. Напрягая зрение, чудовище можно было узнать в размытой расстоянием мошке по длинной шее и костлявым, не птичьим крыльям.

Вот оно что! Не указанный в подписи змей на картине был. Заметил ли это Рукосил трудно было сказать, но, видимо, нет. Похожее на донос сообщение, что имелось у Золотинки перед глазами, это обстоятельство не отметило. Указывалось только, что «Рукосил торопится» осмотреть палату. Маленькое полотно выше — нужно было хорошенько задрать голову, чтобы разглядеть его на стене коридора — изображало Рукосила в тот краткий миг, когда он перебегал от одной картины к другой: потные волосы слиплись, задиристые усы торчали вкривь и вкось, щеки пошли пятнами, в лице сказывалось какое-то торопливое безумие — чародей не бежал, но перебрасывался скачком от одной картины к другой.

Следующее после «Долины реки Рынды» полотно, что предстало глазам Рукосила, называлось «На распутье». Оно уже вошло в солнце, так что мутная полоса света и тени рассекала его пополам. Полотно изображало змея в полете, как если бы кто-нибудь забрался на спину чудовища и, замирая, глядел через его голову на громоздившиеся внизу, как кучи грязного снега, горы. Полное название картины содержало перечисление горных достопримечательностей довольно случайного подбора. Вершины, провалы, ущелья, реки, неведомого назначения урочища плохо укладывались в голове, Золотинка двинулась вслед за Рукосилом дальше и обошла вместе с ним палату.

Целые полчища змеев парили над миром, осеняя грешную землю своей рваной тенью, торжественно восседали среди горных развалин, погружались в пучины моря… Верно, это был один и тот же змей, Смок, хотя шелудивую морду его Золотинка едва бы сумела отличить от такой же змеевой образины, если бы паче чаяния у Смока нашелся родственник. То какой-то ободранный, грязновато-розовый, то замшелый, зеленоватый, тускло-черный, обросший раковинами и водорослями в глубинах моря, змей, видно, менялся, обновляясь и перенимая господствующую окраску эпохи, — вряд ли он оставался неизменен в течение бесконечной гряды веков.

Древние считали змею три тысячи лет, ссылаясь при этом на незапамятные предания, но и сами древние стали давно преданием, так что нынешним мудрецам вольно было назначать Смоку и пять, и семь тысяч лет от роду. Были такие, что называли — в меру своей дерзости! — семьдесят тысяч лет. Смок был стар, как земля, как земля бессмертен, обновляясь и возрождаясь после каждой линьки раз в триста лет, и безмерно, непостижимо одинок, неведомым несчастьем пережив сородичей не на эпоху, не на две, а на вечность.

Золотинка с ее воображением, с острым ощущением нечеловеческих свойств пространства и времени живо чувствовала мертвящий холод, что источала гладкая, необыкновенно тщательная в подробностях живопись Солнечной палаты. Одна, две… десять, двадцать картин, и можно было постигнуть тот равнодушный до слепоты взгляд, каким смотрел на мир утомленный тяжестью веков змей, — без радости, без гнева, без любопытства… без ощущения сопричастности с этой жизнью, которая ведома всякому, кто смертен. Бессмертный словно бы и не жил. Взгляд его скользил по поверхности явлений, ничего не задевая, не отличая важного от неважного, существенного от случайного; без сочувствия, без презрения змей глядел, как копошатся однодневные мошки — люди и звери, всякая мелкая и крупная нечисть болот и лесов, по недоразумению притязающая на родство с властелином времени и пространства. Вот откуда явилась та непонятная в первом соприкосновении случайность взгляда, необязательность событий, времен и частностей, что отличала все без исключения картины Солнечной палаты в их необъяснимом подборе! В равной вероятности соседствовали и холод гор, и морской простор, темный кусок скалы без особых примет и какое-то уличное происшествие…

Улица, как чувствовала Золотинка, всплывала из тьмы времен, картина запечатлела давно исчезнувший с лица земли город, исчезнувший народ и государство. На это указывали старозаветные глинобитные постройки с глухими, без окон стенами и выпирающими прямо на улицу концами грубо обтесанных балок, открытые, кое-как сшитые одежды, крашенные в один цвет или вовсе не крашенные, обилие дерева и полное отсутствие железа. Выхваченный из бездны прошлого миг застиг людей среди судорожного потрясения, они разбегались от взора зрителя, обратив к нему спины; кто упал, закрывая голову, кто оглядывался, и девочка-подросток застыла искаженным лицом к ужасу, остолбенела — тысячи лет назад навсегда.

Золотинка испытывала потребность зажмуриться, она поняла вдруг, что смотрит безжалостным… нет, безжизненным взором змея. Всего лишь частица, осколок ледовой глыбы проник в душу, и это было мертвящее, калечащее человека испытание.

В растерянности, отступив от головокружительного провала, Золотинка повела взором и обнаружила себя в красном коридоре, в преддверии Солнечной палаты. Выставка подходила к концу, осталось последнее колено, Золотинка заглянула за поворот — коридор, как то и следовало ожидать, удлинился, явились новые картины. Отгородившийся от Золотинки Рукосил жил напряженной, исполненной жгучего томления жизнью. Вот от бежит, поскальзываясь на ключах, вот, скинув с себя кафтан, делает мешок, чтобы загрузить железо из внешних пределов круга, вот зверствует возле замка — залитое потом лицо, искаженные сиплым дыханием, невнятной бранью губы. Куча брошенных, испытанных без успеха ключей на расчищенном нарочно майдане. Вот Рукосил, истощенный горячечной, но бесплодной страстью, застыл, прижавши лоб к ледяному серебру сундука. Вот подхватился он, чтобы вновь обежать картины…

А вот и дверь в Солнечную палату. Запертая.

Золотинка решила вернуться, чтобы еще раз посмотреть второй час пополудни, картина называлась «Высший судия» и еще не вошла в свет, когда предстала глазам Рукосила.

Судия, очевидно, был змей. На дальней черте сплошь заполненной толпами нечисти равнины он громоздился уродливым навершием скалы. Что происходило у престола, кого судил Смок, какие разбирал распри, устанавливал ли он законы, выслушивал ли разумных или казнил строптивых — этого нельзя было угадать даже предположительно, пространная как обычно подпись на нижней перекладине рамы не касалась существа дела.

Черными буквами по золотой пластине перечислялись собравшиеся в каменистой пустыне племена. Тут были домовитые черти, явившиеся, как водится, с покрытыми засохшей тиной домочадцами, чертовками и чертятами. Были благообразные ангелы, все на одно лицо и одного роста, расчесанные волос к волосу, в голубых простынях; они держались на особицу, опасаясь замараться. Пузатые водяные млели от жары, развалившись на камнях осклизлыми грудами. Шныряла в народе мелкая дрянь кикиморы. Корявые лешие стояли чинно, как внимающие барину мужики. А гладкие, словно литые, русалки, сверкая бесстыжей наготой, испытывали свои чары на ком попало от бесполых ангелов до смердящих, отвергнутых всем сообществом упырей; и те, и другие, что ангелы, что упыри, принимали заигрывания потаскух с брезгливым презрением. Были тут и совсем уже малочисленные, ныне, по большей части, вымершие народы, вроде берегинь, мар, полудниц, были навьи, самовилы, коловерши, подвеи, волоты и велеты (два племени великанов), кентавры, сирены, феи, эльфы, дриады. Были волкодлаки. И, само собой разумеется, домовые. Были вовсе неведомые Золотинке твари, представленные на многошумном торжище последними представителями вымерших родов. Имена их, занимавшие немалую часть списка, ничего не говорили Золотинке, и она не могла разобрать, кто на картине Карачун, а кто Симаргл, и колебалась в большинстве других случаев. Нетрудно было, конечно, распознать Женщину в Белом и Женщину в Черном — действительно женщины, действительно, в белом и, действительно, в черном, но что сей сон означал, что делали в сверхъестественном собрании женщины, пусть даже Женщины с большой буквы, оставалось только диву даваться.

Обширная в несколько строк подпись указывала по беглому подсчету на пятьдесят четыре племени и сто девяносто семь отдельных тварей, большая часть имен при этом, добрых три четверти, наверное, ничего не говорили ни уму, ни сердцу Золотинки — пустые сочетания звуков. И не было ни малейшей возможности сличить имена с изображенными въяве созданиями, ничего не вышло даже из не доведенной до конца попытки проверить совпадает ли количество племен и тварей на картине с тем, что утверждает подпись. Трудно было различить между собой нисколько не похожую друг на друга, казалось бы, нежить, еще труднее — удержать это месиво рогов и копыт в памяти.

Золотинка встряхнула головой, зажмурившись, и прошлась вольным шагом, чтобы расслабиться. Потом она направилась к концу выставки, полагая, что Рукосил не мог не вернуться к этому полотну, и она увидит то же самое полотно еще раз во вновь возникших коленах коридора. «Высший судия» завораживал Золотинку, ускользая от постижения, можно было думать, что и Рукосил чувствовал на себе блазнительную тайну картины.

Она не ошиблась. Коридор опять удлинился новым коленом, еще издали Золотинка увидела залитого солнцем «Судию» и Рукосила у нижнего обреза огромной рамы. А прежде он бросил взгляд и на «Долину», и на «Распутье», которые целиком ушли в тень… И Золотинка, уж пробежав мимо, вдруг оглянулась, и стала, как натолкнулась.

Что-то произошло с «Долиной». Это походило на неясное душевное неудобство — Золотинка глянула на знакомое полотно и застряла. Еще раз оглядела она покрытые стлаником склоны горы, монастырь с недвижной тележкой перед тесовыми воротами и вяло прорисованную в дали черту города Трилесы…

Змей исчез!

Вот что произошло. Исчез крошечный за расстоянием змей. Птичья стая погрузилась в тень, и то место, где Золотинка разоблачила притворившегося мошкой змея, опустело. Тут невозможно было ошибиться, не было надобности возвращаться назад, что глянуть на эту же картину под солнцем. Золотинка запомнила точное положение змея между птицами именно потому, что костлявое создание, несомненно, пыталось сойти за далекую-далекую, затерявшуюся в небе галочку. Теперь же… ничего, кроме мутного облака. Можно было искать перемены и на «Распутье», которое Золотинка тоже видела под солнцем (по крайней мере, половину картины), но она бросилась к «Судие».

Рукосил в пропитанной разводами пота рубахе склонил затылок к золотой пластине с надписью. Похоже, он тоже путался в несчетном множестве рогатых-хвостатых и чувствовал надобность перечитать список. В понятной тревоге, опасаясь, что Рукосил опередил ее — он имел на то все возможности! — опередил и что-то уже открыл, Золотинка бросила взгляд туда же, на ту же подпись… Через непостижимое мгновение она увидела.

Она увидела это потому, что добрый час провела у «Судии», изучая, разве что не вылизывая взглядом картину. Просматривая «Судию» в первый раз, когда полотно покрывала тень, Золотинка тщилась запомнить все подряд. Изучая картину пядь за пядью, самонадеянно рассчитывая запечатлеть в памяти и существенное, и случайное, Золотинка не знала зачем ей это все нужно. Теперь же пришло время убедиться, что добросовестный труд не пропал даром.

Она увидела, что нижняя строка подписи выровнялась по правому краю.

Это нужно было перепроверить, Золотинка сдерживала возбуждение.

Нижняя строка таблички, всего их было двенадцать, выровнялась или почти выровнялась правым краем. Прежде конец строки не доходил до края столбца. Последним словом стояло Якша — имя неведомого чудовища, которое потому и запомнилось, что начиналось на последнюю букву азбуки. Якша (если это был он, а не она) стоял последним, он и сейчас был здесь, но пустого места за ним, достаточного, чтобы вписать имя или слово почти не осталось. Значит, слово было вписано прежде, внутри строки или в других строках. Нужно искать какое.

Рукосил, как сообщал донос под картиной в коридоре, тоже искал. Но еще не знал что.

В волнении, перечитав табличку под «Высшим судией» Золотинка не нашла прибавления. То есть нашла их слишком много, под подозрение попал добрый десяток имен, которых Золотинка как будто не помнила по первому воспроизведению картины. Она затвердила имена наизусть, закрывая глаза, и бросить бежать назад, чтобы сличить их со списком который видела несколькими коленами выставки ранее.

Так и есть, слово это было Сливень. Между Карачуном и Сайсабаном в первом воспроизведении картины Сливня не было. Он появился под солнцем. Снова бросилась Золотинка бежать…

Так и есть!

Поразительно, что она не вздрогнула сразу, когда наткнулась на Сливня, пробегая глазами залитую солнцем надпись. Слово это как будто вываливалось из надписи; осклизлое, неприятное на ощупь, на глаз и на слух, оно никак не могло затеряться. Что-то среднее между ливнем и слизнем.

Вот и все, имя змея — Сливень.

Высвеченное вечным солнцем слово равняло змея с любой другой тварью, что выползала когда-нибудь из тьмы столетий.

Сливень — это походило на обнаженную, жалкую без раковины улитку. Мягкая беззащитная плоть, оставленная без роговой брони. Сливень — и змей беспомощен, как слизняк.

Видел ли это Рукосил? На следующем полотне, уже у самой двери в палату он двинулся дальше вдоль круговой стены и вышел из солнца. Но можно было ожидать, что вернется. Уже вернулся… Сведения, которые давали Золотинке развешенные в коридоре картины, успели уже устареть… Что-то там, в Солнечной палате, происходило… Рукосил мог вернуться в любой миг, пока не сместилась тень. Четверть часа спустя тень накроет золотую табличку и Сливень исчезнет. Может быть, уж исчез. И тогда… тогда вряд ли Рукосил его разыщет.

Все должно было решиться с часу на час. Верно, уже решилось. Золотинка тыкала золотой культей в подбородок, застывши в бездумном нетерпении… Однако ничего не происходило, тихо было за дверью, в Солнечной палате…

Хорошо было бы теперь, наверное, отойти на время назад, чтобы вызвать продолжение выставки.

Вместо этого Золотинка подошла к двери, дернула раз, другой, тихо сказала «Сливень, открой» — и дверь отворилась не скрипнув.

С одного взгляда она узнала заочно знакомую ей уже палату. Рукосил возился у сундука спиной ко входу. Справа от него на расчищенном полу валялась не такая уж большая груда испытанных ключей, а Рукосил… Рукосил, злобно отбросив железяку, в бессильной ярости против запоров, пробоев и дужек, ударил кулаком сундук. Он ненавидел замки всей силой черной души.

Золотинка притворила и заперла за собой дверь — простым повелением «Сливень запри», а потом, постояв, прошла к давно ушедшей в тень картине «Высший судия». Нижняя строка таблички снова стала короче и Якша сдвинулся влево. Сливень исчез. И нечего было искать его теперь по всей палате… хотя, впрочем, кто знает. Вечное, дарующее жизнь солнце могло выкидывать, наверное, и не такие шутки. Великое солнце не щадило и змея.

Зачарованный жгучей тайной сундука, Рукосил по прежнему не знал этого и по-прежнему на замечал Золотинки — не слышал ее хрустящих по железкам шагов.

— Че-ерт! — вскричал Рукосил в голос, швырнул ключ и, поднявшись с колен, со зверской мукой в лице облапил крышку.

Припадок отчаяния понуждал его хвататься за уже испытанные и не годные, очевидно, средства, чародей вытащил из-за пазухи Сорокон и начал приспосабливать изумруд к замку. Верно, это была не первая попытка взлома, потому что Рукосил и с Сороконом нянькался не долго; безжалостно насилуя изумруд, который не выказывал даже тех слабых признаков оживления, какие можно ожидать от позеленевшего мертвеца, несколько раз ковырнул скважину и швырнул Сорокон, как последнюю сволочь, на пол, выругался, пиная плечом литые стати сундука. Серебряный ящик, подвешенный на локоть выше пола, едва-едва колебался под напором чародея.

— «Откровения»! — рычал Рукосил, не подозревая о соглядатае за спиной. — Черт побери — «Откровения»! Черт побери! Черт побери! Рукой достать! Близко! Вывернуть — он грязно выругался — эту — трах-тарарах! — лоханку кишками наружу! О боже, за что такая мука! «Откровения» здесь! Книга откровений, что утеряна навсегда! И сверх того никогда не существовала! — Рукосил кликушески хохотнул. — Здесь! Все тайны миры! И имя Смока в придачу, на закуску! — Размашистая брань сопровождала эти вскрики.

Распаренное на солнце, в поту лицо его пылало розовым пламенем.

Золотинка нагнулась подобрать Сорокон.

Рукосил оглянулся. Потрясение, которое испытал он в этот миг, можно было бы объяснить лишь каким-нибудь невероятным сногсшибательным явлением — чародей вздрогнул, как если бы внезапно и беспричинно обнаружил за спиной исполинскую жабу с ядовитым жалом.

Но не было никого, кроме увечной Золотинки, и приходилось признать, что прохваченный столбняком чародей ее и увидел. Ничего иного не отразилось в его расширенных страхом зрачках.

Еще мгновение — Рукосил бросился, поймал девушку за руку и весь скорчился, стиснул зубы под действием запретной страсти крутить и мучить девичье запястье, пока не выпустит Сорокон.

И толкнул ее с силой, чтобы упала.

Он сипло дышал сквозь зубы, пытаясь овладеть собой. И овладел.

Тогда Золотинка протянула цепь, заметив со всей возможной, чтобы только не послышалось издевательства, скромностью:

— Возьмите. Это ваше.

Как зачарованный, принял он цепь, потом затряс головой, словно полоумный, и, наконец, вспомнил — хватился за голову. Одна затычка, другая — прочистил уши и кинул затравленный взгляд:

— Что ты сказала?

Золотинка лишь пожала плечами: ничего особенного. Да он, верно, и слышал, несмотря на вату в ушах.

— Как ты вошла? — спросил он тогда, стараясь вспомнить о дружелюбии. — Как ты вошла? — повторил он одними губами, но и на этот раз не дождался ответа.

И так низко он пал, что не посмел переспрашивать. Напротив, в ухватках Рукосила явилась приторная смесь подобострастия и какой-то несносной, слащавой остервенелости. Что-то такое происходило с Рукосилом, что-то такое из него поперло, что неприятно поразило Золотинку, которая ожидала чего-чего — злодейства! — но не вздорно забегавших глаз и жалкого волнения в руках. Это было, наверное, последнее разочарование Золотинки, она почему-то думала, что великий злодей, столь много значивший в ее жизни, величественно и погибнет — многое можно было бы простить за гордое погружение в бездну.

И она еще раз пожала плечами, ничего не говоря, потому что не видела для себя собеседника, потом нагнулась, подобрала щедрую пригоршню ключей и, не имея возможности помогать себе золотой культей, перехватила тот, что приглянулся, зубами. Лишнее она уронила на пол. Настороженный, растерзанный непосильными для души противоречиями, Рукосил кинулся было помочь и остановился. Он взволнованно сипел и дышал в затылок, отслеживая эти многозначительные приготовления.

— Древние писатели, — сказал он вдруг искательным голосом, — полагали, что «Откровения» утрачены навсегда… Что не мешало им упражняться в составлении бесконечных «Дополнений». Полагали, что утрачены…

Золотинка вставила ключ в скважину.

— Для человечества, — пояснил, судорожно сглотнув, Рукосил.

«Сливень, открой!» — шевельнулись губы, ключ… мягко щелкнул, повернувшись в замке.

Золотинка оглянулась. Рукосил был бледен до обморока. Губы расслабились, в лице читалось безвольное, лишенное силы потрясение.

Золотинка вынула откидную дужку из паза внутреннего замка и кивнула Рукосилу поднять крышку — ей трудно было справиться одной рукой. Запоздало очнувшись, чародей рванулся, поскользнулся на ключе, чудом не боднув сундук теменем, нелепо вскинул руки и устоял. Снова отбросил он Сорокон, напрягаясь обеими руками, чтобы поднять неимоверной тяжести крышку…

Обитый стеганный бархатом, сундук внутри был меньше, чем снаружи, — роскошная перина для сокровища — книги. Это был фолиант в лист, переплетенный в потертую кожу без украшений.

Золотинка запустила руку, подгребая пальцами, чтобы подцепить снизу неподъемный том, дернулась было помочь культей… И тут Рукосил, который удерживал на весу литую серебряную крышку, опять поскользнулся, как-то ужасно дико, без нужды мотаясь на месте, прежде чем упасть, — упал!

Двухпудовая грань рубанула Золотинку выше локтя, она ахнула, обожженная до безгласия, разинув рот. Кости, мышцы, — все перебито, раздавлено. Не выдернуть руку. Рукосил же шумно грохнулся на пол. И — потрясенный чудовищным недоразумением — некоторое время барахтался, чтобы встать. Он успел еще подобрать Сорокон и тогда уж с чудовищными извинениями вскочил, чтобы высвободить девушку из тисков, — она сжимала зубы и жмурилась.

— Какое несчастье! Какое несчастье! — однообразно частил Рукосил. — Какое несчастье! — в очередной раз повторил он в волнении, когда поднял наконец крышку.

Девушка с трудом отлепила врезанную в нижнюю грань руку и отвалилась прочь, подпирая культей раздавленное плечо, чтобы перекинуть его через край сундука. Согнулась, замычала в позывах невыносимой муки. А Рукосил сунулся за «Откровениями».

Поторопился. Сорвался на последнем шагу, когда требовалось еще немножечко изворотливости. Терпение высших сил кончилось, едва чародей бросил страдающую девушку, чтобы схватить книгу.

Палата содрогнулась, посыпались обломки, сорвалась со стены картина, треснул хрустальный потолок.

Этого можно было ожидать.

Дерзкий, отчаянный расчет Рукосила состоял в том, чтобы, имея десяток-другой неверных мгновений — он знал, что «Откровения» своей немереной волшебной силой замедлят крушение! — выхватить книгу, раскрыть на имени змея и выкрикнуть его небесам. Пол трескался, изгибался, как подмытый лед, Рукосил был беспощадно точен, рассчитывая каждое движение. Толкнувши с дороги Золотинку, — она корчилось в обморочном изнеможении, — выхватил «Откровения», мгновенно раскрыл…

увидел

с ощущением

невозможного

одна страница

слово

ВСЮ ЖИЗНЬ ИЩИ!

ничего больше

ничего

«Откровения» вывернулись, кувыркнувшись распотрошенным домиком, потому что и Рукосил летел, Золотинка — всё! Всё лопнуло, треснуло с хрустальным звоном: люди, сундук, железный мусор, разломанный камень — всё ухнуло в чавкающее жерло.

Со стороны видели: там где высилась сплошная гряда дворцов, обвалилось полверсты тверди, земля просела исполинской пучиной, куда уходило все взасос.

Стонущий вздох земли волной катился по полям, перелескам, стон этот грохнул аж в Толпене! За десятки верст и за сотни, считай что, по всей стране!

Рыхлый провал, что разорвал кольцо дворцов, еще шевелился, что-то хлюпало в жутком чреве… И высоко-высоко, величаво медленно поднималась пыль, вздымалась тучей и растекалась по полям как ленивый, светлеющим понемногу туман.

Короткого дыхания измученных беглецов хватило, чтобы, продравшись сквозь заросли, пробежать под уклон заросший лесом косогор. Когда между соснами и березами обнажилось поле, Золотинка, разевая рот, поймала Юлия за руку. Сумрачная сень сосен, сплошные заросли папоротника казались ей подходящим убежищем, Юлий не понимал этого. Он тянул жену к опушке, и поскольку, разговаривая на разных языках, нельзя было объясниться по-человечески, не оставалось времени на многоречивые жесты и поцелуи, дело обернулось недолгой, но решительной борьбой. Золотинка упиралась, а Юлий, оставив обычное добродушие, настаивал на своем. Юлий оказался сильнее. Сверкнув глазами, он грубо рванул за руку, так что, изумленная насилием, Зимка отказалась от сопротивления и побежала за мужем, обдумывая попутно обиду.

В отместку за поражение она прихрамывала, она изнемогала, сипела и задыхалась чуть больше, чем это нужно было для того, чтобы укорить мужа. Высокие, крайне неудобные туфли Зимка сбросила еще прежде, оставшись в шелковых чулках, которые сразу же порвались. Понятно, сбитые в кровь ступни давали ей полное право хромать, жестокие душевные потрясения с лихвой оправдывали малую толику слабости, и все ж таки Зимка чувствовала необходимость объясниться, страдая не только от колотья в боку, но и от невозможности донести до мужа, который свирепо тащил ее за руку, не оборачиваясь, даже простое «ой, не могу!»

Большой стог стена не так далеко от леса не остановил его лихорадочно ищущего взора, хотя, казалось бы, чего лучше — зарыться вдвоем в сено! В отчаянии уже понимая, что Юлий потерял голову и спас ее только затем, чтобы довести до беды, Зимка отказалась от мысли внушить мужу, что стог сена это готовое убежище, Зимка уступила во всем. Дикое, тарабарское рычание растрепанного, в лохмотьях, в мутном поту мужа, кровавый глаз его под рассеченной бровью, заставили ее прикусить язык и с жертвенным стоном подчиниться насилию.

В тусклом угарном воздухе над полями метались шумные всхлипы чудовищного существа, тяжеловесный топот, волной перекатывался неясный, похожий на шорох льдин в половодье шелест. И снова топот, нарастающий тарабанящий топот, воздух вздохнул с посвистом — размашистые, на полнеба крылья с зловещей медлительностью проплыли над головами юркнувших под одинокий куст беглецов.

Если они не попались змею, то потому, должно быть, что тот плохо видел на один глаз. Прижавшись пылающей щекой к земле, Зимка жмурилась, всем телом ощущая взмахи чудовищных крыльев — гуляющие вихри то вдавливали ее в землю, то, кажется, вздымали в воздух и сдирали платьице. Жаркая пыль стесняла дыхание, песок скрипел на зубах, Зимка приподнялась… увидела угловатые лопасти огромных, но уже не близких крыльев, короткий хвост, отброшенные назад ноги…

Зимка не выдержала. Она бросилась назад, имея надежду на спасительную сень леса, но Юлий стремительным броском перехватил жену поперек стана и повалил.

В ухватках Юлия обнаружилась свирепая сила, он не выпускал Золотинку пока низко парящий змей не скрылся из виду, заслоненный сплошной грядой дворцов. А тогда вскочил и повлек жену в поле, не обращая внимания на ее невнятные трепыхания. Скачущий стук сердца, что-то вроде оторопелого страха перед безумием непохожего на себя Юлия заставили Зимку забыть пораненные ступни и слабость, она понеслась испуганной ланью. Приглядывая друг за другом, единым духом они проскочили кочковатый покос, который перешел в болотистую, изъеденную извилистым ходом ручья низину.

То был даже и не ручей — топкое русло без воды да пересыхающие лужи, там и сям густые купы ракитника. Сюда и стремился Юлий. Задыхаясь, они нырнули под куст, нависший над гнилым руслом, и плюхнулись в зеленую жижу.

Змей, описав круг, виднелся в небе неровной косой чертой, но беглецам осталось только перевернуться на спину, чтобы оставить над тиной одно лицо и затаиться, бессознательно пытаясь сдержать дыхание, которое, мнилось, выдавало их с головой.

Густая сень серебристых листьев скрывала от них змея, ищущий терпеливый полет его только угадывался — продолжалась томительная неподвижность. Ничего не оставалось, как ждать, подвигавшись на илистом дне для удобства. В мягком и топком ложе, в сущности, было не так уж скверно, если свыкнуться с вонью. Режущие боли ран и ссадин притупились, словно залеченные грязью, грязью можно было обмазать лоб и щеки, чтобы защититься от мошкары, тина приятно холодила, после изнурительной беготни по жаре. Лица, что грязные кочки, волосы — спутанный ком гнилой травы, Юлий и Золотинка косили друг на друга глазами.

Несколько отдышавшись, Зимка иначе оценивала дикие выходки Юлия, она имела достаточно здравого смысла, чтобы найти им объяснение. Что беспокоило, когда возилась она в грязи, отплевывая с губ комки тины и прочищая ноздри резкими выходами, так это то горькое соображение, что будь она права, а Юлий не прав, это невозможно было бы ему втолковать даже при самом счастливом обороте событий. Пусть пересидят они чудом змееву злобу в этой зловонной луже, выберутся на волю и даже — мечтать хорошо! — сбросят Рукосилово иго, что тогда? Как сможет она объяснить, что ныне Золотинка совсем не та, другая — умудренная, притихшая, готовая смириться и уступить, раз это нужно для счастья. Виноватая. Преданная.

Пристрастным женским чутьем Зимка понимала Юлия. Несмотря на видимую податливость и добродушие временами он бывал необычно жёсток и непослушен… если вовремя не успокоить его словом. Податливый на разумные доводы, он примет и ласку, если обставить ее разумными и справедливыми… тарабарскими словами. Только где их взять?

Будущее страшило Зимку полнейшей неопределенностью, настоящее выглядело так, что хоть глаза не открывай.

Горько было думать, что, едва спасенная, Зимка принуждена спасаться — из огня да в полымя. С лихвой хватило бы и того, что Зимка перенесла, хватило бы на всю жизнь для славы и воспоминаний. С нее достаточно, конец-то где? где предел отпущенным человеку страданиям? Никогда не дает судьба насладиться сполна победой. Хорошо, в самом деле, спасение, когда в гнусную лужу по уши! Когда летучий урод высматривает тебя из-под облаков, как забившуюся под листок мошку. Когда над счастьем твоим высится ничего не прощающий Рукосил, а еще дальше маячит ночным видением Золотинка. Этих-то бравым наскоком не возьмешь. Дико и подумать, чтобы Юлий спасал жену свою Золотинку от… Золотинки.

Напрасно однако, мучаясь затянувшейся неподвижностью, Зимка забегала мыслью к будущим неприятностям, хватало и нынешних. Низко ширяющий над землей, маячащий то там, то здесь змей в мгновение ока закрыл вдруг полнеба, поднятый крыльями вихрь растеребил тонкие ветви ивы, в истошном припадке забились узкие листья, и раздался режущий уши свист. Беглецы, вжавшись в тину, оглохшие, ошеломленные, едва находили случай переглянуться.

Тонкий шнур огня из змеевой пасти хлестнул по земле, перекидываясь, как тугая веревка, — стремительным лётом змей подпалил лес. В считанные мгновения послышался треск разгорающегося пожара. Небо окуталось сизыми клубами, начинала подвывать и гудеть, занимаясь, огненная буря.

Поднявшись в грязи по пояс, Юлий озирался, выглянула и Зимка — стог сена в ста шагах от ручья полыхал чадным факелом, стеной горел лес, те самые чащи по косогору, где Зимка чаяла найти убежище среди рослых папоротников. Жаркое дыхание пожара ощущалось даже здесь, на болоте. Чахло дымилась трава.

Не найдя беглецов, змей, надо думать, вознамерился выжечь все огражденное кольцом блуждающего дворца пространство. Уродливая тень носилась сквозь дымные тучи, змей круто бросался с высоты, со свистом выплескивая из пасти режущие струи огня, они двоились, троились огненными клинками. Пожары пылали со всех сторон, невозможно было понять, что горит.

Воющие вихри вздымали тучи искр и пылающих головней, горячие огни сыпались с неба, так что приходилось нырять с головой в жижу. И не продохнуть, трудно стучит сердце. Ветер ходил и менялся, временами все заволакивала непроглядная гарь, и вдруг распахнулось поле. Далеко-далеко бежал выскочивший, видно, из охваченного огнем укрытия человек, крошечное подобие человечка, закорючка, какую рисуют дети. Видно было, как он мелькал конечностями в отчаянной надежде спастись от настигающей тени, — за расстоянием стремительный бег казался усилием ползущей козявки… Низко скользнув над землей, змей чиркнул огненным пальцем и человечек исчез, как сдуло. Новый порыв ветра заслонил видение дымным смрадом.

А угловатая тень, махая крыльями, вздымалась ввысь — все, что можно, уже пылало, змею не хватило воздуху и пространства. В серых угарных облаках парил он свободнее и шире и вдруг свалился с выси, рухнул вниз, выгнув дугой крылья и растопырив ножки, чтобы смягчить удар оземь. Мелькнул, прочертив небо, и пропал.

Кажется, это было далеко. Зимка плохо разбиралась в расстояниях, а дымная кутерьма и вовсе все путала, но, кажется, это случилось где-то у дальней границы блуждающих дворцов. Может быть, даже за их пределами.

— Кого-то он там приметил, — протянул Юлий без уверенности.

Что бы они себе ни думали, что бы ни воображали, змей не заставил себя ждать с новыми чудесами: он взвился, различимый, как крупная птица… и он кувыркался в воздухе. То ли буйствовал, то ли играл — явственной причины безумств невозможно было усмотреть. Беглецы напрягали взор, моргали и мотали головой, чтобы стряхнуть стекающую с бровей грязь.

Впрочем, не замешкали они и снова плюхнуться в тину — набирая высоту в мучительной борьбе с самим собой, змей летел к ручью, хотя и забирал южнее, на тусклое, размытое пятном солнце. Косые столбы дыма, слившиеся в подоблачной выси в сплошную мглу, скрыли его из виду… и опять он вынырнул, выгребая костлявыми лопастями крыльев против ветра.

Он поднялся так высоко, что беглецы, хоть и не устояли против лягушачьей потребности искать укрытие в болоте, не прятали головы, провожая чудовище взглядом.

— Похоже, убрался, — пробормотал Юлий с некоторым недоумением.

— Гляди! — воскликнула Золотинка, вскидывая руку, от которой полетели ошметки тины и зеленая гниль.

Юлий и сам видел: змей сучил лапами, извивал на лету шею, пытаясь стряхнуть желтую крапину, что засела у него близ груди, уцепившись, как представлялось, за ляжку передней ноги.

Ничего не зная об отрубленном пальце Лжевидохина, о походе истукана к блуждающим дворцам и о последних его скитаниях вслед за ширяющим по кругу змеем, Зимка не признала в этой желтой занозе медного истукана, хотя невероятная мысль о Порывае и мелькнула у нее в голове. Еще менее того понимал что-нибудь Юлий. И однако, не оставалось уже сомнений, что, болезненно извиваясь в неровном, судорожном полете, бестолково отмахивая крылами, змей забирает все выше, все дальше… Можно было видеть его едва уловимой точкой… Вот и точка пропала, растворившись в виду похожих на выщипанные перья облаков.

Повсюду полыхали разгоревшиеся в полную страсть пожары, но все это очень… до стеснения в сердце походило на избавление. И уж на передышку так точно.

Прошел час и другой, змей не возвращался. Этому можно было поверить.

Выжженные поля, где стояла прежде бурая рожь, покрылись седым покровом, ближний перелесок, предстал сплошным кострищем в чересполосице черных и красных углей, оголилась кривая черта холма. На месте стога зияла горячая язва. Всюду курились дымы и веяло пеплом. Трудно было дышать, малейшее движение отзывалось потом и неистовым сердцебиением, но небо над головой уже очистилось, ветер сносил гарь, обнажая ближнюю гряду дворцов, тогда как противоположный край каменного кольца пропадал в дыму.

А на болотистом поседевшем по зелени лугу, хватало простору, чтобы валяться, раскинув руки в бездельном изнеможении, и время от времени опять находить друг друга, нащупывать и оглядывать — касаться рукой, бедром, взглядом…

Ободранные, в коросте подсохшего ила и ряски, они расхохотались.

Смех этот, не совсем здоровый, значил, что змей уже не вернется.

Приметная среди пепельных окрестностей дорога вывела их к деревушке. За пожарищами, где торчали черные печные трубы, неким чудом стоял покривившийся и гнилой амбар. Плетень и яблоня с почернелыми плодами. Провал погреба — разило плесенью. И уцелел на отшибе колодец.

Понадобилось ведер десять холодной, свежей воды, чтобы утолить и жажду, и потребность в чистоте. Чтобы надурачиться вдоволь и наплескаться, чтобы до сердечного помешательства изумиться волшебным превращениям, которые сотворила простая колодезная вода, обращая чертовы рожи в лица, сообщая проворство пальцам, необъяснимую прелесть щиколоткам, волнующую тайну плечам.

Золотинка разделась, скинув мокрое платьице, оглянувшись, — были они одни, огражденные от всего мира — быстро развязала тесемки и спустила между ног короткие, до колен кружевные штанишки. Она переступила груду рваного шелка… Смех оставил Юлия.

Медлительно откинув на затылок пожар волос, Золотинка не опускала руки. Она не сутулилась, не пряталась на открытом ветрам просторе — не испытывала ни малейшей потребности прикрыться. Стройное, чуть огрузневшее в животе и бедрах тело ее сверкало россыпями холодных брызг. Вода не держалась на гладкой, потерявшей загар коже, не держалась в золотых космах — достаточно было встряхнуться… и только под мышками да между бедер сочились прерывистые струйки.

Карие глаза Золотинки сузились, губы застыли в неком подобии неверной усмешки, когда подошел Юлий, тоже раздетый и тоже мокрый… Руки, щека, разбитая бровь — всюду промытые ссадины.

Она уж и не пыталась улыбнуться. А Юлий… брови сошлись… лицо омрачилось мукой.

Зимка увидела это, потому что, страдая, обретала прозорливость. Ловкий, беззастенчивый ум ее охватывал болезненно ходящую по кругу мысль мужа. Юлий мучался. Жгучая нагота жены рождала в нем ощущение поруганного мужского достоинства. В бесстыжей наготе этой была скверна всего, что стояло между влюбленными. Но не было способа преодолеть эту муку, всю меру болезненности которой Зимка, однако, не понимала, — не было способа отстоять себя против страданий Юлия, кроме все той же наготы, кроме целительного бесстыдства, которое не знает сомнений, а значит, мук.

Расправив плечи, Золотинка глядела изваянием… и Юлий опустил глаза, словно опасаясь оскорбить жену мыслью. По свойству многих прямодушных и безусловно честных людей он иногда терял ощущение границы между мыслью и словом, так же как между словом и действием. В душевном смятении он…

Обвалилась гора. Потрясающий до нутра грохот стиснул уши — издыхающий гром, когда рушится нечто неимоверное, растягивая крушение невыносимо долгим мгновением. Земля колыхнулась, но люди устояли — из потребности оглянуться, видимо.

Гряда дворцов переменилась и осела, потеряв вершины: шпили, башенки, крыши — большой участок каменного пояса разрушился так, что и стены не стало; на месте пролома вздымалась пыль.

Золотинка с Юлием едва успели обменяться взглядами, с облегчением убеждаясь, что оба целы, когда грохот повторился в другой стороне, со спины, и таким жалким эхом, слабым повторением еще стоявшего в ушах крушения, что и Юлий, и Золотинка озадаченно обернулись на расстилавшиеся вдаль пепелища, тщетно пытаясь уразуметь, что это было.

Короткий вороватый стук, словно что-то свалилось с полки.

Предполагать можно было что угодно и, предполагая это, — что угодно — Золотинка живо подхватила платьице, чтобы прикрыться, потом заторопилась натянуть едва отжатые рваные штанишки. Юлий тоже бросился одеваться и выдернул из плетня кол. С этим оружием наперевес он двинулся к покосившему амбару, что чернел на расстоянии окрика, представляя собой единственное укрытие среди опустошенных огнем окрестностей.

И Юлий, и Золотинка, как выяснилось в непродолжительном времени, в подозрениях не ошиблись. Тот, кто прятался в амбаре и, потрясенный всем виденным и слышанным, свалился там с не очень удобного, по видимости, насеста, не стал дожидаться, пока вооруженный рожном юноша отыщет его укрытие, и предпочел обезоружить противника покорностью.

Тощий, оборванный мальчишка. Тенью явился он из-за угла, но мог бы откуда-нибудь из-под замшелого, гнилого венца выскользнуть, хватило бы крысиного лаза для узкой с большим крепким носом головки, чем-то напоминающей однозубый буравчик, вокруг которого набилась спутанными кудрями темная мелко завитая стружка. Еще издали буравчик этот на ломких расхлябанных ногах поклонился, прижимая руки к груди, и сверх того, пустившись в униженный путь, принялся раскачиваться и кивать. Что, может быть, и указывало на необыкновенные качества склонного к почтительности буравчика, но уж никак не могло рассеять недоумений Юлия. Он перекинул рожон с руки на руку… и признал Ананью!

Господи боже мой! Конечно же, то был Ананья! Ободранный, в саже, словно его в узкую печь сажали и зря потеряли на этом много времени, обожженный, без шляпы Ананья! Заброшенный в этом чертовом заповеднике, без стражи, без знаков достоинства, без улыбки… один, убитый печальными обстоятельствами, смиренномудрый, покладистый… и всецело удовлетворенный счастливый встречей с товарищами по несчастью.

Левая бровь его сгорела начисто, кожа на лбу пузырилась от какой-то огненной оплеухи, губы, и без того толстые на узком лице, расквасила свежая язва. Если и можно было теперь признать Ананью без особых колебаний, то потому лишь, что он и прежде никогда не походил на совершенно здорового человека.

Ананья заговорил, и это было много умнее поклонов: шепелявый голос его немедленно поставил Юлия в тупик. Ананья сипел, шепелявил обожженной губой, слова влеклись одно за другим искательно и мирно, а стоило Юлию нетерпеливо подернуться, как бы стряхивая с себя наваждение, оглянуться, безмолвно призывая жену, Ананья грянулся на колени и простер руки.

Золотинка спешила на помощь, со стонами припадая на порезанную осокой ступню, что давало ей время обдумать положение. Перебирая встревоженной мыслью последствия опасной встречи, она с особенной ясностью осознала всегда таившуюся в глубинах сознания досаду на Юлия, который при всех своих неоспоримых достоинствах проиграл сражение под Медней, лишив тем самым Зимку надежды на честную и чистую жизнь… и вообще… Разве настоящий мужчина оглядывался бы на жену, рассчитывая на ее совет и поддержку, на ее участие! там где нужно без лишних проволочек прикончить негодяя на месте?!

А это было бы самое лучшее, что можно сделать в нынешних щекотливых обстоятельствах. Мысль об убийстве, о кровавой расправе — камнем по голове что ли? — пугала Зимку, человека вполне жизнерадостного, чтобы отворачиваться от крови и страданий, эта мысль, едва явившись, гнетущей тяжестью опустилась на душу, отравила радость освобождения. Но Зимка знала, что смирилась бы с неизбежным, если бы Юлий взял все на себя и убил Ананью как-нибудь так… без лишнего шума, ненароком… оставив жене возможность честно ужаснуться содеянному. А еще лучше прибил бы негодяя в припадке гневливого беспамятства. Скольких можно было бы избежать вопросов!

Униженная искательность Ананьи, беспомощность, которую выказывал побежденный, наводили на мысль, что ничего особенного невероятного чужая смерть не значит. Отвратительная неприятность, которую нужно пережить как можно скорее, вроде как горькую пилюлю проглотить. Неприятно и курицу убивать, но убивают.

Оголенная шея впавшего в ничтожество человека как раз и вызывала в воображении примиряющий образ курицы.

Но как объяснить Юлию, что Ананья-то и есть курица, что легла под топор? И негоже заставлять ее трепыхаться, когда осталось только топором тюкнуть. Как объяснить это так, чтобы Юлий не понял и не запомнил кровавое сводничество?

Немногим проще, впрочем, было бы втолковать ему, что Ананья и есть тот мерзавец, что взялся исполнить бесчеловечный приказ скормить слованскую государыню змею. Хотелось верить, что Юлий тогда бы и сам сообразил, в чем состоит долг мужчины.

Оступаясь на раненной ноге, Золотинка кривилась и встряхивала головой, скользящее золото волос сыпалось, как языки пламени, отсвет недоброго огня падал на потемневшее лицо. Проклятье! — сверкали сузившиеся глаза.

— Найти бы веревку, мы его свяжем, — обронил Юлий, поймав нахмуренный взгляд жены.

— Государь! Государыня! — вскричал Ананья, молитвенно обращаясь к тому и к другому. — Я буду вам полезен. На веревке или нет.

И тут вдруг Зимка уразумела, что Ананья блуждает впотьмах, «я буду вам полезен» он обращал более к Юлию, чем к Золотинке, он полагал мужчину источником ближайшей опасности, но едва ли учитывал при этом то существенное обстоятельство, что «государь» насупил брови, ни мало не понимая, что пытается втолковать ему отдавшийся во власть победителя человек.

— Он снова не понимает людей, — выпалила вдруг Зимка, словно Ананье должна была она сообщить нечто важное против Юлия, а не наоборот.

Несомненно, это было предательство. Хотя бы потому уже, что Зимка с острым уколом совести так это и поняла. Мелкое, но несомненное предательство, которое совершила она прежде, чем уразумела, что делает. А когда уразумела и поняла, то поспешила сама себе возразить, что иначе ведь и невозможно иметь дело с Ананьей, если не объяснить ему что к чему.

— Государыня, я в вашей власти! — воскликнул Ананья, после незначительной заминки, которая понадобилась ему, чтобы осмыслить предупреждение. И как ни быстро проникал в суть явлений похожий на разболтанный буравчик человек, все ж таки пришлось ему еще раз или два призадуматься, прежде чем он изложил все, что считал необходимым для непосредственного спасения от веревки.

— Какое счастье, государыня, в таком случае, что я могу говорить с вами совершенно откровенно! — просипел он, изменившись к лучшему. То есть лицо его приобрело черты некоторой строгости и даже достоинства, которое совершенно необходимо, когда переходишь к по-настоящему значительному предмету. Настолько, конечно, приобрело, насколько можно было изобразить эти обязывающие черты с помощью тех средств выразительности, которые состояли из ожога на лбу, лишавшего Ананью возможности важно наморщиться, изъязвленных губ, обращавших в ничто ораторские ухищрения, и пятен сажи, скрывавших на роже страдальца все остальное.

Как бы там ни было, прочувственная перемена не укрылась от Юлия, он покосился на Золотинку, чтобы проверить впечатление, и позволил Ананье говорить, не вмешиваясь в то, чего не понимал.

— Государыня! — продолжал шепелявить Ананья, не делая, разумеется, преждевременной попытки подняться с колен. — Я должен предостеречь вас от опасности. Дворцы замкнулись кольцом и выхода нет…

— Что за беда! Прорвемся! — перебила Зимка, самой быстротой возражения пытаясь скрыть беспокойство.

— И-и! Избави, боже! — махнул Ананья с повадкой озабоченного благом родных дядюшки. — Дворцы вам заказаны, государыня. То есть совершенно. Ворона моя пролетела над дворцом и грохнулась наземь. Насмерть, государыня, насмерть! Дворцы возвращают оборотней к начальному облику. Никуда не денешься. Если попадете во дворец вместе с Юлием… Можно представить! — Он замолчал, но не полагаясь, по видимости, на Зимкину сообразительность, обманутый нарочитым бесстрастием, с каким она приняла предупреждение, растолковал: — Боюсь, ни у меня, ни у вас, государыня, не хватит красноречия, чтобы убедительно объяснить Юлию превращение Золотинки в Чепчугову Зимку.

Назначая свои отеческие речи Лжезолотинке, Ананья, однако, не забывал и Юлия, обращался к нему как к собеседнику. Эта грубая игра лишний раз подчеркивала негласный сговор двух понимающих против третьего, и Зимка, не делая ничего, чтобы выручить Юлия в его двусмысленном и унизительном положении, чувствовала, что глубже и глубже вязнет в липкой паутине обмана. По слабости или, может, по какой другой причине, опасаясь повредить расчетам жены, которых он не мог знать, Юлий слушал бесстрастно, раз или два кивнул, словно бы принимая в соображение особенно горячо высказанные доводы. Кажется, он и сам начинал догадываться, что хватил через край в своем притворстве и, не зная, как выпутаться, неуверенно поглядывал на жену; щеки его пошли красными пятнами.

— Надо искать веревку! — решился он наконец подать голос, подметив, что Ананья кончил. — Свяжем и пусть лежит.

Лжезолотинка качнула головой, так неопределенно, что Юлий остался в недоумении — слышит она или нет?

— Куда я денусь?! — хмыкнул Ананья и выразительно обвел рукой замкнутые полуразрушенными дворцами дали.

Юлий как будто понял, но колебался и все поглядывал на Золотинку, она же ничем не выдавала себя. Беспомощность Юлия странным образом возбуждала в ней какое-то мстительное удовлетворение, и она противилась недоброму чувству, понимая, как это несправедливо и несвоевременно. И все ж таки подспудно гнездившееся убеждение, что Юлий сам виноват в своем несчастье, которое она принимала за род придури, что он мог бы, во всяком случае, оставить эту дурь ради любимой, это предубеждение давало о себе знать — Зимка отбивалась от наскоков и подлостей судьбы с неразборчивостью затравленного человека.

— И потом, государыня, — вольно продолжал Ананья, улавливая душевный разлад женщины то в нехорошей, тенью скользнувшей ухмылке, то в какой-то ненужной, торопливой гримаске — Зимка дергалась, — потом, государыня, прежде чем браться за веревку, за палку или за иное орудие, нужно установить главное: да жив ли великий государь Рукосил-Могут вообще? Жив ли он? Мы не знаем. Я не знаю. Нет, я не взялся бы утверждать под присягой, что государь жив и в великом княжестве не наступила эра безвластия.

Простое как будто бы соображение имело такое воздействие на собеседницу, что Ананья воспользовался случаем подняться. С неторопливым, обстоятельным кряхтением он встал с натруженных колен, потрогал, скривившись поясницу, и потом, убедительно обращаясь к Юлию, к тому из собеседников, который казался менее взволнован и потому расположен слушать, поведал тихими словами, как это было. Как то есть великий государь Рукосил-Могут покалечил себе руку, чтобы избавиться от невыносимой боли, которую причинял ему на пальце волшебный перстень. И как этот перстень вместе пальцем оказался за воротником отданной на растерзание змею государыни. И как Рукосил рассчитал время, чтобы войти во дворец, когда медный истукан Порывай в погоне за перстнем схватится со змеем.

В благообразном пересказе Ананьи, далеко небезупречный с точки зрения поставленной к жертвенному столбу женщины замысел выглядел, однако, покойно и разумно. Лжезолотинка кривила плотно сомкнутые губы, временами раздувая ноздри от особенно сильных переживаний, но не прерывала рассказчика. Юлий же, напротив, свесил голову; захвативши конец руками, он упирался грудью на уставленный в землю кол, как усталый потерявший веру в добрый ночлег путник. Глаза он не поднимал и можно было думать, что слушает.

— Что же… надежды, значит, что великий государь Рукосил-Могут жив, не так уж много? — спросила Лжезолотинка с душевным трепетом, который заставил ее понизить голос.

— Все в руце божией! — благочестиво возразил Ананья, указывая скорбными очами на источник благодати — на небеса. — Будем надеяться.

— На благоприятный исход? — жадно переспросила Лжезолотинка.

— На благоприятный исход, — подтвердил Ананья, по некотором размышлении. — Посему я и думаю, лучше отложить наши разногласия на потом. До лучших времен, государыня.

Захваченная множеством будоражащих соображений, Лжезолотинка молчала и, так как на Юлия в смысле беседы рассчитывать не приходилось, Ананья принужден был полагаться только на себя.

— Государыня! — объявил он с твердостью, которую не умаляла даже известная шепелявость речи. — Я человек маленький, поэтому не буду оправдываться. Мне это не к лицу. — Ананья ни в коем случае не понимал этого утверждения буквально и тем не менее обвел ладонью измазанные сажей щеки в бессознательном стремлении обновиться, потом с сомнением глянул на грязные до черноты руки и этим удовлетворился. — Долг маленького человека, государыня, — повиноваться. Я получил приказ поставить вас к жертвенному столбу. Я это сделал. Маленький человек, государыня, имеет свое понятие о чести. Моя честь, государыня, в том, чтобы не отрекаться от содеянного. Я это сделал. Если не к столбу, то к дереву. Не думаю, чтобы суть дела от этого сколько-нибудь изменилась. Я мог бы сказать, государыня, в свое оправдание, вы пошли на жертву добровольно. Я мог бы говорить, что видел в ваших глазах ощущение жертвенности. Мог бы, но не буду этого делать. Я, государыня, человек сухой и бездушный, поэтому не буду оправдываться. Маленький человек, государыня, в своем праве, если он сухой и бездушный, кто спросит его за это? Никто не спросит — одно из немногих преимуществ маленького человека. Сухо, бездушно и верно служил я великому государю Рукосилу, пока он был жив, и не вижу надобности отпираться…

— Да… но как мы узнаем? — молвила Лжезолотинка, в каком-то изнеможении касаясь рукой чистого, безгрешного лба. Она плохо понимала Ананью, если вообще слушала.

— Думаю, как только выберемся из этого заповедника для простофиль, — живо отвечал Ананья, нисколько не заблуждаясь относительно того, что именно занимает княгиню.

И он зачем-то покосился на Юлия, который, все так же сгорбившись, опирался на посох.

Все ж таки липкое ощущение паутины на чистом, только что вымытом теле не оставляло Зимку, она колебалась. Ощущение зависимости возбуждало потребность освободиться и вместе с тем недоброе чувство к тому, кто так просто и ловко заставил ее путаться. Этот буравчик с разбитой губой, казалось, усмехался — словно они вдвоем уже составили заговор против лучшего человека на свете, самого верного, смелого и великодушного — против Юлия! Зимка бунтовала душой. Что не мешало ей, впрочем, оставаться на прежнем, придерживаясь благоразумного соображения, что лучше бы и впредь не выводить Юлия из столь удобного, спасительного для всех неведения. Тем более, что и при самых добрых намерениях неясно было, как это сделать.

Последнее соображение показалось Зимке убедительным.

— Значит вот что, старый негодяй! — воскликнула она, на глазах Юлия хватая Ананью за грязные, замусоленные вихры. Тот покорно поддался, ухитряясь при этом насколько возможно не ронять достоинства. — Так вот! Ты пойдешь с нами! Пойдем искать выход. И только попробуй у меня убежать! Пощады не будет. Смотри!

Отторгнутый наконец от карающей руки, Ананья воспользовался случаем поклониться.

Угроза, звучавшая в голосе Золотинки, решительные ее повадки, многое объясняли Юлию, и он заметил вполне определенно:

— Моли бога, чтобы мне не пришлось тебя догонять.

Обеими руками открещиваясь от такой варварской несообразности, оборванный человечек проворно опустился наземь, словно приготовившись к каре за одно только дикое предположение, что способен бежать. Дальнейшие его действия не противоречили первому впечатлению. Ананья принялся стаскивать башмаки — это были шитые из разноцветного сукна мягкие туфли с длинными острыми носками и широкими отворотами на щиколотках.

Но только теперь, когда Ананья остался в узких рваных штанах, бывших одновременно и чулками, замысел его обнаружился в полной мере: как истый витязь и предусмотрительный царедворец он предложил свои детские туфельки разутой княгине. И туфли пришлись ей впору!

Юлий лишь только хмыкнул, сокрушенно глянув на свои собственные растоптанные и рванные башмаки — Золотинка безнадежно бы в них утонула.

Теперь Ананье пришла очередь хромать, оступаясь на камешках, неловко выплясывая то на носках, то на пятках — комнатный этот человечек, как выяснилось, и не предполагал, что за хитрая наука ходить босиком. То есть в одних чулках, что то же самое. Мелкие неприятности под ногами, однако, не заставили его забыть почтительность: поотстав от государей, Ананья, ковыляя и прихрамывая, бежал на зов по одному только взгляду Юлия.

Каленое солнце стояло высоко, но уже помутнело вечерней мутью; красноватый свет без теней скрадывал выжженные просторы какой-то жаркой поволокой, прозрачный туман, казалось, светился сам по себе. Голоса людей без эха вязли в этой призрачной неподвижности.

Залегшую на многие версты гряду дворцов нельзя было охватить взором, так что следовало, наверное, осмотреть ближайший участок стены в южной стороне заповедника, а потом, взявши направо, добраться до большого провала, где каменный пояс обвалился, как выломанная челюсть.

Заметно осевшая стена высилась недвижно и безжизненно, не выказывая признаков подспудной деятельности, о недавних проявлениях которой свидетельствовали повсеместные разрушения. Изваяния по забралу крыши обвалились, обрушились сами крыши, местами и верхние ярусы дворца, так что груды битого камня подводили к самым проломам. Глубокие трещины там и здесь раздирали кладку, и, что удивительно, из расселин тянулись ростки зелени, словно развалины эти многие годы стояли под дождем и солнцем. Печать времени лежала на каменных осыпях, затянутых потеками грязи и мусора как это бывает после многолетних дождей, из-под обломков пробивалась трава, острые грани расколотых плит притупились, покрытые пылью и лишайником. Редкие двери и ворота не поддавались усилиям — намертво заржавели и забухли во всех засовах и петлях.

Приметы времени не особенно удивляли людей, которые ничего иного, кроме загадок, от дворца и не ожидали, свои тревоги и недоумения, во всяком случае, люди хранили при себе. Ананья, по видимости, из скромности — его никто не спрашивал, Юлий молчал озабоченно, а Золотинка держалась в стороне — она хорошо помнила предупреждение и остерегалась развалин.

Ананья суетился, выказывая поспешную готовность помочь, — дергал медные ручки дверей, позеленевшие и пыльные, взбирался на груды щебня, чтобы заглянуть в какую бойницу или решетчатое окошко. Во дворце стыл непроглядный мрак, не доносилось ни голоса, ни звука, только эхо, как в темном, без дна колодце. И так же несло сыростью, запустением, гнилью.

Измученный до изнеможения, деятельный через силу, Ананья отирал пот и разводил руками. И пока Юлий ожесточенно кусал ногти, окидывая взглядом залитые кровавым светом развалины, пока озирался он, с сомнением и жалостью поглядывая на Золотинку, — а та пользовалась всяким случаем, чтобы присесть, Ананья отдыхал как пришлось, прислонившись к ставшей торчком глыбе. Да и то сказать — как его ноги еще носили, этого ледащего человечка с неправдоподобно тонкими конечностями.

— Дальше идем! Будем искать! — говорил Юлий, и Ананья послушно сползал с кручи, чтобы ковылять за Юлием, который, если и умерял свой широкий шаг, то лишь для Золотинки.

Впрочем, спотыкалась она не от одной усталости — грядущее испытание щемило сердце, поселяя в душе неуверенность, и Зимка, сознательно или нет, готовила предлог, чтобы уклониться от подъема на кручу, если Юлий решит-таки попытать счастья.

Увы, Юлий не относился к числу тех, кто уклоняется от опасности, откладывая испытание на завтра. Тем более, что переход через развалины не представлялся особенно трудным. Вблизи обнаружилось, что дворец разрушен больше, чем казалось на расстоянии, местами не уцелело стен, ничего, кроме торчащих среди гор щебня каменных клыков. С изуродованных вершин открывались лежащие на той стороне, за кольцом, дали. Повернувшись спиной к Зимке, мужчины глядели из-под руки.

Потом оба спустились.

— Можно перейти, — участливо сказал Юлий. Осунувшееся лицо жены возбуждало сомнения в ее силах. — На той стороне найдем поесть, — добавил Юлий, по-своему толкуя безучастный взгляд жены. — А здесь, здесь даже птицы не летают. Пустыня. Нечего мешкать, только оголодаем.

— Государыня, — с подобающими ужимками вставил Ананья, — вы всегда можете на меня рассчитывать.

Измученная сомнениями, которые возбуждала неспокойная совесть, Зимка имела основания ненавидеть в лице Ананьи и собственное двуличие, она недобро взглянула… и спрятала глаза.

— Идем, малышка! — Юлий подал руку, помогая подняться. — Нельзя сидеть на земле — простудишься.

На осыпи, неуверенно карабкаясь, Зимка почувствовала, что это не только тяжело, но и опасно — камни выскальзывали из-под ног, скакали вниз, она хваталась за глыбы, вполне надежные с виду, но зыбкие и неустойчивые на поверку, она измучено дышала, опасаясь пошевелиться и посмотреть вниз. Юлий не выказывал ни усталости, ни страха (с трудом верилось!), он ждал, принужденный держаться подальше, чтобы не вызвать обвал. Ананья, заморенный не меньше Лжезолотинки, пользовался всяким сколько-нибудь надежным уступом, чтобы отдышаться.

И наверное, Зимка путала тошнотворное чувство высоты на этой неверной круче с той особенной тошнотой, которую знала, как признак известного всем оборотням западения. Мало-помалу, каким-то чудом, она поднялась на верх осыпи и тут только поняла, что происходит.

Прошлой зимой Зимка пережила два западения, произвольно обращаясь из Золотинки в Зимку, а потом обратно. Позывы рвоты, утробные муки, невыносимая головная боль предупреждали ее об опасности за час или даже за несколько часов до припадка, позволяя принять предосторожности — уединиться. Нынешнее западение однако, вызванное не обычными для оборотней причинами, а зловещим влиянием дворца, начиналось так бурно, что Зимка уже сейчас, по прошествии ничтожной доли часа, ощущала неодолимые, вроде поноса, позывы скинуть чужую оболочку.

Кое-как вскарабкавшись на пологую вершину холма, Зимка стала козлом. Горло перехватила сжигающая нутро мука, казалось, стоит разжать судорожно стиснутые губы, как бурлящее нутро хлынет изо рта, из ушей, из всех отверстий…

— Беги, — выдавила Зимка, уставившись под себя. — Беги, Ананья… не могу… — Она содрогалась, сдерживая переворот неимоверным усилием воли. Так можно было бы, имея ставкой жизнь, нести в руках раскаленных брусок железа.

Ананья, поднявшийся выше всех, на бугор, туповато мешкал. Растерянный, испуганный Юлий топтался подле Золотинки, подозревая неладное… И Зимка еще нашла силы махнуть рукой в сторону перевала: беги, Ананья!

Наконец-то понял! Он уронил камень, чтобы привлечь внимание потерявшего голову Юлия, и пустился наутек — какие-нибудь сорок или шестьдесят шагов по немыслимым рытвинам отделяли его от обратного склона горы.

Зимка томно повела пальцами, понуждая Юлия, — тот рванулся, оглянувшись на беглеца, — и лопнула с раздирающим душу треском. Недоступный чужим ушам треск этот не остановил Юлия — двумя скачками он взлетел на плоскогорье, где торчали среди каменных груд огрызки переломанных балок, и помчался, головокружительными прыжками сигая через провалы. Босой Ананья между тем выказывал необыкновенную прыть — человек долга, железной воли, он забыл каменья, щепу и щебень, которые разбивали ступни в кровь, Ананья летел, как по раскаленной сковородке, и вот уж взмахнул руками, примеряясь скатиться к подножию кручи.

…Скинувшись, Зимка почувствовала неимоверное облегчение, словно разрешилась от бремени. Преодолевая блаженную слабость, — хорошо бы забыться! — она поднялась, как только уразумела, что Юлий скрылся из виду, ничего не заметив. На ногах очутились забытые во тьме годов башмачки на высоких каблуках. Каблуки мешали бежать, заставляли напрягать колени, икры; лодыжки подворачивались, при том что Зимка и так безбожно моталась на неустойчивых, косо поставленных плитах; нужно было подбирать путавшийся в ногах подол платья; но Зимка, обратившись в себя, очутилась в ином телесном состоянии — обновленная, сытая и свежая, она козой скакала по рытвинам.

Мысль о разоблачении, все подавляющий страх предстать глазам Юлия в чуждом ему обличье заставляли ее пренебрегать опасностью. Она цеплялась платьем за острые расщепы ломанных балок, она рвала подол, падала и вскакивала в горячке, не замечая разбитые в кровь колено, ладони, — она торопилась преодолеть перевал, пока Юлий ловит Ананью, и потом еще — бог даст! — спуститься на ту сторону, избежав встречи.

Юлий настиг Ананью в порядочном отдалении от последних камней осыпи на лугу. Далеко вокруг расстилались в рыжей дымке просторы, купы тополей и вязов отмечали запрятанные в полях деревушки, а на дороге по самому окоему пылили кареты. Хватило мгновения, чтобы постичь этот вид взглядом. Не переведя дыхания, Зимка бросилась влево, где усмотрела ложбину и ямы, остаток поперечной стены, прикрываясь которым можно было сбежать донизу.

Ей повезло. Спускаясь спиной — иначе и невозможно было бы при таких каблуках, она упала раз или два, съехала осыпью, сдержав крик, и очутилась на земле. Тут, среди рассыпанных во ржи камней, она ползла, потом лежала на жесткой пыльной земле среди колючих стеблей, сдерживая дыхание.

Кажется, Юлий еще возился с Ананьей — тщедушный человечек честно отрабатывал обязательства, затягивал безнадежную изначально борьбу, бранился без сил, хрипел… и государыня успела.

Обратное превращение не заставило себя ждать, и это тоже отличало нынешнее, вызванное воздействиями дворца западение от всех предыдущих, что пришлось изведать Зимке. Она и не отдышалась толком, как несильная, отчасти даже приятная судорога возвестила о начале обратного превращения.

Зимка ощутила томление в пустом желудке, боли переменились, вместо разбитых колен и ладоней жгучая усталость в икрах, порезанная травой ступня… А когда увидела на себе короткое нижнее платье вместо суконного, замела к глазам золотую прядь, поднялась.

Нужно было пройти полем, чтобы открылась заросшая кустарником луговина, где Юлий возил по земле Ананью. Зимка не ускорила шаг, хотя услужливый человечек отработал свое сполна и терпел лишние, сверх необходимого мучения.

Запоздало приметив Золотинку, Юлий поторопился вздернуть пленника на ноги, но тот уж не мог стоять. Теперь, когда надобность в геройстве миновала, прошла горячка побега, обнаружилось, что ступни разбиты, как открытая рана, Ананья и сам цеплялся за Юлия, стонал и кривился на подгибающихся коленях. А Юлий, возбужденный до неистовства, не понимал этого, толкнул беспомощного противника, тот грянулся на колени. Впрочем, так ему было сподручнее.

— Великая государыня! Потому я тороплюсь объясниться, что еще жив покудова! — вскричал он довольно бессвязно.

Страдальческий вопль заставил Юлия оглянуться, он дернулся было навстречу Золотинке, но побоялся оставить Ананью без присмотра. Не имея терпения вдаваться в причины постигшего эту вредную тварь припадка, Юлий разве что не бесился, но оставался далек от жестокости — сейчас, как и прежде. Зимка почувствовала это по улыбке, которую любимый хранил для нее несмотря на все это сумасшествие.

— Государыня! — шепелявил тем временем Ананья. — Рукосил-Могут не оставил наследников. Кроме вас, государыня. И не думаю, чтобы вы стали оспаривать права вашего мужа великого слованского государя Юлия. Несколько ближайших часов, в сущности, решат дело. Здесь, в трех верстах, сейчас двор, все тут, я видел сверху, с горы. Весь двор перед провалом — стадо баранов, они ждут, когда вернется провалившийся в пропасть пастух. Но, может быть, самые отважные из баранов уже почуяли, что пастух не вернется. Вопрос только, кто первый заблеет.

От чудесной сказки слабая Зимкина голова кружилась. Она слушала Ананью с каким-то сладострастным ошеломлением, и хотя не верила до конца ни одному слову, ни с одним словом уже не могла расстаться. Она поглядывала на Юлия как на сообщника, отвлекаясь торопливым взглядом, в котором угадывалось обещание, и призыв, и еще черти что, и тем окончательно ставила Юлия в тупик, заставляя его хмуриться и мрачнеть. А она бы рассмеялась ему в лицо, чтобы тут же поцеловать, она чуяла — забегая вперед — что теперь-то уж сможет отплатить Юлию за все, чем он для нее был. Она поднимет его на престол точно так же, как поднял ее когда-то Юлий, ее Зимку Лекареву дочь Чепчугову, которая и сама теперь ставит князей.

О том же самом, не запинаясь, чтобы усомниться, толковал и Ананья — один из самых осведомленных и, несомненно, влиятельных людей Рукосилова царствования.

— При дворе найдется достаточно самолюбивых и еще более того самонадеянных бояр, которые задумаются о судьбе престола, едва только отойдут от страха, что Рукосил вернется, — продолжал Ананья. — И вам, государыня, придется заново утверждать свои права. Но не буду лгать, уверяя, что без меня вам на престол не взойти. Это не так. Раздоры среди сановников, взаимная подозрительность и ревность, привычка к повиновению помогут вам в первые, самые трудные дни. Думаю, бояре сами призовут вас, когда уверятся, что ждать больше нечего. Они призовут вас, чтобы разобраться между собой и чтобы лишить вас потом действительной власти. Едва ли им понравится нежданное возвращение Юлия, которое спутает все расчеты. Но вы, государыня, уже княгиня, а они еще далеко не князья, в этом ваше первое преимущество, большое преимущество, которое можно, однако, очень скоро и растерять. Вот для того, чтобы удержать это преимущество навсегда, вам и понадобится опора. Это я, государыня.

— Ты? — молвила Лжезолотинка, глянув хищными сузившимися глазами. Множество пробужденных страстей толкали ее под руку, побуждая к чувствам и поступкам, которых она и сама еще не могла осознать.

— Я, — подтвердил Ананья, бросая проницательный взгляд на Юлия, который мрачнел все больше, по мере того, как оживлялась каким-то диким воодушевлением Золотинка. — Я смогу уберечь вас от больших и малых ошибок, я проведу ладью царствования между множеством хорошо известных мне подводных камней. Великий государь и великий князь Словании и иных земель обладатель Юлий будет царствовать, вы, государыня, управлять, а я служить. Всякому сиянию нужна тень. Я буду тенью. Безродный и презираемый владетельным боярством Словании, я буду вашей зловещей тенью, государыня. Я ваш целиком. Безраздельно ваш.

— Есть еще Золотинка, — вдруг омрачившись, молвила Зимка полушепотом — кажется, она боялась, что имя это, без нужды сказанное, неведомой своей силой заставит очнуться Юлия, он все поймет. — Золотинка, она оборотень, пигалик. Тот самый пигалик, которого я привела вчера к Рукосилу… — Она замолкла, едва не проговорившись о надеждах своих и ожиданиях столкнуть между собой чародея и чародейку.

Ананья однако понимал с полуслова. Он кивнул так, словно не видел нужды толковать об очевидном.

— Вот именно. Есть основания полагать, что так оно и вышло, как вы рассчитывали — столкнулись. — Небрежным жестом Ананья показал на разрушенный дворец. Если нет… мы это скоро узнаем… Государыня, я не стану колебаться между двумя Золотинками. С одной из них мне вовсе не по пути. Глядите! — Ананья откинул от виска покров завитых волос и показал ухо. — Эту отметину поставил мне Рукосил, чтобы я запомнил, кто Золотинка. Я запомнил. Хорошенько запомнил, хоть на молитву ставь!

Смятое неприглядным вареником красное ухо мало что объяснило Зимке, но она не стала расспрашивать, а бросила наугад:

— И ты терпел?!

— Еще как терпел! — пакостно ухмыльнулся Ананья.

— Вот как? — молвила Зимка, щурясь, словно пришла надобность заново разглядеть Ананью. Не в силах совладать с нахлынувшим на нее чувством, радостно-злобным, ликующим и ожесточенным, сунула руку в грубую стружку волос, нащупала там другое ухо, не отмеченное рукою прежнего хозяина, и принялась ухо крутить, перехватив для начала покрепче и половчее.

Ананья выгнул шею и вытянулся — сколько можно было это сделать, не вставая с колен, — в замурзанной, обожженной роже его обозначилось нечто стоическое… Это нечто оборачивалось собачьей тоской и страданием, а Зимка терзала ухо, выдавливая из верного раба, все постороннее и лишнее, все то что не относилось до рабского его состояния. Она крутила, мучала и сама сипела от боли, заставляя Ананью стонать и жмуриться, сцепив зубы… Осклизлый комок плоти исходил сукровицей… Ананья тоненько вскрикнул, и Зимка выпустила изуродованную плоть, чтобы спасти себя от чего-то страшного.

Ананья дергался, покачиваясь с изувеченным от страдания лицом.

Пораженный до отвращения, Юлий не верил тому, что видел.

— Всё! — сказала Зимка, сорвавшимся в визг голосом. — Навсегда! Чтобы помнил.

— Да, государыня, — простонал Ананья сквозь зубы, — я ваша вещь.

— Но я не буду этим злоупотреблять! Никогда! — воскликнула Зимка, испытывая потребность в великодушии. И все же она не говорила, а кричала. Только горестное недоумение в глазах Юлия заставило ее опомниться.

Она кинулась на грудь Юлию.

Ананья, получив передышку, постанывал — железной воле его имелись пределы.

— Нужно скорее уходить, там люди! — говорил Юлий, отстраняясь. — Там конница, если… нас заметят… нужно уходить.

— Не нужно, — говорила Золотинка, закрывая ему рот горячим, как укус, поцелуем. — Не нужно… Уходить…

Золотинка не успела испугаться. То, что она испытала, когда мир треснул, все ухнуло, распадаясь, было потрясение, внезапный озноб, настолько сильный, что не было места для осознанных чувств, вроде испуга. А едва опомнилась, почуяла, что происходит нечто мало согласное с тем, что ожидаешь под камнепадом.

Падая и кувыркаясь, она задыхалась среди каких-то жестких подушек, что лезли в рот, жестоко мяли ее со всех сторон, словно это было месиво размягченных кусков глины. Раздавленная, оглохшая и ослепшая, она грохнулась на что-то твердое и тогда различила свет.

Желто-розовый туман заполнял собою пространство без различия верха и низа, так что Золотинке чудилось, будто она не открывала глаза — светится в голове, как после крепкого тумака. Или, еще сказать, — солнце сквозь зажмуренные веки. Но под руками и под коленями твердо, Золотинка увидела устланную грубыми каменными плитами мостовую. То были даже не плиты, а кое-как обтесанные и прилаженные друг к другу камни, щели в кулак, и внизу, в пустоте проступал тот же багровый туман, словно камни висели в воздухе, в воздушной пучине.

В трех шагах ворочался и стонал подломленный падением старик. Лысина с паклей седых волос за ушами — невозможно было не признать Лжевидохина — вот, значит, что сталось с Рукосилом! Тут Золотинка обнаружила, что и сама скинулась пигаликом, утратив свой подлинный девичий облик, а вместе с ним и разбитую руку. Книги не было. Предмет раздора, бесценное сокровище знаний и веры, прозрение человеческого пути исчезло. «Откровения» — Золотинке не удалось и одним глазом в них глянуть — можно подумать, разлетелись в клочья и в пыль, рассеялись в пространстве, обратившись в ровный розовый свет.

Наверное, Золотинка слишком долго осматривалась, ощупывалась и соображала — пришел в себя и старик. Он закопошился, пытаясь сесть, придавленное бульдожье лицо исказилось, когда узнал пигалика; еще не поднявшись, Лжевидохин полез за пазуху, но нашел золотую цепь с изумрудом прямо поверх халата.

Опомнившись, Золотинка бросилась на противника. Ростом она не доставала старику и до пояса, но крайняя дряхлость, старческая медлительность не оставляли ему ни малейшей надежды в прямом столкновении — чего нужно было опасаться, это Сорокона! Безжалостно опрокинув Лжевидохина на камни, она цапнула плоскую золотую цепь. Старый оборотень торопился соорудить сеть, тогда ему достаточно было бы шевельнуться, чтобы отбросить пигалика, но даже самое верное заклинание, усиленное могущественнейшим из волшебных камней Сороконом, требует известной собранности — старик и заклинание размусолил. Он запоздал на те самые несколько мгновений, которые позволили Золотинке опередить старика выпадом — не успел оградиться, когда она поймала цепь совсем близко от полыхнувшего изумруда.

Это и было поражение Лжевидохина. Невидимая сеть вскинулась, Золотинка опрокинулась через грузное тело старика, не разжимая хватки и… Сорокон узнал свою прежнюю хозяйку! Узнал с одного прикосновения, верно, оставленный Золотинкой след не изгладился, не затерялся среди позднейших влияний. Холодная воля Сорокона замутилась, распалась на вихри, Золотинка почувствовала, что, нехорошо потрясенный, расстроенный, как поломанная скрипка, камень опутывает ее сетью, которую Лжевидохин назначал для себя! Волшебная сеть составилась прежде, чем можно было бы внятно произнести «Род Вседержитель!», но опутала обоих сцепившихся противников, ибо Сорокон не сумел различить их между собой!

Лжевидохин попался. В бессильном злобном отчаянии он пытался цапнуть пигалика пастью, несколько сточенных гнилых пеньков, что составляли зубное вооружение старика царапнули Золотинке руку; она сильно толкнула кусаку, тот ахнул головой о камень и обмяк. Едва ли он явственно сознавал в этот миг, как Золотинка стащила с него цепь и овладела Сороконом.

Осталось только убрать сеть, чтобы расцепиться со стариком, и отскочить в сторону.

— Ты что?.. Дай… — мутно проговорил Лжевидохин, бессознательно пытаясь тянуться за ускользнувшим изумрудом. — Дай! Дай сюда… — шамкал он, пуская слюни.

И противно, и жалко — Золотинка глядела с брезгливой опаской, как глядят на раздавленную гадину. Дряхлый оборотень не имел сил даже озлобиться, он ревел и хныкал, будто ребенок, родивший первое в жизни слово, которое у Рукосила в его младенчестве, несомненно же, было «дай!»

Багровая рожа синела, блеклая слюнявая пасть расслабилась — Лжевидохин отходил. Едва он нашел силу повернуться в ту сторону, где мерцал изумруд, и вяло уронил руку… Да-а… — замерло на расслабленных губах. Глаза стекленели.

Неодолимое отвращение заставило Золотинку попятится.

И вот Сорокон в руках, Лжевидохин повержен — время осмотреться еще раз, сообразить все ж таки, где они все оказались, погребенные под рухнувшим дворцом.

Следовало, по видимости, отвергнуть сомнительное и с других точек зрения предположение, что Золотинка вместе с Лжевидохиным провалились на тот свет: в багровом тумане не слышно было людей, а «тот свет», понятие во всех смыслах спорное, как бы там ни было, представляется местом густо заселенным и торным. Кроме того, Лжевидохин как будто умер — дыхание отлетело с бесцветных губ… И если действительно умер, то что выходит?.. По всем понятиям он еще не прибыл в конечное свое пристанище — если это был «тот свет», то за ним следовало предполагать еще один «тот свет», «тот» по отношению к этому, «тот свет» второго порядка, куда отправляются умершие на этом. Получалось как-то уж очень мудрено и потому неправдоподобно. При том же нельзя было не принять во внимание, что Лжевидохин и Золотинка-пигалик оставались оборотнями, которые, как известно, на тот свет не допускаются.

Наконец приглядываясь к неровным, разного размера, качества, цвета и очертаний камням, что слагали мостовую, Золотинка отметила, что камни эти есть наскоро подогнанные друг к другу обломки дворца: тут различались раздробленные части колонн, кое-где уцелела резьба и можно было найти на большой плите целый пласт облупленной штукатурки со следами художественной росписи.

Мощенная площадь имела ограниченные размеры; багровый туман не вовсе скрадывал расстояния и Золотинка видела, что стоит посередине неправильных очертаний майдана, который кончался ничем: за последними камнями со всех сторон не было ничего, кроме тумана. Да и туман этот, собственно, был свет, некое багряное пространство, которое можно было называть туманом за неимением другого, более точного слова. Вблизи же, в десятке шагов, не было и признаков мглы. И разумеется, не ощущалось ни малейшего ветерка или движения воздуха. Как в плотно закупоренном помещении. Хотя… хотя, чувствовала Золотинка, дело, может статься, обстояло как раз наоборот: у багровой пучины этой не было ни стен, ни границ — никаких пределов вообще… Нехорошее, беспокойное ощущение это вызывало вдоль спины холодок.

С последних плит на краю майдана можно было видеть ту же багряную пустоту и вверх и вниз — равномерно без сгустков и уплотнений.

В худшем случае, подумала Золотинка, начиная догадываться, что дело плохо, можно спрыгнуть с мостовой и… посмотреть, что будет.

Это, «что будет», не особенно, однако, ее прельщало.

Прикидывая, что бросить в пропасть для начала, она попыталась вывернуть из мостовой камешек поменьше, а когда из этого ничего не получилось, вернулась к Лжевидохину, который лежал трупом. Во всяком случае, можно было думать, что башмаки ему больше не понадобятся.

К немалому удивлению Золотинки, башмак мягко шлепнулся о преграду, едва перелетев край майдана. Он так и остался на виду всего в нескольких локтях ниже уровня мостовой. Другой башмак, довольно увесистое сооружение из кожи, бархата и серебра, полетел дальше, но шлепнулся точно так же; подскочив и перевернувшись на некой неразличимой для глаза поверхности, он остался недвижен. Со стороны представлялось будто башмак висит в воздухе, слегка порозовев от расстояния, — всякий сколько-нибудь отдаленный предмет — это хорошо было видно по уходящим вдаль плитам мостовой — приобретал красноватый оттенок, терял отчетливость и, наконец, в известном расстоянии от наблюдателя сливался с багровой пучиной, как несуществующий.

Все пропадало в пучине, каждый предмет и звук. Башмаки шмякнулись и глухой стук этот лишь подчеркивал вечную тишину. Багровое безмолвие угнетало. Нужно было действовать, чтобы не задерживаться на тоскливых предчувствиях.

Золотинка легла на край мостовой и, опустив руку, нащупала в пустоте нечто упругое. В багровой пучине, во всяком случае, определился низ. Если считать нынешний день первым днем творения, мелькнула смешливая мысль, то низ уже отделился от верха. Для начала, наверное, и не плохо.

И тут можно было стоять. Золотинка выпустила камень, за который держалась, спускаясь с мостовой, и сделала боязливый шаг. Невидимая подлога под ногами напоминала крепко переплетенный пласт травы и мха, что покрывает болотную топь, так что ступать босыми ногами было даже приятно.

Через каждые два-три шага она оглядывалась — верхний край мостовой оставался на уровне груди. А если присесть, то видно было исподнюю сторону камней.

Подлога под ногами не представляла собой совершенно ровную поверхность, случались ямы, и поскольку их невозможно было предугадать, приходилось ступать с опаской, чтобы куда-нибудь не свалиться. Пологий уклон уводил понемногу вниз, так что майдан становился выше головы; потом, оборачиваясь, Золотинка видела, что майдан как будто бы опускается, из чего надо было сделать вывод, что она поднялась на какой-то невидимый холм или кочку. В общем, подлога эта представляла собой скорее изрытую волнами равнину, чем горы; удаляясь от мостовой, Золотинка видела ее позади себя как протяженную ровную черту. А башмаки Лжевидохина — она приглядывала и за ними — затерялись довольно скоро, слишком мелкие, чтобы их можно было различить. Малозаметным бугорком на черте оставалось тело Лжевидохина.

Потом смутно багровая черта оказалась почему-то сбоку, а не сзади, как было до сих пор, и пришлось постоять, чтобы убедить себя, что никакой загадки тут нет: не майдан забегал стороною, обгоняя Золотинку, а сама она сбилась с пути. В багровой пучине не на чем было задержать взгляд, чтобы выдерживать направление. Не удивительно, что еще некоторое время спустя черта мостовой, более короткая и тонкая, чем прежде, выплыла прямо перед Золотинкой, хотя она не собиралась пока что возвращаться, имея в виду отойти от майдана как можно дальше.

Однако повернувши в другую сторону, Золотинка не замедлила и вовсе потерять майдан. Трудно было понять, как это случилось. Скорее всего, она спустилась в ложбину, откуда майдан не виден — так это можно было объяснить. Но так или иначе, пора было возвращаться. Хватить испытывать судьбу, решила Золотинка.

Правда, теперь оказалось, что она вообще не имеет понятия, в какой стороне майдан. Вокруг не было ничего, кроме однообразной красноватой мглы. Как ни удивительно, Золотинка не могла вспомнить, в каком положении находились ноги и туловище прежде, чем она начала оглядываться. Кажется, она повернулась на пол-оборота вправо… потом еще пол-оборота… Все это было важно, очень важно. Так важно, что ничего важнее сейчас и не было.

Золотинка отерла лоб и решила не пугаться.

Красная пустота во все стороны, может быть, не имела конца.

Золотинка стояла, опасаясь лишний раз повернуться, потому что с нарастающим беспокойством чувствовала, что нынешнее положение тела, то как поставлены на подлоге ступни, есть единственная данность в лишенной примет пучине. Из этого положения и нужно было исходить, потому что ничего другого просто не оставалось. Если только Золотинка хотела вернуться. Пятачок грубо уложенных камней с распростертым на них трупом представлялся сейчас землей обетованной.

Нужно только взять себя в руки, сказала Золотинка вслух. И тогда обязательно что-нибудь придумаешь. Можно подняться на какую-нибудь возвышенность подлоги и майдан сам собой обнаружится тонкой далекой черточкой. А можно идти прямо, никуда не сворачивая, шагов пятьдесят, и, если опять ничего, то повернуть назад и выдерживать обратное направление шагов сто, а потом опять повернуть и начать поиски с нынешней точки. То есть ходить с нынешнего места звездой во все стороны шагов на пятьдесят.

И тот и другой замысел, при всех их достоинствах, имели множество изъянов, которые Золотинка отлично сознавала: попробуй еще найти этот холм или выдержать направление, когда и на десяти шагах начинаешь кружить, как верченная овца! Да что толку считать изъяны, когда надо действовать, Золотинка с детства помнила вычитанное в «Речах царств» поучение: лучше иметь несовершенный замысел, чем совсем никакого. Кажется, эта мысль нарочно имела в виду нынешнее Золотинкино положение.

Сначала она двинулась наугад, старательно напрягаясь понять идет она на подъем или вниз… Но оказалось, что это трудно сообразить, не имея никаких зрительных примет. Можно было, конечно, нащупать ногой случайную яму или бугор, но общий уклон подлоги, если он вообще имелся, невозможно было определить. Ощущения только путали Золотинку: медленно поднимаясь с каждым шагом… она начинала неодолимо ощущать, что спускается… Наваждение не проходило. Ничего не давали и повороты в ту или другую сторону… Золотинка переставала понимать, не только стороны, но верх и низ. Временами ей чудилось, что она идет и стоит вверх ногами, вроде затерявшейся на потолке мошки, и все вокруг так далеко, что сродни бесконечности.

Это походило уже на безумие. Золотинка зависла, прилепившись ступнями к потолку, и не падала только по той причине, что и падать-то бесполезно — все равно никуда не долетишь. Потому будет не падение, а все тоже — пустота во все стороны без опоры. Можно ли упасть в бесконечности? Сколько бы ты ни падал и ни летел, положение твое в пространстве ничуть не изменится — ты всегда в середине беспредельности.

Стало по-настоящему страшно.

Золотинка сняла с шеи Сорокон и, засветив его до ослепительного сияния, которое нужно было прикрывать рукой, чтобы не ослепнуть, попробовала провести по упругому покрову под ногами черту, чтобы отметить место.

Изумруд легко проникал в подлогу, не оставляя в ней, однако, ни малейших следов, словно Золотинка водила в пустоте. Можно было, конечно, оставить на месте пуговицу или две (хотя их всего-то имелось три, четвертая оборвалась), но никаких пуговиц не хватит, чтобы разметить бесконечность.

Она уж не могла ощущать окружавшую ее пустоту иначе как бесконечность — непостижимую и подавляющую… равнодушную в несоизмеримом своем величии. А человеку нужно все ж таки четыре стены. Или, по крайней мере, устланный каменными плитами пятачок, чтоб на нем приютится.

Тошно, хоть волком вой.

Можно, конечно, и закричать. Золотинка сложила ладони воронкой и крикнула во все легкие. Напрасно, однако, она прислушивалась, пытаясь уловить эхо. Звук пропадал бесследно в какую сторону ни кричи. Это и был ответ — вековечная тишина. Покой.

А майдан, может статься, в трехстах шагах. Что такое триста шагов перед бесконечностью? Впрочем, как и любое конечное расстояние — ничто.

Мысль эта несколько приободрила Золотинку, она двинулась по прямой куда пришлось, стараясь единственно не раскачиваться на ходу и шагать ровно, под счет. Но и через сорок шагов не открылось ни малейших признаков майдана, Золотинка начала ступать медленнее и медленнее, словно чуяла пропасть… и на счете пятьдесят три остановилась из-за сильнейшего сердцебиения.

Пора было и повернуть. Она повернула, тщательно выверяя положение ступней на подлоге, и пошла, почти побежала, воображая что возвращается, что было, однако, совершенно бессмысленно. Бессмысленность эта становилась все очевидней, Золотинка падала духом, слабела и с принуждением заставила себя отсчитать все сто шагов, в пустоте, из никуда в никуда. От насилия над собой на лбу проступил пот, с последним шагом Золотинка зажмурилась и стала, не смея сдвинуть дрожащие в коленях ноги. И нужно было держать в памяти последнее и предпоследнее движение — ничего более определенного не имелось у нее за душой.

Как пригодился бы теперь хотенчик! Но хотенчика не было. И не было, впрочем, уверенности, что палочка выручалочка не растерялась бы тут, где тонут без опоры и взгляд, и мысль. В пустоте бессильно и волшебство. Его не к чему приложить. Золотинка считала за собой тридцать девять видов освоенного и разученного волшебства, она имела в руках один из величайших волшебных камней человечества и чувствовала себя беспомощнее мошки.

Прошло отмерянное стуком сердца время, Золотинка еще стояла… Как вдруг… почудилось… кто-то кашлянул или чихнул. Так тихо, что впору было похлопать себя по уху, чтобы удостовериться звук ли это был или игра воспаленного воображения. Но чих повторился, и Золотинка успела заметить направление.

Заметки этой хватило на два десятка шагов, Золотинка остановилась, опять теряясь. И — дождалась! Явственный крик… Теперь она двигалась на звук.

А потом увидела тонкую черту майдана, но не побежала, удвоила осторожность, опасаясь, что черта исчезнет, как наваждение. И вот — различила человека. То был громко чертыхавшийся в пустоте Лжевидохин.

Старик, видно, был слишком слаб после очередной своей смерти, чтобы спуститься с мостовой и самостоятельно заблудиться, он тосковал на майдане.

Говорливый в одиночестве, Лжевидохин примолк, когда увидел ступающего ногами в пустоте пигалика, и тяжело присел на камни, приготовившись, как видно, к новому обмороку — на случай, если пигалик возвратился с недобрыми намерениями.

Обморок не понадобился: Золотинка не задела старика даже словом, она не замечала его. Ни благодарность за своевременный крик, ни чувство товарищества, которое, казалось бы, могло затеплиться между затерянными в пустыне людьми — ничто не смягчало ожесточения; то же самое — вдвойне! — испытывал, надо думать, и Лжевидохин.

Вскарабкавшись на мостовую, Золотинка не дала себе передохнуть и двинулась в обход майдана — чего не сделала поначалу, увлекшись исследованием пучины. Тогда, при первом взгляде, каменная мостовая представлялась голым и скудным местом, где нечего было искать; опасный опыт в пучине показал Золотинке, что окружающая каменный островок багровая муть и есть действительная пустыня, пустота почти совершенная — не следовало пренебрегать и островком.

Следовало, по видимости, обойти майдан по внешним обводам, высматривая все примечательное и стоящее. С этого Золотинка начала. Она не прошла и половины намеченного, когда примечательное объявилось само собой: внешний край мостовой взбугрился и начал расти стремительно вытягиваясь узким мысом. Новые камни, возникая из пустоты, бесшумно прикладывались один к другому и скоро неширокая, но довольно ровная тропа протянулась до самых пределов видимости. Хоть сейчас ступай!

Подумав, Золотинка не приняла приглашения. Следовало, наверное, осмотреть майдан до конца. Золотинка догадывалась, что такая же дорога вырастет и в другом месте, все равно в каком, а эта, может быть, исчезнет, потому что дорога эта, в сущности, никуда не ведет, представляя собой такой же обман и насилие над человеческими чувствами, как и багровая пучина окрест.

Но Золотинка ошиблась. Все вышло не так, как она предполагала. Лжевидохин, которого она оставила во внутренней области майдана, очутился на самом краю; враждебно подглядывая за ней из-под набрякших век, он выказывал признаки крайней слабости и вряд ли способен был на особенно шустрые выходки. Где сидел, там и сидел, это подтверждали приметы: можно было узнать под боком у старика большую ровную плиту с остатками росписи — половина какого-то диковинного зверя по сиреневой земле. Старый оборотень оставался на месте — исчез порядочный кусок майдана, вся противолежащая вновь возникшей дороге часть.

Это нужно было понимать так, что в другую сторону хода нет, дорога тут только одна.

Занятно, подумала Золотинка, начиная подозревать, что находится под неослабным присмотром. Полнейшее одиночество в затерянном мире подразумевает как будто бы полнейшую свободу, но Золотинка уж хлебнула этой свободы, когда барахталась, шалея от ужаса, в багровой пучине… свобода эта была чистой видимостью, насмешкой над лишенным, в сущности, выбора человеком; Золотинка отлично уяснила теперь, что обречена идти до конца дороги, пока та тянется и ведет.

Старик беспокойно закряхтел и завозился, едва Золотинка ступила в начало тропы — почуял, видно, что малыш уходит. Багровая пустыня пугала чародея не меньше, чем Золотинку, он дрогнул:

— Послушай… подожди! Постой! Мы можем договориться! — выкрикнул он даже как будто с вызовом, но тут же переменился: — Ну, подожди же, подожди ради бога!

Оглянувшись раз и другой, Золотинка не стала ждать. В сущности, старому негодяю некуда было деваться: майдан исчез весь, когда он ступил в начало тропы. Лжевидохин, может быть, не замечал, что оставляет за собой пустоту; сколько бы он ни торопился, как бы ни пыхтел, развевая на ходу полы халата, узкая прямая дорога сокращалась за ним шаг в шаг, так что казалось, старик напрасно перебирает ногами не в силах уйти с одного и того же места на оконечности каменной черты. В другую сторону тропа тянулась перед Золотинкой далеко в даль, теряясь в багровой пучине.

Стоило только прибавить шагу, как старик начал отставать, болезненный хрип его и кашель слабели, хотя и доносились как будто бы отовсюду, равномерно заполняя собой густое и плотное, словно туман, безмолвие. Позднее можно было слышать только неразборчивые проклятия — словно бы ниоткуда, по некотором времени и они зачахли, старик отстал, осталась только дорога, сколько можно было видеть в обе стороны, она тянулась во мглу, разделив пучину на две равные половины, правую и левую. Пару раз повернувшись, впрочем, не долго было бы и запутаться, что конец, что начало, что левая, что правая сторона.

Томление в брюхе и жажда изрядно тревожили Золотинку, она торопилась идти, пока носят ноги. Остановиться — значило расстаться с надеждой, пусть самой смутной и призрачной. Движение, как бы там ни было, обещало впереди нечто новое, а новизна в совершенной пустыне сама по себе уже достояние. Идти было вовсе не трудно — тем более опутавшись сетью — следовало только остерегаться особенно грубых стыков между камнями, чтобы ногу не подвернуть. И опять же — тепло, ветра нет, воздуху — дыши не надышишься, светло, а ночи как будто бы не предвидится, вряд ли в лишенной солнца пучине успели назначить день и ночь, все оставалось в первозданной состоянии, день и ночь вперемешку.

Созданная Сороконом сеть, правда, ускоряла движение ненамного — ноги-то переставлять все равно нужно, никакая сеть не станет переставлять за тебя ноги, увеличенное сетью усилие мало сказывалось на скорости хода. Другое дело, что Золотинка могла бы нести груз — под стать вьюченной лошади — да что толку, когда нести нечего!

Несколько часов она шагала, не останавливаясь и не присаживаясь, так что прошла, наверное, верст сорок или больше; на изрядный переход указывала истома в теле и в икрах, ныли пересчитавшие тысячи, десятки тысяч камней ступни. Однообразно прямолинейная дорога, между тем, начала выказывать норов, она как будто бы изгибалась, чему Золотинка не сразу решилась верить, принимая вполне излишние в беспредельной пустоте повороты за обман зрения. Но дальше больше: следовали пологие спуски, за которыми дорога опять забирала вверх, так что взволнованное сердечко пигалика часто и гулко билось. В нетерпеливом ожидании перемен, не замечая усталости, Золотинка лишь прибавляла шагу, бегом взлетая на самые крутые подъемы — когда любое движение твое многократно усиленно сетью, нет разницы между ровной дорогой и кручей.

Тропа же как будто карабкалась в гору. Повороты становились все круче, тропа петляла (словно бы притворяясь горной дорогой!) и, окончательно позабывши случайные спуски, стремилась все вверх и вверх. И вот уж чудилось далекое ровное журчание, которое нельзя было объяснить шумом крови в ушах… казалось, живой ручей. И тень поперек дороги, словно бы перекресток…

Но это была вода, быстро струившийся поток. Тропа, долго спускаясь вниз, прыгнула горбатым мостом, а под ним, в пустоте, извиваясь в невидимом русле, бурливо захлестывая обозначенные лишь током воды валуны и перекаты, стремилась река. И, что нехорошо поразило Золотинку, — снизу вверх.

Впрочем, черт их тут всех разберет, вода она и есть вода! Не теряя времени, чтобы искать подходы к реке через багровую пучину, Золотинка зацепилась сетью за несколько камней на макушке моста и, как паук, повисла над стремительным потоком. Паутина сети однако не спустила ее отвесно вниз, как положено, а оттянула вбок, под углом к отвесному направлению, так что Золотинка оказалась в стороне от моста. И тут впору было заметить, что река, с точки зрения наблюдателя, стала на место, то есть текла теперь вниз, а дорога, напротив, опрокинулась самым безобразным образом.

«Ага!» — подумала Золотинка, не много, впрочем, понимая. Ничего умнее «ага!» тут и нельзя было придумать. И, как бы там ни было, следовало признать, что перемена произошла своевременно. В противном случае при полной неразберихе относительно основополагающих понятий — что верх, что низ, — вода не попадала бы в рот, вытекая из него, вместо того чтобы втекать. В этом не устоявшемся мире следовало ожидать любых неприятностей.

Свежая вода секла губы, заливала лицо, Золотинка напилась в несколько приемов до бульканья в животе и подтянулась обратно на мост, который стал на место, чтобы опрокинуть вместо того реку. Наскоро подивившись этому занятному порядку, Золотинка отжала мокрую спереди рубаху и пошла дальше, временами покачивая головой и хмыкая.

В самом деле, становилось все веселее: ни с того ни с сего раздалось отчетливое пение петуха, так что Золотинка едва не присела…

Однако ничего. Просто замлевшая в неподвижности пустота потягивалась и кукарекала.

Или скрипела дверью. Томительный долгий скрип заполнял собой слух… И раздался голос — такой же искусственный и неправдоподобный, как пение петуха.

Блазнительные игрища пустоты не нарушали как будто бы общего безмолвия — в них не было жизни, тех шорохов, дуновений, что сопровождают всякое шумное явление в подлунном мире. Отчетливые, словно обособленные от действительности, звуки, пропадая, не оставляли за собой ничего, кроме мертвой, все покрывающей тишины. Так что Золотинка по здравому размышлению решила не соблазняться, полагая, что добра этого — чудес — на нее хватит, она ненадолго останавливалась, чтобы прислушаться, и спешила по протянувшимся в багровый туман плитам.

Был еще шум воды. Он затих, так и не объявившись ручьем. А потом в полнейшем безмолвии Золотинка увидела на тропе бугор… Большую груду тряпья, которая шевельнулась, когда Золотинка живее зашлепала по камням, торопясь разглядеть видение, пока оно не исчезло так же бесследно и бесплодно, как и соблазны слуха.

Шагах в пятидесяти куча тряпья… или, быть может, перьев встрепенулась, взметнув вверх необыкновенно длинную тощую шею, увенчанную птичьей головкой. Когда диковинная птица вскочила на ноги, очень длинные, Золотинка определила, что общий рост ее от клюва до лап превышает ширину тропы в два раза. Не трудно было сообразить, что пернатое чудище мотало бы головой над самым высоким человеком, смотрело бы сверху вниз на лошадей и быков! Что касается пигалика, круглощекого малыша с детскими голубыми глазами — такого совершенно, как Золотинка, то он бы прошел у птицы между ног. Если бы она ему позволила.

Потрясенная и, по правде говоря, оробевшая, Золотинка замедлила шаг, а птица, не менее того взволнованная, помчалась тут прочь, с непостижимым проворством щелкая сухими лапами по камням; на бегу она растопырила крошечные ни на что не годные крылышки. И скоро растворилась в розовой мути, только четкий перестук лап еще дразнил слух… Вдруг лай собак поднялся по всей пучине. Словно бы призрачные борзые преследовали голосистой сворой убегающий топот птицы… Собаки понемногу пропали, исчезли там же, откуда явились, — в пустоте.

В эту пору утомленная до крайности Золотинка потеряла всякое представление о времени и безнадежно путалась относительно пройденного пути — можно было считать и восемьдесят верст и сто восемьдесят. Побитые о камни ступни горели, и давно надо было остановиться, отложив надежды на будущее. Да всё Золотинка загадывала: поднимусь на взгорок… гляну за поворот… и, не присаживаясь, шагала в каком-то томительном исступлении.

Не имея уж сил удивляться, она отмечала, что холодает, становится как будто темней… и чудились порывы свежего ветра. Верхняя половина пустоты темнела все явственнее, мрачнея и наливаясь синим. В пространстве над головой тускло мерцала звезда. Крупные одиночные звезды, какие являются в поздних сумерках, блистали уже по всему небосводу. И нужно было ожидать чего-то совсем необыкновенного.

Крутой, петляющий подъем в несколько сот шагов вывел Золотинку на простор — порыв ледяного ветра ударил в грудь, так что пришлось набычиться, чтобы удержаться на ходуном заходивших плитах. Казалось, тропа качается, скрипят и трутся друг о друга камни, ветер завывал, вещая о бездне. Вверху ледяные искры звезд усыпали раздавшийся небосвод, внизу — непроглядный мрак.

И, что сквернее всего, нельзя было разглядеть тропу. Скрючившись на ветру, Золотинка едва ступала, опасаясь сорваться. Перемена от багровой пучины к черному ледяному небу произошла не вдруг, но все ж таки очень быстро, словно Золотинка нежданно-негаданно вышла из теплого помещения, из лета в зиму. Стало не по себе.

Острое ощущение опасности, пронизывающий холод заставляли ее дрожать. Нужно было хотя бы осмотреться. Золотинка легла на камни, находя их вокруг себя ощупью, и сунула вниз руку. Упора не было, сколько ни тянись. Тропа пошатывалась, как будто грозила и опрокинуться под напором ветра, разболтанные плиты слегка проваливались под грудью или под локтем, и это навело Золотинку на мысль попытать один из камней. Холодная, сводящая пальцы глыба вывернулась из тропы, расшатав и соседние, так что целый участок дороги обрушился из-под руки прежде, чем Золотинка успела подвинуться.

Напрасно, захолодев душой, она прислушивалась, пытаясь уловить грохот и стук падения — камни, три-четыре плиты сразу, падали в бездонную пропасть, если и был ответ — утонул в завываниях ветра. Тогда Золотинка столкнула глыбу, что придерживала рукой, и опять склонила ухо к провалу…

Пронизывающий ветер трепал рубашку и штаны, елозил морозной лапой по телу и леденил в объятиях.

Больше нечего было ждать. В кромешной мгле Золотинка отползла от провала, потом решилась подняться на корточки и тихонько пошла назад, полагая, что не перепутала еще начало и конец дороги; приходилось прощупывать тропу застывшими от холода стопами.

Она коченела, с нарастающим страхом понимая, что не владеет собой, задубевшие ноги не чувствуют камни и вот — начнут скользить… Но плыли уже клочья багрового тумана, висящая в пустоте тропа проступила довольно ясно и Золотинка, с трудом разминая члены, заставила себя бежать. Не много потребовалось времени, чтобы скатиться вниз, — в свет и тепло.

Но и тепло не помогало согреться, прикорнувши на плитах, Золотинка дрожала в ознобе и долго потом не могла уснуть, несмотря на жестокую усталость.

Спала она урывками, а проснулась голодная и не отдохнувшая. Голова мутная, вставать нет сил и лежать на камнях невмоготу. Совсем очнувшись, Золотинка ахнула: во сне она очутилась на обрыве тропы — половина дороги исчезла. Задняя, несомненно, половина, та, на которой остался безнадежно отставший Лжевидохин.

Наверное, это что-то значило. И, может быть, нечто не весьма доброе для Лжевидохина. Может статься, он сошел с тропы и заблудился, мало ли что. Но Золотинка не стала об этом думать, она не чувствовала ответственности за старого негодяя и в глубине души только обрадовалась, что судьба, кажется, развела их на этот раз окончательно. Мысли ее, надежды и опасения, стремились вперед, а не назад. Можно было ожидать, что сегодня (если считать все, что было до сна, до голодной бессонницы, вчера) произойдет… произойдет нечто решительное. Сегодня она узнает, куда ведет дорога.

Теперь, когда Золотинка, преодолевая немоту в членах, поднималась в гору, тропа исчезала за ней шаг в шаг, точно так же, как исчезала прежде за Лжевидохиным. Нарочные, на пробу попытки возвратиться ничего не давали — пропавшая тропа не восстанавливалась, так что и выбора не было никакого — подыхать голодной смертью на месте либо продвигаться куда указано, повинуясь неведомой воле.

Несильный порыв ветра разорвал муть, но открылись не звезды — синеющее небо с холодным солнцем. Узкая тропа пронизывала бегущие клочья тумана, которые были, наверное, облаками. Казалось, тропа и сама несется, торопится к предуготовленной цели, и Золотинка, не сбавляя шага, увидела склон горы — отвесную черную скалу, где не держалась растительность.

Не сразу можно было понять, как далеко, — пятьдесят шагов или пятьсот; тут это ничего не значило, не на чем зацепиться взгляду, чтобы отмерить расстояние. Но Золотинка недолго заблуждалась — поднимаясь все выше, тропа очистилась от облаков и мглы, открылись головокружительные просторы.

Зависшая в воздухе череда плит огибала вознесенную черной стеной кручу, а по правую руку в огромном расстоянии вставали зубья скалистых вершин, в провалах между которыми лежал грязной пеной снег. Отброшенные облаками тени, пятная всю эту дикость перепадами тьмы и света, придавали горам вид какого-то подводного царства.

Внизу же шарахался взгляд. Далеко внизу в широкой каменной долине лежал сморщенный поперечной рябью грязно-серый лед.

Золотинка даже не испугалась — закоченела. Она стояла на конце шаткой каменной череды, за спиной была пустота, пустота повсюду и только вперед ходящие по ногами, неверные плиты.

Нужны были силы, чтобы оглядеться, силы, чтобы стоять, не пошатнувшись, и чтобы идти — Золотинка пошла, приковавши себя взглядом к шаткой, готовой рассыпаться тропе. В щелях между плитами сквозила пустота.

Ветер не ощущался и припекало солнце, но Золотинка едва ли сознавала холодно или тепло, не более того способна она была оценить величие простертой под ногами бездны. Зачарованно ступала она шаг за шагом и, кажется, притерпелась к страху, хотя не решилась бы лишний раз обернуться. Можно было идти, переставляя ноги по шатким плитам, но всякая перемена в каком-то заученном, словно закостеневшем движении требовала усилия: трудно было остановиться, если уж шла, немыслимо обернуться назад, если смотрела вперед, пусть маленькое, но усилие, требовалось, чтобы перевести взгляд на левый обрез тропы, когда до этого глядела на правый.

Огибая горную кручу, тропа приближалась к скалам на расстояние вытянутой руки, так что не надо было и разбегаться, чтобы перепрыгнуть на ближний уступ, но самая мысль о безумном прыжке пугала, потому что будила воображение, которое нужно было держать в узде, под спудом… Так, чутко следуя за тропой, шажок за шажочком Золотинка обошла скалу и увидела конец пути.

Среди голых скал поместилась заполненная снегом впадина несколько сот шагов в поперечнике; множество темных крапин по снегу были люди. Неподвижные, присыпанные порошей и вмерзшие в лед тела их различались буграми, живые — если это были живые — сбились для тепла в кучи. И не только люди… грязная груда поодаль шевельнулась и Золотинка опознала змея.

Остаток тропы, совсем короткий, полого спускался вниз, и там, где дорога смыкалась с матерой скалой, Золотинка спрыгнула. Последние плиты за ней исчезли, сзади была пропасть.

Одутловатый мужчина с заиндевелыми усами встретил пришельца взглядом и прикрыл веки, подвинувшись. Он лежал на снегу под ворохом кафтанов, штанов, юбок и шапок, собранных, наверное, с пяти замерзших. Достаточно было взгляда на обнаженные, занесенные снегом трупы, чтобы уяснить себе откуда берутся груды одежды.

Закутанные по-бабьи люди, что сонно бродили по снегу, жались друг к другу или мерзли в одиночку, засыпая голодной смертью, были все, несомненно, жертвы блуждающих дворцов, которые попали в горное логово змея тем же путем, что и Золотинка. Тупое безразличие на лицах… люди как будто не понимали вопросов, они равнодушно отворачивались, не озабоченные своей участию, вялые, как запутавшиеся в паутине мухи. Разбросанные, словно мусор, кости с остатками мерзлого мяса на них, раздробленные черепа и головы, клочья ободранных вместе с кожей волос — все что заставляло Золотинку содрогаться, не производило на обреченных пленников впечатления.

И кто-то дожевывал оставшиеся после змея объедки… Золотинка не стала приглядываться, чтобы проверить догадку.

Она не долго бродила по снегу, ступая заледеневшими, бесчувственными, как колоды, стопами, и, наткнувшись на скрюченное небольшого росточка тело, подумала об одежде. Снег лежал на белом бескровном лице мальчишки, тонкая изморось, покрывала глаза, снег забил приоткрытый рот.

— Прости, — тихо молвила Золотинка, принимаясь раздевать мертвого.

Промерзшие насквозь сапоги, штаны, кафтан, что волочился по снегу, леденили до дрожи, но Золотинка в душевном ознобе едва замечала это, скоро она и вовсе забыла о пустяках.

Змей как будто бы ждал. Опираясь сложенными крыльями на грязный, испачканный навозом и кровью снег, он приподнялся навстречу пигалику, а потом, словно высмотрев, что хотел, опять опустился.

Золотинка, осторожно ступая между объедками человечины, остановилось в довольном расстоянии, чтоб говорить. Сердце стучало так, что, кажется, и собственный голос не услышишь.

— Я пришел по твою душу! — звонко объявила она, напрягаясь.

— О-о-ох! — простонал змей в ответ и, припав грудью на грязь, на раскисший снег вперемешку с навозом и битыми костями, мучительно заелозил, закрывая глаза, мотая головой, как это делает человек в остром приступе горя.

По правде говоря, Золотинка никак не ожидала такого малодушия, она несколько даже растерялась, не зная, как продолжать.

— Ох! — стонал змей, покачиваясь. — О, плохо мне, плоха! О, мука мученическая! Живот… живот болит.

Видимо, мука была, и в самом деле, не малая, если чудовище разговаривало вслух, позабыв нахального малыша.

— Я пришел по твою душу! — повторила Золотинка уже не столь торжественно. Следовало, как бы там ни было, добиться, чтобы змей слушал. Как приняться за дело, если противник не хочет тебя замечать?

Но заметил.

— Тьфу, дрянь! — скривился змей, приоткрыв глаз, и дунул.

Огонь, ледяной свист — все едино, Золотинка кувыркнулась, словно разодранная на части, и в мгновение ока очутилась в самом немыслимом положении. Застрявши волосами в ветвях, она сидела, висела — проросла? — в какой-то зеленой чаще; вниз уходили стволы деревьев. Кажется, Золотинка застряла между ветвей.

Угораздило ее в дремучий лес в тридевятом царстве-государстве на краю земли, так это надо было понимать.

Снявшись стаей, носились над головой и галдели переполошенные птицы. И Золотинка подумала: а как же «Сливень»?

— Как же Сливень? Мне назад надо. Дело не кончено, — сказала она вслух, недоумение было все ж таки самое сильное чувство в это мгновение.

И тотчас, ничего толком не сообразив, она очутилось перед змеем и так крепко грянулась, сброшенная на ноги, что словно бы прикусила язык, — несколько лишних мгновений бессмысленно таращилась не в силах вымолвить слова.

— Что за новости? — мутно удивился змей. — Экая пакость! Брысь!

Он дунул, скорее фыркнул, поперхнувшись, но и этого хватило: Золотинка рта не успела раскрыть, как кувыркнулась в полутемный покой, очутившись под потолком. Снаружи из-за прикрытых ставней бил жаркий свет, узкие полосы его резали помещение ломтями, так что не сразу можно было различить очерки людей на ковре, низкий столик с какой-то всячиной. И еще понадобилось время, чтобы осознать собственное положение: Золотинка торчала из стены, застрявши в ней по грудь и боком, так что прихвачена была и щека, золотая прядь свисала на глаз.

А в комнате были полураздетые молодые женщины в легких платьях и шароварах… Девушка с повязкой на лбу вскочила, лицо ее исказилось — душераздирающий вопль потряс и без того уже оглушенную Золотинку, девушка закрывала локтями грудь и вопила в остервенелом ужасе, уставившись под потолок, откуда и глядела на нее Золотинка.

— Что пугаться?! — сказала она, не придумав ничего убедительней, но едва ли помогли бы тут и самые убедительные слова. Выводок пышнотелых красавиц впал в беснование. С визгом, с воплями они повскакивали, кто опрокинулся на ковер и пополз, кто бросился к двери, кто бился о запертое ставнями окно, и все кричали на неведомом языке. Напрасно Золотинка пыталась их уверять, что опасности никакой, в голосе ее, как видно, не было убедительности, она и сама ведь не знала толком насчет опасности.

Наконец, полуголая дева вышибла дверь, увлекая за собой товарок, бежали все, кроме одной, что забилась в угол, закрывши голову подушкой. Верно, она и уши заткнула, что не мешало ей, однако, содрогаться при мирных заверениях Золотинки. Так что нечего было слова тратить, время было подумать о собственном положении, не весьма завидном, ибо Золотинка, застрявши в стене, не чувствовала тела и не понимала, как это она тут угнездилась.

Размышлять ей не дали: обезумевшие женщины продолжали голосить и в саду — почему-то Золотинке представлялось, что там у них сад, — залитое солнцем одверье заслонил очерк человека с кривым мечом. Увидавши торчащую под потолком голову, он замер, прохваченный столбняком, а Золотинка добралась, наконец, и до слова. Сливень! — вспомнила она то, что выручило ее в прошлый раз.

Без промедления молвила она «Сливень, мне назад надо!» и очутилась перед змеем, который уже поджидал ее, уставив единственный глаз; другой так и не открывался, окрашенный потеками гноя и сукровицы. Едва Золотинка грянулась — не удержавшись на ногах, на колени — змей дунул во всю мочь.

Она кувыркнулась — из огня в холод, и продолжала кувыркаться, со свистом рассекая воздух. Увидела она, что падает с неба, из-под облаков, которые бросали на землю тени, а земля — перелески, поля, окаймленная кустарником речушка, деревенька в три крытых соломой хатки и бабы на мостках, их белье и детишки — всё стремительно приближалось… разинутые вверх лица. Не уклониться! Никак!

— Сливень! — крикнула она. — Назад!

И благополучно свалилась перед змеем.

Тот уж откинул голову, чтобы дуть, снести ее свистом к черту на кулички, но Золотинка, кажется, и земли не коснувшись, снова крикнула:

— Сливень! Умри!

Змей, эта груда похожей на щебень чешуи, содрогнулся, пронзенный роковым словом. Растопырил крылья подняться… Медленно, обречено опустился он в грязь и навоз лежбища.

— Вот как… — молвил змей глухо, в пространство — едва ли он обращался к вредоносному малышу. — Вот значит что… кончилось. Карачун.

И вздохнул, тяжко подвинув измазанное в дерьме брюхо.

— Ты кто? — спросил он через время, словно бы вспомнив пигалика. Без любопытства спросил, без злобы — так, вспомнил.

— Я — Золотинка! Волшебница из Колобжега, — с вызовом сказал пигалик — нелепый малыш в длинном кафтане с чужого плеча.

— А-а! — протянул змей, как будто имя ему что-то говорило. — То-то я вижу, ага… — И замолк, уронив голову.

По правде говоря, Золотинка понятия не имела, что делать дальше и как убивать змея, если дальше требовалось его убить каким-нибудь общеизвестным способом. Потому она скромно стояла в надежде, что змей и сам догадается подсобить делу.

— Да и пора, — раздумчиво молвило чудовище. — Все обрыдло. Устал я. Сбросить шкуру и обновиться?.. в который раз… — И он поглядел на пигалика, оказывается он о малыше помнил. — Это вы мошки трепещите. Жить-жить-жить — крылышками. Вжик — и нету. А я нет, я — существую. Как дерево. Я существую. Так много, что не запомнить… — Он словно бы исповедывался или итог подводил, рассуждая сам с собой. Присутствие пигалика нисколько его не стесняло и даже представлялось как будто необходимым, хотя оставалось неясным до конца обращался ли он с своему губителю, помнил о нем или нет. — Семь тысяч лет и ничего не было — всё туман. Так… Редко-редко что вспомнится, будто вершины гор над туманом. А кто не помнит, тот не живет — существует. Вот так выходит. А ты… как тебя бишь?

— Золотинка.

— А-а! Золотинка. Ну что ж… Так ты, значит, за чем пришел? Чего надо? — спросил он тут, словно бы позабыв все, о чем сам же и толковал.

Золотинка не знала, чего говорить, потому что не предполагала вопроса. К тому же, подозревая подвох, она боялась наговорить лишнего. Ясно было только, что и молчать нельзя, потому и сказала наугад:

— Я вообще-то не пигалик. Я волшебница Золотинка.

— Оборотень?

— Ну да. Я девушка. Из Колобжега.

— Ну, девушка. Ну, из Колобжега. Эко диво! Нашел, о чем беспокоиться. Считай, что заметано.

Золотинка зябко подернула плечами, смутно чувствуя нечто ускользающее от постижения, недоразумение. Но Сливень не дал ей сообразить. Напротив, он воспользовался ее рассеянностью для коварной выходки — вдруг, приподнявшись, махнул крылом, сбил с ног и тотчас прихлопнул сверху. И Золотинка, не прочухавшись, оказалась в когтях.

Длинные членистые когти на переднем сгибе крыла охватили Золотинку, как железные колодки, не позволяя двинуться. Змей вскинул пленника над землей и поднес к пасти. Золотинка чувствовала немалое давление и сквозь сеть… волшебной сети не хватало, чтобы разомкнуть железную хватку.

— Хе-хе! — хмыкнул змей, обдавая зловонным дыханием. — Попался!

— Сливень, умри! — просипела Золотинка, не имея другого оружия, и напряглась в ожидании ответного удара.

Но змей не цапнул ее зубами — кожистая голова отшатнулась… потом, вполне овладев собою, Сливень брезгливо обнюхал жертву и заметил с притворным, может быть, равнодушием:

— Ну, Сливень, Сливень. Знаю, что Сливень — добрались. Что ж… пора. Жить противно, а и подохнуть не сладко. Разве что тебя на тот свет прихватить. Со скуки. — И в самом деле, он говорил без злобы, устало и безразлично. — А ты ж, наверное, будешь за жизнь цепляться.

— Буду, — сказала Золотинка — слова ничего не значили.

— А где же ты раньше был? — как-то лениво, словно понуждая себя к ненужному разговору, спросил змей. — Когда я спрашивал, чего надо? А? Ну и сказал бы, хочу, мол, предвечный и всемудрый змей, жить. Хочешь, ну и живи. Черт с тобой. Мне-то что?! А раз уж положенное тебе желание зря профукал, так я тебя, пожалуй, к ногтю.

К несчастью, Золотинка переставала понимать змея: о чем он талдычит? И разговора-то о желаниях как будто не было… Не понимая, она избрала не лучший, может быть, путь пререканий.

— Ничего я вообще не говорил!

— Ну уж, не вертись, не юли, — огрызнулся змей. — Теперь на вопрос ответишь, я тебя все равно пущу. Так уж заведено. Ты думаешь первый со Сливнем-то вылез? За семь тысяч лет никто не догадался? Никакого олуха не нашлось? Было все это, было… сколько раз… Вот ты меня Сливнем угостил, ну так и у меня для тебя гостинец в запасе. Вопросец. Чур только долго не думать. С тугодумами у меня вовсе разговор короткий: к ногтю! Жить-то осталось с четверть часа. Так что тянуть не приходится.

— Спрашивай! — с несколько наигранной бодростью отозвалась Золотинка. Впрочем, было с чего приободриться: змей с неожиданным вроде бы благородством (или как это объяснить?) предлагал маленькому противнику равное оружие, едва ли Золотинка-пигалик со всем своим волшебством сумела бы справиться с этой тысячелетней тушей, когда бы дело дошло до грубой силы.

— Что нового под луной? — молвил змей.

— Это вопрос?

— Времени не тяни.

Однако немедленный ответ, по видимости, и не предполагался. Змей опустил крыло, поставив пленника на ноги, и хотя, разумеется, не выпустил его из когтей, ослабил хватку.

— Что нового под луной? Ничего! Ничего нового под луной! — отвечала Золотинка не столько уверенно, сколько звонко. Сдается, вопрос не имеет ответа, решила она, и нужно это сразу же показать. Имелось еще подспудное соображение, что, ответив быстро, почти не задумываясь, она покажет, что бережет время, и Сливень, может статься, зачтет это ей на будущее.

Но змей сказал:

— Раз.

— Что раз? — Золотинка предпочитала не понимать.

— Раз — неправильный ответ. Еще будет два. И хана.

Все зависело теперь от такого пустяка, как удачно подвернувшееся на язык слово. Подумать только — оно есть и рядом! Но Золотинка чувствовала, что голова забита какой-то дрянью, лезла на ум заведомо не годная дребедень, которою нужно было отвергнуть с порога. Что нового под луной? Да ничего! И всё — до последней брошенной ветром песчинки, которая легла на землю в новом, никогда прежде не повторявшемся сочетании с другими такими же песчинками. Это ведь как смотреть, что понимать под новым. Змей ставил слишком широкий и потому заведомо недобросовестный вопрос. Скажи ему это и прихлопнет… Может, простой ответ будет наоборот: все новое?

— Ново, что ты умираешь, — ляпнула она вдруг и тут же раскаялась.

— Два — неправильный ответ, — бесстрастно отозвался змей. — Смерть стара как мир, смерть все уравнивает и все стирает, где уж тут новизна. Скорее уж старизна! Да… А теперь думай. Думай живее. Знаю я ваши штучки, как дело дойдет до третьей попытки, куда это все ваше высокоумие девается, клещами ответа не вытянешь. Помнится… было — молодца одного так и прихлопнул, не дождался последнего слова. Он его с собою в могилу унес.

— Глупо, — сказала Золотинка.

— Уж чего глупее. Обычное дело. Глупость миром и правит. Умно было бы, так я бы не умирал.

— А вы, значит, этот вопрос уже задавали? — пыталась поддерживать учтивую беседу Золотинка, лихорадочно между тем соображая.

— Задавали, задавали, — хмыкнул змей. — И задавали, и поддавали, и наддавали — все было. Было, прошло и ничего нового. Хоть умри.

Золотинка думала в том крайнем напряжении мысли, когда мысль, кажется, теряет словесную оболочку и становится прямым, трудно уловимым, однако, постижением, становится образом и понятием. Весь мир перебирала она в воображении, словно видела все с лету, мгновенно перелистывая города и страны, эпохи, лица, все многообразие предметов и явлений, заново рождающихся судеб… Нужно было искать дальше, дальше… чувствовала Золотинка, не может быть, чтобы змей имел в виду некую единичную частность, когда вопрос предельно широкий. Вот именно — предельно широкий. Где-то в области общих понятий.

Между тем, послушный заклинанию, змей, очевидно слабел. Он словно бы опускался, приваливался набок… просел горбом и уронил крылья, которые безвольно пластались по снегу. Правый глаз его представлялся щелью, где застыла гнойная сукровица, другой глаз змей силился держать открытым, но временами чешуйчатые веки начинали смыкаться до такой же щелочки… и змей встряхивал головой, понуждая себя очнуться. Когтей он не разжимал, наоборот, бессильно роняя голову, прощупывал жертву — щекотал.

Не раз, выходит, слабел он уже вот так, пораженный в сердце роковым «Сливень, умри!» — слабел и восставал опять, победив противника одним простым вопросом. Оказавшись в полной, волшебной власти проникшего в тайну имени противника, ловко опровергал он потом эту власть, поставив себя в положении всеведущего судьи над ограниченным, испуганным, потерявшим голову подсудимым… И значит, между прочим, отведенный Золотинке на размышления срок точно, до мгновения совпадает со сроком жизни самого змея. В последнее мгновение, с последним ударом сердца умирая, то есть исполнив назначенное, он должен был раздавить ее — и воспрянуть.

Все это были однако совершенно несвоевременные соображения. Совершенно! До безумия несвоевременные!

«Блуждающие дворцы, вот что!» — чуть не крикнула Золотинка, которая не переставала думать сразу в нескольких направлениях. И прикусила язык, сообразив, что вопрос-то старый — какие это семь тысяч лет назад блуждающие дворцы?! А ответ — блуждающие дворцы или нет — уже и тогда был. Семь тысяч лет назад, и тысячу — был. Все тот же. Один ответ без перемены на все семь тысяч лет!

— Ну что? — приоткрыл мутный глаз змей. — Пора, дружок… Умираю. — В самом деле, он уж едва ворочал языком. Судорожно, но слабо и неровно вздрагивала брюшина.

Когти стиснулись — в этом не было даже усилия, безотчетное уже движение, агония… Золотинка захрипела, не в силах сдержать чудовищное давление семи тысяч лет никакой сетью.

— Жизнь! — прохрипела она в нежданном наитии и в мольбе, и уж когда сказала, поняла, что попала: жизнь каждый раз заново! Жизнь, сколько бы она ни повторялась, всегда нова!

Низко упавшая в грязь чешуйчатая голова еще как будто бы шевельнулась… когти разжались…

И Золотинка, ослабев в ногах, уцепилась за них, как за поручни.

Змей не очнулся, чтобы узнать, что проиграл. Он этого уж никогда не узнал.

Он на глазах оседал — медуза на солнце. Он становился ниже, на боках западала кожа, проваливалась, чешуя распадалась, ослабли в суставах когти… Кожа разлезалась, и уже проступали ребра с клочьями высохшего мяса на них… В прохудившемся брюхе сквозила непонятная позеленевшая глыба.

В оцепенении наблюдала Золотинка за переменами. Смерть словно бы торопилась наверстать то, что упустила за семь тысяч лет пережившей самое себя жизни.

И вот уже предстал Золотинке погруженный в грязь скелет. А между ребер, свернувшись калачиком, как в материнской утробе, покоился медный истукан Порывай. Нашел-таки он заветный повелитель-перстень, нашел его в брюхе змея и, сроднившись с Пароконом в одно целое, успокоился — крепко стиснутый кулак его спекся зеленой коростой, тот же слой ржавчины покрывал покалеченное туловище.

Золотинка вздохнула глубоко-глубоко, будто сейчас только перевела дух, и оглянулась: сонные пленники по всему лежбищу, похоже, еще ничего не поняли. Она подвинулась, чтобы выбраться из заградивших ее полуобвалившемся кольцом когтей.

Мало-помалу подтягивались любопытные. С опасливым недоумением они трогали истончающиеся к хвосту позвонки, худую решетку крыльев, пробирались и дальше, к кривым доскам ребер и один за другим, не удержавшись от восклицаний, узнавали позеленевшего истукана.

Догадки изнуренных неволей людей не шли дальше того, что вот медный истукан Порывай, значит, здесь… а где же Смок? Приученные последними событиями к самой чудовищной чертовщине, оглушенные чудесами до потери здравого смысла, невольники, кажется, утратили навыки последовательного мышления, они не могли постичь связь между неизвестно откуда взявшимся скелетом ископаемого чудовища и змеем Смоком — его видели тут четверть часа назад. Все эти люди с землистыми осунувшимися лицами, закутанные по-бабьи в случайные тряпки, в несуразные платки и накидки, с безобразными обмотками на ногах, которые они накручивали поверх летних башмаков, все эти снулые, засыпающие на ходу невольники не способны были, похоже, ни на какие сильные чувства вроде радости и удивления. Они потеряли и воображение, что надо было объяснять, впрочем, не только отупляющим воздействием чрезмерного количества сильных впечатлений, но и просто голодной слабостью.

Никому как будто и в голову не приходило, что затерявшийся в толпе пигалик, большеглазый малыш в долгополом, с чужого плеча кафтане, и есть тот сильномогучий богатырь, что одержал столь убедительную, даже чрезмерную по непосредственным следствиям победу над высохшим от древности скелетом. Предположение не многим более вероятное чем то, что ископаемые кости малую долю часа назад бранились, тосковали и крепко подумывали растереть малыша в порошок.

И поскольку вопросов не возникало, Золотинка не видела надобности пускаться в излишние объяснения. Нужно было сперва наперво втолковать сонным, лишенным воли пленникам, что змей мертв. Мертв и, по всей видимости, не поднимется, чтобы позаботиться об участи оставшихся без присмотра пленников. Ждать нечего, так что волей-неволей придется подумать о будущем и самим. Судя по снулым лицам обступивших скелет зевак это простая, но чрезвычайно важная мысль не приходила им в голову.

— А навоз-то теплый, парной еще! Глядите, хлопцы, скелет обделался, знатную кучу наложил! — Закутанный в чужие обноски юноша, наклонившись над грязью там, где высоко поставленный на ребра хребет опускался на черный снег, ковырялся обломком кости. На темном от солнца, обгорелом лице исследователя блуждала полоумная как будто ухмылка.

Золотинка так и встрепенулась. Да, это был Лепель! Вдохновенный скоморох, поэт подмостков и отважный малый, который ничего на свете не принимал по нарицательной стоимости, не знал благоговения перед властью обстоятельств и именно по этой причине вынул когда-то Золотинку из петли. Она кинулась к юноше, как к родному, и, хотя поостереглась выдавать себя, сияла невольной улыбкой, так что занятый делом юноша — неверными от утомления, какими-то нестоящими, старческими движениями он разгребал навоз — глянул на малыша, пожалуй, с таким же пытливым любопытством, какой вызывала у него загадка свежих испражнений скелета.

Лепель был очень слаб, помолчав, он прислонился к змееву ребру и прикрыл глаза. Обросшие недельные щетиной, запалые щеки говорили о далеко зашедшем истощении. И это сразу вернуло Золотинку к действительности. Лепель, как бы там ни было, выглядел самым живым и разумным человеком в царстве закутанных в чужое тряпье призраков, больше, кажется, и не к кому было обращаться. Не дожидаясь, когда юноша переведет дух, Золотинка высказала предположение, что змей мертв. И поскольку не встретила возражений, принялась толковать, что нужно поднимать людей, пока они еще ходят, и спускаться с гор. Ждать нечего.

— Ты разумный малый, — утомленно произнес Лепель, приоткрыв глаза, прежняя ухмылка, однако, уже не вернулась. — Даже слишком разумный. Не по обстоятельствам. Здесь никто никого не держит, змея не было много дней, а эти… — он повел рукой, показывая, кого подразумевает под «этими», — не сдвинулись. Змей слопал их волю, а остальное уже дело времени.

— Но змея нет, — повторила Золотинка. — Никто больше не покушается на их волю.

— К несчастью, они не знают об этом.

— А ты?

— Я облазил все эти похабные горы — выбраться отсюда не просто. Проще прикорнуть на снегу и заснуть — замороженное мясо для змея.

— А там? — Золотинка показала назад, в ту сторону откуда пришла по воздуху волшебная тропа, ныне бесследно исчезнувшая.

Полого спускаясь от скелета, снежные наметы переваливали белым сверкающим языком через закраину скал и за ними открывался простор. Ущелье, заполненное по ложу рябым льдом, ширилось, горы расступались и вдали угадывались зеленеющие склоны, которые наводили на мысль о лугах, о лесе, о чистых и быстрых речках, о хижине пастуха, о сером хлебе с солью и круге белого сыра…

Забывшись, глядел в эту даль и Лепель, словно впервые видел.

— Там?.. — проговорил он. — Там нужно сорок саженей веревки.

— А связать кафтаны, штаны, юбки?

— Я уж связывал, не хватило даже до первой осыпи.

— Это сколько?

— Саженей десять.

— Если всех подымем, наберем сколько надо.

— Всех не подымем. У меня на руках принцесса, она не встает.

— Принцесса Нута? — спросила Золотинка с не ясным и себе самой трепетом.

Лепель кивнул, не желая распространяться, глянул на измазанный змеевым навозом кончик обломка, что держал в руках, и уж собрался бросить, когда воскликнул:

— А гляди-ка — зерно! Неужто змей-то наш, благодетель, травкой питался?

— Покажи! — всунулся откуда-то неказистый мужичок с мятым лицом в щетине, которая торчала даже из ноздрей.

— Да что ты? Где? — зашевелился народ. — Дай посмотреть! Зерно нашли! Зерно!

Вялое возбуждение, как зараза, охватило людей. Невольники, мужчины и женщины, дети, теснили друг друга, чтобы поглядеть находку.

Лепель перевернул обломок кости, и точно — среди коричневого кала предстала глазам белеющая крупинка. Тонкое продолговатое зернышко.

— Овес! — веско сказал кто-то.

— Дай мне! — повторил обросший щетиной мужичок, отпихивая плечом тощего обморочного вида подростка; а тот сомлел от запаха печеного хлеба, который преследовал его над парным навозом. И вряд ли кто-нибудь в целой толпе не ощущал сейчас вкус растертой зубами муки.

Щедрая душа, Лепель, готов был уступить сокровище даром, если бы только знал кому.

— Тут что-то не так, — вкрадчиво вставила Золотинка. — Не обошлось тут без волшебства. Подумайте, где зерно было. И как оно уцелело? Зерно волшебное.

Так осторожно и робко, за чужими спинами излагала Золотинка это важное соображение, что нужно было повторить его еще раз — настойчиво и сердито, — чтобы сбившаяся вокруг измазанной дерьмом кости толпа усвоила мысль. Обязанность повторить взяла на себя молодая женщина с красными обмороженными щеками, что, заглядываясь на зернышко, болезненно покашливала в затылок придавленного локтями старца.

— Зерно волшебное! — крикливо сообщила она.

— Как оно уцелело в навозе? Не могло оно уцелеть, — подтвердил возбужденный голос.

— Разве что навоз волшебный, — пожал плечами Лепель.

Подобного рода расхолаживающие соображения не входили в расчеты Золотинки, которая надеялась уже положиться на общественный разум, полагая, что после изначального толчка он, общественный разум, и сам найдет правильное решение.

— Нужно посадить зернышко, вот что. В землю. Вот тогда узнаем, — заметила она. Но так скромно и ненавязчиво, что опять-таки два-три человека, включая женщину с обмороженными щеками, принуждены были развить и усилить эту мысль как свою.

Нашлись и противники, которые держались иного мнения, хотя не умели выразить какого именно. Попытки же прояснить точки зрения сторон лишь запутывали вопрос, потому что вызывали к жизни неисчерпаемые в своей многозначности доводы, вроде того что «ишь ты! вот еще! ну да, конечно!» и, наконец, «мели, Емеля, твоя неделя!»

Изворачиваясь между спорщиками, под рукой и локтем, Золотинка пробилась к Лепелю, который, раскрывши рот с преувеличенным, как на подмостках, любопытством, следил за болезненными препирательствами. Так что не требовалось особого предлога, чтобы, не отнимая у вяло шевельнувшегося Лепеля обломок кости с налипшим в грязь зернышком, тронуть зерно пальцем… другою рукой Золотинка коснулась при этом за пазухой Сорокона и отстранилась прежде, чем возбудила возмущение подозрительной толпы.

Дальнейшее, все то что обратилось потом в легенду, не требовало прямого вмешательства Золотинки, ни особой изобретательности не требовало, ни вообще затраты душевных сил. Следовало только проследить, чтобы они ничего не перепутали и не напортили по дороге к чуду.

Взбаламученная, бессильно бранчливая толпа невольников, увеличиваясь в числе, спустилась к обрыву, и здесь женщина с обмороженными щеками под бдительным присмотром крикунов затолкала зернышко в дресву, что забила расселину нависшей над пропастью скалы.

Чудо, ясное дело! не заставило себя ждать — не утих еще противоречивый говор, как яркий, словно язычок зеленого пламени, росток выбросил вверх изогнутый пружиной листик… Волнение прокатилось до задних рядов напирающей на пропасть толпы, и все замерло в благоговейном, похожем на безмолвную молитву молчании.

Листик развернулся и вышел в трубку, быстро вытягиваясь вверх, выше голов; стебель толщиною в большой палец уже сгибался под собственной тяжестью, но продолжал расти. И вот уже тяжелая плеть перевалилась в пропасть и начала, увеличиваясь, опускаться, в то время как из гнезда в расселине пробивались новые побеги невиданных размеров овса; они оплетали камни, заставляя людей пятиться, и пышной путаницей сваливались за край обрыва. Вниз по осыпи текла зеленая пена.

В течение получаса стебли овса толщиной в ногу достигли своими метлами грязных волн ледника, что устилал собою широкое ложе ущелья. Осталось только пустить слух (совершенно справедливый), что в ползущих вниз по леднику плетях зреют огромные, размером с кабачок, зерна, полные сладкой молочной кашицы, и народ по краю обрыва зашевелился. Увлекая друг друга примером, решились попытать счастья смельчаки, и едва только оказались они благополучно на леднике, люди полезли вниз целыми гроздьями, висли в спутанных ворохах зелени, срывались, скользили по осыпи и снова ловили раскиданные всюду стебли. А внизу в зеленом буйстве на леднике ждали восхитительных размеров зерна — одного-двух хватало, чтобы до бесчувствия, до рези набить себе брюхо.

Золотинка спустилась поесть, а потом поднялась наверх, в одиночестве проделав весь обратный путь в гору, — заглаженный ледником скат, долгая крутая осыпь, где невозможно было стоять, не цепляясь за прочные шершавые стебли, и последний обрыв на головокружительной высоте — страшно было поглядеть вниз. По закраинам пропасти, где она взлезла, десяток изнуренных голодом и более того трусостью невольников, стыли на камнях, в какой-то слезной тоске не решаясь последовать за удачливыми и счастливыми товарищами.

Коченеющие у обрыва бедолаги, очевидно, могли потерпеть, главная их беда, трусость, в виду застарелой своей природы, не носила опасный для жизни характер и не нуждалась в немедленном лечении, Золотинка побрела вверх по урочищу, присматриваясь к занесенным снегом телам, ощупывая щеки и губы. Увы, люди эти были безнадежно мертвы, снег не таял на побелевшей, холодной щеке, скрюченные пальцы вмерзли в лед — тут нечего было делать ни врачу, ни волшебнику. До верхних скал простиралась сверкающая на солнце, рябая от мерзлых тел пустыня. Но Золотинка, поставив себе задачей обойти всех, сколько ни есть, начала с крайних, никого не пропуская, и в недолгом времени нашла в снежной яме за скалой мужчину, что копошился над ребенком.

Когда он разогнулся, повернув голову на скрип шагов, Золотинка узнала Лепеля, которого никак не ожидала увидеть, думалось ей, что скоморох-то уж давно внизу. Ребенок же, девочка… была маленькая женщина… принцесса Нута. Бледное личико ее в тряпках хранило покой спящего. Золотинка съехала в яму.

— Не встает, — прошептал Лепель и отвернулся, отвернулся от пигалика и от Нуты — в снежную пустоту; в пустом взоре его не было чувства — смертельное, все отупляющее утомление.

Золотинка не сказала ни слова. Она расстегнула несколько напяленных друг на друга одежд и, запустив руку, ощупала холодеющую грудь принцессы… Слабо-слабо, как замирающая рыбка в руке, подало весть сердце.

— Жива! — сказала Золотинка.

То было скорее обещание, чем уверенность, но Лепелю достаточно было и обещания, он встрепенулся и… доверился малышу. А тот всего только и сделал, что растер женщине грудь и поцеловал в губы.

Веки дрогнули… она открыла глаза… она застонала, ощущая ломоту в окоченевших членах.

Золотинка только кивнула, хотела что-то сказать, но не смогла, потому что глаза ее наполнились без причины слезами, пришлось наклонить голову, кивнуть еще раз, как бы подтверждая не высказанное никем «спасибо», и выбираться, поскальзываясь, из ямы. Ошеломленный надеждой, растревоженный, Лепель бережно придерживал принцессу и не успел удержать пигалика.

Малое время спустя Золотинка, поднявшись по снежным заносам еще выше, видела как они, Лепель и Нута, поддерживая друг друга, пробирались к обрыву. За дружных ребят этих можно было больше не беспокоиться.

До вечера Золотинка спасла шестерых. Неприметным прикосновением Сорокона она пробудила мужество в застрявших на краю пропасти бедолагах — их осталось к тому времени только двое, и наконец когда жизнь, всякое движение, говор, надежды и страхи, покинули горное убежище Сливня, уступив леденящему безмолвию, Золотинка получила возможность перевести дух.

Посидевши на солнце, она поела снегу, чтобы немного утолить жажду, и поднялась к белеющему на солнце костяку. Позеленелый, заросший ржавой коростой Порывай скорчился между огромных, как корабельные шпангоуты, ребер. Спекшийся ржавчиной кулак его скрывал Паракон, но Золотинка, склонившись, почуяла, что камень пробудился. Может статься, Паракон ожил после смерти змея.

Надо было подумать о спрятанных в перстне жемчужинах, что были на деле ловко упакованными колдовской силой людьми. Скорее всего помертвелые жемчужины возродились вместе с Параконом!

Первая же попытка разжать кулак сетью показала, что Порывай жив и не видит ни малейшей причины расставаться с сокровищем. А стоило выказать настойчивость, он угрожающе зашевелился.

Ничего не давали и уговоры. Напрасно Золотинка изощрялась в красноречии, убеждая болвана, что Паракон ей не нужен, нужны жемчужины, которые спрятаны в перстне под камнем, и что, получивши сказанные жемчужины, она никогда больше не будет приставать к многоуважаемому болвану, то есть покинет его с легким сердцем, оставив дремать на мягком, чудно располагающем к вечному покою снегу. Порывай откликался только на силу — угрожающе скрежетал суставами, а уговоры не слышал, впадая в оцепенение. Повелитель в горсти — Порывай не знал никаких желаний, не знал потребностей, и потому не жил и не чувствовал. Смысл жизни его — в повиновении повелителю — исполнился в себе самом, повелитель и Порывай взаимно умиротворили друг друга и перестали существовать.

— Послушай, — сказала Золотинка, напрасно промучавшись два часа и промерзнув, — ведь ты, считай, умер, а тянешь за собой в небытие четыре живые души. Так вот, чтоб ты знал: так не будет. Не договоримся по-хорошему, я найду способ вразумить тебе по-другому. Людей придется освободить.

Как видно, он слышал, все он прекрасно слышал! — заскрежетал, руку убрал под живот и свернулся еще больше, скорчился, как младенец в утробе, защищая живот коленями. Это и был ответ.

Больше, кажется, ничего нельзя было придумать. Золотинка испытала все известные ей заклятия и волшебные хитрости, да плюнула. Одно утешало, тут можно было положиться на Порывая целиком и полностью: болван не сойдет с места, не убежит, не скроется. Теперь уж не шевельнется и, погребенный под снегом, во льду, застынет тут навсегда, похоронив вместе с собой и Паракон, и жемчужины.

— Ладно, — буркнула Золотинка напоследок, — тобой еще займутся, дружок! Найдется, кому заняться.

Пора было подумать и о ночлеге, она спустилась в ущелье.

Наутро, скоротав ночь в устроенном из листьев овса ложе, Золотинка без спешки собралась в путь. Она оставляла за собой засохшие и уже загнивающие, отдающие прелью груды огромных стеблей и листьев. Впрочем, Золотинка еще с вечера догадалась запастись несколькими свежими, молочной спелости зернами и правильно сделала, потому что оставшееся на корню зерно осыпалось за ночь и закаменело, так что понадобились бы уже жернова, чтобы смолоть муку.

С новым днем, который начинался на вершинах гор в противостоянии сверкающих снегом отрогов и жесткого очерка погруженных в тень скал, заново стал вопрос, куда податься.

Легко сказать, что Золотинка прикидывалась, воображая себя бесприютной сиротой, но право же то были вполне законные, хотя и не лишенные приятности сомнения, ибо, сваливши с плеч невероятной тяжести долг, она чувствовала, что вся оставшаяся жизнь — сколько бы ее ни было — дана ей наотмашь, задаром — без всяких предварительных условий. И лучше было не тревожить судьбу, выясняя сколько той жизни осталось, Золотинка уж получила предупреждение, когда обнаружила у себя позолотевшую вплоть до запястья руку. Понимающему достаточно. Нужно ли было искать новые свидетельства очевидного: возвращаться к собственному облику для того, чтобы выяснить, как далеко продвинулась смерть — до локтя или до плеча? Золотинка предпочитала не знать этого и жить каждым днем, каждым отпущенным ей часом, не оглядываясь на прошлое и не задумываясь о будущем. Кажется, это возможно. Право возможно, если не трогать, не шевелить неосторожным движением память, не задевать совесть, оставить мысль о заблудившейся где-то в неведомых краях девочке… да нет, давно уже взрослой девушке Золотинке.

В сущности, она чувствовала себя неплохо в скромном обличье пигалика. Что еще нужно для умиротворенной растительной жизни?.. К тому же чужое обличье — вполне достойное между прочим! — защищало ее от ненужных надежд… от утомительных мыслей о Юлии и Зимке Чепчуговой, от беспокойного воображения, которое заводило порой в дебри недобрых намерений и побуждений. И даже, что удивительно, от страстных снов, что неизменно посещали ее в заключении у пигаликов. Золотинка отлично помнила, как, ставши собой в блуждающем дворце, оказалась беззащитна перед толпою обступивших ее призраков… И те же призраки памяти, нехорошо пристрастные к красавице с золотой рукой, не торопились узнавать ее в облике простодушного малыша.

Чего же еще? Умывшись снегом и наевшись овсяной кашицы, Золотинка бодро бежала волнистой ледовой дорогой под уклон и едва удерживалась от мальчишеского желания скакать вприпрыжку и голосить, пробуждая горную тишину. Так же шустро, не затрудняя себя раздумьями (что за сладостное чувство!), она скатилась в сухую каменистую долину, где причудливо плелись ручьи талой воды. И за какие-нибудь полчаса оставила зиму, чтобы оказаться в жаркой действительности изумрудно-зеленых склонов распахнутой настежь долины.

Здесь начали попадаться отставшие от товарищей невольники, они млели на солнце, дремали или мучались животом, не желая делать ни шагу. С поразительным, ребяческим легкомыслием недавние невольники змея, полагали, что запас в несколько зерен волшебного овса обеспечит им безбедную жизнь на неопределенные времена, что свирепый холод никогда не вернется — о завтрашнем дне тут никто не думал. Золотинка не стала спорить и больше не останавливалась, встречая то там, то здесь расслабленно бредущих или расположившихся на затянувшийся привал беглецов.

Дорога, местами крутая и дикая, нигде, однако, не являла действительно неодолимых трудностей, Золотинка быстро спускалась и к полудню потеряла последних попутчиков. Люди разбрелись без следа в высоких лесах из подпирающих небо пихт, в путанице ущелий и крутояров, где случайные тропки с отпечатками копыт и мягко ступающих лап заводили неведомо куда, понемногу сходили на нет и терялись в дремучих чащах.

Ничего не оставалось, как пробираться по руслу ручья, который, сбегая вниз, несомненно, искал другие ручьи и реки, чтобы рано или поздно вывести на простор. А пока, пока Золотинка оказалась в сыром и мрачном ущелье, где не бывало солнца, где она скоро продрогла и промокла, то и дело перебираясь в поисках сносного пути с одного берега на другой.

Здесь-то, поглядывая вверх, в яркую щель неба над головой, она приметила порхающее между скалами существо, которое настолько не походило на птицу, что Золотинка остановилась: вот те раз!

Это была витающая в узкой теснине палка. Хотенчик, если быть точным.

Вспомнив детство, Золотинка засвистела, сунув четыре пальца в рот. Потом она испытала на хотенчике утю-утю-утю, цып-цып и гули-гули, другие известные приманки, вроде кось-кось, но, видно, одичавшая в дебрях палка не считала себя домашним существом, она не откликалась, бестолково мотаясь между скалами.

По правде говоря, Золотинка не имела ни малейшего понятия, как привадить беспризорного хотенчика, а сделать это так или иначе было необходимо — имелись основания полагать, что это был как раз хотенчик Юлия, заряженная раз навсегда на желание Юлия палочка-водительница, которая привела Золотинку к Почтеннейшему коту, что повлекло за собой столь много значившие в слованской истории события. Загадка свихнувшейся волшебной палочки вновь встала перед Золотинкой во всем ее первоначальном противоречии, и было бы малодушием удалиться от дел, не предприняв попытки разрешить старое недоумение.

Золотинка вздохнула. Она догадывалась о коварном свойстве случайностей затягивать человека в дебри непредвиденных пустяков, которые мало-помалу опутывают его узами необходимости… Ведь Золотинка чувствовала себя свободной! Почти свободной. И вот — не успела бежать и попалась.

Значит, нужно было ловить хотенчика. Золотинка, как это часто бывает с людьми, которые поступают по обязанности, без настоящего желания, взялась за дело, не особенно заботясь будет толк или нет. Она принялась швырять камни с довольно-таки смелым расчетом сбить палочку на лету.

С таким же успехом можно было бы метить в шныряющую над верхушками деревьев ласточку. Камни глухо стукали о крутые стены ущелья, многократно отскакивали, повторяясь эхом, вздымали брызги в мелких водах ручья.

Вот когда почудился ей кошачий плач. Жалобное мяуканье осиротелого, потерявшего в беде гордость кота.

— Нельзя ли поосторожней? — раздался надсаженный, не совсем внятный, как бы неестественный голос. И чудо это уж никак нельзя было приписать обманам слуха.

Почтеннейший! сообразила Золотинка внезапно.

— Почтеннейший, ау! — крикнула она, удержав в руке камень.

Пришлось повторить призыв еще раз и два, когда заблудившийся среди эха голос ее возвратился бурчанием:

— Что еще надо?

Это было довольно странно, если принять во внимание, что Золотинкин собеседник первый начал, но ничего, кроме странностей, ожидать от Почтеннейшего и не приходилось. Похоже, он прятался на уступе отвесной скалы, примерно там, где витал хотенчик.

— Слезай сюда, старый негодник! — прокричала Золотинка, задравши вверх голову. — Я пришел спросить тебя за все твои подлости. Мало не покажется! Слезай, говорю!

— А что, собственно, в чем дело? — уклончиво отвечал кот после известного промежутка. — И кто спрашивает?

Приходилось напрягать слух, чтобы не ошибиться в значении мяукающих слов, но теперь Золотинка приметила самого кота — маленькая ушастая голова его показалась над щербиной скалы — локтей двадцать или тридцать выше ручья.

— Кто спрашивает?! Слезай пока цел!.. Слезай, а то худо будет! — повторила она некоторое время спустя, не дождавшись ответа. И кот слабо мяукнул:

— Н-не м-мог-гу!

Так тихо, что Золотинка едва удержалась от искушения переспросить. В следующее мгновение уже она сообразила, что значит это необыкновенное смирение, и должна была удерживать смех.

— И давно ты туда попал?

— Вчера… Вчера я попал сюда. А теперь раскаиваюсь. Мне стыдно, — добавил кот умирающим голосом. — Я осуждаю свое поведение. Я вел себя недостойно. — И поскольку Золотинка все равно молчала (закусив губу, чтобы не расхохотаться), он припомнил еще последнее, предельное в своей безропотности соображение: — С моей стороны это было непростительное мальчишество.

— Пожалуй, я подумаю, как тебя выручить, — значительно сказала Золотинка, подавив смех. — Но ты будешь наказан.

— Справедливо, — угодливо поддакнул кот.

— И будешь обязан мне отчетом за все свои проделки.

— Почту за честь.

— И назовешь мне свое имя.

На этот раз Почтеннейший долго молчал, честно задумавшись уместно ли будет врать. Видно, и в самом деле, он оказался в отчаянном положении.

— Захочу, я тебя из-под земли достану! — сказала в назидательных целях Золотинка. — Я могущественнейший волшебник. — (А как еще разговаривать с таким обормотом?) — Смотри! — Доставши из-за пазухи цепь, она сверкнула волшебным камнем там, что испепеляющий свет вспышкой молнии озарил темные закоулки ущелья.

— Это что? — жалко пролепетал Почтеннейший.

— Могущество Рукосила, которое перешло ко мне.

— А Рукосил?

— С Рукосилом придется попрощаться.

— Какое счастье! — воскликнул кот после недолгого размышления. — Поверить ли, что тиран пал? Свобода, свобода… как вольно дышит грудь! — Несколько преувеличенное воодушевление не прошло для кота даром, он закашлял, подавившись хриплыми возгласами. — Теперь я смогу служить тебе с чистой совестью!

По правде говоря, Золотинка предпочла бы не трогать вопрос о совести Почтеннейшего, утомительный во всех смыслах.

— Как ты здесь очутился? — спросила она, полагая, что такое начало не станет слишком уж большим испытанием для озабоченного чистосердечием собеседника.

— Это было ужасно! — живо отозвался кот. — Я провалился… то есть натурально! В Попелянах, где пришлось-таки утереть нос Рукосилу. Понятно, тиран не задумался обрушить на меня охваченный огнем дворец!..

Исполненный живописных подробностей рассказ Почтеннейшего напомнил Золотинке собственные приключения: свалившись вместе с Лепелем и Нутой в розовую пучину, кот следовал за людьми по тропе из каменных плит, но голод и любопытство понудили его сойти с пути. Пение петухов, кудахтанье кур и прочие соблазны деревенской жизни водили его в багровой пустыне, пока он не заблудился окончательно и бесповоротно. Там, в пустыне, в багровой беспредельности он погибал «нужной», по собственному выражению Почтеннейшего, смертью, когда внезапно багровый туман распался. Неведомо куда падая, кот заскользил по горной круче, чудом зацепился за уступ скалы и тут обнаружил себя в ущелье. Летающая палка, что по неведомой причине ускользнула от Рукосила в Вышгороде, отыскала Почтеннейшего много позже, незадолго до появления пигалика, так что кот остался при убеждении, что хотенчик-то и привел сюда маленького волшебника.

Отощавший кот очутился на утесе вчера до полудня, как можно было понять, в то самое время, когда испустил дух Сливень. Отсюда следовало — так надо было предполагать — что все затерявшиеся в багровой пучине страдальцы, выпали в этот роковой час из багрового тучи в действительность. Где-то в окрестных горах завис, наверное, на сосне и Лжевидохин.

Неприятное открытие. Оно заставило Золотинку крякнуть. В какое бы ничтожество ни впал лишенный власти и волшебной силы Рукосил-Лжевидохин, трудно было избавиться от крепко засевших в голове представлений, что и самая тень Рукосила опасна, она рождает уродов. «Ладно, — успокоила себя Золотинка, — надо известить пигаликов и пусть ищут. Небось найдут. На сосне-то издалека видно. Пусть Порываем займутся, а заодно и Рукосилом».

Между тем долгие разговоры утомили Почтеннейшего, он хныкал, и Золотинка не видела нужды мучить его и дальше. Пользуясь сетью, которой можно было уцепиться, кажется, и за гладкую стену, не говоря уж о такой сподручной поверхности, как щербатая, в трещинах скала, Золотинка поднялась к испуганно притихшему коту и за шкирку спустила наземь. Разумеется, не стало дело и за трепкой — тотчас же по спасении она надрала негодника за уши — в назидание на будущие времена.

Почтеннейший, жмурясь от боли, если и выказывал некоторые, вполне умеренные и позволительные, признаки нетерпения — он судорожно перебирал лапами, то потому, наверное, что торопился к воде. Получив свое, кот не сказал ни слова и бросился к ручью. Пил он, пока бока не раздулись; потом, пьяно шатаясь, зажмурился, отряхнул морду и молвил с невыразимым удовлетворением:

— Пиж йос троить унахтычет!

То есть, что с удовлетворением, это Золотинка поняла, остальное показалось ей возмутительной абракадаброй.

— Ты что там бормочешь? — подозрительно спросила она, подумывая не взяться ли снова за уши.

— Десять тысяч извинений! — спохватился Почтеннейший. — Забылся. Больше этого не повторится. От волнения перешел на тарабарский язык. По-тарабарски это значит: чертов кот есть хочет! Так это будет на возвышенном языке науки, искусства и любомудрия: пиж йос троить унахтычет!

— По-тарабарски?! — протянула Золотинка в каком-то ошеломительном прозрении. — Ты что же… тарабарский язык знаешь?

— Кому же и знать, как не мне? — самодовольно возразил Почтеннейший. — Ныне я единственный в мире кот, который владеет тарабарским языком. Единственный!

— А князь Юлий? — проговорила Золотинка, странно замирая.

— Князь разве кот? — снисходительно хмыкнул Почтеннейший. — Князь Юлий единственный в мире человек, который владеет возвышенным языком науки. Думаю, это нисколько не умаляет моего первенства среди словоохотливых котов.

— О, нисколько! Нисколько не умаляет, — пролепетала Золотинка, все еще не опомнившись. Так что словоохотливый кот имел возможность беспрепятственно упражняться в слованском языке, который, судя по всему, он ставил все-таки ниже тарабарского.

— Собственно говоря, мы учили тарабарский втроем, — вальяжно повествовал он, — я, известный дока Новотор Шала и княжич Юлий. Компания, может статься, не особенно блестящая, но приятная… Да, это было, Повелитель, на Долгом острове, куда великая волшебница Милица сослала Юлия под мой надзор. Изучение тарабарщины, по правде говоря, не входило в мои прямые обязанности, они были много сложнее, но, знаешь ли… обладая незаурядными способностями к языкам…

Золотинка слушала и не слышала, разбуженная мысль ее уже постигла всё разом, загадка свихнувшегося хотенчика раскрылась во всей ее удивительной простоте. Иначе ведь и не могло быть, как же еще: хотенчик Юлия привел к единственному на свете существу, которое способно было Юлия понимать. Нет у человека сильнее потребности, чем слышать родную речь. Вот и все.

Почтеннейший между тем витийствовал, расписывая в выгодном для себя свете взаимоотношения не особенно блистательного, но избранного общества, что собралось в семьсот шестьдесят третьем году на Долгом острове.

— Знаешь что, я тебе рыбку поймаю, — перебила Золотинка и завлекательно коту улыбнулась.

Разоренная страна перевела дух. Одним из первых своих указов правительство великого князя Юлия и великой княгини Золотинки отменило чрезвычайные военные налоги, вскоре была распущена значительная часть, половина, собранных для вторжения в Куйшу полков.

Князь Юлий, когда бы он был вполне свободен в своих действиях, не остановился бы, возможно, на полпути и привел бы начатое к естественному завершению, сократив численность слованского войска до тех незначительных размеров, какие были известны при последних Шереметах. Оглядев на смотру ораву вооруженных бездельников, он отдал соответствующий приказ или, лучше сказать, пожелание, которое новый слованский правитель, конюшенный боярин и судья Казенной палаты Ананья, выслушал с обнаженной головой. К величайшему своему сожалению не имея возможности донести до государя существенные доводы, которые показывали, что исполнение приказа было бы сопряжено с чрезвычайными затруднениями, Ананья, не одевая шапки, посоветовался с государыней и распорядился по-своему: разделил войско пополам, одну половину сократил, а другую оставил.

Человек безродный и в прежние времена мало кому известный, Ананья был мудр и осторожен. Качества эти были тем более необходимы ему, что и после воцарения Юлия, когда имя Ананьи уже трепали при иностранных дворах, в глухих деревнях родного Полесья выражали изрядное недоумение по поводу загадочного «ананья», которым заканчивались доходившие до полесской глуши распоряжения. Многие полагали, что «ананья» нужно понимать, как «аминь», тогда как другие, трезво настроенные и повидавшие лихо, полещуки настаивали на том, что это «анафема». Разночтения для деревенских мудрецов, впрочем, вполне извинительные, если вспомнить, что испокон веков всякие вести доходили до Полесья с большим запозданием. Здесь все еще перебирали обстоятельства женитьбы первого Шеремета, который после весьма сомнительной смерти своего благодетеля и названного отца Захарии Могута поторопился жениться на его юной супруге, своей мачехе Лете, хотя все эти достойные и не очень достойные люди, что Шеремет, что Лета, что Захария (сколь бы сомнительной не представлялась его смерть) почили в бозе без малого двести лет назад.

Так что не устоявшийся в значении Ананья, принужденный силою обстоятельств исполнять обязанности и Анафемы, и Аминя попеременно, не зря выказывал сугубую осторожность. Он оказался прав, когда под свою ответственность воздержался от предложенного государем сокращения и разделил полки надвое. Войска понадобились и очень скоро. В считанные месяцы после указа они выступили в поход против распущенных по домам ратников, которые, не находя упомянутых домов, образовали разбойничьи отряды по нескольку тысяч человек и брали приступом города, с необыкновенной жестокостью предавая все огню и железу.

Это война, известная потом в летописях под не точным названием войны «за Рукосилово наследство», продолжалась до глубокой осени того же семьсот семьдесят первого года, когда верные великому государю Юлию полки разгромили своих недавних товарищей под городом Бестенеем. Рассеянный противник обратился в ничтожество: загнанные в леса и в болота миродеры частью вымерли от холода и повальных болезней, частью разбрелись мелкими шайками и попрятались. Следующим летом не слышно было уже ни о Грузовых братьях, ни об атамане Лупанде, ни о полковнике Ноздруе — обо всех этих выдающихся деятелях Войны за Рукосилово наследство. Они сгинули, не оставив после себя ничего более определенного, чем несколько поговорок и присказок, которыми няни долго еще стращали детей, вызывая у маленьких мыслителей недоверчивое хихиканье, основанное на опасливом, не до конца проверенном убеждении, что никакого Лупанды вовсе нет и что полковник Ноздруй не придет, чтобы наказать за недоеденную кашу.

Словом, в успокоенной и замиренной стране летом семьсот семьдесят второго года можно было уже говорить о недоеденной каше. Страна отстраивалась и пахала, поминая добрым словом великую княгиню Золотинку. Люди мало что знали верного о действительных ее заслугах, но о многом догадывались. После свержения тиранической власти Рукосила-Могута великая государыня держалась подчеркнуто скромно, однако не трудно было свести концы с концами, сообразив, кто ж все-таки пострадал для торжества справедливости. Кто должен был, пренебрегая дурными толками, смиряться перед тираном — кто принял окровавленный венец из рук убийцы и насильника? Кто истязал себя песнями и плясками, когда истинный государь и супруг сгинул во мраке безвестности? Кто волею судеб оказался у жертвенного столба, не успев совершить задуманной мести, и мужественно встречал змея, не зная, что спасение близко? Кто, наконец, дождался отважного витязя и одолел супротивников — и змея, и Рукосила, кто ввергнул тирана в пучину смерти? Кто заставил воссиять правду и возвратил престол потомку Шереметов?

Нельзя было отрицать, что совершившим эти подвиги человеком была во всех случаях нынешняя слованская государыня Золотинка!

Ходили, впрочем, неладные слухи, что великая государыня Золотинка оборотень. Упорные толки эти, как ни странно, нимало не вредили Золотинке в глазах народа. Прежде всего, дурным слухам никто в особенности не придавал цены. Надо сказать, что при мягком управлении великих государей Юлия и Золотинки людей не хватали за разговоры, не резали языки и не секли на площади под отеческие увещевания подьячего, так что безопасные для болтунов разговоры не возбуждали народного сочувствия. И к тому же, если по существу, люди пожимали плечами: ну что, как и оборотень? Хотя как будто бы не находилось горячие головы, которые почитали бы оборотничество за достоинство или готовы были бы отдать родимое чадо замуж или в жены оборотню, для Золотинки — такова была сила народного чувства! — делали исключение. Коли так, говорили (а где доказательства? накось выкуси!), то что же… нам с лица не воду пить.

«Наш несчастный государь», как называли в народе Юлия, не разумея своих подданных, держался крайне нелюдимо, избегал общественных действ и празднеств, а когда уж нельзя было уклониться от исполнения высоких обязанностей — при встрече послов — то, говорят, ерзал, некстати краснел и опускал глаза, как подавленный стыдом человек. Государя жалели. И потому особенно достойно выглядело поведение государыни Золотинки, которая не упускала случая сослаться на своего царственного супруга великого государя и великого князя Юлия. Весной семьдесят второго года, обращаясь к восьмистам участникам земского собора, созванного для возобновления некоторых налогов, великая княгиня ни разу не сказала «я», а только «мы», «мы» говорила она, решили, «мы» полагаем, и эта манера выражаться была одобрена всеми сословиями собора. Умеренность в выражениях, строгое соблюдение вековых установлений со стороны прекрасной государыни производило тем большее впечатление, что никто, собственно, не сомневался, что именно Золотинка с необычайной для ее юного возраста мудростью направляет потрепанный государственный корабль по глубокому и безопасному пути.

Что касается конюшего Ананьи, то этого и вовсе не было слышно, хотя видели его многие: деятельный и усердный сановник разъезжал по стране, тихим голосом улаживая множество частных недоразумений еще не установившегося до конца правления, снимая и назначая чиновников, снижая и набавляя налоги.

Налоги, кстати, в значительной мере отмененные при возвращении Юлия к власти, пришлось возобновить еще до земского собора, осенью семьдесят первого года — Война за Рукосилово наследство стоила денег. Потом налоги остались как бы по привычке. Народ кряхтел и ворчал, однако не винил Золотинку и тем более Юлия, которого почитали за блаженного со всеми вытекающими из такого лестного мнения последствиями — с него нечего было спрашивать. Странным образом ускользал от ответственности и Ананья. А когда установленные правительством налоги утвердил земской собор, винить и вовсе уж стало некого. Так что виновных не было, налоги были, и никто как будто не находил в таком положении дел ничего чрезвычайного. После Рукосиловых безумств народ уж ничем нельзя было удивить, а порадовать — можно было.

Так обстояли дела в Словании, когда в начале изока месяца семьсот семьдесят второго года от воплощения Рода Вседержителя великая княгиня Золотинка, она же Зимка Лекарева дочь Чепчугова, занималась государственными делами в Серебряном покое своего городского дворца.

С тех пор как окончательно определилось, что, не разумея слованского языка, Юлий не будет заниматься делами, Зимка взяла за правило часа два-три в день посвящать государственным обязанностям. Горячее желание разобраться в запутанных тайнах управления заставляло ее выслушивать утомительные, полные подробностей доклады. И тут, чтобы правильно оценить степень Зимкиной самоотверженности, нужно принять во внимание, что она, скоро запомнив высших приказчиков в лицо, испытывала большие затруднения, пытаясь запомнить их должности и обязанности, поскольку не всегда умела уяснить спутанное и многосложное значение приказов — Разрядного, Большого прихода, Поместного, Большого дворца, Приказа Казенной палаты, Посольского, приказов Больших четвертей и еще шесть десятков других, многие из которых, как например Приказ счетных дел, где имелись в наличии помимо дьяка всего двое сотрудников, представлялись ее не испорченному подьяческой казуистикой уму полнейшей загадкой. Видно, по этой причине она часто кричала на судей и дьяков и некоторых, особенно ей досаждавших, изгоняла со службы, несмотря на смиренные представления конюшего Ананьи, который указывал ей на беспорядок, происходивший от частой смены судей.

В спокойном расположении духа с этим можно было согласиться. Тем более, что Зимка действительно заботилась о благе государства, имея заветную мечту привести всё в такое цветущее состояние, чтобы Юлий в один прекрасный день ахнул, оглядевшись вокруг, и поцеловал свою умницу. Так что Зимка, как всякий искренний человек, страдала, сознавая оплошность. Она не затруднялась исправить ошибку, если Ананья указывал на нее в любезной и ненавязчивой манере, но, конечно же, и речи не могло быть, чтобы восстановить отставленного вчера от службы судью в прежнем должности — государево слово свято. Зимка тогда назначала понапрасну обиженного вельможу на другой приказ. И потому в скором времени немало приказов имели по два начальника сразу. Обеспокоенная таким положением дел, Зимка не забывала осведомиться, как идут дела в двуглавых ведомствах. Ее уверяли, что дело нисколько не страдает. Не страдало дело, как докладывали, и в тех случаях, когда приказ оставался и вовсе без начальства, без судьи и даже без дьяка, но Зимка, хотя и принимала это к сведению не без удовлетворения, все ж таки, по природному здравомыслию, не признавала такое положение удобным.

Так что утренний доклад у великой княгини не считался среди высших сановников государства пустым времяпрепровождением, а, напротив, был признан за испытание. Зимка заставила себя уважать — если не мудростью, то бестрепетностью решений.

Она редко являлась в Серебряный покой раньше полудня, к тому времени начальники приказов ждали ее уже два или три часа, потому что доклад назначался на утро. Так продолжалось изо дня в день, но порядок не изменялся; каждый раз Зимка давала себе зарок подняться с зарей и, соответственно, требовала, чтобы так же поступали приказчики. Она старалась приучить себя к трудолюбию и самообладанию, но достигла на этом пути лишь половинного успеха: вставать с зарею так и не научилась, но, несомненно, заставила проделывать это седовласых судей и дьяков.

Сановитые чиновники ожидали государыню в обитом серебристой парчой покое; стены и простенки занимали тут низкие книжные шкафы красного дерева, для княгини поставили посреди ковра легкое кресло на гнутых ножках перед таким же легким, закругленных очертаний столом. Седьмого изока, в среду, великая государыня Золотинка предстала перед своими приказчиками в строгом платье блекло-красного бархата. Глухое застегнутое по самое горло платье не имело других украшений, кроме золотых прошв на груди и на рукавах да россыпи жемчуга на плечах — серебристые капельки венчали собой узлы нашитой на бархат тесьмы. Скромные жемчужные серьги и унизанная жемчугом сетка, что покрывала и стягивала скрученные на затылок волосы, довершали убранство, создавая впечатление той строгой, собранной деловитости, о котором так беспокоилась Зимка, сочиняя себе наряды для утреннего доклада. Справедливо полагая, что сбережение государственных средств, о котором часто толковали на заседаниях думы, следует начинать с себя, Зимка не допускала по утру никаких излишеств: от кончиков туфель до убранной жемчугом макушки она не имела на себе ни одного алмаза.

Оповещенные дворянином, сановники, заранее поднявшись с лавок, отвесили государыне поклон. Золотинка приветствовала их «здравствуйте, господа!» и уселась за столик со словами «ну что у нас там сегодня?» Подвинула хорошенькую чернильницу из цельного изумруда, заглянув в высверленное нутро, захватила взглядом девственной чистоты серебряное перышко и белоснежную бумагу, подложенную дьяком на случай, если государыня пожелает обновить перышко.

Конюший Ананья в пышном полукафтане с подложенными плечами раскрыл кожаную папку, он докладывал стоя. Добрую четверть часа княгиня слушала, вопреки обыкновению не перебивая докладчика, посматривала в окно и временами хмурилась, прекрасное лицо ее омрачалось, словно блеск церковных шпилей, что поднимались над вздыбленным морем крыш, наводил ее на мысль о бессчетно утекающем из казны золоте.

Не обманываясь скучным настроением государыни, суровые судьи и дьяки на другом конце комнаты держались плотно, всем скопом, всегда готовые к худшему. Однако Золотинка, кажется, не помышляла о том, чтобы сеять ужас и опустошение в рядах сановников, мысли ее отсутствовали, она невпопад вздыхала, томимая некой душевной смутой, перебирала по столу беспокойными пальцами и опускала взор долу. Потом придворные прозорливцы уверяли, что в этот ничем не примечательный день, седьмого изока, они с самого начала ощущали нечто необычайное, что недоброе предчувствие не обошло и государыню, она как будто ждала… Так это было или нет, только ничего не упускающие из виду сановники отметили, что Золотинка вздрогнула среди усыпляющих речей докладчика.

В боковую дверь скользнула сенная девушка из ближних и, смело встретив недовольный, исподлобья взгляд конюшего, направилась через комнату к государыне.

— Подождите, Ананья, я сейчас же буду! — громко сказала Золотинка, когда выслушала торопливый шепот наушницы.

Конюший, замолкнув на полуслове, поклонился и закрыл папку. Хорошо изучившие государыню сановники понимали, что ее «сейчас» не много на деле значит, не обозначает никакого действительного промежутка времени, ни большого, ни малого, но не выразили ни малейшего недоверия к обещанию государыни, они как будто верили, что княгиня и вправду вернется. Да и кто, по совести, мог предполагать, что «сейчас» государыни обернется роковым никогда.

С изменившимся лицом, встревоженная, раздосадованная и подавленная одновременно, Золотинка стремительно шагала, увлекая за собой девушку и дворян по переходам дворца. Через хозяйственные помещения нижнего яруса, через кухню мимо огромной плиты с шипящими на ней котлами, вздымая вокруг вихри, которые расшвыривали по сторонам оторопелых поварят и служанок, великая государыня и великая княгиня Золотинка выскочила на задний двор и как раз успела перехватить Юлия — тот собирался выехать за ворота.

— Юлий, не смей! Что ты опять?! — закричала она сорванным учительским голосом, от которого потупились часовые, приотстали, словно споткнувшись, дворяне, а Юлий вынужден был обернуться. В лице его мелькнула досада, впрочем, вполне мимолетная, он сдержал коня и… и сдержанно, невесело улыбнулся навстречу жене.

— Долго ты будешь меня позорить? — возбужденно молвила Золотинка, хватаясь за стремя. Она оглянулась, смутно сознавая, что не надо бы выносить семейные неурядицы на улицу — за открытыми воротами толпился случайный городской люд, слегка только отодвинутый жидкой цепью кольчужников. Разносчик с блюдом на голове, бесстыдно разинувшая рот девка, мальчишки, восхищенные до столбняка… неприятно пораженный мирским неустроением богомолец с железными веригами на груди и множество другого, и благообразного, и разнузданного народа во всем разнообразии сдержанных только стражей чувств — от смущения и неловкости до злорадного любопытства.

— Закройте ворота! Что?! Живо! — сорвалась Золотинка, чувствуя, что теряет над собой власть. В этом взвинченном состоянии она не боялась толпы, но страдала за Юлия, сознавая, что толпа, глас народный, именно так и судит, что великий государь не в своем уме.

На челюстях Юлия проступили желваки, когда он увидел, как смыкаются дубовые створы, затворяется для взора залитая солнцем, живая улица. Золотинкины дворяне с отсутствующим выражением лица расходились, предусмотрительно убираясь с глаз долой, и только страже у ворот некуда было деваться. Золотинка кусала губы, не зная, как объяснить Юлию, что нельзя было поступить иначе, когда подлые ротозеи, распустив слюни, жадно суются в семейную жизнь великих государей. С робкой лаской она тронула мужа за руку, а тот, казалось, отдернулся.

Разумеется, это не могло быть так, сообразила Зимка в следующее мгновение, упрекнув себя в помрачении ума. То была все та же болезненная мнительность, что заставляла ее путать действительность со свидетельствами вчерашних сновидений. И, в самом деле, Юлий улыбнулся, опровергая легшую на лицо Золотинки тень.

Но в улыбке этой — снисходительной? небрежной? жалостливой? — мерещилось уже нечто такое, что не оставляло Зимке возможности принять этот знак примирения без последствий — без слез и изнуряющих объяснений. Зимка уже горела, сердце захолонула всегдашняя черная мука, имя который была ревность. Тем более безысходная, что несчастная Зимка ревновала и любовь Юлия, и холодность, справедливо или несправедливо относя первое на счет Золотинки, а второе на свой собственный, Зимкин счет. И тут уж действительно не найти исхода.

— Ты уезжаешь, — говорила она в лихорадочном колебании между слезами и злостью, между отчаянием в своем женском и человеческом достоинстве и яростным желанием попрать чужую волю. — Так всегда… Поехал… и ни слова. А я… я… я жду тебя до полуночи, считая мгновения… Мне душно, душно в пустой постели, а тебя по лесам носит, черти где… У меня сердце болит… у меня болит сердце… у меня болит сердце, — повторяла она, чувствуя с каждым разом дрожь все ближе подступающих слез.

— Я вернусь к ночи, — мягко возразил Юлий, угадывая общий смысл стенаний. — Бывает, что и заблудишься… — И, не имея, видно, больше никаких других оправданий, показал притороченный к седлу самострел.

Но что самострел! Зимка знала цену этой охоте без всякой иной добычи, кроме той, что Юлий извлечет из своих переметных сум: тарабарские книги и тетрадь с тарабарскими виршами — будь они прокляты! Соглядатаи, нередко наблюдавшие Юлия в его укромных лесных убежищах, доносили государыне о не совсем похвальных замашках великого князя, который, забравшись на скалу, воет и на ходу бормочет. Лучше бы он к девкам таскался! — думала в сердцах Зимка, имея в виду, впрочем, что соперницу можно и уничтожить.

— Я вернусь к ночи, — повторил Юлий с мягким упорством, которое не раз уже доводило Зимку до помрачения.

— Не езди, прошу тебя, мне страшно. На дорогах шалят, в лесах бродяги, ты не берешь охраны и бежишь от дворян… — говорила она, жадно заглядывая в глаза.

— Прощай, до вечера, — кивнул Юлий, словно бы соглашаясь с уговорами жены и погладил ее покрытые жемчужной сеткой волосы. Потом он махнул страже, чтобы отворяли.

— Не открывайте, — бросила в сторону Золотинка, так чтобы Юлий не видел. Воротники взялись за створы — весьма решительно с виду, но без видимых последствий.

Зимка знала, что Юлий разозлится, силой его не удержать, она заранее страшилась последствий своего упрямства, но не могла отступить. В смятении чувств она не знала, не понимала другого пути, иначе как удерживать любимого подле себя, и, расшибаясь, лбом встречая последствия собственного сумасбродства, так и не научилась опускать руки, чтобы довериться судьбе. Глухая злоба вздымалась в ней при мысли сдаться, потому что судьба эта была блуждающая уже совсем близко тень Золотинки. Зловещая тень сводила ее с ума, отравляя каждое мгновение жизни.

— Юлька, Юлька, не уезжай, — тараторила она, цепляясь за стремя, тогда как Юлий, стиснув зубы, направлял коня к воротам, где обомлела стража.

Недобрый вид государя покончил с колебаниями воротников, они потянули на себя обитые огромными гвоздями створы. А Зимка, повиснув на стремени, вскрикнула:

— Ты слова выучил? Опять ничего не сделал и бежишь?! Где твой урок? — С лихорадочной неловкостью она хватилась расстегивать переметную суму, потертый кожаный мешок, где прощупывались книги и тетради, но дела не кончила и повторила, очерчивая в воздухе лист бумаги: — Где слова? Слованские слова, ты выучил?

Юлий натянул узду, как только ворота раскрылись, впустив уличный гам и солнце. Он не был ни жесток, ни упрям и уже ощущал себя виноватым оттого, что настоял на своем. Не совсем понимая, что спрашивает Золотинка, относится ли изображенный движением пальцев лист к его тарабарским занятиям или к чему другому, он чувствовал себя обязанным отвечать, чтобы не обижать жену еще больше, и неопределенно покачал головой, что могло означать и да, и нет в зависимости от вопроса. Разумеется, Зимка не могла удовлетвориться такой снисходительной неопределенностью, «слованские слова» для Юлия, нарисованные художником картинки с подписями, вроде разобранного на листки букваря, она имела при себе в нарочно сшитом для того кармане и не замедлила вытащить их на свет.

— Что это? Это что? — горячечно требовала она, потрясая листком, где художник изобразил букву П, представив ее для пущего изящества как мужчину и женщину, что соединились между собой венками — головы соединяла витая черта из цветов и листьев.

Стопка мятого картона в дрожащих руках Зимки рассыпалась — палата, перо, перстень, праща, пуговица, пояс, парус, пищаль посыпались на мостовую. Осталась у Зимки только «плинфа» — плоский граненый камень, уложенный художником для лучшего обозрения на травяную кочку.

— Кирпич, — сказал Юлий со вздохом. Смуглые щеки его потемнели румянцем. Избегая толпу, он потупил взор, уставив его в холку, чего Зимка в лихорадочном возбуждении не замечала.

— Вот видишь, ты все понимаешь! Можешь, если хочешь! Учить только надо, учить! Опять ты не учишь!

Зимка горячилась тем больше, что в глубине души ее гнездилось мрачное, как тайный порок, убеждение, что никакие усилия выучить Юлия человеческому языку не достигнут цели. И что она, Зимка, годится к этому делу меньше кого бы то ни было на свете, потому что Юлий отказался понимать людей по ее собственной, Зимкиной, вине. Поговорив с Обрютой, Зимка хорошо запомнила рассказ старого дядьки, как Юлий сцепил зубы и ушел в себя, услышав об измене любимой. Об ее, Зимкиной, измене. Обрюта не считал нужным что-либо смягчать и скрывать… Изо дня в день наталкиваясь на стену непонимания, Зимка все больше убеждалась, что болезнь Юлия не придурь, а все то же старое Милицыно заклятие, однажды Золотинкой выдранное и опять пустившее свои ядовитые ростки, раз оказались для того условия. Расписными картонками здесь не поможешь, понимала Зимка, и злые слезы похожего на обиду раскаяния подступали к ее прекрасным карим глазам.

Все остановилось в противоречии. Юлий молчал, Зимка держалась за стремя, судорожно озираясь.

Народу на улице ничуть не убавилось, зеваки не расходились, легко вступая в разговор с незнакомыми, и теперь, когда ворота открыли второе действие позорища, зрители сбились плотным, внезапно притихшим стадом. И Зимка, не замечавшая до сих пор ни единого человека, кроме Юлия, вдруг с омерзительным содроганием, словно на склизкую жабу наступила, попала взглядом на приютившегося в толпе пигалика.

Она узнала его сердцем — детскую мордочку, не детски пристальные глаза и…

закричала.

— Закройте ворота! Стража! — раздался истошный вопль. — Скорее! На помощь! — И, падая на подгибающихся ногах, мертвой хваткой цапнула рукав Юлия.

Не готовый к такому повороту, тот едва удержался от падения, потому что выпростал из стремени ногу, намереваясь соскочить наземь. Один из стражников, что случился поближе, бросил бердыш и успел подхватить княгиню, придержав заодно и князя. Отовсюду бежали люди — вельможи и дворяне. Золотинка потускнела взором, но даже в обмороке не упустила Юлия. Собственными силами тот уж не мог усидеть в седле, повалился на чьи-то руки, так обоих и приняли, не пытаясь расцепить. А Зимка, ощутив, что Юлий рядом, обвила его за шею удушающей хваткой.

Однако она достаточно сознавала происходящее, чтобы — уже в объятиях Юлия, когда он встал и принял жену на руки, — вымолвить побелевшими губами:

— Ананья… позовите Ананью!

Под испуганное квохтанье придворных Юлий внес жену во дворец. Однако Золотинка не позволила себя уложить, в спальне она высвободилась и села в кресло, показывая, что случайный припадок слабости прошел — лишние могут удалиться. Разлитая в лице бледность и красные пятна на щеках, даже самое это возбуждение тотчас после обморока говорили Юлию, что дело не ладно. Он требовал врача и все же, в противоречии с собственными чувствами, не вовсе как будто бы доверял внезапному припадку и непонятному излечению жены. Зимка ловила на себе внимательные, слишком долгие и пристальные взгляды, какие трудно ожидать от обеспокоенного, потерявшего голову человека.

Несчастная и растерянная, больная от мучительного сердцебиения, она отводила взор, стараясь не попадаться. Зимка сознавала, что не может рассчитывать на полное, искреннее сочувствие мужа. Расстегнутое платье тенью приоткрывало грудь, и Зимка не упускала из виду эту жалкую уловку, хотя неумолимый голос говорил ей, что все… все… все бесполезно.

— Ананья! — остановила она конюшего, когда преисполненный смирения вельможа собрался покинуть комнату вслед за сенными девушками.

Можно было смело говорить вслух, раз уж Юлий все равно не хотел понимать по-словански, но какое-то неодолимое замешательство заставило Зимку перейти на шепот:

— Там за воротами пигалик. — Она шевельнула кончиком пальца, указывая в какой именно стороне это «там». — Тот самый. Там… — И выдохнула последнее слово: — Золотинка.

Ананья недоверчиво отстранился. Губы поджались, в узком, стиснутом лице его проступило отчуждение, как будто верный конюший выказывал недовольство… осуждал государыню за легкомысленную поспешность суждений. Так это она поняла, да и что еще оставалось?

— Ты слышал? — повторила она, сразу же раздражаясь. — Не упусти ее… его… Я не хочу ничего больше о ней слышать. Понятно? Ничего больше не хочу слышать! — Она сказала это негромко, но со злобным напором, которого достаточно было, чтобы проломить недоверие и уничтожить недомолвки.

Однако иссушенное всегдашним повиновением лицо Ананьи уже ничего не выражало. Он бесстрастно кивнул.

Откинувшись в кресле, Зимка бросила вороватый взгляд вниз, чтобы проверить не запахнулась ли случайной складкой платья грудь, и больше не двигалась, пока дверь за конюшим не затворилась с чуть слышным вкрадчивым скрипом… пока не настала в комнате тишина, в которой отдавались беспокойные шаги Юлия… Она и потом сидела, закусив губу, не смея глянуть на мужа.

А когда глянула, то поднялась тотчас, встала, протягивая руки… так жалостливо и робко, что дрогнуло что-то в сердце Юлия, он принял жену в объятия и принялся ее гладить, уставив печальный взор мимо. Спрятав голову на груди мужа, Зимка разрыдалась.

Золотинка обреталась в столичном городе Толпене уже более месяца. Она поселилась в гостинице «Пигалик и пигалица», которая пленила ее своим названием, вместе с толстым неразговорчивым (по крайней мере, на людях) котом, назвавши себя Златаном. После полного примирения с Республикой путешествующий в целях самообразования молоденький пигалик никого уже не мог удивить. Кота же Золотинка, по здравому размышлению, представлять не стала, поскольку хозяин этого не требовал, и сам Почтеннейший, в свою очередь, не искал такой чести. Целыми днями кот жрал от пуза, спал на нарочно устроенном для него пуховичке и не делал ни малейшего поползновения поменять сонный покой гостиничной комнаты на превратности столичных улиц. И в этом смысле можно было только порадоваться счастливому сочетанию благоразумия и лени, которые удерживали Почтеннейшего от сомнительных предприятий, потому что не было еще случая, чтобы, отправившись с Золотинкой на прогулку, Почтеннейший не кончил каким-нибудь крупным недоразумением. Кот не видел ничего унизительного в том, чтобы ссориться с собаками, с мальчишками и с базарными торговками, а когда встречались положительные, благонамеренные люди, с которыми и поссориться не всегда можно, то оскорблял их на тарабарском языке, что, конечно же, не могло укрыться от Золотинки.

Тут, кстати, нередко выяснялись некоторые тарабарские обороты и выражения, которые Почтеннейший по свойственной ему вредности утаивал от ученицы. Такой уж это был кот, невозможно было ожидать от него полной искренности даже в таком, казалось бы, совершенно добросовестном деле, как изучение тарабарского языка.

Как бы там ни было, хотел Почтеннейший того или нет, Золотинка свободно болтала на этом в высшей степени редкостном языке; в нерешительности слоняясь по городу, она испытывала сильнейшее искушение ошарашить Юлия тарабарским приветствием. Ничто как будто не удерживало ее от такой шалости, но Золотинка тянула, словно ничто еще не было решено, словно бы она добросовестно колебалась (а не трусила самым пошлым образом), не зная как приступить к делу.

И, к слову сказать, что мешало ей с самого начала, не забивая себе голову тарабарщиной, послать Юлию в качестве толмача и наперсника Почтеннейшего? Понятно, что Почтеннейший не подарок. Положим, окажется он скверным товарищем и — что еще хуже — лукавым, своекорыстным переводчиком. Но лучше такой, чем вовсе никакого. Хотела ли Золотинка оставить Юлия совсем без помощи?

Не хотела. И более того, встречая Юлия на улицах столицы, Золотинка чувствовала, что глядит на юношу пристрастным взглядом, как если бы имела на Юлия какие-то особенные права… словно бы это от ее воли зависело воспользоваться своим правом или нет, разбудить Юлия, чтобы завладеть его очнувшейся душой. Между тем это было совсем не так, потому что Золотинка остановилась на мысли не возвращаться к собственному облику и до конца своих дней оставаться пигаликом.

Ныне это был вопрос выбора и только — ничто не мешала Золотинке сбросить чужое обличье. Еще зимою, в самом начале сеченя месяца, Совет восьми голосами одиннадцати своих членов при четырех воздержавшихся вынес особое решение, которым государственная преступница Золотинка в знак признания ее выдающихся заслуг в свержении тирании Рукосила, получила временное разрешение посетить Республику. Так что не оставалось препятствий к тому, чтобы встретится с Буяновым племянником, который одолжил Золотинке свои хорошенькие глазки и щечки, теперь она могла вернуть и щечки, и глазки, и реснички с чистой совестью.

Увы, Золотинка чувствовала, что поздно. Поучительный опыт последнего превращения отвратил ее от того позолоченного существа, которого не назовешь пока еще истуканом, но и человеком в полном смысле слова трудно уже признать. Лучше было, наверное, вовсе не знать, сколько золота отягощало теперь Золотинкино естество, сколько отмерло человеческого в пользу золотого бездушия. Когда не знаешь, где та черта, на которой рано или поздно споткнется пигалик, ахнет, и, вытаращив глаза, обернется в идола, когда не знаешь этого, — всякий новый день, как подарок.

Последние месяцы, надо думать, Золотинка сильно сдала. Она уж не могла отказаться от волшебства и не ограничивала себя, махнув рукой на невидимые глазу последствия. Совсем отказаться от волшебства значило для нее не жить, то было бы растительное, никчемное существование не многим лучше небытия. Золотинка волхвовала много и страстно, как запойный пьяница, который в редкие часы протрезвления только и успевает что ужаснуться себе, чтобы опять напиться.

В тот солнечный день в начале изока месяца Золотинка, ставши случайным свидетелем недоброй размолвки между Юлием и Зимкой, выбралась из толпы в самом смутном состоянии духа. Она страдала от пошлых толков, того тайного сладострастия, с каким уличные оракулы смаковали раздор между царственными супругами. Толпа, увы, судила и верно и метко, никого не щадила, люди то самое и толковали, что Золотинка держала на уме, но и собственные Золотинкины догадки казались ей в чужих устах грубостью. Безжалостно срывая покровы, люди как будто не жалели ничего нежного и целомудренного, они как будто не ждали и не желали ждать ничего лучшего в этом мире, и это угнетало Золотинку.

При всем своем волшебстве (если не благодаря волшебству) она оставалась существом чистосердечным и даже простодушным. И до удивления впечатлительным, свойство это развилось в ней, может быть, до крайних пределов. Сказывались ли тут волшебные занятия, которые, как известно, требуют от человека величайшей душевной трепетности, или сказывалось все пережитое, только Золотинка, сплошь и рядом взвинченная, смеялась и плакала от малейшего пустяка. Что говорить, если даже заведомый негодник Почтеннейший в два счета доводил свою могущественную покровительницу до слез — неожиданная, ничем не оправданная грубость, всякое мелкое предательство, на которые кот был куда как горазд, волновали Золотинку и туманили глаза… что не мешало ей, впрочем, как ни странно, отлично владеть собой. Все ж таки она была волшебницей, а никакое волшебство, чтоб вы знали, невозможно без твердой, целенаправленной воли.

Опечаленная и задумчивая, в противоречивых чувствах Золотинка брела по соборной площади, когда плеча ее коснулась рука.

— Простите, сударь! — приподнял шляпу одетый в желто-зеленые цвета великокняжеского дома посланец. — Простите еще раз, я долго иду за вами и никак не могу привлечь внимание.

Странно было, что усатый великан не ухмыляется, обращаясь с учтивым «сударь» к розовощекому малышу, и вдвойне смешон, наверное, был тот строгий, пристальный взгляд, каким ответил великану малыш, но ни тот, ни другой, по видимости, не видели в своих взаимных отношениях ничего забавного.

— Вы пигалик Жихан?

— Ну да… Не совсем… Златан, — неприветливо протянула Золотинка, рассматривая посланца снизу вверх.

— Некоторое важное лицо при дворе покорнейше просит вас пожаловать во дворец для недолгого личного свидания.

— Кто же это важное лицо? — спросила Золотинка, сразу же вспомнив пронзительный взгляд Зимки. Лжезолотинка, несомненно же, узнала в толпе у ворот слишком известного ей пигалика.

— Это важное лицо, — повторил желто-зеленый попугай, пренебрегая вниманием зевак, — просило оказать ему честь и проследовать во дворец.

Смешливая Золотинка (слезы еще не высохли у нее на глазах) откровенно хмыкнула и «проследовала», не задавая больше вопросов. Да и какие нужны были вопросы?! Разве не ходила Золотинка кругами, подкрадываясь все ближе и ближе к тому, что и сама не желала понимать… пока ее не схватили за хвост! И смешно, и глупо. Но иного не могло быть: разумного судьба ведет, неразумного тащит!

Минуя стражу, они поднялись на второй ярус дворца и посланец провел Золотинку в комнату с большими окнами на соборную площадь. Естественным средоточием покоя являлся обширный, как княжеская кровать, стол, основанный на каких-то башенках, столбах и колоннах; величественное сооружение однако пустовало, хотя разбросанные и сложенные стопками бумаги, перья и чернильные пятна по красному сукну свидетельствовали, что такое положение дел являлось тут скорее исключением, чем правилом.

В самом деле, хозяин покоя недалеко ушел. Сделав несколько шагов в сторону, Золотинка увидела спину — согнувшись в три погибели под прикрытием стола, человек возился с каким-то предметом на полу… или, может, шнурки завязывал. Сознавая присутствие постороннего, он покончил со своим делом, хотя и без спешки, и поднялся, раздвинув губы в неком подобии улыбки.

Ананья. Это был, разумеется, Ананья. Кто еще мог явить такую непринужденность в час ответственной встречи!

Впрочем, окинув конюшего внутренним оком, Золотинка тотчас поняла, что о непринужденности говорить не приходится. Ананья испытывал сильнейшее внутреннее напряжение, какой-то разлад, противоречие чувств, которые и побудили его спрятаться — обратили в неподходящий миг к шнуркам.

Надо сказать, явившийся из-за укрытия Ананья много уступал в представительности своему столу. Полукафтан с широкими, подложенными ватой плечами не скрывал тщедушного сложения, на которое указывали и тонкие кривые ноги, обтянутые черными чулками по самый пах, и туго перехваченный стан — оставалось только удивляться, как это Ананья не преломится в узком месте.

— Судьба сводит нас всякий раз, когда ей угодно нарушить однообразное течение жизни, — начал он с неловкой потугой на задушевность, будто заученную речь читал. — Как сейчас в памяти наше первое свидания в Колобжеге… позвольте, когда ж это было?..

Он замолчал, не смыкая губ в ожидании подсказки, но Золотинка промолчала.

— Боже мой! Четыре года назад! Это было в семьсот шестьдесят восьмом году! Как время летит!.. Да, было, было… Неловкое, неприятное столкновение — тогда я представить себе не мог, что четыре года спустя обстоятельства и трезвый взгляд на вещи заставят меня отдать дань глубокого восхищения вам, великая государыня Золотинка! — он поклонился, коснувшись груди.

А Золотинка, сунув руки за пояс, наблюдала Ананью с любопытством и, надо сказать, едва удерживалась от побуждения засвистеть, чтобы проверить смутится ли тогда оратор. Насколько хорошо он собой владеет.

— Государыня! — продолжал Ананья, находя источники вдохновения в самом своем красноречии. — Зная ваше великодушие, я не буду много говорить о давних делах. Признаюсь только, что жестокий стыд и отвращение не миновали меня все эти годы, когда я вспоминал нашу первую, несчастную встречу. Поверьте, государыня, я подневольный человек, и вина моя подневольная… Верно, я родился с рабской душой и с этим проклятием на душе умру. Но и самый последний раб, холуй, лизоблюд, государыня, не лишен своей чести. Моя честь, государыня, мое достоинство, мое удовлетворение в том, чтобы служить могущественному и достойному господину. Только в этом мое оправдание, только в этом… — Трудно представить, но в вечно прищуренных — от хитрости или боязни света — глазах Ананьи блистала слеза и голос его прервался. Кажется, он и в самом деле взвинтил себя до небывалой искренности. — Достоинство господина — мое достоинство. Подлость его — увы! моя подлость, — продолжал он, обретя твердость голоса. — Я думаю, государыня, вы поверите мне, если вы еще раз — и хорошо бы последний! — припомните обстоятельства нашей встречи в Колобжеге… Государыня, давно и с восхищением я следил за восхождением вашей звезды, не теряя веры и тогда, когда прекрасная звезда скрывалась за тучами. Этой верой, кстати сказать, заразил меня покойный Рукосил, который оказался даже и слишком прав, предрекая вам большое будущее. Слишком, слишком прав. Это дорого ему стоило… Государыня! — нахмурился он затем, как бы спохватившись, что позволил себе много лишнего. — Я жду распоряжений.

— Две ошибки, Ананья, — возразила Золотинка, мимолетно хмыкнув. — Во-первых, прошу не называть меня государыней, я уж, знаете ли, как-то привык к своему полу и росту. Посудите сами, что бы вы чувствовали, если бы я ни с того ни с сего начал называть вас красавицей? И второе: судьба Рукосила в точности не известна. Может статься, вы напрасно его хороните.

При первой поправке Ананья поспешно склонил голову, признавая, что любое желание Золотинки закон, и подобострастно хихикнул на «красавице», но второе пояснение застигло его врасплох. Он замер, словно дыхание перехватило… и потом, осторожно вздохнув, облизнул толстые, слегка вывороченные губы.

— Государыня!.. о, простите! не знаю, как обращаться… буду откровенен. Последнее сообщение для меня новость. Но вы, может быть, поймете, если я скажу, что в таком случае к искреннему чувству присоединяется еще и расчет. Если так… трезвый расчет заставляет меня отдаться под вашу высокую руку. Я… простите, как мне вас называть?… Я, государыня, умею быть верным и преданным. В чем бы меня ни упрекали, никто не упрекнет меня в предательстве. Я не предавал Рукосила, пока он был жив, я оставался верен при всех обстоятельствах. Я разделил с Рукосилом превратности и несчастья судьбы, тяжесть скитания и поражения… Не я привел его к гибели, но вы. — Ананья поклонился. — И теперь… теперь я считаю себя свободным от всяких обязательств перед бывшим великим человеком.

— А если он жив?

— В таком случае, — с достоинством отвечал Ананья, подумав, — я оказался бы в чрезвычайно затруднительном положении.

— У меня нет ни малейшего намерения, Ананья, ставить вас в затруднительное положение, — возразила Золотинка. — Поэтому определенно могу сказать, что ваши услуги мне не понадобятся.

Неприятно пораженный, Ананья судорожно вздохнул и сцепил руки, словно удерживая себя от необдуманных движений. Похоже, ему и в самом деле потребовалось тут немалая выдержка, чтобы не выдать растерянности и разочарования.

— Государыня! — произнес он опять и облизнул губы. — Единственное подлинное мое желание служить вам верно и… и… — несколько раз с натугой вытер он руки друг об друга, выкручивая и ломая пальцы в попытке подобрать убедительное слово, — и беззаветно, — прошептал он наконец, словно бы ослабев от этих мучительных поисков. — Беззаветно.

— Благодарю, Ананья, за добрые побуждения. Это все? — холодно спросила Золотинка.

После мгновенной заминки конюший дернулся, отвесив какой-то задушенный, не доведенный до конца поклон.

— Государыня, — сказал он потом, выпрямившись, — должен ли я понимать ваши слова, как опалу, требование немедленной отставки?.. Кому прикажете передать дела?

Тут-то вот и удалось ему довести Золотинку до изумления. Похожий на розовощекого мальчишку пигалик воззрился на старообразного вельможу в некотором столбняке.

— Сдается, вы забыли кому служите, Ананья, — опомнился наконец пигалик.

— Нисколько, — мужественным голосом перебил конюший. — Вам, государыня! — он поклонился.

— Проводите меня к великому князю Юлию.

Ананья склонился, однако тень задумчивости уже не сходила с узкого, словно стиснутого головной болью лица. Они прошли несколько переходов и роскошно убранных комнат; в небольшом покое, который служил, очевидно, сенями к другому, более обширному, несколько хорошеньких девушек бездельничали, разложив подле себя рукоделие. Одна из них, повинуясь знаку конюшего, скользнула в смежное помещение за большую двойную дверь и там объявила:

— Конюшенный боярин Ананья!

Ответа не было слышно, и Золотинка, несколько удивленная тем, что Юлий окружил себя белошвейками, шагнула через порог. Ананья, учтиво пропустив пигалика вперед, остался в сенях и закрыл дверь.

В безлюдной комнате у окна сидела, подпершись рукой, Лжезолотинка. Небрежно заколотые на затылке волосы ее рассыпались, расстегнутое платье соскользнуло с плеча — кажется, государыня собиралась переодеться и по неведомой причине отказалась от этой попытки, глубоко задумавшись. Она обернулась ко входу, ожидая конюшего… и лицо изменилось, лишившись жизни. Зимка медленно поднялась… полуосознанным движением тронула жемчужные пуговки… Рука скользнула и последним, судорожным усилием задержалась на груди, зацепившись в раскрытом разрезе платья.

Никто не произнес ни слова. Золотинка оглядела светлую, обитую розовой тканью комнату, где не было места для мужчины, для его занятий, и решила, что Ананья ее обманул — вряд ли это были покои Юлия. И поскольку уклониться от объяснений возможности не имелось, она прошла к окну, задернутому кружевными занавесками и прислонилась плечом к стене. Лжезолотинка опустилась на стул, бессознательно тронув рассыпанный узел волос, но глаз с пигалика не сводила. Она сидела молча, с поднимающимся в душе упрямством или, может, бесстрашием, которое походило уже и на ярость, и если оставалась неподвижна, то потому только, что возмутившиеся чувства не находили выхода.

— Ну, здравствуй, Зимка, — сказала Золотинка по возможности бесцветно, чтобы не задеть лишний раз колобжегскую подругу каким-нибудь особенным выражением — безразлично насмешливым, участливым или дружеским.

И в самом деле, нежный голос пигалика — отвратительно, лицемерно нежный! — заставил государыню передернуться.

— Что такое? — бессвязно возмутилась она. — Откуда ты взялся, черт побери? Что надо?

Подавленная злоба едва позволяла Лжезолотинке говорить, слова, казалось, прорывались откуда-то из клокочущего нутра. Но тем спокойнее становился пигалик, в повадке его явилось даже нечто вялое, почти сонное, что было однако не вызовом, не издевкой, а оборотной стороной того же горячечного возбуждения. Все то, что отзывалось в Лжезолотинке придушенным, глухим бешенством, то отчего расшились зрачки ее распахнутых карих глаз, отхлынула от лица кровь, отзывалось в пигалике зевотой. Золотинка широко зевнула, чувствуя, однако, как дрожит в ней каждая жилочка и стучит сердце.

— А где Юлий? — сказала она с непредумышленной, но тем более оскорбительной, невыносимой небрежностью.

— Провести тебя к великому слованскому государю? — низким голосом проговорила Лжезолотинка, содрогаясь от недоброго чувства, когда человек и сам не знает, на что способен. — Ты, значит, пришла за Юлием, а ко мне поболтать заглянула? Значит, провести тебя к Юлию? Сейчас пойдем, милая, сейчас, — зловеще повторяла она, вставая, ибо немыслимо было сидеть, поднявши голос до пронзительной высоты. И поскольку пигалик расслабленной повадке не изменял, невыразительно глядел, прислонившись плечом к оконной занавеси, она принялась шарить по жемчужным пуговкам ворота — собираясь, может статься, расстегнуть то, что было и так расстегнуто. — Так что же, вас познакомить? Как же мне тебя представлять? Как говорить-то? Научи. Эта та, которая… или как: тот, который… которое?.. Ты, собственно, кем Юлию приходишься? А? Тенью? Призраком? Воспоминанием? Позвольте, Юличка, вас потревожить, вот перед вами воспоминание. Эта самая тень… Приходилось, слышно, вам помойное ведро таскать по Колобжегу.

— А знаешь что, Зимка? Лучше бы тебе помолчать, — вяло произнесла Золотинка. Она плохо слышала себя из-за шума крови в висках.

— Отчего же это мне лучше молчать?

— Да уж так… лучше, — пожала плечами Золотинка и, отодвинув занавесь, посмотрела в окно, на залитую солнцем площадь, где деловой, гуляющий — всякий народ казался веселой россыпью всех цветов, чудно безмолвной за большими лощеными стеклами.

Между тем Лжезолотинка, лихорадочно, словно в удушье, обирая себя ищущими руками, терзая пуговицы, ломая пальцы, коснулась скрученных на затылке волос, и в руках ее оказалась длинная, на две пяди, золотая шпилька, распущенные волосы хлынули. Она тупо глянула: тонкий кинжальчик со слишком коротким черенком… Она не понимала откуда явилось в руках оружие. Совсем не помнила и не понимала, что кинжальчик этот — ее собственная шпилька. Она — вполне возможно — никогда прежде и не держала эту шпильку в руках, предоставив заботы о волосах служанкам. И потому во взвинченном, распаленном состоянии духа взирала на неведомо откуда взявшийся золотой кинжал с приподнятым изумлением, как на волшебство, как на знамение свыше.

Блестящий клинок. Судорожно сведенная пясть, бледность в лице, пресеклось дыхание… Мгновение нужно было, чтобы понять, что это значит, но мгновение это Золотинка упустила, с притворным равнодушием обратившись к окну. Она успела обернуться только для того, чтобы раскрыться под удар.

С маху вонзила Зимка золотое жало и, попади она в сердце, пригвоздила бы малыша на месте. Золотинка успела дернуться, шпилька пробила плечо, считай, насквозь; ошеломленная, она отбила второй удар, но Зимка остервенело толкнула ее, ударив затылком об стену.

В глазах помутилось, Золотинка обмякла, последним усилием воли сооружая сеть, чтобы защититься. Но все равно упала, чудом только не потеряв сознание, что означало бы уже и конец. И на полу, в крови, подмятая, Золотинка отметила краем сознания: в комнату ворвался и остолбенел Ананья.

Оскалив зубы, роняя слюну, Зимка душила ее в безумии, лицо налилось кровью. И все же, сдавив побелевшими пальцами детское горлышко пигалика, даром напрягалась убийца в крайнем, зверском усилии — не могла пережать дыхание. Мешала облекшая волшебницу сеть.

Высвободив руку, Золотинка изловчилась ударить убийцу в живот; не столь уж ловкий тычок, десятикратно усиленный однако сетью, заставил Лжезолотинку ахнуть, разинув рот, она разжала сведенные на горле пальцы, и тотчас ногами, коленями Золотинка швырнула ее вверх, бросив едва не на середину комнаты.

Отчаянный выпад подорвал силы, залитая кровью и оглушенная, Золотинка опрокинулась в обморок. В этот ничтожный промежуток времени, когда все ушло в кровавый туман, в небытие, когда распалась сеть, можно было покончить с ней в два счета, но Лжезолотинка, и сама ошеломленная, с трудом приподнялась на ковре, мутно озираясь. Липкие пальцы ее оставили на лбу пятна. Застонала и Золотинка. Она искала облитую скользкой кровью рану, но обнаружила, что ладонь пробита насквозь, все в красном, ладонь горит, плечо немеет, голова плывет.

А в комнате не было никакого Ананьи. Не было никого, кто мог бы остановить безумие. Поднявшись на колено, и снова на карачках, с диким лицом в спутанном золоте Лжезолотинка медленно подбиралась, все ближе, под растерзанным воротом открылась забрызганная кровью грудь. Золотинка сумела сесть, хотя жгучая боль, головокружительная слабость едва оставляли ей силы владеть собой. Она потянула из-за пазухи Сорокон. Во что бы то ни стало нужно было перевязать рану — где-то рядом шаталось, кружило, подступало беспамятство.

— Опомнись! Ты что?! — бессмысленно бормотала Золотинка. И вдруг по наитию крикнула: — На кого ты похожа! Глянь! Погляди на себя, говорю!

Лжезолотинка смешалась. В безумном лице явилось нечто осмысленное, она хватилась за щеку и потом поднялась, чтобы глянуть в зеркало, которое висело рядом в простенке. Верно, она поняла крик волшебницы как угрозу, испугавшись, что утратила в безобразной свалке нечто бесценное… человеческий облик — краденый облик Золотинки, который привыкла считать своим.

Преходящее смятение убийцы помогло Золотинке собраться с силой, на мгновение она забыла слабость, необходимость подняться, остановить кровь — все то, без чего нельзя было рассчитывать на спасение, Сорокон светился, не получая приказа, а волшебница с какой-то торжествующей радостью встретила быстрый взгляд соперницы… та все искала чего-то в зеркале, которое отражало кровь, безумие и теперь — страх.

И Золотинка вздрогнула в изнурительном сотрясении… вздрогнула, обожженная изнутри… Боль утихла, как отхлынувшая волна. Золотинка вскочила с легкостью, которая соответствовала намерениям и побуждениям пигалика, но никак не жалкому его состоянию. Вскочив же, она вознеслась над полом на небывалую высоту — в два раза выше обычного, и обнаружила на себе забытое платье с черным узором… Целая, без крови ладонь. Изумление в испещренном кровавыми пятнами лице соперницы сказало ей остальное — она скинулась, сменивши облик.

Первая мысль ее была о внезапном, беспричинном западении, какое бывает с оборотнями. Но в следующий миг уже в противоречии с этой догадкой Золотинка отметила, что левая рука ее — живая плоть, а не золотая культя, как следовало ожидать. А правая, раздробленная в свое время крышкой сундука, цела и невредима. Она хватила голову и ощутила волосы. Не скользкое холодное золото, а волосы. Волосы!

Лжезолотинка, в сбившемся мятом платье, в вихре путанных золотых волос, глядела на нее со смесью чувств, где было и оторопелое изумлении, и испуг; неожиданная перемена соперницы лишила ее мужества, подпорой которому служило одно только бешенство.

Так что нужно было сделать шаг, чтобы глянуть в то же зеркало, где искала потерянное лицо Зимка… Золотинка замерла в изумлении.

Нет, это была она. Сестра и близнец окровавленной Лжезолотинки, что обреталась рядом, но волосы… волосы были сплошь белые. Седые, как снег.

Впрочем, некогда было разбираться. Золотинка поймала свое подобие за плечо, как будто возобновляя борьбу, но не успела Ложная Золотинка и спохватиться, чтобы дать отпор, как чудовищно, безобразно содрогнулась в обжигающих муках… И скинулась, обратившись в Зимку. В Лекареву дочь Чепчугову Зимку.

Все было кончено в миг и навсегда. Один взгляд в зеркало открыл Зимке страшную правду.

Двое исчезли в столкновении и двое явились заново: седая до последнего волоска, но сверкающе юная, стройная Золотинка в черно-белом наряде, который сшила она себе у пигаликов, и весьма сомнительная подруга ее Зимка — округлая в стане девица; щека в ссадинах, платье продрано на колене, подол рваный, что следовало объяснить неприятностями, которые случились с Зимкой при последнем западении ее в свой собственный облик. Выглядело это так, как будто Зимка в канаве валялась, хотя дело обстояло как раз наоборот, чего Золотинка, понятно, не могла знать: Зимка разбилась на горе — когда спускалась с кручи, перебиралась через развалины блуждающего дворца. Что еще бросалось в глаза: последние годы, оказывается, Зимка порядочно раздобрела, превратившись из язвительной шустрой девушки, которую Золотинка помнила по Колобжегу, в основательную молодую женщину самой сочной приятности, года два уж как вышедшее из обихода синее платье ее побелело по туго натянутым швам. Но все тот же чудесный крутой лоб, о который разбились надежды целого поколения колобжегцев, все тот же… еще более даже отяжелевший, округлый подбородок, что едва не довел до самоубийства портняжного подмастерья Сипягу.

Воспоминания о прошлых победах однако не занимали Зимку. Ошеломленная крушением, она затравленно озиралась, оглядывая себя, казалось, и с ужасом, и с отвращением, и хотя тут же, на забрызганном кровью ковре валялась погнутая золотая шпилька, которая недавно еще служила кинжалом, ничто не могло обратить Зимкины мысли к борьбе. Легкий стук в дверь заставил ее метнуться к оконному выему в надежде укрыться, может быть, за занавесью, но если и был в этом смысл, дверь открылась тотчас же, без задержки, нужной для самомалейшего приличия.

— Простите, великая государыня! — ворвался, ввалился в комнату Ананья. Его сопровождали латники стражи и дворяне.

Тут только Золотинка и сообразила, что значило примерещившееся ей в обмороке видение. Конюший, значит, действительно появился в отчаянный миг борьбы и проворно выскользнул вон, надеясь, что его никто не заметил. Он сделал ставку на победителя. И, прихватив стражу, возвратился теперь пожинать плоды, в расчете, что борьба уже завершилась. Однако же мимолетная, едва уловимая растерянность, ничтожная заминка, которая потребовалась конюшему, чтобы оценить обстановку, яснее ясного открыла Золотинке, что он не ожидал видеть ее в живых. Он уверился в Зимкиной победе, когда увидел подмятого, окровавленного, полузадушенного пигалика, и, если не вмешался тогда же в драку на стороне сильного, то исключительно по чрезвычайной своей осторожности.

Осторожности, которая вовсе не оказалась чрезмерной. С чем конюший сейчас себя, видимо, и поздравлял, уставившись в некотором обалдении на седовласую государыню. Вторая из двух женщин, дебелая девка в рваном мещанском платье и с какими пьяными синяками на лице не занимала его внимания, словно бы ее и вовсе не было.

— Простите, государыня, девушки слышали шум. Что-то случилось?.. Что с вами государыня? — почтительно говорил Ананья. Тот же вопрос — с гораздо большей искренностью! — могли бы повторить толпившиеся в дверях дворяне; за спинами их тянулись сенные девушки.

— Кто эта женщина? — сказала вместо ответа Золотинка, указывая на свою колобжегскую подругу.

— Эта? — нахмурился Ананья, уставив на Зимку требовательный, ничего, однако, не понимающий взгляд. — Эта? — повторил он, обращаясь за разъяснением уже к самой государыне.

Но если уж даже Ананья, сколько ни силился, не мог узнать отлично ему известную по сорочьей службе у Рукосила Зимку Чепчугову, то что говорить о дворянах и сенных девушках, которые не только никогда не видели Чепчугову, но, надо думать, и не подозревали, что у замечательного колобжегского лекаря Чепчуга Яри была дочь. К тому же, нужно отметить, что в довольно большой неправильных очертаний комнате имелись три двери — большая двустворчатая, что вела в сени, и две поменьше в разных концах, так что девушки и дворяне никак не могли знать, кто проник к государыне, если только это лицо воспользовалось другим ходом, вышло не там, где вошло и вошло не там, где сторожили девушки. Исчезновение пигалика поэтому никого не занимало, на то были понятные объяснения, а появление неведомой женщины могло удивить лишь постольку, поскольку это удивляло саму государыню.

— Взять под стражу? — нашелся наконец Ананья. — Прикажите взять под стражу? — переспросил он с некоторым воодушевлением, как бы решив для себя задачу.

— Зачем же? — пожала плечами Золотинка. (Она быстро овладела собой после чудовищных превратностей драки.) — Выпроводить на улицу и пусть ее… на все четыре стороны. Только смотрите впредь, кого пускаете во дворец. — Последний упрек был обращен к выступившему вперед латнику; обилие ярких лент и седина на висках наводили на мысль, что он не последний человек в карауле.

Зимка повиновалась, как невменяемая. Она не только не обмолвилась словом, но, кажется, не понимала, что с ней делают. Глядя невидящими глазами, прошла она через знакомые комнаты и только уже на крыльце, на ветреной сумрачной улице, когда захлопнулась за ней дверь и стража перегородила вход, вдруг с судорожным, сердечным испугом спохватилась, что нужно же было что-то сказать… что-то сделать… Она обернулась, неуверенно протягивая руки, словно это несделанное можно было еще схватить, удержать… Здоровенные жеребцы часовые ухмылялись, загадочно облизываясь, поправляя усы и неприлично почмокивая губами.

— Ты, милка, часа через два приходи, — сказал один из них, развязно подмигивая.

— А что? Почему через два? — с дикой, совсем несуразной надеждой встрепенулась Зимка.

— А то, что я с караула сойду, — откровенно прихохотнул стражник.

— Не пожалеешь, — сказал второй.

Все ж таки хватило у Зимки самолюбия понять, что стоять тут нечего, ничего не выстоишь, кроме издевок понемногу собиравшихся зевак. Под откровенный смех сытых, застоявшихся мужчин она спустилась со ступеней, но далеко не ушла — сил не хватало уйти. Постояв за углом, она возвратилась к крыльцу, где издалека уже ухмылялись ей стражники… Мимо прошла, не разбирая их смеха и шуток, прошла на площадь, из тени в солнце… и все равно остановилась перед дворцом. Растерзанная и побитая, она ходила кругами с отрешенным, полоумным видом деревенской дурочки.

А вечером сменившиеся несколько раз часовые видели ту же дурочку на мостовой подле дворца, она сидела, не имея сил ходить, и глядела в окна.

Внезапная сшибка, столкновение с Зимкой, повлекшее множество далеко идущих последствий, не оставили времени для сомнений. Теперь уж некуда было отступать. Дух борьбы овладел Золотинкой, и она знала по опыту, что есть единственный способ сладить с могучим духом — уступить ему целиком. Самообладание, задор, проницательность возвратились к Золотинке и вместе с никогда не изменявшим ей спокойным, негромким мужеством создали из неуверенного в себе, полного тревожных сомнений малыша горделивую девушку с белоснежными волосами.

— Кто начальник караула? — спросила Золотинка, после того как один из дворян увел Зимку, чтобы выставить ее вон.

— Я, государыня, — отозвался не без замешательства пожилой латник в разноцветных лентах.

— Владетель Дуль, — услужливо подсказал Ананья, доказывая, что прекрасно понимает, сколь пагубно сказывается иной раз на памяти великих государей простая перемена волос с золотых на белые. Впрочем, всегда готовый к превратностям судьбы, конюший держался безукоризненно, не давая повода упрекнуть себя в неуместном высокоумии.

— Останьтесь, Дуль, — велела Золотинка, отпуская тем самым остальных.

Множество мелких, досадных, а то и просто опасных недоразумений подстерегало Золотинку на первых шагах во дворце, и следовало хорошенько уяснить себе свое положение, чтобы не нагородить глупостей. Неладно было и то, что Золотинка терялась в догадках, пытаясь сообразить, что же на деле с нею произошло. Было ли это западение, кратковременный возврат к собственному облику, который она неизбежно утратит со всеми мыслимыми и немыслимыми последствиями такого оборота событий, или нужно подозревать нечто иное, более основательное и обнадеживающее? Подробности перемены указывали как будто, что западением много не объяснишь. И все настойчивее ворошился в памяти Сливень с этими его экивоками насчет загаданного будто бы Золотинкой желания, чего она долго не могла понять, припоминая задним числом поучительные словопрения со змеем. Тут следовало на спокойную голову разобраться, чтобы не попасть впросак.

Пока же хорошо было бы хотя бы расположение комнат уяснить, сообразить в какую сторону открываются двери. Скинувшись великой государыней Золотинкой, очутившись в средоточии неведомых событий и отношений, головокружительным прыжком через голову оказавшись нежданно-негаданно законной женой Юлия, о котором она безосновательно мечтала в обличье пигалика, Золотинка в ошеломлении и в толк не могла взять, с чего ей теперь начинать и как себя вести. Она ожидала встречи с не принадлежавшим ей, в сущности, чужим мужем. Что она испытывала — озноб, в лихорадке чувств этой была и доходящая до оторопи робость девственницы, и трепет любовницы, и нечистая совесть недавнего оборотня, торжество победы и страх грядущего испытания — все в жгучем, болезненном сочетании, все всмятку. Одно было ясно ей, как бы там ни было, что, если Юлий узнает… когда он узнает о подмене, то узнает от самой Золотинки, а не от услужливых доброхотов. До поры до времени приходилось таиться, и главное неудобство состояло в том, что Золотинка начинала на ощупь, не различая ни лиц, ни имен, — каждый шаг во дворце грозил ей разоблачением.

Нужно было разговаривать с людьми, чтобы освоиться, внимательно слушать и приглядываться. Начальник караула владетель Дуль при всей своей сановитости и, прямо скажем, избыточном количестве лент подходил в этом смысле для небрежной, о том и о сем беседы не хуже, а, пожалуй, лучше многих других. Золотинка потому и остановилась на Дуле, что опасалась ласковых девчушек в сенях больше охраны, больше железных нагрудников, шишаков, больше длинных мечей и свирепых усов. Не трудно было предположить, что новый наряд государыни и полная перемена волос — обычные ухищрения красоты, которые с точки зрения мужчин подлежат одному лишь неукоснительному восхищению, станут немалым испытанием для мелочного женского ума. Потому-то Золотинка, приметив молчаливое недоумение девушек, то упорное, злостное недоумение, которое, если не пресечь его в корне, замучит бедняжек догадками, тогда же решила: всех сменить, отправить с благодарностью восвояси.

Золотинка отвела Дуля в дальний конец комнаты, подальше от кровавых пятен на ковре (не особенно, впрочем, приметных среди узоров), уселась перед столиком с притираниями и принялась без зазрения совести охорашиваться, чем существенно ослабила противника, поколебав его способности к связному, трезвому мышлению.

Однако Золотинка не долго пользовалась преимуществами хладнокровия перед смятенным разумом, очень скоро пришлось ей испытать на себе все невыгоды положения слабой, охваченной паникой стороны. Не успела она толком разговорить Дуля, когда без стука и предупреждения распахнулась дверь и стремительным своим обычаем вошел Юлий.

В невнятном побуждении Золотинка приподнялась на стуле и расслабленно опустилась, плохо соображая, что делает.

— Благодарю вас, Дуль, — пролепетала она через силу. — Идите… пожалуйста… всегда рада вас видеть.

Прикрытое только придворной выучкой изумление, которое выказал бывалый служака при необыкновенно лестном отличии, ничего не сказало Золотинке, едва ли она понимала, что раздает чрезмерно щедрые обещания, и не заметила, как Дуль, пятясь и кланяясь, покинул комнату.

Юлий, одетый все в тот же поношенный, дорожный наряд, какой Золотинка видела на нем во дворе, в высоких охотничьих сапогах, расхаживал взад-вперед, злобно поворачиваясь на каблуках за миг до столкновения со стеной или поставцом. Он был взлохмачен, кусал пальцы, остановившись, чтобы глянуть куда-то в сторону — в окно, и бросил в пустоту:

— Больше это продолжаться не может!

Золотинка же… так сильно стучало сердце, что шум в ушах мешал понимать Юлия. «Любимый, это я, я это, не сердись», — хотела она сказать, и во рту пересохло. Слабой рукой, испытывая потребность в опоре, она потянулась к столику, но нашла его или нет того уж не чуяла.

И поразительное противоречие: в смятении чувств, многое разбирая умом, Золотинка, однако, не могла отстраниться от нынешнего своего положения, вполне двусмысленного. Она помнила и напоминала себе, что ожесточение Юлия, в сущности, никак ее не касается, но страдала. Страдала так, как если бы приняла на свои плечи весь груз того, из-за чего нетерпеливо покусывал ногти и глядел мимо жены Юлий. Простенькая мысль, что чем больше он мучается, тем лучше, потому что тем хуже, значит, дела у Зимки, эта мысль не спасала ее от сердечной муки. Чувством Золотинка понимала и больше, и лучше, и благороднее того, что подсказывала ей ревнивая, суетная мысль. Чувством Золотинка уже постигала то, перед чем отступал разум: она начинала понимать, что наследство предшественницы придется принимать целиком.

— Я пришел объясниться, — бросил Юлий. И опять она закричала в немой муке: «Но это я, я — Золотинка!». Он не слышал. В широко раскрытых глазах ее было страдание: погляди! Он не видел. Она немела в удушье — он продолжал свое: — Объясниться. Не потому, что чувствую себя виноватым, не потому что считаю тебя виноватой — все чепуха, кто там виноват. Дело гораздо хуже. Хуже. Плохо мы с тобой живем — вот что. Жалко тебя, себя жалко. А более всего — страшно. Страшно оттого, что былое чувство обращается в нечто обтерханное, поношенное… нечто такое, чему и названия нет. Это приближает нас к смерти.

Тут, бросивши таким словом, не худо было бы и на жену поглядеть — она едва держалась за столик. Но Юлий поглядел в окно.

— Да. Уходит любовь, и, значит, мы уступили смерти. Все, что мы уступаем, что сдаем… от чего отказались за ленью и усталостью, — все подбирает смерть. Не нужно ей отдавать. Ничего. А любовь, любовь отдать — о! это много. Когда-то казалось немыслимым, что придет время и самое дорогое отдашь — за бесценок, просто так… за здорово живешь. Ускользнет между рук и все… Дико. И вот… что же случилось? Любовь кончилась. Не удержали. Не спасли.

Теперь только, после последнего, завершающего удара, решился он повернуться к жене. Обморочно неподвижная, она не шевельнулась в продолжении всей этой горячечной речи.

А Юлий ожидал возражений. Он как будто предполагал, что сраженные насмерть способны возражать.

Жена молчала. Тогда он заметил:

— Слушай, у тебя волосы белые. С чего это? Ты что сделала? Красилась?

Но и на это Золотинка не возразила.

— Мне больше нравились золотые, — примирительно сказал он — мягко и с сожалением. С жалостью. И поправился: — Но так, наверное, лучше.

Золотинка не откликалась.

— Ты считаешь, что лучше? — переспросил он с простодушным бесчувствием человека, который перестал различать любимую.

— Лучше… — прошептала Золотинка по-тарабарски и поспешно опустила голову, скрывая глаза.

— Ты словно бы поседела, — заметил он, не понимая того, что услышал. Не понимая то есть, что слышит тарабарскую речь. Он по-прежнему говорил по-словански — для жены. В одну сторону говорил — от себя к жене. — Вообще да, впечатляет. Даже здорово…

Потом он сделал два-три шага и тронул ее за плечо.

— Девочка моя… — Он вздохнул. — Нам нужно расстаться.

Вздрогнула она или нет, но сильный толчок сердца он уловил и понял, что можно не повторяться — Золотинка услышала. Теперь он снова заходил по комнате, раздражая себя, в предвидении женских слез, которым не хотел верить.

— Но, разумеется, ты остаешься, уеду я. Я оставляю тебе всё. Если хочешь, отрекусь от престола. Пожалуй, это необходимо. Пойми, я все равно калека — что толку от государя, который не понимает подданных и способен только вещать в пространство?! Положение мое унизительно. Ты должна понимать: унизительно. Раскрашенная кукла на престоле — вот что такое. Что может быть унизительней для мужчины? Что может быть постыдней, чем цепляться за власть, не имея на то никаких оснований, кроме привычки к известному положению? Я много об этом думал. Ты должна понять: если что меня здесь и держало — это ты. Теперь ты крепко стоишь на ногах и… и все отлично. Я думал: ты, может быть, не лучший правитель для Словании, но если будешь опираться на достойных и трезвых людей, все может устроиться к общему благу. Ты искренний, сильный человек, Золотинка. Это немало… Золотинка, — он остановился поглядеть на седое темя и продолжал затем после промежутка, — Золотинка, я уеду далеко. Так далеко, что не смогу надоедать тебе никакими разговорами и объяснениями… Пойми, мне трудно решиться. Не останавливай меня, не надо меня мучить. Как только я понял, что уеду, все возмутилось, нахлынуло вновь — как вчера. Мне больно… мне больно от драгоценных воспоминаний, так больно, что стесняется грудь… Но что же дальше? Жить прошлым не будешь. А настоящее… стыдно. Я уезжаю. Тебе будет легче знать, что я умер. Считай, что я умер. Ты остаешься и живешь. Наверное, тебе трудно будет удержаться от соблазнов, тебя будут склонять к замужеству. Что ж… будь осторожна с теми, кто очень умело себя навязывает. Это все, что я могу тебе посоветовать. Советы мои не многого теперь стоят.

Он подошел ближе и постоял в некотором затруднении, не зная, что еще добавить и что сказать. Потом опустился на пол, чтобы заглянуть снизу в опущенное лицо.

Слезы капали ей на колени, подняла глаза — катились по щекам. И глядела она сквозь дали… сквозь неведомые туманы, расслабив от горя рот. Глядела и плохо что различала.

Юлий поморщился. Он тронул лоб и тут же резко махнул рукой, перемогая себя, отвергая все ненужное, бесполезное. Несвоевременное.

Слезы нужно перетерпеть, понимал Юлий, иначе все вернется на прежнее: холодно, отдаляясь, как чужой человек, будет он наблюдать, разве что не исследовать крикливую повадку жены. Когда-то это сходило за резвый, веселый нрав. Таков он и был, без сомнения. Был это тот самый избыток жизни, что нечаянно выплеснулся помойным приключением в Колобжеге и пленил Юлия. И та же самая радость, очарование все побеждающей жизни, не меняясь в основах своих и существе, выказывала себя ныне поразительным недостатком душевной чуткости, нравственной глухотой, что сказывалось множеством болезненных для Юлия мелочей и находило законченное воплощение в откровенной грубости с низшими, зависимыми людьми. Юлий любил этот избыток жизни, эту смелость жить и жестоко страдал, наблюдая во что вырождается то, что он так любил. С этим нельзя было мириться, не унижая собственную любовь, и с этим нельзя было ничего поделать, потому что одно подразумевало другое, одно сквозь другое прорастало, спутанное ветвями и корнем… Потому-то Юлий и уходил.

Не обольщалась и Золотинка. Не обольщалась она, самодовольно воображая, что стоит теперь сказать «я — не я, и лошадь не моя», как все станет на свои места. Она оплакивала любовь, и ничего ведь не менялось оттого, что любовь эта истаскана была и изношена без ее, Золотинкиного, участия. Это ничего не меняло на самом деле. Любовь-то была одна, одна на всех, и пока Золотинка неведомо где шлялась, эти двое, кому доверено было чувство, Юлий и Зимка, уронили общее достояние наземь, неловко на него наступили и потоптались, воображая, что пытаются нечто еще спасти. Они оставили Золотинке одни лохмотья. Грубо, безжалостно и беспечно — беспечно! — обошлись они с тем большим чувством, которое Золотинка боялась на себя и примерить.

Нужно было сказать, давно нужно было сказать: «Я и есть Золотинка! А все, что было прежде, перечеркни!» Да в том-то и штука, что перечеркнуть нужно было любовь. Вот когда Золотинка поняла, что поздно. То что случилось с Юлием, то что случилось с ней и случилось с Зимкой, нельзя было исправить простым указанием на ошибку. Ошибается голова, а чувство не ошибается — оно живет. И жизнь его, чувства, есть все до конца, в дурном и в хорошем истина.

— И ты действительно думаешь, что не сможешь больше никогда никого полюбить? — спросила она тихо.

— Вот ты как судишь! — возразил Юлий с той раздражительной готовностью к отпору, которая позволяет не слышать собеседника. Не слышать до такой степени, что не замечать и не разбирать, не говоря уж о прочем, на каком языке изъясняется собеседник. Даже если это столь редкий язык как тарабарский. Однако нечто такое в самом вопросе смутило Юлия. — Не полюбишь! Да разве я об этом?! — гораздо мягче произнес он, начиная подозревать, что таки да, как раз об этом. Подспудное ощущение, что жизнь кончена и ничего подлинно радостного и счастливого ждать больше уж не приходится, наполняло особенной горечью и чувства его, и речи… Наконец Юлий сообразил, что ослышался: почудилась ему тарабарская речь, и он в запоздалом удивлении уставился на жену, пытаясь уразуметь действительно ли слышал он то, что слышал, и как же он понял то, что понял.

— Как ты сказала?

— Пройдет время, — молвила Золотинка, отирая щеки, — усталая душа зацветет вновь. А уезжать тебе никуда не нужно. Уеду я. Я уеду в Колобжег, как только подготовлю для тебя несколько переводчиков с тарабарского на слованский.

А Юлий глядел, не отрываясь, застывши, как будто ожидал, что Золотинка смутится, уличенная в невиданном притворстве, но она возвращала взгляд спокойно и ясно. Не знала она за собой вины и не видела ничего особенно примечательного в том, что, молчавши столь долгий срок, заговорила вдруг ни с того, ни с сего, разрушила тарабарское одиночество Юлия, которое он привык считать своим собственным, заповедным угодьем.

— И давно это? — спросил он с каким-то нелепым недоверием.

— Я нашла кота, который следил за вами на Долгом острове. Это кот Милицы Спик. Оказывается он отлично выучил тарабарский язык.

— Так… — протянул Юлий. Он стоял посреди комнаты и слабо помахивал пястью, как будто испытывал потребность остудить пальцы после того, как прикладывал их к пылающему лбу.

Не видно было однако, чтобы он обрадовался. Слишком многое нужно теперь осмыслить прежде, чем можно было бы говорить о радости.

Золотинка опустила глаза. Она призналась бы сейчас в главном, если бы Юлий, отринув все, что его тяготило, бросился бы в объятия… он соображал вместо этого, и Золотинка чувствовала, что признаться, значило бы просить.

Юлий сделал несколько шагов по комнате.

— О чем же мы с тобой говорили?

— Мы говорили о том, — ровно ответила Золотинка, — что измученной, опустошенной душе нужен роздых. Придет время и ты полюбишь. Может быть, не скоро, может быть, пройдут годы, но весна вернется.

— А ты? — остановился он вдруг, и нечто виноватое в голосе заставило Золотинку сжаться в ощущении безнадежности.

Она глянула, большие карие глаза ее отуманились… Потом хмыкнула, не придавая слезам значения, не замечая их, и сказала с ускользающей улыбкой, то ли насмешливой, то ли ласковой:

— И я тоже человек.

А Юлий словно не узнавал жену.

То милое, насмешливое и доброе одновременно, насмешливое, потому что доброе, — то чудное, что скользнуло на пасмурном лице, заставило его замереть в ощущении какого-то щемящего противоречия… которое возвращалось ощущением недостоверности всего того, что происходило между ними сейчас… словно бы во всех событиях прошлого, настоящего и будущего, которые теснились неясно присутствующей в каждом слове реальностью, не было на самом деле ничего однозначного, ничего такого, что чудилось убедительно однозначным, пока…

Вдруг он заметил, что Золотинка как будто бы слегка похудела за те полчаса или час, которые прошли со времени последнего разговора в этой же комнате. Чуть огрузневшему в последний год стану ее вернулась девичья гибкость… И чудилось уже — что-то неуловимо изменилось в лице. За полчаса она перекрасила волосы и выучила тарабарский язык…

Но выдала она себя улыбкой.

Оборотень! — вздрогнул Юлий от пронзительной, как внезапная боль, мысли и отвернулся, чтобы не обнаружить открытия.

Главное ведь только напасть на мысль — уловить ее ускользающие очертания, а дальше все проще. Явилось предположение, найдутся и наблюдения. «Оборотень!» — подумал Юлий, вспомнив тотчас же и Милицу, и девицу-лисицу из Блудливой башни. Вспомнил и онемел в предчувствии неразрешимой тяжести вновь подступающих испытаний.

И хотя в следующий миг ни с чем не сообразное, дурное подозрение это не показалось ему настолько уж убедительным, чтоб следовало немедленно испугаться, сомнения отравили Юлия и вряд ли можно было теперь рассчитывать на сколько-нибудь заметное облегчение.

Недоверие это в любом случае нужно было скрывать, потому что оборотень в Золотинкиной комнате подразумевал преступление.

Если эта милая женщина с отуманенными глазами, что старательно спрятала коготки и когти, есть оборотень, то где же тогда Золотинка?

Лихорадочно обдумывая положение, Юлий не смел оборачиваться, чтобы глянуть лишний раз на жену. Неосторожное движение, неверный шаг, преждевременно выказавшее себя подозрение и гибель Золотинки ничем уж нельзя будет отвратить. Если она вообще жива.

«Прежде всего полнейшая естественность, — сказал себе Юлий. — И самообладание».

К несчастью, он ощущал унизительную беспомощность перед страшным поворотом судьбы, потому что, отрезанный от людей проклятием тарабарщины, не имел возможности обсудить свои подозрения с кем-нибудь из знающих ученых или волшебников. Он должен был полагаться на самого себя и только на самого себя… До тех пор, по крайней мере, пока подозрение не обернется уверенностью.

И вот ведь еще какая штука — только теперь Юлий оценил дьявольский замысел черного колдовства во всей удивительной простоте его и удивительной изощренности! — вот ведь какая штука: оборотень, что неведомым путем изучил тарабарский язык, отныне и навсегда становился посредником между великим слованским государем и его подданными. Неужто кто-то имел это в виду, заранее имел это в виду, когда осудил Юлия на треклятую тарабарщину?!

Хорошо бы тут не сойти с ума.

С лицемерной улыбкой на устах он повернулся к женщине:

— Прости, милая. От радости я, кажется, так и не сказал спасибо. За тарабарский язык. Спасибо… — он запнулся, — родная.

Она кивнула, как бы принимая к сведению добрые чувства мужа, но, понятно же, не избавила его этим от неловкости.

— А все ж таки я тебя поцелую, — надумал наконец Юлий, переминаясь, как угловатый подросток рядом девушкой.

Она ответила:

— Поцелуй.

Обыденная супружеская нежность нелегко им далась. Скованно наклонившись, Юлий примерился обнять жену, но не сделал этого, приметив, как сжалась она, заслонилась рукой в непроизвольной попытке защититься, и после короткого, но много стоившего ему замешательства тронул губами холодный лоб оборотня.

В застенчивости ее было нечто неестественное, проще сказать, лживое и уж точно — незнакомое. Девица-оборотень как будто робела, и Юлий, не совсем пока понимая эту игру, слишком откровенную, очевидную, чувствовал, однако, нечто опасное. В сопротивлении оборотня была загадка неведомого, соблазн небрежно прикрытой и выставленной на обозрение западни. Девица-оборотень словно манила Юлия испытать ее притворство на прочность… И он озлился. Рывком обхватил девушку и поднял на ноги, чтобы сломать в объятиях. Она же только успела, что заслониться локтем, и обмерла, беспомощная до полуобморока. В насильственных его объятиях жарко и больно билось пойманное сердечко.

Но это было уж слишком. Слишком это походило на правду, на нечто подлинное, так что кружилась голова, и Юлий, остатком здравого смысла сознавая, что происходит, терялся, как на краю пропасти, спутавши небеса и бездну, — кто же кого поймал? В смятении он выпустил девушку, чувствуя, что попался. Чудом только и уцелел, отыскавши силы, чтобы вырваться из готовой захлопнуться западни. В крайнем замешательства они отпрянули друг от друга, разбежались глазами, и если Юлий имел достаточно хладнокровия, чтобы прикрыться нарочитым спокойствием, то чувства девушки казались чрезмерны: она пылала жарким румянцем и совершенно потерялась, мгновение-другое не понимая, где очутилась и куда ступить.

Угадывая уловки девицы, Юлий ощущал, однако, с щемящим, близким к помешательству беспокойством, что разум не спасает его от слабости. Он узнавал эту слабость, он помнил ее — по жуткому опыту с лисицей-оборотнем в Блудливой башне. Все было тогда иначе — грубо, беззастенчиво, нагло, и только вот этого нельзя было подменить, это повторилось и через годы — все та же беспомощность перед соблазном. Тот прежний, грубый соблазн легко было разоблачить, он не скрывал себя, он выглядел как насилие. Но это… эти слезы и эта улыбка, эта непринужденность искренности, которая не уступала самой правде, легко выдерживала сравнение с любой правдой — это застигло Юлия врасплох. Он чувствовал, что очарован, очарован взглядом, улыбкой, испуганным стуком сердца, всем милым, нежным и добрым, что поспешил он увидеть в этом взгляде и в этой улыбке, несмотря на тревожное, как удары колокола, сознание опасности и, хуже того, предательства. Слабость эта была предательством, не имеющим извинения предательством Золотинки.

Были это несомненные блазнь и очарование.

Гордость и честь, благородство — все в Юлии возмутилось, нужно было сдерживаться, чтобы неосторожным, порывистым движением не разорвать путы сейчас же, чтобы не сорваться на крик, не схватить оборотня за руку, не швырнуть ее на пол.

Все указывало на то, что девица-оборотень, которая сумела одержать победу над Золотинкой, была не слабой волшебницей и, очевидно, предусмотрительной.

Он имел перед ней лишь то преимущество, что сознавал опасность и понимал игру, тогда как девица-оборотень, должно быть, все еще обольщалась, что жертва блуждает в тумане.

Нужно было владеть собой и гибнуть, чтобы спасти Золотинку.

И Золотинке тоже нужно было владеть собой. Потому так долго, неестественно долго, стояла в комнате тишина.

— С чего начнем? — хрипло спросил Юлий, не замечая, как странно двусмысленно звучит этот простой вопрос.

Золотинка не замечала двусмысленности.

— Расскажи мне… расскажи мне все, о чем ты молчал. Так долго, — молвила она, с некоторым затруднением.

— Всего не перескажешь, — пожал плечами Юлий.

Девица-оборотень говорила именно так и именно то, что следовало ожидать от оборотня, и Юлий почувствовал удовлетворение оттого, что легко отслеживал игру противника. Вполне невинную с виду игру, если только ты не ждешь подвоха и заранее не готов к худшему. Что ж… чем больше промахов совершала девица, тем тщательнее нужно было скрываться, выжидая время для единственного и верного удара. Все было теперь делом времени.

— Тогда, — сказала покладистая девица-оборотень, — давай тогда погуляем. Вдвоем. Не нужно только толпы. Если ты не против, конечно.

По стечению обстоятельств тот самый Юлий, что полчаса назад пришел к жене с вечной разлукой, был не против. Но что уж нельзя было объяснить никакими обстоятельствами, он испытывал извращенное, стыдное, как порок, и, как порок, запрятанное, прикрытое самообманом удовольствие от мысли, что долг и осторожность понуждают его выказывать расположение этой скромнице с внимательными глазами. И верно, нельзя было объяснить ничем, кроме колдовства, — ни объяснить нельзя, ни оправдать! — что застенчивый взгляд карих глаз, беглая улыбка оборотня возбуждали в Юлии разговорчивость, потребность игры на краю пропасти, где путались небеса и бездна. Он играл чистосердечием, играл простодушием и не заметил как заигрался. Меткое, к месту замечание, непритязательная, мимоходом шутка, которую Юлий не всегда сразу и понимал, не ожидая поначалу от похожей на жену девицы ни тонкости суждений, ни этого милого остроумия, требовали от него непривычной бдительности, готовности к легкому, но никогда не исчерпанному, не законченному состязанию, и он испытывал давно уж забытый, но сладостный, как порок, подъем. Слово давало радость. Такое истовое, самозабвенное внимание видел Юлий в карих больших глазах, которые увлажнялись сочувствием и прояснялись, как летний день, так живо откликались подвижные яркие губы, когда казалось, что девушка, захваченная рассказом, невольно повторяет себе твое слово, столь много страстной жизни было в знакомом до самообмана лице, столь многое открывалось порывистым поворотом головы и быстрым взглядом, что Юлий с усилием понуждал себя останавливаться, чтобы вспомнить об оборотной стороне дела.

Он много говорил и много говорил лишнего, с этим нельзя было ничего поделать, то была жадность, нездоровая жадность к слову долго молчавшего человека. Он походил на истомленного безводьем путника, что набрел на источник. Он говорил и находил себе оправдания.

Колдовское наваждение, блазнь, которую он испытывал на себе с тех самых пор, как жена сменила царственное золото волос на седину, было сильнее не умолкающего сознания опасности. Весь день до поздней ночи они не отходили друг от друга ни на шаг, не зная утомления друг от друга, а одну только жажду, жажду, которая становилась тем больше, чем больше они ее утоляли. Весь день они были рядом, так близко, что можно было коснуться друг друга рукой, и, однако, ни разу не коснулись, словно расстояние это — в руку — нужно было преодолеть тысячами верст разговоров, взглядов, тысячами верст молчания, не высказанной близости и все более смелеющей в душе радости.

О боже ж мой, боже! Господи, великий боже! В человеческих ли это силах справиться с наваждением?!

Очнулся Юлий, в полной мере осознал себя и свое положение только к ночи, когда, проплутавши неведомо где, в тумане, оказались они каким-то случаем у дверей спальни и Юлий со страхом все спустившего, презревшего все прежние свои намерения и зароки игрока остановился перед мыслью о постели. Мысль эта давно уж бродила в голове, отодвинутая куда-то в заповедную область, и сейчас возвратилась во всей силе неразрешимых в своей противоречивости ощущений. Было тут нечто от самообмана: а что такого, в сущности? Страсть была заигравшегося игрока отринуть все: и совесть, и благоразумие — все ради последней, самой сладостной, самой жуткой и притягательной ставки… Имелось тут вопреки всему ощущение невозможности, недостижимости того порочного испытания, к которому подбирался он в мыслях, — было это немыслимо, как кощунство. Опутанный колдовским наваждением, он глядел на девушку, как на ангела непорочности. Что было нисколько не забавно, а страшно, если вспомнить, кто был тот ангел… Но память… Нужно было все время напоминать себе о необходимости помнить.

Белая двустворчатая дверь, и они остановились перед ней, как по уговору. И хотя девушка — она безбожно путалась во дворце — не спрашивала, что за дверью, она поняла, что там, в нечисто дрогнувших глазах Юлия.

Обоюдное замешательство их сродни было только такому же общему, обоюдному согласию, которого достигли они неведомым колдовством за этот день.

— Ну что, — сказала девушка с неуловимой насмешкой, — до завтра. Завтра увидимся, до свидания.

Дружески тронула она Юлия за руку и пошла, отыскивая кого-нибудь из челяди, чтобы устроиться на ночь.

А Юлий, больной, разбитый, опустошенный, стоял в глубочайшем изнеможении чувств, ибо сознавал, что предал Золотинку в мыслях, и тем больше только ударился — лицом в преграду, которую поставила перед ним с улыбкой девушка-оборотень. И когда, больной, он переступил порог безлюдной пустой спальни… бросился, постояв, на пол.

Не было слез, только тихий тоскливый вой. Юлий знал, что отравлен. Отныне и навсегда. Без надежды. Он ударил кулаком по полу, зарычал, перекатываясь, и опять ударил… Можно было расшибить руку, искусать ее в кровь — что толку!

Куда там спать! Золотинка лежала на спине, скинув одеяло и разметав ноги, руки под голову, и глядела открытыми глазами в темноту. Временами она вздыхала, как бы переводя дух, облегчая себя протяжным выдохом, хотя не видно было, что за тяжкая работа и какая усталость сказывались на ней глубоко за полночь, когда летний рассвет уже залил окна бледностью. Она не спала, но не испытывала и потребности в сне, готовая хоть сейчас вскочить, если послышится голос Юлия. Голос мерещился ей въяве, повторялся обрывками замечаний, пространными рассуждениями, и Золотинка отгоняла от себя ощущение счастья, словно боялась его, все еще не решаясь поверить, что Юлий оказался таким… каким оказался.

Это не вмещалось в груди. И тогда она вздыхала, чтобы перевести дух, и закрывала глаза, словно прижмуриваясь от света… Но и во сне приглушенной толчеей продолжалась все та же ликующая лихорадка.

А проснулась она будто с похмелья, не узнавая стесненную, в тяжелых занавесях спальню, которую видела вчера при свечах. Смутной тяжестью напоминало о себе нечто важное и не совсем как будто приятное.

Это важное был обман. То есть скорее наоборот: необходимость объясниться на чистоту, которая пугала Золотинку так же, как отвращал обман.

«Не сегодня», — решила она и сразу почувствовала облегчение, оттого что сегодня, по крайней мере, можно было отстранить от себя самое тягостное и затруднительное. Слишком хорошо было то, что было, чтобы испытывать свое недолгое и не совсем законное счастье нелицеприятными, без возможности отступить объяснениями. Но надо признать, низко же она пала, если позволяла принимать себя за Зимку! Только сейчас, оказавшись в двусмысленном, каком-то подвешенном положении, Золотинка, наверное, и осознала по-настоящему, что должна была испытывать сама Зимка, сознавая, что Юлий любит ее как Золотинку. В глубине души Золотинка всегда презирала свою колобжегскую подругу как воровку и глядела на нее свысока. И вот сама опустилась до воровства. Во вчерашнем ее счастье было нечто краденное, и Золотинка чувствовала, что не в силах будет отдать ворованное, если потребуют.

«Но почему я?» — думала она, оправдываясь. Почему я должна тыкать Юлия в очевидное? Неужто ж он сам не в состоянии различить, где кончается одно и начинается другое? Вот это он должен сам. Сам должен воскликнуть, да кто же ты есть, наконец?! Иначе… иначе ничего хорошего не получится.

Решение, впрочем, уже созрело, созрело прежде, чем Золотинка подыскала все возможные доводы, чтобы утвердиться в мысли. Так, видно, тому и быть: не следует позволять Юлию ничего выходящего за рамки товарищеских отношений, пока он не догадается наконец о немаловажных переменах с супругой. Не так уж много она от него хочет. Можно ли требовать меньшего, не поступаясь чувством собственного достоинства? Можно ли принять от Юлия то, что он дал бы, не задумываясь, по ошибке и по неведению, а она бы получила обманом? В слепоте Юлия, вообще говоря, было нечто непостижимое и оскорбительное. Трудно было постигнуть, как умный, тонкий и чуткий человек — а Золотинка с ощущением счастья убеждалась, что таков Юлий и есть, — увлеченный возможностью говорить и слушать на родном тарабарском языке, ничего не видит при этом на расстоянии вытянутой руки. Можно думать, конечно, увидел бы, кое-что разглядел… или нащупал, когда бы стал еще ближе, совсем близко — когда бы стали они одно… Только это значило бы играть в поддавки, а Золотинка этого не хочет и ближе близкого Юлия не подпустит.

Отуманенная многоумными своими рассуждениями до потери действительности, Золотинка готовилась к отпору; сказывался тут, может статься, еще и страх девственницы, чего она и сама до конца не понимала. Она собиралась с духом, искала силы, чтобы не пустить Юлия дальше известной черты…

И как лбом ударилась о непостижимую перемену. Юлий встретил ее ледяным холодом. Потерявшись между надеждами и неуверенностью, затаив трепетные ожидания, Золотинка и сама, должно быть, заледенела, переступая порог комнаты, куда провел ее дворянин… и растерялась, не узнав Юлия.

Одного-двух взглядов, нескольких слов хватило им, чтобы удостовериться с горестным изумлением, что вчерашнее буйство чувств осталось сном. Сном это счастье и было — невысказанное, непризнанное и краденное.

Впрочем, они нуждались друг в друге. Юлий ожидал переводчицу, чтобы выслушать отчеты приказных судей, в первом приближении хотя бы ознакомиться с положением дел в стране. Золотинка держалась за Юлия, не зная людей и обычаев двора. Этим они и занимались, что знакомились, — целый день, как добросовестные сотрудники. А вечером, на ночь глядя, разошлись по разным комнатам, с видимым хладнокровием пожелав друг другу спокойной ночи. Искренне или нет желали они спокойствия, только заснули оба без проволочек и спали тяжелым, муторным сном опустошенных, измученных обидой людей.

Так проходило время, Юлия без устали трудился, пытаясь разобраться в запущенных делах управления, Золотинка смиренно опускала глаза всякий раз, когда ловила на себе его испытывающий, и требовательный и враждебный как будто взгляд. Нравственное целомудрие мешало ей заглядывать в друга внутренним оком, чтобы разобраться, что это значит, мешало ей прибегать ко всякому мелкому, плутовскому волшебству. Уважая достоинство Юлия, она не хотела и не могла иметь никаких односторонних преимуществ.

Во внутреннем оке, по правде говоря, и не было необходимости. Ошеломительная радость, что обратила освобожденного от тарабарского одиночества Юлия в счастливого на один день человека, эта щедрая радость заражала без всяких объяснений. А остальное, что пришло (или возвратилось?) на следующее уже утро, тоже не представляло тайны, Золотинка мучалась этим каждый день…

Своим чередом произошло чудо, равно неожиданное и для волшебницы, и для самого Юлия, хотя, осмысливая происшествие, следовало признать, что прорыв был уже неизбежен после того, как Золотинка разомкнула круг тарабарского проклятия.

Это случилось на заседании государевой думы через три или четыре дня после превращения Золотинки. Бояре с повышенной живостью обменивались мнениями по поводу новых волнений законников в Колобжеге и других крупных городах — и вдруг Юлий понял без перевода! Сначала он начал понимать брань — ввиду особой, пробойной силы выражений, наверное, — а потом, с подозрением оглянувшись на Золотинку, ухватил слованскую речь. Очнулся!

Он встал, заставив всех замолчать необыкновенным выражением лица, и сел, как потерянный. Никто не решался продолжать перепалку, догадавшись, что произошло нечто нешуточное.

Если это и было чудо, то закономерное. Золотинка установила к тому времени, что причиной увечья стало все ж таки старое заклятие Милицы. Излеченное в Каменецком замке, казалось бы, целиком, оно оставило, однако, дремлющие в душе корни и семена, и в тяжелую для Юлия пору семена заразы снова пустили всходы. И вот старое заклятие пало, рассыпавшись в прах, как проржавевшие насквозь цепи, распалась протянутая из могилы рука — Юлий освободился, и окончательно. Три года назад в Каменце Золотинка прорвала колдовскую паутину необыкновенным напряжением сил, теперь все было иначе. Заклятие не имело уж прежней власти, да и Золотинка иначе ощущала себя и Юлия. Теперь она встала в заклятый круг рядом с жертвой, и вдвоем они разорвали паутину изнутри, как смахнули.

С досадливой обидой замечала она только, что подобный чуду прорыв не произвел на Юлия того счастливого воздействия, которое оказал на него поначалу тарабарский язык жены. Юлий как будто бы не спешил радоваться — не видел надобности. Расправил плечи… и тут же нахохлился, притворившись, что ничего особенного это не значит. Конечно же, он не мог не чувствовать величайшего освобождения — словно из-под горы вывернулся… И воспользовался свободой, чтобы отдалиться от Золотинки.

Тут нельзя было ошибиться. На глазах ее часто стояли слезы.

Время шло между тем, все понемногу становилось на свои места, взбудоражившие было придворные круги слухи и подозрения стихали под ясным взором седой красавицы, а значит… значит все меньше становилось надежды выбраться из того невразумительного положения, в которое Золотинка сама себя поставила, без чрезвычайных усилий. Она осваивалась во дворце, постигая людей и нравы, но успехи эти вели в тупик, потому что закрепляли тот неудовлетворительный порядок вещей, который чем дальше, тем больше угнетал Золотинку.

Надо сказать, она ничего не делала, чтобы подтолкнуть Юлия к открытию, хотя, разумеется, не стала бы препятствовать ему в розысках, буде он такие затеял. И, конечно же, не уклонилась бы от двух-трех давно назревших вопросов, когда бы Юлий на них подвигся. Единственное, в чем проявилась тут Золотинкина воля — она отправила в отставку Ананью, освободила его от многотрудных и обременительных обязанностей, чему Ананья безропотно покорился и в тот же день отбыл в свое загородное поместье. Обе должности — конюшенного боярина и судьи Казенной палаты остались на время без замещения. Но отставка Ананьи, единственного человека, который знал подноготную седой государыни, не имела на самом деле связи с зашедшими в тупик взаимоотношениями Юлия и Золотинки. Княгиня руководствовалась тут иными соображениями, и, надо сказать, уговаривать Юлия ей не пришлось. Не столько он возражал, сколько удивился, услышав разумное предложение. Вообще, надо признать, Юлий усвоил малоприятную и довольно невежливую привычку удивляться всякий раз, когда встречал в жене обостренное чувство справедливости, ясный ум, доброжелательность, когда подмечал смешливую улыбку… и когда несомненно, въяве видел краску застенчивости на щеках — удивлялся еще больше.

Удивление, увы, не мешало Юлию откровенно сторониться Золотинки. Освободившись от тарабарского проклятия, избавившись от Ананьи, которому, как видно, не доверял, он приметно отдалился от жены.

Золотинка же, надо сказать, хоть и держалась изо всех сил, стараясь не выдавать себя даже взглядом, с трудом переносила разлуку. Потеряв Юлия на полчаса, она начинала уже томиться в потребности выяснить, куда он делся и к месту ли будет потревожить его сейчас каким благовидным делом, не выказывая лишней навязчивости. Увы, Золотинка в своем беспокойстве, должно быть, не понимала, что навязчивость она и есть навязчивость, как ты найдешь ей меру? Потому, надо думать, Юлий и бежал жены. Он учился обходиться без переводчицы и беззастенчиво пользовался новенькой, только что обретенной и такой желанной, юной еще свободой. Прошло не так уж много дней, всего ничего, в сущности, пять или шесть, когда Золотинка, разыскивая в дебрях дворца Юлия, узнала от шустрого дворянина, что великий государь изволил взять на конюшне лошадь и ускакал, отказавшись от спутников.

Золотинка и в мыслях не держала привязывать Юлия к юбке, менее всего на свете хотела бы она ограничивать его беспокойный дух… но не сказать ни слова? Не сказать ни слова жене?.. Сердце стеснилось болью, под учтивым взглядом придворного она растерянно улыбнулась: хорошо.

Это было совсем не хорошо. Юлий ехал шагом, понурив плечи. Мятая шляпа на глазах помогала ему скрываться от любопытных взглядов, но Юлий и сам не поднимал взора и мало что видел из-под обвислых полей. Первый раз с того рокового дня, когда в комнатах Золотинки завелся оборотень, Юлий вырвался, наконец, на волю… и остался там, откуда бежал.

Не было покоя и не могло быть, прочно поселившийся в душе оборотень иссушал мысли и чувства, истощал силы, он морочил и слух, и зрение, не давая ни сомкнуть глаза ночью, ни раскрыть их широко днем. Все было в полусне, в дремотной, морочной лихорадке. Вот распахнулся шумным мир разговоров — и опять, оглушил Юлия. Едва освоился он, кажется, среди сонма разноречивых, крикливых, убедительных и настойчивых, вкрадчивых голосов, как явились доброхоты, чтобы известить государя о кровавых пятнах, что проступили на ковре в тот самый роковой день, когда златовласая государыня скинулась седым двойником. Ближние люди, притязающие на близость к государю люди, в учтивых, весьма изысканных, отборных, можно сказать, выражениях беспокоились.

Но что тут скажешь, крути ни крути, Юлий и сам видел ковер. Ковер сунули ему под нос — какими учтивыми выражениями ни скрывай существо дела — Юлий щупал и нюхал задубевшие пятна.

Что мучило сейчас Юлия, отчего вздыхал он, морщился, как от зубной боли, и разве что не постанывал временами, пристукивая по колену кулаком, так это не пятна. Пятна сомнений не вызывали. Юлий сомневался в себе. Нужно было бы обладать, наверное, особого рода изворотливостью, чтобы подыскать оправдание тому бесспорному обстоятельству, что, выслушав сенных девушек, с благосклонным вниманием склонив ухо ко всякого рода шептунам и соглядатаям, Юлий так и не собрался с духом высказать свою государеву волю. Натужно пошучивая, он не усматривал как будто ничего примечательного в испоганенном кровью ковре.

А милого оборотня с белыми, как снег, волосами и светлым взглядом пора было брать к пытке.

Некоторое утешение можно было находить в том, что многое вроде бы не сходилось. Не сходилась с кровью улыбка. И трудно было понять, что же действительней, в чем больше правды, — в несомненности задубелого, тухлого пятна или в ускользающей, такой ненадежной в судебном смысле улыбке.

Между прочим, не много объясняло и то вызывающее раздумья обстоятельство, что в день кровавого превращения в покоях государыни видели неведомо как проникшую туда молодую женщину — Седовласка велела выставить ее вон. Истерзанная, со следами побоев незнакомка эта, как уверяли очевидцы, имела замороченный вид и двигалась как бы не по свое воле, как ходячий труп с пустым взором. И в лице ни кровинки. На этом сходились решительно все свидетели.

Нужно же было что-то делать! Этого нельзя было спускать. Сердце Юлия сжимала тоска.

Внезапно озлившись на самого себя, он хлестнул коня, конь бросился узкой улочкой, вскинув сердито задом, и в тот же миг Юлий рванул поводья — да поздно! Не охнув, девушка, что заступила дорогу, грянулась наземь. С невнятным восклицанием на устах Юлий соскочил.

— Вы не расшиблись? Простите меня ради бога!

— Юлька! — сказала она, цепляясь, чтоб приподняться.

— Что с вами? — похолодел он в предчувствии новых открытий.

— Юлька! — сладостно тянула она, как чумная.

Похоже, девушка не особенно пострадала, упавши не столько от толчка даже, сколько от внезапности столкновения и от испуга. Она поднялась без особых затруднений, как только Юлий прихватил под руку, чтобы помочь.

Молодая женщина, что притязала на самое теплое и сокровенное знакомство с князем, отвела со лба роскошные, но несколько путанные, не мытые волосы и с расслабленной, развязной, быть может, улыбкой покачала головой, когда Юлий потянулся к кошельку. Лицо ее могло бы останавливать взор приятными правильными чертами, но сейчас обращало внимание недавно поджившими ссадинами и синяками.

— Что мне для вас сделать? — спросил Юлий, беспокойно озираясь, — вокруг собирались зеваки. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Можешь! — жарко дохнула девушка. — Хочу, чтобы ты меня понял!

Он заподозрил, что опять дал маху, чего-то не так услышал и сказал и, может быть, опять погружается в тот заколдованный туман, где искажается до не узнавания смысл обычных звукосочетаний. Он испугался утратить то, что еще недавно казалось ему самоочевидным приобретением, и сразу же с новым и сильным чувством вспомнил седого оборотня, испытывая жгучую потребность коснуться ее руки и сжать в объятиях, чтобы защититься от безумия мира.

И тем сильнее была потребность отряхнуться от несчастного существа, которого он уже не мог по-настоящему жалеть, испугавшись за свой рассудок. В тесном соседстве с пострадавшей различался много чего объясняющий запах. Недельной давности синяки и ушибы заставляли несчастную принимать обезболивающее снадобье, которое продавали в лекарских лавках под непривычным для уха названием «водка». Говорили, что это паскудное мессалонское извращение. Лекарство это, между прочим, придавало движением особую выразительность, а чувствам размах.

— Правильно ли я понял, вы желаете, чтобы я понимал? — переспросил он, понизив голос, ибо опасался прохожих и зевак, любой из которых мог узнать его так же, как узнала несчастная женщина.

— Ну да… — протянула она, заражаясь сомнением. Расслабленность эту, впрочем, можно было отнести на счет особого действия мессалонского снадобья. — Ну да… как бы да… желаю. Чтоб понимал. — И прикрыла ладонью лекарственное дыхание.

— Спасибо, милая! — горячо отозвался Юлий. — Я уже понимаю. Об этом объявляли по площадям. Спасибо на добром слове!

Надеясь положить конец опасным на виду у толпы объяснениям, он поглубже натянул шляпу и взялся было за луку, чтобы вскочить в седло.

— Постой! — схватила она его тогда с внезапным остервенением, которого никак уж нельзя было не замечать, притворяясь, что ничего не происходит. — Постой! — лихорадочно повторяла она. — Подожди, сокол мой ясный, подожди! Дай-ка я тебе погадаю!

Несносная женщина цепко держала его за локоть. Исступленный голос ее, исполненный той пронзительной силы, какую приобретают вынесенные на улицу семейные страсти, остановил готовых уж было разойтись зевак, заставил встрепенуться всех кумушек на расстоянии окрика, в окнах явились головы, в лавках прекратилась торговля — все было готово к позорищу.

— О чем ты мне погадаешь? — досадливо возразил Юлий, не выпуская лошадь.

— Восемь дней назад, вспомни! Восемь дней! — молвила она жгучим шепотом, близко склонив пылающее лицо в спутанных волосах.

Юлий обомлел, словно лишенный воли.

— Седая пришла, седая!

— Ну, это не тайна… — пробормотал Юлий, теряясь в какой-то нравственной бестолочи.

— …Кого она подменила, кого?! — Молодая женщина сделала шаг, заставляя Юлия податься назад, он привалился к коню, который тоже не стоял на месте, беспокойно переступая.

Глаза ему все сказали. Сказали то… во что нельзя было верить.

— Пойдем! — обронил Юлий, чтобы увлечь ее от скалящих зубы рож.

Они пошли бок о бок, искоса, в какой-то болезненной оторопи поглядывая друг на друга, взволнованные до помрачения чувств.

— Кто ты? — неверным голосом произнес Юлий наконец в каком-то гнилом переулке, настолько мрачном и темном, что не было уж никаких сил сносить долее неизвестность.

— Юлька! Юлька! Прости меня! — сорвалась спутница и кинулась на грудь. В неловких полуобъятиях, не выпуская и повод лошади, Юлий придерживал девушку, не смея ни оттолкнуть, ни принять ее, не целовал и не отвергал поцелуев, задубел в тупом оцепенении, словно держал на весу хрупкий и не совсем сподручный в обращении сосуд. — Прости меня дуру! — рыдала она в голос. — Прости! Столько я глупостей натворила! Нет мне прощения никогда — я тебя потеряла!

Я тебя потеряла! простонала она, и было это так сродно тому, что ощущал с неизбывной болью Юлий, безжалостно так и точно обнажало гнетущие совесть думы, что Юлий охнул и прижал покалеченную чужим обличьем Золотинку со всей силой обнаженного чувства. Горько и страстно целовал он глаза, рот, синяки и ссадин. Целовал, будто на веки прощался.

— Нет мне прощения, — частила она свое, — прости! Если б ты знал, что я тебе сделала! Что я тебе сделала! — Слезы катились по исцарапанному лицу, она раскачивалась, шмыгала носом и припадала к мужу. — Нельзя меня жалеть, не жалей! — говорила она в бреду, и каждое слово это обжигало Юлия. — Прибей меня, прибей! — стонала она под одобрительные возгласы мальчишек. — Прибей меня, я не хочу жить! Прибей, и пусть ни капли жалости не прольется на твое великодушное сердце! Оставь милосердие, жалость, все оставь! О, Юлий! Юлий! Растопчи меня! Забудь меня, как дурной сон! Забудь, растопчи, разбей!

При этом она цеплялась за Юлия обеими руками, не удовлетворяясь крепкими его объятиями, стонала и извивалась, пытаясь вжаться, впиться ногтями, пальцами, чтобы слиться с ним намертво. Ничем, кроме вызванного горем помрачения, нельзя было объяснить поразительного противоречия между действиями Золотинки и словами, но кто тут заботился объяснять?

— Как это случилось? — сказал Юлий, бросив свирепый взгляд на мальчишек, но те и не подумали испугаться.

— У нее Сорокон.

— Сорокон у нее, тот самый?

Золотинка обвилась так цепко, что Юлий не мог высвободиться, чтобы пугнуть сопляков, которые безнаказанно щерились и скалились, отлично понимая безвыходное положение противника.

— Идем! — сказал наконец Юлий, силой увлекая обращенную в черти во что жену прочь.

— Все дело что, в Сороконе? Тот самый изумруд, что попал к Рукосилу? — повторил он, когда можно было уже объясняться, не опасаясь чужих ушей.

— Она околдовала тебя, — всхлипнула чужая Золотинка, вытирая грязные, в слезах щеки.

Околдовала! Боже мой! кому ж это знать, как не Юлию! Околдовала! Вины твоей, может, и нет, когда попался под чары… Но зачем же ты попался так сильно? Зачем седовласая подделка кажется тебе роднее униженной чужим обличьем жены? Зачем же ты помнишь ее и сейчас, рядом с рыдающей Золотинкой? Зачем не находишь силы признаться, что чувствуешь и ощущаешь?

Вот это и есть вина.

В смятении Юлия было нечто нечистое, нечто такое, чего нельзя было бы не заметить, если бы Зимка и сама не страдала нечистой совестью. Мучительно разбираясь с собой, Юлий, в свою очередь, не видел того странного, недостоверного, что крылось в кликушеском надрыве, того вымученного, что сказывалось в ухватках и в поведении пострадавшей от колдовства жены.

А Зимка, заладившая свое, долго не понимала Юлия. И все же успела она сообразить, что выходит как-то совсем не то, чего ждала она и боялась, содрогаясь в предчувствии встречи. Растерянный, несчастный, ошеломленный, не походил он на мстителя за поруганную любовь. Нисколько не походил. Не слышала Зимка упрека, не видела, не ощущала презрения и насмешки, ничего такого, что выходило ей по заслугам, ничего того, что переживала она в угарном своей горе.

И Зимка опомнилась вдруг, трезвея. Дикая надежда всколыхнула ее.

Чего она не понимала, в расчет не могла взять, что Юлий и Золотинка и по сию пору не нашли повода объясниться. Не понимая, строила она волнующие догадки самого невероятного и обольстительного свойства, но, однако, не зарывалась, разумея, что нужно держаться сторожко и уклончиво, пока что-нибудь само собой не прояснится.

— Дело-то все в Сороконе, — подтвердила Зимка, пытливо глянув на мужа. — Ты знаешь. Знаешь это несчастье с Сороконом. Екшень, Рукосил, искрень и все такое. Война. Это все Сорокон. Ты знаешь.

Слишком многое нужно было сейчас объяснить, втолковать, чтобы Зимка задерживалась на подробностях, она говорила взахлеб, горячо и путано, смело округляя при этом самые опасные и задиристые углы.

— Великий волшебный камень, — говорила она в лихорадке. — Такой это камень, что мне против него не постоять. Попал он к ней в руки как, это надо было бы еще разобрать. Еще одно преступление, еще одна кровь.

— Но кто же она, кто? — оборвал Юлий, до боли сжимая женину руку.

Тут-то Зимка и онемела. Понадобилось ей все не растраченное пока еще на пустяки самообладание, вся не бывшая еще в употреблении хитрость, чтобы не выдать растерянности поспешным искренним словом. Она глубокомысленно молчала, тщетно пытаясь уразуметь, кто тут из них рехнулся.

Никак это невозможно было разобрать — на отуманенную лихорадкой голову в особенности. Надобно было, очевидно, держаться определенного. Чего-нибудь постоянного и попроще. Чего-нибудь уже установленного и признанного.

— Она тебя околдовала, — значительно повторила Зимка, и Юлий остервенело кивнул, опять начиная ломать ей руки, отчего Зимка безотчетно морщилась. — Если достанешь Сорокон, если заберешь у нее Сорокон…

— Я понял! — воскликнул он со страстью. — Я сделаю все, чтобы тебя спасти.

— На груди у нее Сорокон. Под платьем. Она его не снимает, никогда.

— На ковре кровь! — бросил он злобно.

И опять Зимка испуганно обомлела.

— Мы боролись, — пролепетала она, едва находя силы оправдываться.

— Я понял! — махнул он кулаком. — Но как к нему подступиться, к Сорокону?

Вот это было уж слишком. Это походило на издевательство, на разыгранный с неведомой целью спектакль. Зимка отстранилась, чтобы поглядеть на мужа оценивающим, с долей недоверия, издалека взглядом, в котором нежданным образом прорезалось даже и что-то враждебное, если не презрительное.

— Я думаю, — молвила Зимка тихо и внятно, — она сама предоставит тебе случай подступиться к Сорокону. За этим дело не станет, за случаем. А ты уж тогда не забывай, зачем пришел. Вот и все.

Она ждала его в библиотеке. В одиночестве за книгой, которую давно уж нельзя было читать — в окнах догорал закат.

— Я сижу здесь, скучаю, — сказала она милым голосом, в котором послышалась улыбка. — Так и думала, что первым делом ты заглянешь в библиотеку…

Она как будто замялась, не договорив, но Юлий понял: и я увижу тебя на полчаса раньше, чем в любом другом месте.

То искреннее, славное, что звучало в голосе, следовало признать ложью. Но Юлий, глубоко, до болезни очарованный, не чувствовал этого. Он знал. Юлий об этом помнил. И понуждал себя помнить.

За спиной, за поясом под штанами, холодило его железо, Юлий перепрятал нож и ощупал, прежде чем переступить порог. Заговоренный нож против обаяния оборотня. Золотинка понимала толк в волшебстве. Юлий нет. Поэтому… поэтому он сделал два шага и остановился в головокружительной слабости. Клинок у тела на пояснице подпирал его, не позволяя отступить.

Сейчас, раздражая в себе решимость, он заметил с какой-то лихорадочной насмешкой, что девица-оборотень вырядилась в белое, как невеста. Гладкое белое платье, перетянутое в стане и пышно раскинутое по диванчику, белые под стать шелку волосы, белесая роса жемчуга… была она обманчиво безупречна, как призрачное видение. Призрак это и был.

— Что ты читаешь? — небрежно, даже слишком небрежно и потому неестественно спросил он.

Девица-оборотень ответила, но так тихо, что он не разобрал или не понял и тут же забыл, не подумав переспросить. Бледный очерк ее, задвинутый от окна в тень, оставался недвижен, оттого казалось, что лепет и волнение звуков, отделяясь от человека, обретают недолговечную призрачную самостоятельность, чтобы раствориться потом в тишине.

— Темно, — глухо сказал Юлий, опираясь обеими руками на легкий столик, что заграждал собой девушку.

— Позвать людей, чтобы внесли огня?

— Да… свечи.

Но никто никого не позвал, оба молчали, и от этого возникало призрачное, обморочное взаимопонимание, которому нельзя было давать веры.

Кажется, он слышал ее сдержанное, затрудненное дыхание. И стучало сердце, неясно чье.

Прошел целый век, когда она с трепетной осторожностью накрыла ладонью руку, что опиралась на мерцающую, словно ночное озеро, столешницу. Под ладонью стало тепло. Что-то жесткое, непримиримое, что копил в себе Юлий, размягчалось, разлитый в душе холод обращался жаром, как это бывает в ознобе, сладостным обмороком… Юлий нагнулся, перенял ее покорную пясть и поцеловал, перебирая губами растерянные, безвольные пальцы. Глаза ее скрылись под ресницами, такими же темными и густыми как брови, несмотря на выцветшее сено волос.

С режущим ухо скрипом двинулся по полу столик. Наверное, Юлий отодвинул его ногой — не стало препятствия.

И все равно оставалось нечто… неосязательная среда, в которой вязли они оба. Она — бессильно откинувшись на диване, упершись спиной в преграду, которая не давала ей отстраниться еще больше, он — легчайшим нажимом удерживая трепетные, живые пальцы, которые молили отпустить… и не уходили.

— Отовсюду вести, — хрипло сказал Юлий. — Волнения законников в Колобжеге. Вожди законников собирают представителей всех разбросанных по стране «согласий».

— Ну и что? — прошептала девушка. Рука ее дрогнула, но не ускользнула.

— Среди бояр ропот. Поговаривают поднять владетельское ополчение, — продолжал Юлий после такого долгого промежутка, что следовало бы теперь, пожалуй, наново объяснить из-за чего обеспокоились бояре. Но девушка — удивительное дело! — не забыла и даже как будто обрела голос:

— Нужно опираться на законников. Требования законников совершенно справедливы. Нужно искать поддержки законников и править с их помощью. Если, конечно, они успеют собрать съезд прежде, чем бояре свергнут тебя с престола. Это очень опасно.

Юлий ощутил легкое пожатие пальцев.

— Где-то ты нахваталась… — проговорил он, опускаясь с застывшей улыбкой на пол… и погрузил лицо в скользкий холодный шелк меж колен девушки. Рука его бережно и медлительно, словно опасаясь спугнуть недоверчивое существо, забралась под подол, нашла обтянутые чулком гладкие крепкие икры. Мучительная нежность прикосновения заставила забыть дыхание… — республиканских воззрений? — прошептал он в колени.

— В Республике, — ответила она слабым, как эхо вздохом.

Юлий пошевелился в изнеможении, поглаживая щекой колено, глубже зарываясь лицом в шелк… заставляя ноги раздвинуться…

— Если… — проговорил он, теряя дыхание на каждом слове, — слушать законников… придется… раздать народу… все платья… останешься голой.

— Раздам… — едва слышно простонала она в каком-то онемении.

Люблю! — чувствовал Юлий болью. Сердце зашлось. Пылающее лицо тонуло в прохладном и смятом шелке, что прикрывал меж раздвинутых колен лоно… Юлий оцепенел, чтобы не простонать мучительным содроганием: я люблю!

НО Я ЛЮБЛЮ!

Я люблю!

я люблю

я люблю…

Что-то тяжелое скользнуло по ягодице и покатилось, царапая бедро.

Нож.

Заговоренный смертным заклятием нож, который вручила ему Золотинка. Припрятанный за спиной клинок провалился в штанину и чувствительно воткнулся во внутренний сгиб колена.

Напомнила о себе Золотинка.

Юлий тихонечко приподнялся (отчего острие ножа воткнулось еще больше — саднящая боль понуждала к сугубой осторожности), рука его скользнула на грудь девушки, придавленную через сосок цепью.

Это и был Сорокон, он прощупывался через тонкую, ничего не скрывающую ткань.

Юлий подвинул цепь, освобождая сосок, и нашел ниже грудей камень.

Теперь нужно было расстегнуть ворот и запустить руку под платье.

В приоткрытых губах ее сказывалось судорожное мелкое дыхание, девушка ничего не понимала, прикрывши глаза ресницами.

Однако было неловко. Правой ногой не двинуть. Юлий чувствовал, как из крошечной острой ранки сочится по голени кровь. Нужно было оставить девушку и встать, чтобы переменить положение ноги и как-то высвободить нож.

Она открыла глаза. Взоры их встретились.

— О, нет, — прошептала она одними губами. — Не могу. Не надо. Не надо…

Она тоже начала подниматься, но как-то расслабленно, в дурмане, в потребности тронуть себя за лоб. А Юлий, под взглядом распахнутых карих глаз, и вовсе не мог шевельнуться, и зачарованный, и пригвожденный.

— Я… уезжаю, — выдохнула она. — Ты… прав… нужно расстаться, — сказала она, окрепнув голосом, и с каждым новым словом говорила яснее и звонче. — Да… ты это предлагал — нужно расстаться. Я обещала, обещала тебя оставить, чтобы ты не уезжал. — И она отступила с какой-то беспомощной опаской. — Теперь ты справишься без меня. Я уезжаю в Колобжег. Не видела отца четыре года. Ты… Я обещала, я уеду.

Она подалась к двери и выбежала, а Юлий, запоздало рванувшись, чтобы удержать, только охнул — нож больно гвоздил его в голень.

Узкогрудая ладья о тридцать два весла доставила Золотинку в Колобжег с восхитительной быстротой — за восемь неполных дней. Однако тут уже знали о прибытии государыни — птица летит быстрее ладьи и кто-то в столице позаботился, чтобы великая княгиня встретила в родном городе достойный прием. Когда ладья, взрезая речную волну, выбежала на просторный плес в виду Корабельной слободы, на городской пристани по левому берегу тучей чернел народ и полоскались знамена. По правую руку в Корабельной слободе махали шапками корабелы, их жены и дети, многие бежали по отмели, пытаясь угнаться за ладьей. Рыбаки встречали государыню на своих судах, пространство реки до различимого бледной полоской моря покрывали белые хлопья парусов.

По правде говоря, захваченная красотой дня, Золотинка не имела сил досадовать на этот шум, на бой барабанов и пение труб, приветственные клики, на весь этот вселенский переполох, которого она стремилась избежать, сколько это было в ее власти. Но, видно, власть великий княгини была все же не столь велика, чтобы преодолеть извечный порядок вещей. И хорошо было бы тут напомнить себе, что она, Золотинка, не стала лучше за годы, прошедшие с тех пор, как она покинула город. Опытнее, искушеннее — да, а лучше — нет, не стала. Не стала она другим человеком; если хорошенько поскрести — все то же. И значит, не замечавшие ее прежде люди приветствовали не ее, Золотинку, а великую слованскую государыню. Они приветствовали государственную мощь, обаяние волшебства, богатство, славу, успех. И это нужно было хорошенько себе уяснить, чтобы уберечься от естественной, но совсем не похвальной ошибки — от естественной, можно сказать, потребности спутать себя с государственными крепостями и замками, с конными и пешими полками, с судьями, дьяками, с приказными палатами, тюрьмами, с почтой, с палачами, с позорными столбами и прямоезжими дорогами — то есть со всем тем, что составляет государственное тело. Золотинка понимала, что это нелегкая, если вообще посильная человеку задача и нужно, во всяком случае, когда не хочешь прежде срока свихнуться, держать в уме ту босоногую девочку с доверчивой открытой душой, которая не имеет, в сущности, ничего общего с нынешней суматохой.

Поднявшись на конце плоского, низко простертого над водой носа, Золотинка зорко всматривалась в заполнившую пристань толпу городской знати, пытаясь угадать там Поплеву, но не увидела или не узнала его. Неясное еще беспокойство, смешанное с досадой на самое себя за слабодушную радость от воя труб и полыхания развернутых на ветру знамен, заставили Золотинку поспешить, она не стала дожидаться, когда ладью зачалят, когда поставят запасенные на берегу сходни и, самым злостным образом опровергая торжественность часа, прыгнула через немалую полосу воды, едва судно ударилась носовой скулой о сваи причала.

Толпа ахнула от безрассудного прыжка, замерла в испуге или в негодовании, трубы смолкли, как поперхнулись, и городской голова — все тот же не особенно даже постаревший и не шибко растолстевший Репех, который стоял на приличном расстоянии от края пристани, удерживая перед собой каравай хлеба на полотенце, — городской голова… ринулся бегом к государыне, увлекая за собой уездных владетелей, их расфуфыренных жен, представителей земства и вождей законников, так что дощатый мост пристани застонал под грохотом высоких и низких каблуков.

Однако Золотинка рассеянно слушала верноподданную речь головы. Она озиралась, не в силах понять, почему нет Поплевы, в самых прочувственных местах речи привставала на цыпочки, пытаясь заглянуть поверх голов, и таким двусмысленным поведением заставляла Репеха запинаться и потеть в усилии благополучно довести до конца многосложные свои витийства.

Это ему удалось в конце концов, тогда как Золотинка осталась ни с чем — не обнаружила Поплевы и не решилась спросить. И потом, по дороге в город, Репех показал себя таким же молодцом, он не потерялся от превосходящей все мыслимые предположения чести разделить с великой государыней ее карету. Городской голова вел себя, сдержанно, умно и тонко, как то и надлежит искушенному государственному деятелю, который сумел сохранить положение при всех коловратностях непримиримой борьбы между законниками и курниками, продолжавшейся несмотря на то, что давно уж исчез и самый предмет раздора — епископ Кур Тутман умер еще в шестьдесят девятом году; который — городской голова — пережил сверх того падение и восшествие на престол великих князей, наблюдал гибель великокняжеского рода и новое возвращение к власти Шереметов. А теперь, не переведя дыхания после стольких бедствий и перемен, вынужден был приветствовать великую княгиню, сомнительное колобжегское прошлое которой он слишком хорошо помнил — лучше того, что и сам хотел бы.

Любопытно, что измышляя приятную и занимательную беседу, голова Репех ухитрился ни словом, ни намеком не коснуться прошлого, он вообще как будто не подозревал, что семнадцать лет из двадцати одного года жизни княгиня провела в подведомственном Репеху городе и его окрестностях. Отметив это занятное обстоятельство, Золотинка не долго поддерживала пустой, мучительный, по сути дела, для нее разговор и на въезде в город выпалила вдруг без всякой связи с любезными пустяками, которыми развлекал ее собеседник:

— А где Поплева?

Репех сразу переменился, оставив приятную живость, которая прилична была только легкой занимательной беседе, в полном лице явилась известная строгость, он даже как будто бы и погрустнел — на всякий случай, из осторожности:

— Многоуважаемый… его милость государев тесть Поплева обитает в доме почтенного колобжегского горожанина Чепчуга Яри, хотя земство… Собственно, как и прежде… Мы постановили подарить его милости за счет города… — Тут голова впервые по-настоящему замялся, ощущая, что ступил на неверную почву: упомянув о заботах земства, он выказал тем самым косвенный упрек княгине, которая и не подумала позаботиться о достойном содержании названного отца. Репех, несомненно, полагал, имея на то достаточные основания, что княгиня предпочитает о названном отце забыть. — Мы не получали никаких распоряжений, — пояснил он каким-то извивающимся голосом и залился багровой краской, что было даже и опасно для такого упитанного, полнокровного человека. Но поскольку Золотинка молчала, сцепив в волнении руки, что можно было принимать как угодно, поскольку она не проронила ни слова, чтобы поощрить или остановить ступающего по шатким дощечкам голову, тот вынужден был продолжать, чем бы это ему ни грозило.

Идет бычок качается, вздыхает на ходу:

Вот досточка кончается, сейчас я упаду.

— Мы отвели его милости особняк. За счет города. Его милость Поплева, государев тесть, он, собственно, отказался…

— А где он сейчас? Сегодня?

— Разумеется, — несколько невпопад заверил Репех. — Мы известили. Я послал в распоряжение его милости государева тестя карету. Собственно, я не могу объяснить причины… почему, собственно… — Репех кашлянул, прочищая горло, — почему названный государев тесть не прибыл, так сказать, на пристань.

— Он здоров?

— О, вполне здоров! — с воодушевлением заверил Репех, чувствуя, что возвращается на твердую почву. — Пользуется, если позволено будет сказать, отменно-завидным здоровьем.

Городские власти предоставили слованской государыне тот самый белокаменный с кирпичными простенками особняк, в котором встретилась она когда-то с Михой Лунем. Золотинка не стала перечить, хотя, направляясь в Колобжег, до последнего часа не оставляла надежду устроиться как-нибудь без огласки. Теперь об этом нечего было и думать. Впрочем, так, может, было и удобнее: разделить общественную и частную жизнь, раз уж невозможно избавиться от приемов и прошений; и нужно было разместить где-то прибывших с ней спутников, наконец, удовлетворить любопытство улицы — особняк на Торговой площади для этой цели вполне годился, пусть люди толпятся здесь, а не там, где Золотинка будет искать себе убежище.

Так что, постояв на виду у ликующей толпы (раскланиваться казалось ей довольно нелепо), Золотинка прошла в особняк — в ту самую дверь рядом с воротами, где изумлял когда-то народ прибитый гвоздями Миха Лунев вид на волшебство, — и в недолгом времени покинула казенное жилище через черный ход, строго настрого запретивши кому бы то ни было за ней следовать. А на умоляющий возглас Репеха «государыня! ваша безопасность!» усмехнулась так выразительно, что премудрый городской голова почел за благо не доводить свое верноподданническое усердие до глупости.

Непритязательный плащ с капюшоном помог ей ускользнуть от бдительности стороживших входы и выходы зевак. А стоило два-три раз свернуть за угол и никому уж в голову не приходило присматриваться к скромно потупившей взор девушке, что пробиралась по своим надобностям, не спрашивая ни у кого дороги.

Высокие окна Чупчуговой лавки были закрыты ставнями, а дверь заперта, но Золотинка все же постучала несколько раз и тогда уж отступила в раздумье.

— Здравствуйте, тетушка Голдоба! — сказала она, оглянувшись, ибо сразу, с одного взгляда вспомнила затерявшееся в памяти имя постной с виду, сухопарой соседки, что подошла со скалкой в руках посмотреть, кому потребовался лекарь.

— Здравствуй, детка! — отвечала Голдоба с непосредственностью захваченного врасплох человека. И хотя она не замедлила тотчас же оробеть, испугавшись, что действительно видит перед собой прежнюю Чепчугову служанку, о сказочной судьбе которой столько толковали в околотке, Золотинка была благодарна этой женщине за бесценное «детка» — оно возвращало ее в прошлое. Золотинка улыбнулась так искренне и светло, что потерявшаяся было женщина с облегчением решила, что обозналась, и это вернуло ей ту снисходительную повадку, с какой относилась она когда-то к служившей в этом доме девушке.

— Тебе лекаря, детка? — спросила она добродушно. — Чепчуг ушел на пристань.

— А Поплева?

— И Поплева с ним. Там в лавке Ижога. От нее толку мало, так что стучи громче.

В самом деле, маленькое окошко в двери не отворилось, напрасно было стучать. Тогда Золотинка тронула рукой личину, впустила сеть в узкую, как лезвие ножа, щель у косяка и отомкнула замок изнутри, чтобы не возиться, ощупывая его внутренности.

Подмигнувши соседке, как сообщнице, Золотинка оказалась в лавке и заперла за собой дверь, оставив на улице окончательно ошеломленную Голдобу. Внутренние ставни впускали узкие полосы света, и нужно было время, чтобы свыкнуться с полумраком. Золотинка села на истертую до бугров по сучкам скамью — ничего у Чепчуга не изменилось, ничего… Но смутные мечтания, какое-то сладкое сожаление, так остро охватившее ее в этом месте, где стояли по полкам в когда-то прекрасно известном ей порядке бесчисленные ряды банок и склянок, не долго удерживали Золотинку без дела. Она прошлась, тронула весы, понюхала горшочек с вонючей смесью — судя по всему, сера, известь и деготь, средство против чесотки… Полистала замусоленную книгу под названием «Вертоград» и вздохнула. Потом поднялась наверх, недоумевая, куда подевалась старуха домоправительница, и уже на третьем ярусе, под крышей, нашла в целости и сохранности свою коморку. В шкафу без дверцы, за занавеской висели оба ее платья.

Переодевшись, разыскав свой собственный, не стиранный три года передник и повязав голову белым платком, Золотинка разулась, чтобы чувствовать себя дома, потом открыла ставни и взялась за уборку, в которой запущенная лавка давно нуждалась.

Должно быть, она не слишком заботилась при этом о тишине, потому что в чулане за лавкой обнаружила себя обеспокоенная старуха. Не столько старая, впрочем, сколько сварливая и желчная с виду служанка в мятых юбке и кофте из крашенины; накрученные на темени волосы, которые падали на плечи лихими космами, и даже нечто вроде банта, подвязанного у виска, указывали, что хранительница Чепчугова очага не лишена была представления о женском обаянии и опрятности, а спущенные чулки наводили на мысль, что представление это, увы, как и многое другое в повадках и нраве достойной служанки, страдало известной ограниченностью. Неодобрительно пожевав губами, но не особенно как будто бы удивившись, она спросила:

— Что надо?.. Это ты что ли в дверь тарабанила?

— Я Поплевина дочка. Я у Чепчуга служила.

— Поплевина-то дочка вона куда взлетела! — возразила домоправительница. — Птица!

— Это я, — подтвердила Золотинка без ложной скромности.

Женщина хмыкнула, окинула ее взглядом от босых ног до полотняного платка на голове и сердито отрезала:

— Ничего не знаю.

Предполагалось, по видимости, что если бы дело обстояло так, как указывала белоголовая девчонка, то это не могло бы укрыться от проницательности Чепчуговой служанки. Однако девчонка молчала, ничуть почему-то не обеспокоенная противоречием, и после известного промежутка последовал новый вопрос:

— Так ты чья будешь?

— Поплевина.

— В лавку ты как вошла?

— Волшебством.

На это, как оказалось, хранительнице очага нечего было возразить. Она двинула губами, отчего большой серый рот сложился недовольной чертой, и заметила:

— Горшочки-то не путай, у хозяина строго.

Помедлив на пороге, хранительница ушла, чтобы не нести ответственности за перепутанные девчонкой горшки, вероятно. Во всяком случае, она не выказала рвения защищать хозяйство от приблудных волшебниц, из чего можно было заключить, что Чепчугу не везло на служанок с тех пор, как его покинула Золотинка. Это нужно было признать, имея в виду и собственную ответственность за неудовлетворительное положение дел в течение последних трех лет, так что Золотинка живо взялась наверстывать упущенное.

Расторопная, на все руки сеть помогала Золотинке переставлять по двадцать предметов за раз, в несколько мгновений смахивать сор на всем пространстве пола — со стороны казалось, что девушка управляется одним взглядом. Куда повернется, там сами собой шарахаются от нее, прыгают на полки, выравниваются рядами, с суматошным грохотом скачут друг через друга горшочки, вздымается, никуда, однако, не разлетаясь, пыль, закручивается вихрем в тугие комья, и комья эти игривыми котятами сигают в мусорное ведро; все приходит в движение, чтобы успокоиться в благообразном порядке.

Разумеется, это была обманчивая легкость, не так-то просто, как представляется со стороны, иметь в виду двадцать или пусть даже десять предметов сразу, искусство это требует величайшей сосредоточенности и, главное, опыта, которого Золотинке как раз не хватало. Зимой этого года, всего несколько месяцев назад она управлялась с тремя-четырьмя предметами сразу, а теперь, расшалившись в упоительном ощущении собственной ловкости, которую нельзя постичь и понять сознанием… с размаху трахнула друг о друга горшочки — с треском брызнула жирная жижа.

Золотинка ахнула. Все банки и склянки, блюдца, ложечки, стеклянные палочки — все, что летало в воздухе в поисках своего места, все остановилось, застыло, подвешенное в пустоте без опоры (как это представлялось непосвященному). И пока Золотинка в смятении и растерянности пыталась что сообразить, несколько горшочков нехотя, с укоризненной медлительностью сорвались из пустоты на пол, хлопнулись, разбрызгивая содержимое, ибо волшебница запуталась тут, как сороконожка, во множественности своих умственных усилий. Запахло камфарой, резкими запахами ворвани, бобровой струи, серы.

— Что это еще за новости? — возмутилась, проворно явившись для расследования, хранительница очага. — Это что такое? Это что такое? — частила она, раздражаясь в злорадном негодовании.

— Это волшебство, — пролепетала Золотинка, щеки ее заливал жгучий румянец.

— Знаю я ваше волшебство! — презрительно фыркнула хранительница.

Но знала она его, как видно, недостаточно, потому ничего больше не придумала, как фыркнуть еще раз, никаких соображений, свидетельствующих о близком знакомстве с предметом не высказала и с видимым неодобрением, высокомерно следила, как девчонка суетится, уничтожая последствия крушения.

Разлитые по полу мази, рассыпанные порошки сами собой пучились, подтягивались в ком, отделяясь при этом от осколков и примесей, пустые банки слетали с полок и разевали горло, торопливо чавкая, всасывали в себя лошадиные дозы лекарств. Грязные ярлыки с разбитых банок, заботливо отряхиваясь и оправляясь на ходу, лепились к новым сосудам.

Только-только еще лавка пришла в божеский вид, как служанка, уловив голос хозяина, сунулась к двери. Золотинка, зачем-то хватившись за намотанный на голову платок, заметалась — слышно было, как Поплева отвечает Чепчугу Яре, — и, ничего толком не придумав, ринулась на лестницу, перескакивая ступеньки под скрип дверного засова. Наверху она замерла, оглушенная сердцебиением.

Да, это был Поплева и с ним старый лекарь Чепчуг Яря. Их голоса заполнили лавку, не оставляя ни малейшего сомнения в действительности каждого слова и звука.

— Поплевина горшки перебила, — поспешила сообщить служанка.

Поразительное сообщение это, злорадное по тону, невнятное по смыслу и недостоверное по существу — нигде не видно было битых горшков, осталось без внимания, — не особенно-то высоко ставили здесь здравомыслие служанки.

— Кто-нибудь приходил? Меня спрашивали? — сказал Чепчуг с некоторой строгостью, как бы призывая Ижога оставить болтовню и говорить дело, не признавая то есть Поплевина-горшки-перебила за некое проявление действительности. — Приходил кто?

— Поплевина, — со скрытым торжеством подтвердила хранительница очага, но мужчины, ни тот, ни другой, не выказали ни малейшего поползновения установить, чем вызвана торжественная краткость ответа. — Горшки перебила, — добавила она тогда для большего впечатления, но ничего не добилась.

— А правду сказать, молодой человек, — со вздохом молвил Чепчуг, возвращаясь на прежнее; молодым человеком, надо полагать, он именовал Поплеву, — правду сказать, я ведь уж было размечтался. Вот, думаю, придем, а у дверей карета шестериком. Выходит известная нам хорошо девица…

— Девица! — фыркнула хранительница очага, однако и это загадочное проявление чувств пропало втуне, то есть мужчины отнесли его, вполне справедливо, на счет дурного нрава обиженной судьбой хранительницы.

— Нет у меня дочери, и это не дочь, — с горечью возразил Поплева, обращаясь к товарищу.

— Знаю я там, кого пускать?! — отвела не высказанный упрек хранительница.

— Государыня у нас есть. Дочери у меня нету…

— Знаю я там Поплевина не Поплевина! — вторило вздорное эхо.

— И еще вопрос не замарана ли она кровью бедной моей девочки…

— Ни к чему эти разговоры, оставь, — молвил Чепчуг как-то без убеждения. Он и сам маялся сомнениями, слышалось Золотинке, которая едва дышала, затаившись на верху лестничного пролета.

— И возьми эти разговоры, что оборотни, оборотни, всюду оборотни, — продолжал между тем Поплева. — Люди воображают, это что-то вроде упырей — от одного взгляда стошнит. Да полноте! Ничего подобного, оборотень не во тьме рыщет, рядом он, улыбается. Под боком он, у тебя в постели. Собственная твоя жена, муж — кто поверит?! Монах, что стучится с постной рожей за подаянием, и поп в приходе, сосед твой… и дочь. Представить, что самый близкий тебе человек оборотень, что городской голова и князь, и даже глашатай на перекрестке — тоже оборотень, это жутко. А каждый думает, ну меня-то уж не коснется, я-то скумекаю что к чему.

— А хвать — он и сам оборотень, кто тщится других уличать, — невесело пошутил Чепчуг, но Поплева прошел мимо легковесного замечания, не понял или не заметил.

— Все кумекают, все настороже, все что-то себе подозревают, а оборотни, знай себе, бродят вокруг не распознанные, оборотни умствуют, разглагольствуют, поучают, проповедуют, пророчат, покровительствуют, похлопывают тебя по плечу… чавкают, жрут, оправляются и сквернословят в свое удовольствие — уму непостижимо. Голова идет кругом, как подумаешь.

— Вот и не думай, — хмыкнул неисправимый лекарь, который тщился отвлечь товарища от черных мыслей.

— Да, никто и не думает.

— Поплевина-то ваша все своим умом переставила, — ядовито сказала тут хранительница в ответ на безмолвный вопрос хозяина, который почувствовал наконец беспокойство от мелких перемен по всей лавке.

— Выражайся по-человечески — что еще за Поплевина?

…Наверху лестницы показались босые ноги под подолом застиранного платьица, ноги с опаской нащупывали стертые дубовые ступени… вот и еще ступенькой ниже, еще… Девушка остановилась у подножия лестницы. И поскольку мужчины все равно молчали, очарованные видением, она размотала повязанный вкруг головы платок, медленно освободила белоснежные волосы и потом в каком-то необъяснимом замешательстве, неуверенно тронула расслабленными пальцами бровь.

Они же глядели скорее испуганно, чем радостно, и Золотинка, не находя слов, — язык не поворачивался сказать что-нибудь обыденное, вроде «здравствуйте!» — обратилась дрожащим голоском к лекарю:

— Дядюшка Чепчуг, Зимка жива. Я сама видела ее неделю назад в столице. Она… она здорова, вполне здорова, но, по правде говоря… Вам надо ехать в Толпень.

— Золотинка… — явственно прошептал Поплева. В тишине слышались сумрачные вздохи Ижоги — похоже, что и сама хранительница очага прониклась значением момента. — Золотинка! — с восхищением повторил Поплева, ступая вперед, широкое лицо его в сиянии сплошь белых уже волос озарилось…

и Золотинка, оставив ухищрения, кинулась стремглав за стойку, чтобы с лету броситься Поплеве на грудь, уткнуться в просторную бороду.

— Золотинка! — заорал он, словно окликая судно, чем, однако, нисколько не удивил ни Чепчуга, ни даже Ижогу.

Поразительные чувства старого лекаря выразились в том, что он снял и опять надел очки. Он имел возможность проделать это глубокомысленное действие не один раз, прочищая попутно стекла, пока Поплева и Золотинка сжимали друг друга в объятиях.

— Я подарок тебе привезла! — сыпала она словами, целуя куда пришлось — в щеку, в нос, в усы, потому что Поплева отвечал тем же, и в этой неразберихе невозможно было достичь никакого подобия порядка.

— Бедный, бедный Тучка! — говорил Поплева, отстраняя дочку, чтобы глянуть одним глазком прежде, чем она опять исчезнет в объятиях.

— Тучка, я похоронила его под Каменцем.

— Волосы у тебя белые.

— Поседела.

— А та, что в столице?

— Я открыла имя Сливня, имя змея открыла, это его имя — Сливень. А он ждал, давно ждал, кто к нему придет…

— У той золотые волосы.

— Вот насчет-то волос. Сливень давно пережил себя, он тянулся к смерти. Он наградил меня седыми волосами, освободил от проклятия обращаться в золотого болвана. Умирая, он подарил жизнь…

— Где ты видела Зимку? Точно видела? Как же так? — в очередной раз в крайнем возбуждении надев очки, спросил Чепчуг.

— Мельком видела. У нас не такие отношения, чтобы я могла ей помочь…

— Да, постой, подожди! Ты ведь знаешь, что другая Золотинка приехала сейчас в Колобжег? Она здесь, — сказал вдруг Поплева, отстраняясь, чтобы остановить легкомысленные излияния для строгого и срочного разговора.

— Тебе это не опасно? — быстро проник в мысль друга Чепчуг.

Золотинка незадачливо крякнула, растопырив руки в противоречивом движении и туда, и сюда. Словно почувствовала необходимость охватить все сразу… и сразу убедилась в невозможности замысла — охватить.

— Как вам сказать, — протянула она, цепляя себя за волосы в попытке приподняться, по видимости. Но более рот искривила, чем действительно приподнялась. И опять закряхтела в затруднении. — Как вам сказать… это я приехала, — и она развела руки, открыла ладони, показывая полную свою беззащитность перед нелицеприятной оценкой такого рода самодеятельности.

Но мужчины молчали, то ли не понимая, то ли не желая понимать.

— Ну то есть я и есть… ну как бы… слованская государыня что ли… Ну, то есть… как бы княгиня. А другой нету, — виновато пояснила она и пожала плечами. А когда и это не помогло, начала краснеть, не встречая поддержки и понимания.

— Ну ладно, это в сторону, это все пустяки, потом, — опомнился наконец Поплева.

— Все-то она у вас врет, — вставила свое проницательная Голдоба. — Тьфу! — плюнула она в сердцах и пошла вон из лавки на свою половину, но, едва только переступив порог, развернулась обратно. Так что блистательным этим маневром и возмущение свое удовлетворила и любопытство.

— Но, боже! где же Зимка была все эти годы? Ты видела ее говоришь? Она страдала? Зимка, боже…

— Золотинка… — произнес Поплева еще раз, окончательно, с новым, неспешным проникновением постигая слово. — Золотинка, — повторил он на слезном выдохе, принял ее в объятия и снова отстранился, чтобы заглянуть в блестящие карие глаза.

Похоже, только объятия да лихорадочный разговор удерживали их до сих пор от слез. Золотинка всхлипнула, вовсе не имея намерения плакать, но поздно — взор ее затуманился, она отвернулась, прикрывши лицо ладонью, уперлась другой рукой в прилавок и разрыдалась. Сердце ее разрывалось, жгучие слезы, падая из-под ладони, обращались в жемчуг. Белесые бусины звонко скакали под темному дереву, раскатывались и срывались на пол, где опять скакали, так что не выдержала наконец Ижога, с ядовитым превосходством взиравшая на весь этот детский лепет. Едва проверив одну жемчужину на «всамделишность», хранительница очага живо оставила высокомерные ухватки и бросилась на колени отлавливать, выковыривать из щелей блестящие слезинки этой вашей Поплевина-горшки-перебила.

Золотинка же вздыхала всей грудью, мотала головой, пытаясь опомниться, она оставила прилавок, отыскивая успокоение в перемене мест, и прижалась щекой к полке, к каким-то банкам, чтобы вдосталь выплакаться. А там, где опиралась она рукой о прилавок, высохшие шестьдесят лет назад доски пустили ростки и уж разворачивались крошечные неправдоподобно зеленые дубовые листочки.

Мокрое лицо Поплева сияло. Золотинка глянула на него и сама не могла не улыбнуться — сквозь слезы; она хмыкнула, и закусила губу, и снова как будто всхлипнула, не разбирая между смехом и слезами… и схватила растрепанные волосы на висках, чтобы встряхнуть голову.

И раздался гром. Грозовые раскаты потрясли лавку, полыхнуло ярчайшим светом, как от молнии, дохнуло свежестью и сразу, без предупреждения, посыпался сильный крупный ливень. Облитые неведомым солнцем капли косо падали откуда-то из-под потолка, не оставляя, однако, нигде следов влаги. Зеленая морская волна хлынула через комнату, с головой захлестнув Ижогу, что ползала на карачках, успевая лишь только взвизгивать при всякой перемене погоды.

— Фу-ты! Фу! — отмахивалась Золотинка, досадуя на непрошеные чудеса, как на игривого надоедливого щенка. — Фу! — махала она рукой, разгоняя наваждение. И в самом деле, волна упала, уйдя сквозь половицы, словно в песок, дождь перестал, бросив последние шальные капли, радуга померкла, и только зеленые ростки на прилавке никуда не делись, разве что перестали тянуться, пуская то листок, то веточку, да рухнули напоследок целой охапкой цветы, так что Золотинка едва успела перехватить их на лету, чтобы развеять без следа исчезающим дуновением сада. А толика жемчуга в горсти у служанки не обратилась ни в прах, ни в пепел, как это сплошь и рядом бывает, когда имеешь дело с недоброкачественным волшебством. Жемчуг остался жемчугом, хотя и не сказать, чтоб отборным. Что понятно — ведь и слезы-то были у Золотинки не настоящие — счастливые.

— Это нечаянно, — пояснила Золотинка, обмахивая под глазами пальцами. Она зачем-то хихикнула и, закусив губу, быстро отвернулась, как охваченный нездоровым приступом смеха человек.

Потом она стащила с пальца кольцо и протянула Поплеве, последний или предпоследний раз глубоко и сильно вздохнув.

— Это тебе, родной. Это Эфремон. Камень залежался у пигаликов, так что, может быть, в твоих руках по-новому заиграет.

— А что пигалики? — мимоходом удивился Поплева. — Они как?

— А! — махнула она рукой. — Было нарочное решение Совета восьми, чтобы оставить Эфремон известной волшебнице Золотинке в полное, безраздельное и наследственное владение. Так что Буян повторно мне его и вручил, уже от имени Республики — после того, разумеется, как я отыскала Эфремон там, где спрятала; он пролежал за обивкой кареты полгода. А пигалики меня так и не помиловали — не нашли закона, чтобы помиловать, но камень подарили — для этого никакого особого закона не надо.

— Помиловали? В карете? Чтоб я что-нибудь понимал!

— Ой, я все расскажу, все, все, держи!

Взявши волшебный перстень, Поплева мотнул головой, зажмурившись.

— Это выше сил. Никаких моих сил не хватает. Какое-то безумие. Это просто невоздержанность и разврат: столько счастья за раз, что можно было бы и на двадцать лет растянуть!

Жестокая досада, что охватила Юлия после внезапного отъезда девицы-оборотня походила и на угрызения совести, и на муки оскорбленного самолюбия, и на тоску околдованного любовным зельем юнца, словом, досада эта выражала собой все многообразие переживаний одураченного и страдающего притом человека, но странным образом Юлий чувствовал облегчение. И хотя ничего на самом деле не разрешилось, а только еще больше запуталось, обещая впереди все те же загадки, сомнения и боль, самая возможность отодвинуть это все в будущее давала роздых измученным чувствам.

Надоело изводиться извивами ложных отношений и вообще… надоело. Надоело, сказал он себе несколько раз и повторил, чтобы опереться на эту мысль. По некотором размышлении он набрел на еще одну, не менее того ценную: я ее не понимаю. Увы, не понимал он девицу-оборотня. То есть седая девушка занимала мысли его и воображение, оттеснив куда-то в область самоочевидного и примелькавшегося все, что относилось до Золотинки. Впрочем, много ли можно найти утешения в том, что ты кого-то не понимаешь? Можно ли, в самом деле, не изменяя справедливости ставить кому-то в вину, твою собственную непонятливость?

Однако понимал ли Юлий девицу оборотня, которая разоружала его дружеской повадкой, понимал ли он Золотинку, которая всучила ему нож, испытывал ли он стыд, болезненное недовольство собой, разлад или замещал это все обидой на кого-то другого, как бы там ни было все это не помешало ему перевести дух, когда седовласая девушка вырвалась из объятий и ускользнула.

Напряжение неразрешимых, противоречивых отношений, вечная неуверенность в себе и в другом, хотя и способны пробудить к жизни самую вялую и сонную душу, в большом количестве все ж таки утомительны и, уж конечно, не могут служить заменой полнокровного чувства человеку чистому и тонкому, который не нуждается в искусственных раздражителях. Обращаясь от седовласой девушки к Золотинке, Юлий с горечью думал о том, что превратности последних лет не пошли им на пользу, не укрепили, а расшатали то, что казалось незыблемым основанием всей будущей жизни. И вот теперь, ослабленный, истощенный, Юлий стал легкой жертвой опасной, губительной, по сути дела, заразы и понимал это. Он чувствовал, что отравлен, чувствовал жаркую, мучительную ломоту, верный признак тяжелой душевной болезни, и видел спасение в том, чтобы отлежаться. Он искал покоя, пусть самого хрупкого и обманчивого. Он крепко спал по ночам и всеми мерами избегал Золотинки, отказываясь от свиданий под предлогом расстроенных государственных дел.

Золотинка, хорошо обеспеченная и устроенная на стороне, чтобы не выдавать до времени постигшего ее превращения, напоминала о себе записками по нескольку раз в день — доверенная девушка сбилась с ног, шныряя между дворцом и тайным убежищем заколдованной в чужое обличье государыни. Золотинка вразумляла, настаивала, предостерегала, без конца повторялась и обливалась слезами, о чем свидетельствовали торопливые, косо легшие на лист и местами подмоченные строки. Юлий, отвечая не часто и сдержано, пересылал коротенькие письма самого успокоительного, обнадеживающего и совершенно пустого в существе своем содержания.

Похожая на нынешнюю, заколдованную Золотинку женщина нередко мерещилась ему на площади перед дворцом, и тогда он поспешно отходил от окна, чтобы не прятаться за занавесью, что было бы и унизительно, и недостойно.

В эту пору Юлий жил совершенным монахом, он избегал развлечений, даже таких невинных с точки зрения строгой нравственности, как одинокая прогулка в полях. Осажденный сонмами бесов, как монах, он истязал себя работой, чтением бесчисленных докладов, многие из которых достигали размеров изрядной книги, и, как монах, налагал на себя наказания, отказываясь от чреватых соблазнами удовольствий.

А надо сказать, что Юлий уже замечал женщин. Прошло то время, когда он не видел никого, кроме Золотинки, когда он смотрел на первых красавиц княжества с жалостью, которая лишь усиливалась, обращаясь состраданием, когда сначала та, потом эта, за нею еще одна прелестница начинали раз за разом навязчиво попадаться ему на дороге, успевая выказать в краткие мгновения случайной встречи и трогательную потребность в поддержке, и игривость, и остроумие, и множество других бесценных достоинств, когда та, другая и третья находили повод нарушить его уединение и, дошедши до крайности, падали в обморок — без видимого ущерба для своего цветущего состояния, но с большим расстройством в одежде. Прошли те времена, когда не было в целом мире никого, кроме Золотинки, Юлий заметил, что женщины существуют.

Та, перед которой он не устоял, была боярыня Милава, юная вдова боярина Селдевноса. Как она появилась при дворе, Юлий не знал, он даже не знал действительно ли она красива, так ли красива, как должна быть красива женщина, которая тщится затмить собой Золотинку (то есть девицу-оборотня, если говорить о нынешнем положении дел, крайне запутанном). На самом деле, достоинства Милавы в этом смысле никем не ставились под сомнение (о чем Юлий не подозревал) и благородные бездельники, что в большом количестве околачивались при дворе, утверждали под рукой, что великой княгине с ее как будто бы чересчур выразительными и потому суховатыми чертами, не говоря уж о прямых, как лопата, (подлинное выражение бездельников) плечах и разнузданной походке далеко до истинно женственного обаяния прекрасной боярыни.

Милава и в самом деле была женщина. Чистое, нежное лицо ее с чуть-чуть великоватым, но правильным носом и пухлыми губами привлекало выражением светлой, беспечальной задумчивости; уложенные бушующими волнами волосы кружили голову какой-то пьянящей свежестью; томная поступь… шуршание шелка говорили нечто застенчивое о небесной неге.

Так что случилось это все очень просто, дней через десять после отъезда девицы-оборотня, когда, окончив дневной бег, Юлий остался в своих покоях, смущенный неладным ощущением пустоты и одиночества. Дверь тихонько приотворилась… так тихо и незначительно, что можно было подумать войдет кошка. Юлий увидел женщину. Неслышной стопою достигла она середины ковра и, бросив взгляд, потупилась. Это была Милава.

Юлий ждал с некоторым любопытством и волнением.

— Книга, — молвила она, не поднимая глаз.

И впрямь, она держала в руке маленький томик.

— Государь, вы забыли свою книгу, — пояснила она после долгого, но никого как будто не затруднившего молчания. Голос ее казался сладким вздохом. — Вы читали и забыли в малом серебряном покое.

— Ах да! — оживился Юлий. — Точно!

Тогда, все так же не поднимая взора, она протянула томик, но с места не сдвинулась, хотя разделяли их добрых четыре шага, а Юлий тоже не поднялся навстречу. Она держала книгу ослабленной рукой, глаза нельзя было видеть. Никто больше не проронил ни слова, и так продолжалось долго, бессмысленно долго. Да только смысла уж никто не искал.

Быть может, когда бы она сделала шаг, чтобы положить книгу на стол, она бы ушла, ничего больше не оставалось бы как уйти, а Юлий, оправившись от замешательства, раскрыл бы заложенную страницу.

Но она не двигалась, как зачарованная, и незаконченный, невозможно остановленный миг требовал разрешения…

Юлий поднялся. Он обхватил ее сразу грубо и сильно, жестоко прижимая к себе всем телом, — книга хлопнулась на пол, и губы слились…

Милава ускользнула в полутьме, на пороге приложила палец к губам и улыбнулась, обещая испытанное счастье еще много и много раз. Юлий не удерживал. Но только утром, проснувшись с ощущением чего-то скверного на душе, он почувствовал в противоречии с приятными испытаниями ночи необыкновенную гадливость. Сказывалось ли тут любовное зелье, которым, как надо предполагать, опоила его седая девушка, или сказывалось что-то другое, но чувство это доходило до степени телесного отвращения. Не сказать, чтобы его мучила вина или угрызения совести, это было даже нечто большее, нечто иное, во всяком случае, — тошнота, которую вызывает у чувствительного человека нечистоплотность.

Десяти дней как не бывало, со страстной истомой в сердце Юлий вспомнил так похожую на Золотинку седую девушку и застонал, вытягиваясь на постели. Десять дней передышки не только не прибавили ясности, но вконец запутали то, что представлялось до сих пор достаточно очевидным. Иного, впрочем, и не могло быть, потому что тревоги Юлия относились к той области человеческого духа, где невозможно решить дело одними мыслительными операциями, и где, может быть, добавим, вообще невозможно «решить дело». По видимости, Юлий недостаточно отчетливо это понимал.

Вошел дворянин из суточного наряда. Казалось, — хотя это было совершенно исключено — он многозначительно ухмыльнулся. Любопытно, кстати, где он был вчера вечером, как Милава исхитрилась войти без доклада? Чем она отплатила этому благообразному молодому человеку за возможность тихонечко, без скрипа приотворить дверь в комнату одинокого государя? Это можно было бы расследовать, но Юлий с ужасом отверг мысль копаться в подробностях. Не имея сил встретить безмятежный взгляд Милавы, содрогаясь от новых записок Золотинки — за спиной дворянина чудилась ему доверенная посланница со свежими наставлениями крупным неровным почерком, — изнемогая в душевной смуте, Юлий чувствовал малодушную потребность бежать от всех разом.

— Я уезжаю на охоту, — сказал он дворянину вопреки всем прежним своим намерения. И соврал уже без всякой необходимости: — Давно собирался.

Поначалу Юлий не загадывал далеко, рассчитывая возвратиться если не к ночи, то на следующий день, но все ж таки неладно было уезжать даже на самый короткий срок, не повидавшись с доверенными людьми. Так он и сделал, бояре, в свою очередь, с готовностью заверили государя, что дела нисколько не пострадают, если он решится развеяться от утомительных и вредных в чрезмерном количестве трудов недельку или другую. Верно, бояре не слишком кривили душой, потому что в стране, как понимал и Юлий, наступило известное успокоение.

С этим он уехал и к вечеру, гонимый душевной смутой, оказался так далеко от столицы и от всякого жилья, что не было и речи, чтобы возвращаться и вообще искать какой-либо ночлег, кроме того, что можно найти на охапке сухой травы под плащом.

Костер затушили, спутники, угадывая настроение государя, примолкли, слышен был только лес, умиротворенные шорохи чащи. Закутавшись в плащ, Юлий глядел на звездное небо, тоже тихое и покойное, неизменное что вчера, что сегодня, — вечное. Звездная тишь представлялась ледяной бездной, где заморожено прошлое, заморожено будущее. И невозможно понять, сколько прошло с той давней, вчера только миновавшей поры, как Юлий, бежав от Обрюты, смешался с толпой бродяг. Калеки, попрошайки, воры, отставшие от матерей дети и сбившиеся с пути женщины — эти люди и сейчас еще брели по тем же самым дорогам, а Юлий, впадая в оцепенение, терял черту между тем и этим, переставал различать, где он и кто он, что было сном: дорога или дворец, пропахшее потом рубище или надушенные кружева. Все было сновидение и все действительность — и Золотинка, и заслонившая ее девушка с белыми, призрачными волосами.

Прошлое путалось с настоящим, настоящее становилось прошлым, сон переплетался с явью, и Юлий не долго ждал, чтобы колючую россыпь звезд покрыла ломаная тень, в изменчивых очертаниях которой не трудно было узнать змея. Юлий понял, что придется сражаться. В руках не было ничего, кроме боевой метлы, коротко остриженного пучка березовых прутьев на длинном древке.

Покрывая собой полмира, змей навалился мраком, а Юлий едва переставлял ослабевшие в путах вязкого страха ноги, и хотя ничего не двигалось, ночная пустыня не изменялась, как ни напрягался в отчаянном стремлении спастись Юлий, он выбежал из тьмы в свет и понял, что увернулся, оставил чудовище позади — оно грянуло наземь, вскинув звездные крылья ночи. Юлий отмахнулся метлой. Несколько остервенелых ударов обратили покрытую броней гору в чучело из лозы и рогожи, но упрямое чучело, несмотря на зияющие раны, продолжало двигаться — на колесах.

Юлий уразумел ошибку: испугом своим он навлек на себя кару этой злобной видимости, этого ярко раскрашенного ничто. Незачем было пугаться, бежать, с безобразной яростью колошматить сплетение лозы и рогожи — чучело! Подделка. Подлог. Он это понял, но поздно — роковая заминка, лишний удар в рваную пустоту чудовища — и чучело, не сходя с колес, вновь обратилось змеем. То есть Юлий знал, что это все же обман, что чучело… или, напротив, змей притворяется крашеной уродиной, скрывая до поры зубы, змеиные свои глаза, разинутую до самого чрева глотку — поздно бежать! Юлий остановился.

С бешенством ярости и отчаяния, схвативши метлу, как бердыш, он огрел чудовище поперек шеи, перебил крыло, саданул в брюхо — броня лопалась, обнаруживая пустое нутро, и Юлий уж знал, прежде чем увидел, что в сплетенном из лозы брюхе таится Золотинка, то ли проглоченная, то ли сама змей. Знал, но продолжал крушить без разбора.

Она закрылась руками, занесенную метлу нельзя было остановить, задохнувшись от ужаса, он попал по рукам, потому что никакого змея уж не было. Он хотел закричать, чтобы проснуться и, может быть, закричал, но проснуться все равно не сумел и сказал с необыкновенным бездушием:

— Отойди, не мешай!

Она, и в самом деле, исчезла. Или обратилась в змея, змей, колыхаясь, — гора чешуйчатой брони — надвигался на Юлия, который, имея в руке меч, ударил звенящую чешую и попятился. Еще удар — Золотинка, зажимая рану, упала. Юлий немо вскричал, опять понимая в этот ужасный миг, что спит и что надо проснуться, ужаса одолеть не смог и продолжал дрожать, безнадежно упустив случай бежать из сна в явь.

— Не ори, — сказала Золотинка довольно спокойно, несмотря на разверстую мечом рану, которую, впрочем, он уже не мог разглядеть, хотя и видел, что была. — Не ори, не в лесу.

— Но я люблю тебя, — сообщил Юлий без всякой надобности, чтобы оправдать свой испуг, наверное.

— Пустяки! — отмахнулась седая девушка, имея в виду и любовь, и рану сразу. — Ты принимаешь меня за кого-то другого.

«Ага! — сказал он себе, понимая, что это важно. — Ага! Вот оно что!» — отметил он, стараясь запомнить эту мысль накрепко, чтобы не забыть ее, когда проснется. «Она призналась. Я принимаю ее за кого-то другого».

И действительно, это была Милава. Совершенно, одетая, в то время как Юлий оказался совершенно голый. Он почувствовал ужасное неудобство, потому что Милава была не одна, вокруг бродили, слонялись, занимаясь своими делами, люди, которые не замечали этого безобразия и вообще не видели ничего необычайного в том, что они все одеты, а Юлий без штанов и в слишком короткой рубашке, не прикрывающей того, что следует прикрывать. Он тоже делал вид, что ничего не произошло, и даже не закрывал срама горстью, чтобы не выдавать себя, не привлекать тем самым внимания к занимательному положению, в котором оказался помимо воли. Однако мучительный стыд его не многим уступал едва только пережитому ужасу.

Тем более, что нужно было поддерживать разговор и участвовать в общей жизни одетых людей, которые не хотели признавать его затруднительного положения и не делали ему никаких скидок, обращаясь с какими-то пустыми замечаниями.

Оказалось, что это заседание государевой думы. А Юлий по-прежнему без штанов. И думный дьяк, бросив на него сострадательный взгляд, переходит к следующему вопросу.

— Вот эта женщина, — говорит он, указывая рукой на Милаву.

Юлий уж соскользнул было с кресла, чтобы бежать, но вынужден бочком-бочком опять влезать на сидение. Он пытается натянуть пониже рубаху, чтобы прикрыть срам, но это позорное движение тотчас замечено, в думе укоризненный шум. Юлий должен отказаться от попытки. Он принимает царственный вид, насколько это, конечно, возможно, не имея на себе штанов и вообще ничего ниже пояса. Щеки его пылают огнем, но думный дьяк не имеет возможности оказать Юлию какие-либо поблажки, дьяк уже очинил перо и обязан пустить его в ход.

— Хочу, чтоб ты меня понял, — обращается к Юлию Милава, от который пахнет лекарственным снадобьем против ушибов. Думный дьяк строчит пером, записывая речи истицы в огромную книгу. — Хочу, чтобы меня понимали! — повторяет Милава, пьяно улыбаясь. А Юлий, прошибленный потом, не находит слов растолковать им, что все понимает и в силу этого просит избавить его от дальнейших — несвоевременных — объяснений. Дьяк обмакнул перо и ждет ответа, вся дума, преисполнившись злорадства, ждет, чем Юлий ответит на справедливое требование истицы: хочу, чтоб ты меня понял!

Но это невыносимо: все одеты, а Юлий — нет. Его знобит. Если рубашкой нельзя прикрыть зад, то ужасно холодно.

Юлий ворочается и наконец со стоном размыкает глаза.

Очень холодно. Небо чуть-чуть светлее темного леса, ночь на исходе.

Белиберда, с облегчением понимает Юлий, просто кошмарная белиберда.

Но было и нечто важное. Да! Юлий отчетливо вспомнил, как сделал заметку в памяти: не забыть! Он снова закрыл глаза, чтобы возвратиться в сон, и от заседания думы шаг за шагом принялся пятиться назад… стала в памяти Золотинка, седая и золотая, и змей, и самое это усилие: не забыть…

«Я не та, за кого ты меня принимаешь», — вот что услышал он во сне.

Словно и сам не знал этого. Тоже мне откровение — Юлий этим и мучался. Наяву.

А важное, то действительно важное, что мог бы открыть ему вещий сон, это важное мучительно ускользало. Как это часто бывает и наяву, важное и существенное тонуло среди скоромных, нелепых и необязательных подробностей, которые только отбивали вкус к размышлениям… подробности ходили хороводом, заслоняя где-то припрятанную истину.

Вещий сон ничего не сказал Юлию, однако, когда время приспело, когда оно чревато событием, всякий шаг ведет к цели, туда, куда равно влечет человека и порядок вещей, и собственное его неразумение.

Еще два дня Юлий таскался по лесным дебрям, а на третий, возвращаясь в столицу зеленым берегом Белой, свернул на пронзительный шум и гам, что доносился с широкой, открытой на реку луговины.

Понятно, никто иной, кроме скоморохов, не мог производить этот несносный, разложенный на множество голосов и подголосков вой — бродячие лицедеи стояли табором человек на семьдесят. Иные возились у костров — время уж шло к обеду, другие — мужчины, женщины и дети — изощрялись в своем искусстве, имея зрителями собственных товарищей, каких-то лодочников, приставших ради такого случая к берегу, да ребятню из недальней деревни. Торопливые напевы гудков, причитания голосистых дудок, бодрые переклички барабанов и зловещие завывания волынок создавали такую катавасию, что ревел медведь. От обиды, быть может, — привязанный к дереву, он оставался не у дел. Тем обиднее это было, что в двух шагах от медведя оседланные и украшенные бубенчиками лошади невозбранно упражнялись в безумии: одна из них, став на дыбы, колотила передними копытами медную тарелку, которую держал перед ней укротитель, другая брыкалась, с безобразным грохотом лягая такой же медный щит в руках скомороха, он вдохновлял музыкантшу тонкой палкой и очень длинной уздечкой, пропущенной между ног лошади. Судя по сосредоточенному, скучному и даже напряженному лицу скомороха, вряд ли он получал от этих упражнений столько удовольствия, чтобы стоило реветь от зависти, но медведь видел и иные примеры. Две обезьяны ходили в свое удовольствие на ходулях, одна, барственно развалившись, раскачивалась в нарядных качелях, подвешенных к высокой ветке дуба, еще две — о, боже! — играли клюшками в мяч, и, наконец, — верх блаженства! — маленькая обезьянка устроилась с полным сознанием своих прав на конце длинного шеста, который скоморох, задравши голову, удерживал без помощи рук на подбородке. И грустными глазами следил за ними козел с увязанными в рогах лентами; неизвестно, чем же он собирался посрамить своих прытких соперниц, пока что он ничего не делал и даже пощипывал травку как-то вяло, без удовольствия — словно потерял охотку в предчувствии близких испытаний.

В общем, куражились кто во что горазд. Обыденно одетый скоморох подкидывал и ловил сверкающие ножи, другой плясал с наполненным водой кубком, рядом змеею скользила гибкая женщина. Ловкая ее подруга, одетая в прилегающие одежды, в штаны-чулки, приплясывала на руках, под тонкой тканью ходили не толстые, но жесткие, крученные, как веревки, мышцы.

Трудолюбивое неистовство скоморохов, которые, не имея настоящих зрителей, плясали и пели как будто бы для себя, для собственного удовольствия, от полноты жизни, возбуждало забытое чувство праздника, которого не могли дать дворцовые представления, Юлий вел лошадь на поводу и жадно оглядывался в ожидании чудес. Никто не признавал просто одетого государя и его спутников, не выделял его в пестрой толпе, никто не смущался посторонним глазом, и Юлий вольно останавливался там и здесь, улавливая обрывки песен и размеренный речитатив сказителей. И конечно же, нельзя было миновать кукольный балаган.

По углам выгороженной разноцветными полотнищами рамы высились башенки, возле которых топорщили усы недвижные воины с палицами; грядка этой площадки представляла собой зубчатый верх крепостной стены, на которой неистово суетились показанные по пояс принц и принцесса. Впереди балагана устроилась на скамеечке молоденькая женщина или даже девочка с тонкой палочкой; указывая по мере надобности на кукол, она повествовала детским взволнованным голоском об удивительных и ужасных событиях, которые пробудили страсти в груди маленьких человечков.

Когда подошел Юлий, девушка переговаривалась с кукловодом, тот подсказывал ей из балагана свежий поворот и новые жаркие слова поучительной повести о страданиях и любви деревянной принцессы. Раздался жизнерадостный смех, девушка обернулась, все еще улыбаясь, и замерла, уставившись на пришельца расширенными глазами, — это был миг, когда она узнала Юлия. Потом запросто ему кивнула.

Принцесса Нута.

Принцесса была в очень простеньком выцветшем платье. Такая же худенькая и стройная, как три года назад, когда государственный договор между Слованией и Мессалоникой свел их с Юлием. Одетая в ту пору по чужеземному образцу, с голой, что пятка, головой — высокая мессалонская мода безжалостно выбрила бедной девочке лоб и виски, нахлобучила на темя гладкую, жесткую и твердую, как чурбан, шапку — Нута произвела тогда на Юлия гнетущее и жалкое впечатление, которое он, помнится, боялся выдать всякий раз, когда обращал на принцессу взгляд. Он старался не смотреть. Теперь буйная черная грива, не вовсе укрощенная даже лентой, придавала ее детской рожице задорное и смелое выражение.

— Здравствуй, Нута, — тихо, словно бы опасаясь чего-то, сказал Юлий и оглянулся.

— Здравствуй, Юлий! — отвечала она как ни в чем не бывало.

Куклы остановились и даже несколько сникли, потом вовсе провалились под землю и вместо них явилась живая голова чуть меньше выставленных по краям площадки. Это был чернобровый, красивый юноша с быстрым цепким взглядом. Юлий, не зная, чего держаться и как себя вести, чтобы не задеть ненароком принцессу, не возбудить в ней неприятных воспоминаний, неуверенно оглянулся на спутников, прикидывая, что им лучше было бы удалиться, но Нута не выказывала смущения.

— Это мой муж, — сказала она, не дожидаясь, чтобы Юлий чего-нибудь сообразил, — Лепель.

Юноша в балагане слегка склонил голову, что выглядело бы изящно и благородно, если бы это было приветствие равных, а так могло показаться даже дерзостью — скоморох, безусловно уж, узнал государя и не вымолвил ни слова. Оробел, как кажется, Юлий. В ответ на небрежный поклон Лепеля он как-то неловко повел плечами. По видимости, Нута почувствовала необходимость прийти на помощь. Она заговорила свободно и просто, как если бы это была встреча старых добрых друзей, отношения которых не омрачила длительная разлука.

— Сегодня вечером мы грузимся на ладью. И вот готовимся пока время есть. Потом уж будет негде и некогда до самого Колобжега, задерживаться надолго нельзя. Поэтому вот… — Она обвела указкой скомороший стан, где многие оставили свои занятия и подтягивались к кукольному балагану — прошелестела весть, что юноша в зеленом зипуне и шапке — великий князь.

— Так ты что же… возвращаешься в Мессалонику, на родину? — глупо спросил Юлий, зацепившись за слово Колобжег — принцесса помянула портовый город, и это без достаточных на то оснований, возможно, навело Юлия на мысль о морском путешествии.

Нута засмеялась, не чувствуя неловкости положения, и сказала, оглянувшись на мужа:

— О нет, не так далеко. Мы спешим всей ватагой на праздник солнцеворота. В Колобжег. Будет уйма народа. Несколько сот наших. Так что надо разучить две новые сказки.

Она опять обернулась. Каждый раз, оглядываясь на мужа, Нута улыбалась той непроизвольной и непритязательной улыбкой, которую рождает спокойное и радостное чувство. Лепель же, слегка ухмыляясь в ответ, кланялся — насмехался как будто бы над женой и над Юлием, над самим собой и над всеми вместе, полагая, что все они тут друг друга стоят.

— Ты счастлив? — спросила Нута, помолчав, и Юлий поежился от неловкости.

Несомненно искренний, без тени чего-то напускного, но потому только особенно неуместный на глазах у десятка праздных, жадно внимающих зрителей вопрос заставил его страдать. Он неопределенно закряхтел, ворочая в уме какую-то вымученную шутку, а Нута ждала ответа и нисколько, кажется, не сомневалась, что на заданный по существу вопрос, следует ожидать такой же, по существу ответ. Она, эта балованная и застенчивая принцесса, совершенно не стеснялась людей. Не то, чтобы она их не замечала, — она считала их всех своими, она разговаривала в толпе, как в кругу семьи, она не сомневалась, что ее поймут, и, может быть, сверх того, угадывал Юлий, считала необходимым и полезным говорить на людях. Все это было нечто новое и непостижимое для Юлия. Он терялся, не зная, как себя вести… и не произнес ничего. А Нута кивнула, словно услышала то, о чем он молчал, со всем согласилась и сказала:

— А я хочу мальчиков, чтобы было пять мальчиков.

— И погодки! — вставил от себя Лепель с живостью, которая обещала как будто хохму, но ничего не породила, Лепель ничего не прибавил. Казалось даже, что Нутин муж испытывает неловкость, вообще совершенно ему не свойственную, оттого что в речах Нуты чуть больше подлинного, личного и искреннего, чем это нужно для хорошего представления на открытом воздухе. И однако же не видит никакой возможности поправить жену.

— Я рад, Нута, очень рад… хорошо, что мы встретились, — сказал Юлий. — Я причинил тебе много зла. Не сознавая… нет, хуже, сознавая, что делаю. Прости… Прости меня. — Вопреки благим намерениям не выказывать застенчивости, он не смог справиться с собой до конца и держался крайне неловко.

Нута выслушала внимательно, помолчала, ожидая не захочет ли Юлий добавить еще чего-нибудь столь же важного и личного, чего-то такого, что нужно слушать, не перебивая, а потом сказала совсем не то, что Юлий готовился услышать:

— Да это было зло. И ты его причинил. Но не мне.

— Кому же? — ухмыльнувшись от волнения, спросил он.

— Принцессе Нуте. Я другой человек, Юлий. Принцессы Нуты нет, и мне ее жаль… жаль эту бедную девочку, ужасно жаль. Ей так не повезло в жизни. А я… я… со мной все другое… Бедняжка очень тебя любила, — добавила она в задумчивости.

И так это было чудно… эта вывернутая взглядом снаружи речь, что Юлий и сам начинал теряться, с кем он в действительности говорит. Точно ли это Нута или, в самом деле, другой, лишь отчасти и понаслышке знакомый ему человек?

— Да… бедняжка тебя любила, — протянула она, уставившись под ноги и легонько себе кивая.

— Надеюсь, не очень сильно, — пробормотал Юлий в качестве извинения.

Нута хмыкнула.

— Не надейся. Благонравная девочка любила тебя прежде, чем увидела. Она принялась любить, хотя и не без испуга, как только ей сообщили, что свадебный договор заключен. Она любила тебя в море, особенно в хорошую, тихую погоду, и чем ближе корабль подходил к чужим берегам, тем больше любила…. В прямой зависимости от расстояния, Юлий. — Нута улыбнулась. — А когда бедняжка тебя увидела… О! Она тотчас же поняла, что не напрасно слушалась старших, обратив на тебя все силы своей души. Ты был очень славный, Юлий.

Смешно сказать, это «был» почему-то кольнуло Юлия. Нута же вовсе не хотела его уязвить, просто она говорила как есть, как она чувствовала и понимала в этот час. И значит, она чувствовала и понимала, что он был очень славный.

— Да, хороший. Хотя и дикий.

И опять это «дикий» без всякого на то основания кольнуло его на миг насмешкой. Следовало признать, однако, что так оно все и было — именно дикий. Этого никак нельзя отрицать.

— А сейчас, Нута, я какой? — спросил он неожиданно для себя.

Она засмеялась, хитренько глянув, потом посмотрела в землю, на истоптанную траву, опять вскинула взгляд, чему-то улыбаясь, и сказала:

— Искушенный. Но не очень. Дикости в тебе много осталось. А Лепель, — она оглянулась, — он не такой простодушный как ты, но тоже дикий, хотя и понарошку. Ты дикий по-настоящему, а он понарошку. Но я это не сразу разобрала. А когда разобрала, то уж поздно было.

Лепель, вставленный в раму кукольного балагана, засмеялся, не разжимая губ, и почесал макушку. Вопреки обыкновению он был необыкновенно молчалив и сдержан.

— Все переменилось, Юлий, — сказала Нута, словно желая пресечь надежды. Юлий торопливо кивнул, заранее соглашаясь со всем, что имела заявить его бывшая жена, недолгая государыня и княгиня, ставшая затем кукольницей. — Той бедняжке казалось, что она тебя очень любит, но больше всего она любила свою любовь, а значит, саму себя. Теперь же мне кажется, что я люблю весь мир. Но это такой же обман, потому что на самом деле я люблю Лепеля.

Густая толпа, что обступила балаган, выказывала необыкновенную для племени скоморохов сдержанность — не слышалось легкомысленных замечаний, обычного, не сдержанного никакими приличиями и общественными перегородками зубоскальства, скоморохи переговаривались между собой, если случалось, приглушенными, едва ли не благоговейными голосами, и уж никто не вмешивался в разговор. Причиной этому следовало, по видимости, считать не одну только осмотрительность, понятную, когда имеешь дело с государем, но и особенное отношение к Нуте, высокое человеческое достоинство которой имели здесь предметом своей общей ревнивой гордости. Скоморохи словно бы представляли Нуту государю, и, похоже, они едва ли простили бы ему малейшее неуважительное движение.

— Не нужно ли тебе чего? — спросил Юлий, остро ощущая убожество своей скованной, приземленной мысли.

Нута же отвечала не сразу, и это показывало, что она отнеслась к предложению вполне ответственно.

— Я слышала, что оставшийся от правления Могутов древний закон приравнивает странствующих скоморохов к пропавшим бражникам кабацким. И там, в этом законе, будто бы есть такие нарочные слова, в насмешку: а походным скоморохам за бесчестье тень обидчика.

Ропот за спиной Юлия говорил, что унизительный приговор известен был развеселому люду слишком хорошо.

— И еще говорят, — продолжала Нута, — в суде свидетельство четырех странствующих скоморохов приравнивается к свидетельству двух оседлых или одного горожанина домовладельца.

— Безобразный закон! — воскликнул Юлий с горячностью, которую трудно было от него ожидать в продолжении этого неловкого разговора. — Законы нужно пересмотреть. Обещаю!

Не выказывая особенной благодарности, Нута кивнула, удовлетворенная естественным обещанием Юлия. Не удовлетворился однако Лепель.

— Государь, — напомнил он о себе из балагана, — нужны деньги.

— Да, — живо откликнулся Юлий, — конечно! — Ему казалось излишним и, может, даже не совсем приятным для Нуты касаться самоочевидных вещей принародно. Он чувствовал, что не вправе — не скромно это и не верно — навязываться со своими благодеяниями. Да и что он мог дать своей бывшей не долгой жене, растерзанный сомнениями, неудовлетворенный собой и несчастный? Что он мог дать ей теперь, когда она прекрасно без него обошлась?

Но опять, наверное, он поспешил с умозаключениями, ошибся (и осознал это с ощущением вины), не известно почему полагая, что деньги его будут благодеянием. Нута не видела тут благодеяния и ничего такого вообще, что могло бы поставить ее в неравное или неловкое положение, она не выказывала ни малейшего побуждения одернуть мужа, а тот запнулся лишь на мгновение.

— Мы с Нутой задумали кое-что. Дворец кукольных представлений… нечто небывалое. Дух занимается от одного замысла. И надо бы на первый случай, если скромно…

— Хорошо, мой друг, — перебил его Юлий, не давая Лепелю, по крайней мере, доводить дело до расчетов и сметы. — Вы получите сколько нужно.

— Мы посчитали…

— Сколько нужно для самого блистательного замысла, — повторил Юлий с нажимом, и Лепель наконец понял, поспешил закруглить разговор благодарностями.

— А что, — начала Нута, перебивая мужа, — правду говорят, что Золотинка сейчас в Колобжеге?

Вопрос застиг Юлия врасплох, он осекся. Нельзя было соврать и правду нельзя было говорить — не мог он врать, глядя в ясные, чистые глаза Нуты.

— А вы едете в Колобжег? — спросил он вместо ответа.

— Да.

— Нута выбрала Колобжег, мы все туда едем, — заметил кто-то в толпе непонятно зачем.

— Я еду с вами.

Скоморохи как будто только и ждали этого: грянуло общее ура! Завопили жалейки и дудки, вышел из себя, рассыпался грохотом барабан, и заревел медведь, замолкший было по причине неестественной тишины.

Так что Юлий не скоро сумел заговорить, чтобы добавить несколько слов:

— Не так шумно, друзья мои, — заметил он, улыбаясь. — Не надо шума. Оставим это все между нами — если вы умеете хранить тайну. А я буду называться… я приму имя…

— Раздериш, — неожиданно мрачным голосом подсказал Лепель.

— Ну да, — вскинул глаза Юлий. — Пожалуй. Именно так: Раздериш.

Новое имя Юлия удивительно подходило к его раздерганным чувствам.

Государыня оставила собеседников — на взгляд Юлиева посланца это было презабавное собрание колбасников и других подобного рода общественных деятелей — и перешла в смежную комнату, где остановилась возле окна с нераспечатанным письмом в руках.

— Вы, значит, только что из столицы? — спросила она второй раз подряд, как отметил смешливый молодой человек.

— Только что, государыня, — подтвердил он с поклоном. Кудрявый малый с легким пухом на детских розовых щечках.

Княгиня глядела недоверчивым взглядом, который предвещал как будто тот же вопрос по третьему разу. Она словно перещупывала каждое слово гонца на достоверность, взвешивала и глядела его на свет. Пронизывающий взгляд этот напоминал смешливому молодому человеку, что прекрасная Золотинка, как бы там ни было, волшебница. Молва приписывала княгине между прочим способность видеть насквозь и глядеть на три сажени под тобой в землю. И то и другое было бы сейчас весьма некстати, ибо Юлиев дворянин Мухорт имел точное поручение государя, которое обязывало его пройти неуловимой тропкой между правдой и ложью.

— Государь здоров? Как вы его оставили? — сказала она, поворачивая письмо обратной стороной, внимание ее привлекли большие печати красного воска.

— Милостью божьей совершенно здоров, — заверил Мухорт с очередным поклоном. — Я имел честь сопровождать государя на охоту. В числе нескольких доверенных спутников.

— А где он сейчас? — спросила Золотинка мимоходом, не особенно как будто настаивая на вопросе.

Но здесь-то и подстерегала Мухорта опасность. Он поскучнел лицом и осторожно, стараясь не глядеть по бокам, где открывались равно опасные пропасти правды и лжи, произнес с полной ответственностью за каждое свое слово:

— Я имел честь оставить государя под столицей. Севернее Толпеня, полдня пути будет. Государь изволил отправить меня в Колобжег с письмом. Это заняло девять дней, государыня. Сначала верхом до столицы, потом на ладье великокняжеского боевого флота.

В искусно составленном ответе не было ни слова лжи, хотя не было, по сути дела, и правды. Золотинка вскинула карие глаза… и словно не слышала, не поняла и молчала, заставляя гонца теряться в сомнениях относительно ожидавшей его участи. Потом она взломала печати и остановилась, не решаясь развернуть лист. Светло-серый шелк гладкого платья с двойной, открытой в шагу юбкой, неправдоподобно белые, как снег, по-девичьи схваченные темной лентой волосы, которые светились против окна, придавали облику государыни нечто призрачное, непостижимое и ненадежное, что заставляло посланца повторять про себя: свят! свят! чур меня!

— Да! — спохватилась она, нарушив тишину. — Вы с дороги… устали. Отдохните пока, я позову вас.

Это было первое письмо Юлия за все время разлуки.

Когда нарочный удалился, Золотинка поспешно, с несдержанной уже никакими условностями жадностью развернула ломкий, шуршащий лист и, не догадавшись сесть, схватила глазами строчку: «Милостивая государыня моя Золотинка, многолетно здравствуй! Пишу тебе в поле на коротком привале. У меня все в порядке…»

Строки эти ошеломили ее, она почти задохнулась, но продолжала читать — жадно и быстро… Потом уронила руки и зажмурилась, пытаясь сдержать слезы.

Первые же строчки поразили ее под сердце своей обыденной никчемностью. Она тотчас же угадала в письме нечто вымученное, нечто писанное по обязанности, когда человек нанизывает пустые предложения по необходимости исписать лист. Огромные поля по бокам листа, тоже немалого, показывали, что Юлий нисколько не заблуждался относительно трудностей предстоявшей ему задачи.

Слезы выкатились из-под ресниц, и Золотинка уж не могла удержаться, торопливо заперла изнутри дверь, опустилась на лавку и дала себе волю, рыдая над каждой строчкой, облизывая стекающие в рот слезы, шмыгая носом и снова, после глубокого вздоха принимаясь плакать. Она прочла письмо до конца и взялась сначала, но ничто, ни единое слово, ни единая заминка между словами, не дало ей утешения и надежды.

Вздыхая, она сидела, подпершись ладонью, пока наконец с каким-то тягостным усилием не вспомнила просьбу Юлия отпустить гонца с обратным письмом в Толпень.

Она достала бумагу, но загубила несколько голубых листов слезами и каракулями, прежде чем набралась мужества вывести несколько ровных, ничего не значащих строк и продолжать в таком же духе до половины страницы. И тогда остановилась, не зная, как удержаться от переполняющей грудь нежности. Пришлось ей на этот раз поплакать в сторону, чтобы не испортить старательно начатой работы. А затем понесло, и она сама не заметила, как вышло из-под пера то, что хотя и не было в полном смысле признанием, не содержало в себе ни единого неосторожного слова, но так точно соответствовало подлинному ее чувству, что она испытывала такое же радостное и возвышенное волнение, как если бы и в самом деле облегчила себя самыми страстными и нежными признаниями.

«Завтра в Колобжеге праздник Солнцеворота, так что нет смысла возвращаться столицу, пока праздники не кончились, — писала она, между делом подготавливая Юлия к мысли, что рано или поздно (скорее всего, рано, слишком рано!) ей придется возвратиться в Толпень. — На улицах столпотворение, а мне что-то не по себе. Наверное, одиноко, — чуть дрогнув, продолжала она. — Знаешь что? Сбегу-ка я завтра от всех к морю. Есть тут на берегу одно местечко, памятное мне по давним мечтаниям, когда все ныне обыденное, представлялось несбыточной выдумкой… Да. И сяду я там одна-одиношенька да пригорюнюсь. О тебе, родимый…» — писала Золотинка, ужасаясь, как далеко ее занесло.

И потом она еще писала, писала много и быстро, сливая перо с вольной, свободной мыслью… но знала уже, чем дальше, тем больше сознавала отчетливо и беспощадно, что это нельзя отправить.

Наконец она остановилась, не сделав ни малейшей передышки, едва поставила точку, бросила перо и порвала лист в клочья. Глянув еще в зеркало, она отерла сухие глаза, достала без промедления новый лист и задумалась, подбирая ничего не значащие, пристойные, вежливые слова.

Двадцать четвертого изока в день солнцеворота главные улицы города с утра зияли разинутыми окнами, с подоконников свешивались ковры, разноцветные полотнища сукон и шелков. Звуки дудок, перезвон бубенчиков и дробь барабанов не умолкали, подхваченные то там, то здесь, и к полудню, когда началось шествие, лихорадочный гомон голосов и труб, плескаясь, как морской прибой, сместился в Верхний конец, откуда двинулись поставленные на колеса суда. Общая свалка с заранее предрешенным исходом ожидала их на торговой площади, украшенной цеховыми знаменами и коврами.

К двум часам по полудни ропот людского моря, скороговорки трещоток, стадный рев труб — медленно подступающая гроза — возвестили о приближении флота. Раскрытые всюду окна запестрели женскими нарядами, немыслимой сложности стариковскими тюрбанами и прочими обновами шестидесятилетней давности. В глубоком обведенном крупной каменной резьбой окне красно-белого особняка появилась перед мраморными перильцами великая государыня Золотинка, одетая как обычно в серо-голубой шелк, и рядом с ней некий бородатый вельможа, что вырядился по случая праздника в моряка. Но это и был моряк, известный всему Колобжегу Поплева. Запрудивший подходы к дворцу торговый, мастеровой люд, рыбаки тотчас признали великих земляков, и если приветственные клики не оглушили Золотинку с Поплевой, то потому только, что крики эти уже не могли покрыть нарастающий рев толпы, которая сопровождала шествие.

Громада народа раздалась, освобождая проезд, и на площади, влекомый вереницей крепких парней, показался раскрашенный, как пасхальное яичко, такой же округлый корабль. Яркая надпись на носу утверждала, что это «Три рюмки». Золотинка с Поплевой переглянулись, возбужденно хихикнув.

На палубе потешного судна, которое походило на затонувшие почти четыре года назад в Ленивом затоне «Три рюмки» одним лишь названием да короткими обрубками вместо мачт, важно расхаживали два статных молодца, изображавшие собой Поплеву и Тучку, а между ними резвилась, беспрерывно приседая и раскланиваясь на обе стороны, стройная девчушка с ослепительно рыжими волосами. Казалось, она только что выпорхнула из большого сундука на шканцах. Во всяком случае, потешные Поплева и Тучка, с умиротворенным видом сосавшие огромные, как сапог, трубки, которые извергали временами исполинские клубы дыма, не думали отрицать такого предположения. Открывши сундук, чтобы выпустить на волю златовласую резвушку, они почитали свое назначение исполненным и позволили девчонке беспрепятственно куролесить по всей палубе.

Когда извлеченные со дна времен «Три рюмки» со страшным скрипом колес вывернули в сторону красно-белого особняка, где стояла государыня, Золотинка на судне послала воздушный поцелуй Золотинке в окне, а Поплева с Тучкой, словно спохватившись, что не сосать же всё трубки, обнажили головы. Что было, вообще говоря, и потешно и смело, если подумать, что все они на палубе сухопутного судна с глубоким благоговением приветствовали сейчас самих себя.

Под действием этой мысли Золотинка покосилась на Поплеву, пытаясь понять, ощущает ли он нелепость положения, и по встречному взгляду, столь же пытливому, увидела, что он боится того же — не потеряла ли ослепленная славою Золотинка способность глядеть на себя со стороны, в душе его таилась тревога за высоко вознесенную дочку, слишком царственную и великолепную, чтобы можно было довериться без опаски ее чувствам. Они усмехнулись, поздравляя друг друга со взаимными подозрениями, и Золотинка отвела взор.

Все ж таки она понимала, чего от нее ждут, и не видела возможности пренебречь ожиданиями двадцатитысячной толпы. Потешаясь в душе, она стащила с головы тонкий золотой обруч, чело которого украшал крупный алмаз, и, размерив вращательное движение, кинула его через головы ахнувшего народа в руки другой Золотинки. Шустрая девочка только того и ждала — подпрыгнула, чтобы поймать, но — ах! — не удержала. Обруч вывернулся, полетел со стуком на палубу и при этом выскочил из гнезда алмаз. Девчонка кинулась за кольцом, а Поплева с Тучкой за камешком. Больше уж они не вставали с колен, так и ехали мимо ревущей в восторге толпы, выставив на обозрение нижние части тела, толкая друг друга, обследовали щели небрежно сколоченного сооружения.

Потом-то стало известно, что камешек так и запропастился, никто, во всяком случае, не объявил о находке, а обруч, сколько девчонка ни канючила, распилили поровну на три части.

Едва сверкнувшее счастье рассыпалось на глазах, а Золотинке достаточно было и пустяка, чтобы испортилось настроение и без того изменчивое, как весенний день. Она вздыхала, горестно потирая лоб, и опускала поскучневший взор, и бормотала в сторону нечто досадливое. Временами, кажется, она и вовсе забывала праздничные чудеса. Площадь уже заполнялась диковинами, когда она шепнула Поплеве:

— Я пойду вниз.

Двигался в толпе исполинский великан в четыре человеческих роста, который назначен был поражению, гибели и огню; выехали бесы в крепости на салазках, и слон с огромной башней на спине; двигались корабли с обвислыми парусами — стоявшие на палубе дураки дули в них из ручных мехов, в то время как дураки поумнее гребли веслами по головам тесно облепившего корабли народа. Всюду чадили факелы, строилось готовое идти на приступ черной силы ополчение, ибо все злое и гнусное, что кривлялось и юродствовало на площади, повыползав из неведомо каких щелей и подвалов, из преисподней, все черное, темное, что брало как будто верх над светом и днем, обречено было Солнцеворотом на поражение…

Золотинка дернула за рукав Поплеву, который от детского восхищения ничего не слышал:

— Я пойду на площадь!

Поплева откликнулся с восторгом, как только понял, что Золотинка толкует. Не нуждаясь в услугах докучливой придворной братии, они покинули особняк вдвоем. Поплева как есть, не скрываясь, а Золотинка в плаще с капюшоном; бархатная личина на глазах оставляла открытыми рот да подбородок. Но столько было вокруг чудесных, обворожительных, нежно округлых подбородков под всех цветов масками, что скоро никому уж и дела не было до спутницы всем известного Поплевы.

Под вой, треск и победные кличи на площади начиналось сражение, окруженные разгневанным народом бесы заперлись в своей крошечной, жалкой преисподней и явно трусили, хотя храбрились, хорохорились из всех сил, призывая князя Тьмы. Золотинка начала выбираться из давки, шепнув на прощание несколько слов отцу. Она ускользнула в полупустой переулок, отделавшись лишь несколькими похожими на объятия столкновениями и парой поцелуев, приняла головой легковесный удар надутого свиного пузыря, да на плаще ее висела мокрая скорлупа от тех заполненных розовой водой яиц, которые не миновали, кажется, ни одну хорошенькую или только с подозрением на это качество рожицу.

По окраинам города стояла сонная тишина, тем более явственная, что в тесноте опустелых переулков слышался отдаленный рев человеческого моря. А здесь — плотно притворенные двери, закрытые ставни, брошенный дома с редкой старухой на крылечке, где-то плачет младенец. Несколько встревоженные, утратившие обычную живость собаки вопросительно поглядывали на одинокую путницу, словно ожидали от нее ответа своим недоумениям. Не было даже воров. Лихие люди если и промышляли сейчас своим хлопотным ремеслом, то на площади, они не находили в себе ни достаточно дерзости, ни достаточно бесстыдства, чтобы пренебречь общенародным делом в пользу своих частных затей.

Так что неясное сожаление о чем-то утраченном, о чем-то таком, что осталось на площади, на торжествующем, бесшабашном торжище, где конечное поражение всякого отдельного человека обращается в бессмертие народного целого, где растворяются в бескрайности времен всякое счастье и несчастье, — это похожее на страх сожаление не миновало Золотинку. Слишком остро почувствовала она тут, что никому и дела нет (справедливо!), куда она идет и почему отказалась от большой шумной радости ради своего маленького частного интереса, ради какого-то ненастоящего, выдуманного и потому лишь вызывающего вину одиночества.

Мимолетное, как порыв ветра, ощущение обняло Золотинку холодом, и жаркое солнце лета рассеяло озноб в одночасье. Веселая дерзость Солнцеворота, которой заразилась она площади, победила и уже не оставляла Золотинку, она подпрыгивала через шаг, порываясь чего-то петь (что было с ее стороны опять же дерзостью!), и вдруг останавливалась, потягиваясь и раскидывая руки с бесцельным смешком.

Впрочем, наверное, она знала чему смеялась — смеялась она над собой: над бесполезностью страхов, над скоротечностью счастья и ничтожеством несчастья, над нищетой гордости, над важной слепотой ума и над забавными притязаниями красоты… над избытком силы, над молодостью своей и надеждой — смеялась, потому что всего это было так много, что хотелось смеяться.

Хотелось дурачиться и целовать. Она встретила седенького старичка, немало озадаченного ее танцующей походкой, и когда он с благоразумной медлительностью ответил «ась?» на веселое «здравствуй, дедушка!», чмокнула в морщинистую колючую щеку, чему старичок по дряхлости лет не сразу поверил. Он долго потом кряхтел, пытаясь проникнуть в сокровенный смысл и значение нежданного, как луч солнца средь зимних туч, подарка. Кажется, так ничего не понял, потому и улыбался, не понимая.

В городских воротах Золотинка не нашла стражи и вообще никого, распахнутые настежь ворота открывали усыпанную белой пылью дорогу, что вела в скалистые взгорки побережья. По скудным пустошам пестрели, брошенные своими пастухами овцы и козы. Золотинка осмотрелась и, не затрудняясь особенно размышлениями, отомкнула запертую висячим замком караульню, где нашла порядочный запас всякого боевого железа. Одним движением сети она сгребла это все в кучу — мечи, бердыши, копья, щиты, ручные и ножные кандалы, колодки, нагрудные латы и шлемы, несколько треххвостых плетей, вытащила всю эту грохочущую дребедень наружу, на солнце, и развесила на дубовых створах ворот, пустивши старые высохшие доски ростками.

Стражники все равно не спохватились, сколько Золотинка ни гремела, ни один человек не нарушил жаркий покой улочки, вымерла белая дорога за рвом. Окинув окрестности внутренним оком, Золотинка почувствовала, однако, чье-то напряженное с оттенком враждебности присутствие. Человек этот, сколько можно было понять, улавливая дуновение чувства, прятался в городе, а не в поле… Внимание его отдавало любострастием… было там сосредоточенное, даже лихорадочное намерение. Так, сохраняя видимость спокойствия, подбирается к жертве наметивший чужой карман вор. Золотинке случалось не раз и не два, разбирая разноголосицу чувств в толпе, уловить и это… Нечто похожее.

Вор, решила она окончательно, только, наверное, неопытный. Слишком уж горячится.

Она еще постояла, ожидая, не объявиться ли кто въяве, потом вспомнила, что следует запереть замок, чтобы не делить ответственность за пропавшие из караульни портянки со всяким проходимцем. Что касается воинственных украшений на воротах, то Золотинка оставила все как есть и оправилась по дороге спорой ловкой походкой, в которой не было уже ничего от прежних беззаботных дурачеств — взгляд в спину словно бы подгонял ее.

Поднявшись на взгорок, она решилась оглянуться — и точно, оборванец преследовал ее, поотстав. Захваченный врасплох, несмотря на разделявшее их расстояние в сто или двести шагов, он не успел скрыться — негде было прятаться среди открытых пустырей с редкими пыльными кустами; запнулся как будто и двинулся себе вразвалочку, посвистывая, очевидно, и поглядывая в небеса. Бродягу, во всяком случае, не занимала ни караульня, ни развешенное на воротах богатство — немалое по рыночным ценам, нездоровый интерес его ограничивался Золотинкой.

Она медленно пошла под уклон, соображая, как быть. Остановиться, чтобы глянуть наглецу в глаза? Ускорить, напротив, шаг, бежать, пока он отстал за извивом дороги? Настырный проходимец, пожалуй, мог испортить день и уже отравил тот блаженный полусон чувств, то мечтательное, наяву забытье, которое было где-то близко, обещая пророческое прозрение и, может быть, кто знает? чудесную связь с чувствами и ощущениями Юлия через сотни верст в Толпень. Это и было самое скверное, что навязчивый бездельник, каковы бы ни были его намерения, (может быть, вполне невинные) разрушал покой, то внутреннее согласие ощущений, которое необходимо для прозрения. Золотинка знала по опыту, как трудно сосредоточиться, войти в нужный настрой и как легко сбиться на всяком досадном пустяке. Оберегая себя от злости и раздражительности, которые не оставили бы места для иных, тонких и ускользающих ощущений, она отказалась от мысли дождаться преследователя, чтобы покончить с недоразумением какой-нибудь резкой грубостью, но точно так же не решалась она бежать, что означало бы то же бесплодное беспокойство только с другого конца.

Оставалось одно — не замечать преследователя в расчете, что все образуется как-нибудь само собой, что проходимец рано или поздно отстанет и потеряется. Версты через две дорога поворачивала к северу, карабкаясь на зеленые склоны гор, а Золотинка знала там укромную тропку на юг к морю, в дикие кручи и заросли, где нечего было искать ни людям, ни овцам, где отродясь никого не бывало, кроме одиноких мечтателей и разбойников. Здесь она рассчитывала затеряться.

Бродяга осторожничал — изредка оборачиваясь, Золотинка не примечала его воочию, но, не имея достаточно самообладания, чтобы вовсе не обращать внимания на докуку, она осматривалась внутренним оком и каждый раз чуяла где-то близко горячий охотничий гон; частые повороты дороги, корявая растительность по обочинам и камни давали богатые возможности для игры в прятки.

Оглянувшись на росстани последний раз, Золотинка прыгнула вместе с едва приметной тропкой вниз и, сбежавши по каменистому склону, оказалась в заветных дебрях, где и сама путалась, что уж говорить о чужаке. Потеряв дичь, бродяга потерялся — отчаянно недоумевал где-то там, на дороге.

Золотинка успокоилась, скоро она услышала томительный рокот прибоя, сняла плащ и личину, которую трудно было носить по жаре, потом подоткнула подол за пояс, чтобы не порвать шелк, прыгая по камням и кручам. Теперь она часто останавливалась и озиралась, пытаясь узнать место, где четыре года назад лежала в жесткой траве и, раскинув руки, бредила наяву будущим. Малый распадок этот однако трудно было сыскать, хотя в памяти всплывали забытые, казалось, подробности.

Однообразные нагромождения скал, куцые, покалеченные ветрами сосны и можжевеловые чащи манили скорой отгадкой и опять обманывали. Золотинка плутала, в недоумении возвращаясь назад, чтобы взобраться на какую возвышенность и оглядеться. И наконец с досадой в душе принуждена была отказаться от надежды найти то, что потеряно было в пучине прошлого, по-видимому, безвозвратно. Она живо сбежала с поросшего дроком косогора в открытую на море ложбину и тогда… узнала этот клочок земли между камнями.

Здесь ничего не изменилось, словно бы здесь за четыре или сколько? послушайте, за три с половиной года не бывало живого человека. И эта щербина в камне… полеглая редкая трава…

Обаяние прошлого остро и сладко охватило Золотинку. Чудилось, что три наполненных страстями года выпали из времени, оказавшись игрой воображения. Да так это, верно, и было: сколько бы ни прошло лет, в жизни этой скалы и трав, этого кустика над обрывом к блистательному морю ничего решительно не происходило.

Священный морской простор. Золотинка сидела на краю обрыва, потом бросила плащ и легла, пытаясь сосредоточиться на далеком, вспомнить полузабытый восторг и упованья, с которых началось все то, что привело ее теперь сюда снова. Мысли блуждали, уклоняясь на впечатления сегодняшнего дня. С завистью переживала она счастливое беспамятство, которое охватило народ на площади, а то, что совсем недавно еще представлялось ей значительным и несомненным, выглядело сейчас блажью. Трудно было убедить себя в важности и благотворности одинокого чудачества, после того как какой-нибудь час назад ты пробился через восторженную, ревущую, безобразную и родную, знакомую, как море, как море же, как небо, как земля непостижимую толпу.

Она подумала, что все это ужасно глупо. Глупо, что она здесь, а Юлий там, когда хорошо вместе. Глупо молчать, когда нужно говорить. Глупо отталкивать, когда томится грудь. Глупо мечтать, когда столько жизни! И самое глупое то, что сколько ни повторяй себе глупо, через глупость не переступишь.

Все же она пыталась еще заставить себя мечтать, но это было невозможно, как невозможно заснуть, среди долгой безнадежной бессонницы, когда натруженное постелью тело и натруженные однообразием мысли сопротивляются разумным усилиям воли.

К черту! сказала себе вдруг Золотинка, вскакивая, как подпрыгивая. Без промедления взметнула она платье, собираясь раздеться, чтобы бежать к морю, и по всегдашней своей порывистости, только сейчас, закинув подол на голову, сообразила, что надо бы осмотреться. Не поворачиваясь, она окинула внутренним оком скалы и словно обожглась о жаркий задор охотника. Забытый, оставленный в небрежении проходимец был уж опять рядом. И, верно, подсматривал.

Со вздохом Золотинка спустила платье, одернула на бедрах и обернулась, не удосужившись застегнуть грудь. Глаза ее сузились. Нечего было играть в прятки.

Проходимец, очевидно, понимал это не хуже Золотинки. Не скрываясь больше, он зашуршал щебнем на круче между сосен и скатился, отчаянно размахивая руками, прямо к ногам волшебницы, где окончательно потерял равновесие и хлопнулся на колени, упершись в землю ладонями. Вряд ли это можно было назвать особенно изящным поклоном.

Оборванный одноглазый бродяга. Темное, в подсохшей коросте и давних рубцах лицо его искажала косая тряпица, что проходила, прихватив немытые патлы на лбу, через глазную впадину и заросшую недельной щетиной щеку за ухо. Мало располагающую рожу эту помечал также изломленный горбатый нос. Все было вкривь и вкось — бродяга подвернул щиколотку, когда свалился с откоса, поднявшись, он охнул и скособочился, вынужденный переставлять ногу, как ходулю.

Однако Золотинка, разбирая чужие ощущения, не улавливала особой телесной боли. Угадывалась, скорее, хитрость, желание обмануть, та смесь враждебности и слащавости, из которой и складывается обман. Вот это: нечто враждебное, угрожающее и нечто слащавое, любострастное. И дикая разноголосица побочных трудно различимых между собой вожделений. Пренеприятная, в сущности, смесь.

Распрямившись, Золотинка не застегивалась и не заботилась прикрыть грудь, бешенство сковало ее, она не двигалась.

— Что надо?

Бродяга, ничуть не обескураженный, не подбирал слов и не медлил с ответом, но, боже, что это был за голос! Неестественный, простуженный сип, какой приобретают, по некоторым рассказам, больные дурной «мессалонской болезнью»:

— Одна, без толпы холуев, без спутников… — просипел он с неясным выражением.

Имея один глаз вместо двух, Косой должен был вдвойне таращиться, чтобы не упустить движений волшебницы и между тем не забывать тайну расстегнутого платья, где посверкивал меж грудей тяжелый зеленый камень.

— Ты Золотинка? — сказал он затем с несколько вычурной развязностью, за которой проскользнула и неуверенность — бродяга словно еще испытывал, примеривал ту степень наглости, какая необходима была в деле.

— Что это еще за «ты»? — возразила она, стараясь обуздать себя, смирить удушливую волну враждебности, на которую не имела права, обладая подавляющим преимуществом в силе. Чего бродяга, может быть, недостаточно отчетливо сознавал.

— А ты хотела на вы? — гнусненько хмыкнул он. — Где же ты видела, чтобы убийца величал жертву на вы? Это было бы извращение.

И показал нож — скользнувшее из рукава лезвие, довольно невзрачное, в пятнах ржавчины.

В глуповатом удивлении Золотинка вскинула брови — она почему-то не ожидала, что появится и нож. Хотя, вообще говоря, это только упрощало дело, не надо будет рассусоливать. Бродяга стоял пока что слишком далеко, чтобы нанести неожиданный удар, однако в чувствах его прощупывалось лихорадочное возбуждение, которого, может быть, хватило бы и на убийство.

— Тебя наняли? — сказала она наугад.

— А как ты думаешь?

— Думаю наняли.

— Догадливая.

— Так. Ты из столицы? — продолжала она по наитию.

— Из Толпеня, — просипел он, на мгновение запнувшись.

— Я знаю, кто тебя нанял. Красивая полноватая девушка лет двадцати пяти.

И хотя бродяга не выдал себя, не дрогнул лицом, его словно варом обдало, все чувства всколыхнулись, он стиснул нож…

— Гляди-ка, от тебя не укроешься. Все-то ты знаешь. Не слишком ли много ты знаешь? — просипел он своим гнилым голосом, который затруднял речь и обращал ее в сугубую гнусность. В душе его билась боль и путало все смятение. И злоба — то что Золотинка различала как злобу, — и нечто противоположное, была там жаркая, страстная, противоестественная потребность слиться с жертвой, разделить ее участь — извращенное сладострастие убийства. Нечто настолько жгучее, чадное, что не хватало духу перебирать эти уголья, Золотинка не находила сил понимать.

И она чувствовала — то не раз с ней бывало — что, погружаясь в ощущения человека глубоко и пристрастно, теряет свое «я», ту независимость сознания, которое необходимо, чтобы отстоять свою личность. Она знала, что нельзя безнаказанно долго шарить в чужой душе, питаться чужими страстями, не обращаясь в этого другого, и уже сейчас с отчужденно присутствующим где-то беспокойством понимала, что проникается ощущениями противника и глядит на себя со стороны… Что совсем не безопасно, когда у противника нож. И ты сам себе его к горлу приставил.

— Послушай, — сказала она миролюбиво, — сегодня чудесный день. Солнцеворот. Ты толкался со мной на площади, среди этого буйства жизни… Ты выслеживал меня, ты глядел в спину, чтобы догнать, садануть ножом. Кровь, судороги. Не гадко? Ты не испытываешь даже простой брезгливости? Догнать человека и убить.

— Ты не человек! — быстро возразил он, защищаясь. — Не человек — оборотень.

— Предположим, что это так, — пожала плечами Золотинка, не особенно даже удивившись. — Но разве оборотни не люди?

— Может, и люди, — просипел, кисло скривившись, бродяга, — да мы-то для вас не люди. Мы для вас кто? — быдло. Вы-то умники — мы дураки. Оборотни обсели честных людей, как мухи, жизнь они нам загадили — вот что.

— О, да тут целая философия, — небрежно заметила Золотинка. — Я вижу, какой-нибудь маленький вертлявый, с кудряшками оборотень изрядно тебе досадил.

— И опять верно, — прищурил единственный глаз бродяга.

— А ты подумал, кому ты нужен, чтобы человек ради тебя поганил себе жизнь оборотничеством?

— А я, знаешь ли, не всегда вот с этим ходил, — хмыкнул бродяга, указывая острием ножа на грязную тряпицу через лицо.

— Вдвое проницательнее что ли прежде был? Смотрел в оба?

— Я и сейчас одним глазом тебя вижу.

— Чего же тебе тогда оборотней бояться?

— А я тебя не боюсь, — глухо молвил бродяга, поводя ножом. — Не боюсь, — повторил он, словно убеждая себя. — Ненавижу. — Все чувства его возмутились, как полыхнуло. Он ступил вперед, сокращая расстояние.

Золотинка придержала готовое уж было сорваться словцо, уразумев наконец, что впадает в пустое и злобное препирательство, словно нарочно дразнит бродягу, выводит его из себя бесстрастным по внешности противоречием. И чем больше она язвит, чем больше яда в ее лицемерном хладнокровии, тем больше утверждается в своем бродяга, ожесточаясь. Это-то и заставило ее опомниться, она поняла, что заигралась. Покосившись вниз на раскрытое с нарочитым пренебрежением платье, Золотинка взялась за пуговицы.

Отметил бродяга совершенную немалым внутренним усилием перемену или нет — не в том он был состоянии, чтобы заботиться ничтожными различиями в ухватках волшебницы, — но как будто обмяк, собственные терзания, душевный разлад и противоречия заставляли его колебаться.

— А если по-твоему… — помолчав, пробормотал он так, словно они собрались тут для мирной беседы. — что боюсь? Если по-твоему, — вскинул он глаза, — что тогда?

— Поэтому и готов убить? Из страха?

— А страшнее всего как раз потерять страх и расслабиться. Вот тогда страшно, — молвил он уже почти спокойно.

— Ты заблуждаешься. Оборотень не может скрыть свое естество. Кто совершает поступки, кто говорит, кто лжет и говорит правду, кто злится, кто жаждет, любит и ненавидит — тот сам себя разоблачает каждым шагом и каждым словом. Именно так. А все остальное — наша слепота. Ее и нужно боятся. Имея уши, не слышим, имея глаза, не видим. Вот что страшно. А убить ложь… Что ж, похвально убить ложь. Но как ты ее убьешь, если у лжи тьма обличий? Собственно говоря, чтобы убить ложь, нужно не бояться правды. Вот и все.

Что-то новое, доброжелательное, почти дружеское в мягком, женственном голосе волшебницы заставило бродягу насторожиться, он злобно мотнул ножом, оберегаясь от наваждения.

— Скажи еще, верить в людей!

Золотинка пожала плечами.

— Кто ничему не верит, тот верит всему.

— Красиво выражаешься, — враждебно обронил бродяга, делая шаг. В душе его колыхалось нечто мутное. — А теперь, — продолжал он неуловимо дрогнувшим голосом, — хватит болтовни. Ничто уж тебя не спасет, но хочу я одно: кто ты есть? Как тебя зовут? Имя!

Подбираясь ближе, он уже не прихрамывал, единственный глаз под сурово изломанной бровью смотрел с двойной бдительностью, о нерасположении шутить говорила скорбная складка рта.

Тягостное спокойствие владело Золотинкой.

— Все это не так важно, как кажется, — заметила она. — Но изволь: меня зовут Золотинка.

Подбираясь еще на шаг, почти неприметный, неразличимый шажок, бродяга покачивал головой, отрицая все, что говорила ему девушка.

— Я могла бы сказать, что, к счастью, к счастью для тебя, ты не способен на хладнокровное убийство. И это была бы правда, но она тебя не спасет — на хладнокровное не способен, а безумие уже рядом. Ты у края пропасти. Легко потерять равновесие.

— Имя! — повторял он, не слушая. — Ты скажешь мне имя, или… скажешь мне свое имя!

Сделает, поняла Золотинка. Содрогаясь от боли, пырнет ножом.

— Имя! — дрожал он, подступая.

— Золотинка, — покорно сказала она.

Покорность девушки сбивала его в тот самый миг, когда зачиналась подмывающая волна бить. Он должен был — зажмурившись! — заводить себя, словно карабкался без конца на падающую под ногами вершину.

— Имя! — повторил он, прохваченный бешенством.

— Золотинка, — отвечала она еще мягче, ибо не могла справиться с жалостью и удивлением, которую вызывал у нее мучительный клубок противоречий в этой растерзанной душе — убийца путался в них и душился, карабкаясь все вверх и вверх, чтобы свалиться в бездну.

— Имя! Я убью тебя, лживый оборотень! — рычал он уже в беспамятстве. Золотинка не понимала, как уберечь его от самого себя.

Мельком оглянувшись, она подалась назад и очутилась на краю глинистого обрыва, который падал размытым откосом до полосы раскатанного прибоем песка. Убийца сократил этот шаг, наступив на брошенный в траву плащ.

— Имя… — произнес он упавшим до шепота голосом как-то совсем бессмысленно — было это не слово, вздох перед ударом.

Завороженная чужой страстью, Золотинка ненужно медлила. Сторож на задворках сознания, однако, хранил ее, она знала, что уловит ничтожный, но постижимый миг, когда чувства и мысль убийцы соскользнут в удар.

Но и он медлил — растягивая безумие — завороженным, из кошмарного сна движением поднял левую руку к голове и потянул повязку, освобождая больной глаз, — здоровый, как мгновенно поняла Золотинка.

Нечего было ждать.

Давно уж опутавшись сетью, она готова была всякий час и, бросив взгляд за спину, оступилась в пропасть. Так это выглядело со стороны — едва подвинувшись, обвалилась.

Пронзительный вопль провожал ее падение, она летела исполинскими прыжками, вздымая облака пыли и лавины гальки, которые чудесным образом не причиняли ей ни малейшего вреда, не задевая ни ног ее, ни странно поджатого платья. Она летела вниз, а сверху доставал ее сжимающий сердце вопль — стой! Но Золотинка, как ни владела она собой в вольном и легком лете, могла обернуться не прежде, чем прянула на песок — бродяга сыпался за ней следом.

Не устояв после первого же скачка (этот сумасшедший понятия не имел, что такое сеть и как пользуется ею волшебница), он катился в пыльной лавине, обреченный покалечиться и разбиться. Золотинке не нужно было раздумывать — она подставила руки. То самое чувство, что заставило ее прыгнуть в пропасть вместо того, чтобы без затей переломить парня через колено, это же самое чувство — далеко зашедшее ощущение единства с жаждущим ее гибели человеком, бросило Золотинку на помощь. Она подставила подушку сети и приняла тело, когда парень, скользнув ногами в судорожной попытке удержаться, сорвался с последнего, высокого уступа, с подмытой волнами кручи.

В безобразных, спутанных объятиях оба повалились на что-то упругое, что мгновенно исчезло, оставив их на песке.

Что больше ошеломило бродягу — счастливое приземление сразу после убийственных объятий — нога на плече, еще не избытый ужас или песок в зубах, окровененный и неправдоподобно смятый, изменивший размеры нос — только он уставился на девушку в таком душераздирающем изумлении, что Золотинка и сама потеряла дар речи.

Повязка исчезла, бродяга глядел в оба глаза. В забитых землей волосах застряли камешки. Неясное еще открытие поразило Золотинку предчувствием, она приоткрыла рот, шевельнув языком в попытке невнятного слова…

А бродяга мазнул по щеке ладонью, отчего стерлись старые язвы и шрамы, обращаясь просто грязью… и поправил нос. То есть снял с него все наносное, лишнее… наклеенное.

И оказался Юлий.

— Тьфу! — плюнул Юлий разбитыми, в песке губами и подвинулся сесть. Был он, как кажется, невредим, если не считать множества ссадин и новой рвани в лохмотьях.

— Юлька! — прошептала Золотинка, только сейчас по-настоящему испугавшись всего, что могло случиться. — Как же я тебя не узнала?.. Боже, как же я могла тебя не узнать? — повторяла она в потрясении. — Что ж ты со мной делаешь? Да ты ведь хотел меня убить! — сообразила она вдруг, теряясь. — Хотел… я видела. И кинулся сам в пропасть. Здесь десять саженей высоты! Ты очумел? Что же ты делаешь?

Но он молчал, ожесточенно отплевываясь и отряхиваясь, и с усилием поводил шеей, не совсем уверенный, что все на месте. Молчал, перекореженный каким-то озлобленным, несчастным, растерянным, исполненным жгучего отчаяния стыдом.

Вдруг Золотинка спохватилась, что подсматривает в душу любимого без разрешения, и поспешно прикрыла внутреннее око.

— Юлька! — потянулась она робкой рукой. — Что? Как? Ты цел? Что ты такое учудил?.. Ты рехнулся? Зачем ты за мной прыгнул? Зачем же прыгать?..

— Молчи! — просипел он надсаженным, все равно незнакомым голосом. — Молчи! — вскричал он, стиснув кулак. — Молчи! Или я не знаю что… Молчи! Потому что я проклят!

— Юлька… — протянула Золотинка, как-то жарко ослабев. — Ты гонялся за мной с ножом.

— Я хотел тебя убить! Я должен тебя убить! Поэтому… потому что оборотень!

— Я — оборотень? — изумилась Золотинка, подзабывши двусмысленные объяснения на горе. — Я не оборотень, — произнесла она слабым голосом и убежденно, в глубоком внутреннем убеждении покачала головой, все отрицая.

— А кто оборотень? Кто оборотень? — продолжал он в ознобе. — Золотинка — оборотень? В кого ты ее превратила? И кто ты, наконец? Скажешь ты свое имя?

Золотинка подвернула рукой снег волос и занесла к глазам.

— Никто не оборотень, — сказала она почти спокойно. — Каждый тот, кто есть. И всегда им был.

— Как? И Золотинка, которая стала невесть кем?

— Та, что дала тебе нож?

Он нетерпеливо мотнул головой, отмечая ненужные уточнения.

— Это Зимка. Колобжегская моя подруга, можно сказать.

— Ты сюда и своих подруг приплела?

— Она и есть Зимка. Без обмана.

— А ты кто? Без обмана.

— Я — Золотинка.

Юлий тронул грязный, в ссадинах и кровоподтеках лоб.

— Повтори еще раз.

— Золотинка, — прошептала она, неведомо чего оробев — словно у него было средство это лживое заявление опровергнуть.

— И всегда ею была?

— И всегда ею была. Ну то есть как… В каком-то смысле не всегда. Но с начала.

— Так, — молвил он, совершенно уже ничего не понимая. — А та, другая? С начала и с конца и во всех смыслах.

— Зимка Чепчугова дочь Лекарева из Колобжега. — Она забавно пожала плечами — можно ли выразиться полнее.

— А кто ее обратил в эту… из Колобжега?

— Я обратила.

Юлий дернулся — вот поймал он колдунью на слове, вот добрался он до определенности, что-то как будто забрезжило в зачарованном хороводе призрачной правды.

— Ты ее обратила? — повторил он, требовательно присматриваясь к Золотинке.

— Да.

— Хорошо. Кем она была до того, как ты ее обратила?

— До этого она была великой слованской государыней и великой княгиней Золотинкой.

— Так. Отлично. — Ему нужно было подумать. — А ты что? Ты откуда взялась? Ты тоже была великой слованской государыней и великой княгиней?

— Все это время?

— Все это время, черт побери!

— Все это время нет.

— А когда?

— Никогда. Никогда я не была государыней. Я только Золотинка.

— Только Золотинка! — усмехнулся он против воли. — Звучит очень скромно. Ладно. А она кто? Она была Золотинкой?

— Она была княгиней,

— А ты кем была?

— Я была Золотинкой. А потом пигаликом.

— Ты была пигаликом? — быстро спросил он.

— Была.

— А она?

— Зачем? Она была княгиней.

— Так, — он опять запнулся. — Вас уже четверо, и становится все время еще больше. Ты была Золотинкой, но не была княгиней, а она была Золотинкой, но не была пигаликом. Так?

— Что-то этого я уже не понимаю, — смутилась теперь Золотинка.

— Но ведь вас было две?

— Нас было две… — заворожено повторила она.

— Так, — измученно выдохнул он и помотал головой. — Начнем с начала. К черту всех посторонних. Семьсот шестьдесят девятый год. Лето. Это ведь вполне определенное время, год был один и лето только одно. Тут путаницы не должно быть. Так?

— Так.

— Я таскаю помойный ушат по Колобжегу. Я один, я знаю про себя, что я это я, тут нет вопросов. И со мной еще кто-то, тоже вполне определенный человек. С кем я таскаю ушат?

— Со мной.

— С тобой? — повторил он в недоверчивом удивлении. Он совсем не ожидал такого простого и, главное, однозначного ответа. — С тобой? — Он посмотрел на девушку, словно чего-то еще ожидая. — С тобой?

Это-то и было самое важное.

Только тогда… только теперь он понял!

— Мы таскали ушат с тобой? — проговорил он тихо, словно опасаясь спугнуть новое, светло поднимающееся в нем чувство. — Это была ты? Это ты?

Золотинка не могла говорить. Только кивнула.

— Ты… — повторил Юлий размягченным голосом. — А потом, на скале, над Белой? Потом, в Каменце?.. Помнишь, что я сказал тебе на скале?

Золотинка опять кивнула, хватая зубами губы.

— Что бесполезно… бесполезно лгать на краю бездны. Что перед этими вечными далями наша бескрылая ложь и наша самодовольная, ограниченная правда? Я это запомнила.

— И ты поцеловала…

— …Камень.

— А когда ты ушла… я тоже поцеловал.

— Я слышала шум обвала или лавины.

— Я бросил тот камень в пропасть.

— А я…

— Ты, — молвил он, невесомо коснувшись кончиками пальцев ее запачканного песком колена, отчего Золотинка сбилась и ничего уже не смогла произнести, кроме коротенького, похожего на всхлип:

— Я.

— Ты.

— Я.

— Боже! Да ведь я же тебя люблю, — проговорил, прошептал он, словно удивленный, словно сраженный этой нечаянностью. — Здравствуй, Золотинка.

Она кивнула и опустила голову, но не так быстро, чтобы он не заметил слезы. Не возможно было ничего говорить. Они молчали так долго, что трудно было теперь подыскать слово.

— Что у тебя с голосом? — глухо сказала она наконец, не открывая лица.

— Ай! — отмахнулся он с преувеличенной живостью. — Скоморохи смазали глотку какой-то дрянью. — Обещали, к ночи пройдет. Дерет ужасно, дрянь.

Они сидели на горячем сухом песке, не замечая жаркой одури дня.

— Золотинка, — позвал потом Юлий.

— Да.

— Я все равно не понимаю.

— Я тоже. — Она подняла ясные умытые слезами глаза.

— А почему у тебя волосы белые?

— Поседела, — сказала она с печальной усмешкой. — Мы прожили целую жизнь, Юлька. Порознь. Может, я бы не поседела, если бы мы шли с тобой вместе.

— Моя вина, — молвил он тихо. — Я очень любил тебя… — И удивился тому, что сказал, этой чудовищной несуразице. — Я люблю тебя! — вскинул он взгляд. — Боже мой, я всегда любил тебя! Как можно было этого не понимать?! Да, да… всегда! А когда не любил, когда не знал тебя, когда и ведать не ведал про маленькую девочку из Колобжега, что лопочет «суй лялю!» — тогда и не жил. Когда любил — то жил. Я любил тебя и тогда, когда любил…

Трудно было ему говорить об оборотне, не находил слов. Золотинка кивала часто и поспешно, чтобы он не договаривал до конца, не мучился. Но он считал нужным закончить.

— И когда я любил ее, то любил тебя. Всегда я любил тебя, всегда. Потому-то сразу тебя узнал. Узнал любовь, которую было уж потерял… Я узнал ее сразу, как увидел. — Он запнулся. — А ты? — шепнули губы.

— Да… — шевельнулись в ответ губы.

И они опять замолчали, замолчали от полноты чувств, от невозможности пережить и постичь все, что нахлынуло на них разом.

— А ты? — начал он. — Ты много пережила за эти годы?.. Много.

— Не так много как ты.

Он удивился.

Она пояснила:

— Полгода я была в камне, без чувств. Я меньше тебя жила — на полгода.

— Как странно, — сказал он, подумав. — Я совсем не знаю тебя.

— И я.

— Но я люблю тебя. И всегда любил.

— И я, — прошептала она эхом. Слабое, нежное эхо, от которого изнемогает сердце.

— Послушай! — спохватился он вдруг. — Но это правда? А кто запустил искрень? Сорокон и все это…

— Я.

— Ты запустила искрень? И сейчас… можешь, когда захочешь?

— Ну да, — отозвалась она с некоторым недоумением. Почти оскорбленная, почти обиженная. Казалось, она отодвинулась. Словно все было кончено между ними от одного неловкого, лишнего, совсем не нужного вопроса, которым нельзя задаваться у ленивой морской волны в томных лучах солнца.

— И ты меня любишь? — спросил он так же резко и требовательно.

— Люблю, — шепнула она, дрогнув.

— А за что?

Тут только она поняла, что спрашивал, что имел он в виду, когда некстати помянул искрень и Сорокон. Через мгновение в глазах ее показались слезы. И она сказала, улыбаясь:

— Да я потому и запустила искрень… что люблю.

И она позволила себе. Она позволила себе радость: гибкими длинными пальцами обвела взъерошенные кудри, убрала их с грязного лба, с такой бережной негой коснулась, что от этой ласки пронизала ее саму дрожь, невольная и неодолимая. В глазах заблистали слезы… и опять заиграло солнце.

— Нужно умыться, — заметила Золотинка, отстраняясь. — Я посмотрю твои ссадины и ушибы.

Пустяки, возразил Юлий, принимаясь отнекиваться с неожиданным даже упорством. Обескураженная сопротивлением, Золотинка не остановилась перед необходимостью заглянуть Юлию в душу, все равно нужно было приоткрыть внутреннее око, чтобы обследовать раны.

…Там было сознание неравенства отношений, подспудная боязнь зависимости от бесконечных волшебных благодеяний. Она поняла и это: некий трудный, ненужный и недостойный счет, которого не должно быть между близкими: кто больше дал и больше получил. Ощущая себя в долгу, в неоплатном долгу — может статься, с каменецкого еще излечения — Юлий постоянно помнил, что попал в положение облагодетельствованной стороны, на женскую часть, как понимал он это в соответствии со своими тарабарскими воззрениями. Различая Золотинку и Лжезолотинку все равно умом, а не чувством, он считал за собой долг, который не прибавлял, между прочим, любви. И только что спасенный, свалившись с кручи в нежные объятия той, за ком мгновение назад не признавал и права на жизнь, оказался он в положении невероятном и унизительном и поэтому дергался, испытывая мальчишеское побуждение отречься от всех своих телесных недугов, чтобы… Он и сам не знал для чего.

Наверное, он страдал бы еще больше, когда бы сообразил, как легко и ясно читала Золотинка в его душе этот мальчишеский бред.

Стыдно ей стало и смешно. Стыдно, оттого что Юлий был прав, опасаясь неравенства, опасаясь как раз того, что Золотинка и делала: лазила ему в душу безнаказанным волшебством. Смешно… потому что она любила.

— Ну, помыться-то все равно придется, — сказала она, улыбаясь.

Все ж таки он немало разбился, это обнаружилось, когда двинулся к морю затрудненной, ковыляющей походкой.

— А ты? — спросил он, скидывая с себя лохмотья у самой черты прибоя.

— Я там, — смутилась Золотинка, и тотчас, не дожидаясь насмешливого или, может, укоризненного взгляда, отвернулась и побежала мокрым твердым песком, где катилась пена, за камни. Она разделась спиной к Юлию, убедившись, что он и так вряд ли мог видеть что-нибудь, кроме плеч, и торопливо опустилась в волну.

Она недаром торопилась — раз-другой бултыхнулась, ныряя глубоко в темную толщу вод, и поплыла сильными взмахами обратно — Юлий уж шел по берегу, без одежд, стряхивая с себя брызги.

Золотинка окинула его жадным и стыдным взглядом — первый раз в жизни она видела обнаженного мужчину. Спотыкаясь, вытащила спрятанный на мелководье под охрану крабов Сорокон, на бегу уж надела его на грудь и кинулась к брошенному у воды платью. Облипающий шелк неловко тянулся по мокрому телу, Золотинка путалась, не успев за спешкой даже волосы отжать, и бросила на песке без употребления штанишки, чулки и прочее.

Но это не спасло ее, потому что Юлий шел ровным неумолимым шагом и остановился, открытый весь на голом белом песке, где не было ни малейшей тени, ни малейшей двойственности или неясности, кроме нагого повторения юноши, что солнце опрокинуло наземь. Судорожный взгляд Золотинки обежал Юлия сверху донизу, и зрачки дрогнули, когда она зацепилась за то, что нельзя было миновать никакой силой. Золотинка чувствовала, что горит от слабости, ужаса… от изнемогающей в себе самой страсти, которая граничила и с отвращением.

Лохмотья Юлия валялись в пятидесяти шагах по берегу, он не принес с собой даже тряпки.

— Ты весь… изранен. Печет же… от соленой воды, — пролепетала Золотинка, пытаясь устыдиться, хотя и так уж горела от стыда.

Стой так! испуганно воскликнула она, едва он сделал шаг, вытащила из-за пазухи Сорокон и ослепила Юлия вспышкой, предупреждая встречное его движение. Поневоле он зажмурился и остановился, расслабленный действием камня.

Кровавые царапины на лице затянулись сразу, словно Золотинка загладила их невесомым движением ладони… ободранный локоть… синяки… внутренние ушибы… Дело помогало Золотинке владеть собой, пренебрегая той обморочной слабостью, которой поддалась она малую долю часа назад. К несчастью однако она вылечила Юлия, избавив его от раздражающих и отвлекающих болей, прежде чем просохло влажное, местами совсем мокрое платье. Испачканный песком бледный шелк лип к груди, что вздымалась вместе с дыханием, тонкий, неосязательный шелк выдавал острые затвердевшие соски, заставляя Золотинку под взглядом Юлия торопливо одергивать платье, что только путало мысли да сбивало с толку. Она обнимала его своей целительной силой, он мешался со своими объятиями, совершенно лишая ее самообладания… руки его скользили, пробирались куда-то, трогали… И оказалась она в объятиях прежде, чем вылечила. Прежде чем что-нибудь поняла, потому что, жесткий и напряженный, он тыкал ее каким-то локтем. И она обомлела на твердой, широкой, как плита, груди.

— Но нет! Нет! — забилась она со страстной мукой, с такой кликушеской силой, что Юлий, вовсе не склонный уже к снисхождению, должен был все же сказать:

— Но почему?

— Пусти! — билась она, не способная ни на что, только просить.

— Почему?

— Пусти! — отвечала она одно.

— Почему?

— Но я молю тебя… родной мой… любимый… лучший… радость моя… пусти… пусти… — Она дрожала, пытаясь защищаться, толкала его локтями.

— Почему? — повторил Юлий, делая мучительное усилие над собой.

— Прости! — прошептала она в беспамятстве.

Он повернулся и пошел за своими лохмотьями, оставляя в мокром песке отчетливые, как грубое слово, озлобленные следы.

Охваченная головокружением, Золотинка опустилась наземь.

Когда Юлий вернулся в своем живописном наряде, она сидела все также и только подняла неподвижное, залитое слезами лицо. Тронутый и пристыженный, хотя он действительно не понимал «почему», Юлий, уже не хмурый и мрачный, но как будто скучный, опустился на горячий песок рядом.

— Прости! — прошептала Золотинка, касаясь руки. А потом потянулась целовать — словно влажным лепестком коснулась его поджившие губы.

Он вздрогнул. Наверное, от неожиданности. А потом пожал плечами.

— Прости! — повторила она еще раз, потому что ей доставляло удовольствие говорить это слово. Это или любое другое, такое же чувственное и нежное. Слово это позволяло трогать робкими пальцами лоб, навивать влажные кудри и с трепетной лаской пробираться в прорехи лохмотьев.

— Но почему? — сказал он с чисто мужской тупостью.

Ей трудно было говорить. Знала она почему или нет, только произнести не могла, заменяя ответ лаской.

Он же был неподвижен, отчужденный и скучный, и она, страдая, должна была прошептать через силу:

— Потому что это я… — И припала лицом в колени между грязных его штанин.

Неуверенно, словно на пробу, он тронул ее за плечи и прижал к себе. Он понял. Он понял, что это не была игра.

— Прости, — прошептал он, бережно целуя белую макушку.

Он понял. Он испытывал не обиду, а гордость. Гордость оттого, что имеет непостижимую, необъяснимую, ничем не заслуженную власть над чувствами и душой этой чудесной девушки, великой и могучей волшебницы.

— Я сама не знаю почему, — прошептала она ему в грудь. — Не знаю… Мне больно… больно… — Она запнулась, вздыхая, чтобы перебраться через несколько слов. — Оттого… Это оттого… Зимка отняла у меня самое дорогое, она украла — лучшую пору наших отношений. То, чего не вернуть. Ты смотришь на меня, как на продолжение… как на продолжение… как… — Слезы мочили ему рубаху, капали в прорехи, ожигая живот. Золотинка не поднимала головы.

Юлий бережно ее гладил, прощупывал проступающий под платьем позвоночник, обнимал плечи и теребил волосы… не смея возражать, потому что Золотинка была права. Все Золотинка знала и понимала, все прожила она чувством. И Юлий, честно прислушиваясь к себе, не мог не сознаться, что не так-то просто на самом деле отделить одно от другого, разобрать две Золотинки между собой — проросли они друг в друга плотью. И Юлий… Юлий любил эту и любил ту, потому что отдал той нечто такое, что уж нельзя вернуть. Как ты вернешь то, что отдал? В сердце его проникла грусть.

— Когда-то, — молвил он с деланным смешком, — помнишь, я угрожал тебе, что брошусь со скалы, только коснись! И вот, чем это обернулось! Я бросился за тобой с обрыва, как сумасшедший. А потом… потом, — он фыркнул, пытаясь выказать чуть больше небрежности и легкомыслия, чем это было ему по силам, — потом ты не дала себя коснуться… Если бы ты только знала, как стыдно. Стыдно.

Золотинка лежала в его ногах, уткнувшись куда-то в живот и подняла голову как раз, чтобы принять на щеку упавшую сверху слезу. Он покривился, отрицая эту слезу гримасой.

— Она, — сказала Золотинка, не отираясь, — она, — сказала она, подернув плечами, как в ознобе, — она отняла у меня даже свадьбу.

Юлий подвинулся распрямиться. Такого рода частность и не всходила ему на ум.

— Ты хочешь свадьбу? — спросил он, соображая, какая тьма нравственных, правовых и общегосударственных затруднений ждут его на пути через повторную свадьбу с одной и той же княгиней.

— Ну, это невозможно, — возразила Золотинка, опять его удивляя. — Это было бы нелепо и глупо. Мы оба чувствовали бы себя преглупо. Потерянного не вернешь.

— Может… тайную свадьбу устроим? — осторожно предложил Юлий, сразу же понимая, что это еще хуже.

Она только хмыкнула — но очень выразительно. Она умела смеяться над собой и не затруднялась этим.

— Пусть! — сказала она и кинулась на песок навзничь. — Мы повенчаемся морем. Да кто нам нужен? Только море, только небо… вселенная, и ничего больше. Вселенной нам хватит, чтоб повенчаться!

Мерно ухали волны. Легкий ветер с моря, замирая в изнеможении, бессильно колыхал шелк, пытаясь поднять его над коленями девушки и забросить. Песок посыпался, когда она повернула голову, чтобы посмотреть в глаза.

— Действительно! — глухо сказал Юлий и прилег сбоку, ощущая ее горячее бедро.

Золотинка засмеялась, быстро ответив на поцелуй, и вывернулась. Живо вскочив, она снова клюнула Юлия губами, она дурачилась:

— Ты есть хочешь?

— Есть? — пробормотал Юлий.

— Ну да! Ням-ням.

— Хочу, — сказал Юлий, раздумав обижаться.

Да он бы и не успел обидеться, даже если бы оказался настолько косен, что держался за старое; верно, это была последняя его попытка воспользоваться старым опытом для новых отношений. Юлий чувствовал, что знакомый до умопомрачения смех обманывает его дважды — обманывает обманчивым сходством с бывшим прежде обманом, но этому уж нельзя было обижаться, имея за душой хоть малую толику умения видеть смешным и самого себя.

— Сначала свадебный обед. Или ужин, — Золотинка важно задумалась, уставив руки в бока и оглядываясь. Она чуточку переигрывала, в чем сказывалась каким-то извилистым путем тайная неуверенность в себе и напряжение, которое она испытывала в присутствии Юлия. В сущности, они так мало были еще знакомы!

Немногим лучше держался и Юлий. Она играла, а он не находил ничего лучшего, как усвоить положение зрителя, снисходительно улыбаясь. Они дичились друг друга всякий раз, когда подъем чувств, напряжение страсти, которое уничтожало неловкость, слабело и являлась необходимость обыденных разговоров и поступков.

Золотинка рьяно взялась за дело, хватаясь и за то, и за это сразу, бросая одно, чтобы не упустить из виду другое и третье. Она не давала себе передышки и, казалось, не нуждалась в ней — все второпях, резко и порывисто, подскакивая, где нужно встать, кидаясь, где нужно повернуться, и пускаясь бегом на третьем шаге. Юлий лишь диву давался, присматриваясь к девушке. Ничего ему и не оставалось, как наблюдать, не находя себе занятия.

А Золотинке многое нужно было предусмотреть, о многом позаботиться, чтобы устроить на пустынном берегу сносный праздничный ужин. Поймать рыбу и тут же одним безжалостным движением брови ее распотрошить, в несколько мгновений вычистить и порушить зазевавшегося кальмара, выгнать на берег целое шествие крабов, поставить их в очередь в ожидании кипятка, нарезать морскую капусту, разложить ее на чисто вымытом камне — все это было, конечно, для Золотинки безделица, это все она устаивала мимоходом, в буквальном смысле слова не приложив руки. Но нужно было позаботиться в этой пустыне и о воде. То есть собрать среди ясного неба тучку и, не отдавая ее на волю ветрам, загнать с моря на берег, чтобы неукоснительно выдоить на крошечном пятачке триста шагов в поперечнике… Да! Нужно же было иметь к этому времени костер, где калились сами собой попрыгавшие в огонь булыжники. И позаботиться о посуде — движением бровей выточить несколько котлов. И тотчас, едва округлые ломти камня размером с бочку и с кастрюлю, вырезавшись в валунах с каким-то поросячьим визгом, в вихре каменной крошки, повыскакивали из своих гнезд и унеслись к морю, чтобы утопиться, — тотчас нужно было уже собирать сыпанувший при ярком солнце дождик, нужно было развесить в воздухе обозначенный только тарахтеньем капель покров и направить журчащие над головой ручьи в назначенные им емкости.

Дикий терн над обрывом при том же торопился ублажить волшебницу огромными, как кулак, сливами, земляника, малина и дикий лук надрывались породить противоестественные по величине, одуряющему запаху и сладости плоды, за каковыми потугами никакой сердобольный человек, вроде Юлия, не мог наблюдать без удивления. А посаженные на траве чайки, чирки, бакланы и случайно, по недоразумению оказавшийся в женском обществе орел, тужились и кряхтели, имея строгий урок по два яйца на сестру. Тем временем росли и плелись стены незатейливого опять же по спешке и недостатку времени балагана из тонких ветвей жимолости.

Все требовало присмотра и распорядительности, сметки, глазомера, нюха и хватки, расчета и вдохновения. Как ни торопилась Золотинка, как ни гоняла стадами и стаями лесные плоды, деревянные тарелки, ложки, цветы, зелень и просто бултыхающиеся в воздухе капли пресной воды размером с яблоко и с арбуз, понадобился добрый час, чтобы можно было усесться на сплетенные из живых ветвей стулья за уставленный яствами низкий каменный стол.

В просторном покое под зеленой крышей было сумрачно, но все равно жарко. В изнеможении, стряхнув со лба пот, Золотинка плюхнулась на гибко поддавшееся под ней сиденье и сказала:

— Всё!

Праздничный ужин прошел в молчании, которое они честно пытались преодолеть, не понимая, что происходит. Не понимая то есть, что уложившиеся в несколько часов отношения их от знакомства у подножия кручи и до свадебного ужина были еще слишком новы и необычны, слишком стремительны и неровны, чтобы можно было наслаждаться близостью, не испытывая напряжения от неуверенности в себе и друг в друге. То, что происходило с ними сейчас не имело прошлого, потому что то прошлое, что у них было, то прошлое, на которое только и можно было бы сейчас опереться — какое бы ни было оно само по себе отрывочное и неполное, — подразумевало совсем другие отношения и обстоятельства. В сущности… в сущности, Золотинка нуждалась в пощаде и, не умея этого выразить, не смея даже понимать себя, умела зато заморозить и Юлия, слишком податливого и чуткого, чтобы устоять перед необъяснимой холодностью.

Изредка обменивались они словом. Юлий заметил, что маловато соли. Можно было бы выпарить соль из морской воды, отозвалась Золотинка, но это потребовало бы времени.

А земляника во рту тает, ничего слаще и диковинней, кажется, не едал, утешил ее некоторое время спустя Юлий.

Золотинка сказала, спасибо.

И сливы тоже, отметил Юлий.

Спасибо, повторила Золотинка.

Было очень тихо, море едва роптало и шевелилось. Прибрежные заросли, поникнув, млели в вечернем зное. Слышно было, как где-то рядом, у залитого солнцем входа, носятся, бьются крыльями, сцепившись в смертной хватке стрекозы. Жених и невеста воспитанно ели, жевали медленно и прилично. А поднимаясь, чтобы потянуться за блюдом, делали это в несколько неловких приемов: Юлий прижимал к животу лохмотья, чтобы не болтались над столом, а Золотинка с ужасом замечала затрепанные, а частью порванные кружева на манжетах — когда ей было возиться еще и с платьем?

Можно было бы созвать птиц, спохватилась она вдруг.

Юлий, похоже, подавился.

Она нам почирикают, пролепетала Золотинка, краснея.

Похлопать по спине? испугалась она затем, обнаружив, что Юлий по-прежнему пучит глаза и прыскает ртом.

Спасибо, я уже, отвечал Юлий между приступами кашля. Он старательно прикрывал рот и отворачивался, содрогаясь.

Потом оказалось, что оба уже наелись и продолжают есть из вежливости, не зная, как встретиться взглядом.

Но это не могло продолжаться бесконечно — наступила тишина, тем более трудная, что она не облегчалось даже жеванием.

Я могла бы позвать дельфинов, робко сказала Золотинка.

Они умеют чирикать? оживился Юлий.

На них можно покататься, объяснила Золотинка, не улыбнувшись.

Это хорошо, согласился Юлий.

Но никто не сдвинулся с места.

А кого еще можно позвать? надумал Юлий после некоторого промежутка.

Выяснилось, что можно позвать зайчиков.

Юлий сдержанно осведомился, верно ли он понимал до сих пор, что зайчики это такие маленькие пушистые зверьки с ушками, что прыгают на задних лапках?

Золотинка сосредоточенно выслушала и пояснила, что зайчики могли бы сплясать, она помянула зайчиков только в этом смысле. Сплясать. Как умеют, конечно. Вряд ли это у них получится особенно ладно.

Юлий высказал предположение, что мы, может быть, слишком многого хотим от маленьких пушистых зверьков с ушками.

Золотинка сказала, что она так… просто сказала. И ничего такого не имела в виду.

Юлий тоже ничего такого не имел в виду, поэтому и наступило довольно продолжительное молчание. Юлий катал терновую косточку, а Золотинка, опустив руки между колен, неслышно и неприметно терла друг о друга потные ладони.

Кого нужно было бы позвать, это попа, сообразил Юлий.

Золотинка смутилась. Она признала, что не умеет созывать попов, как зайчиков. И едва ли это вообще возможно. Едва ли к тому же какой-нибудь вполне трезвый поп с колесом, епитрахилью и Родословцем наготове блуждает сейчас на расстоянии версты или двух от их зеленого дома, так чтобы Золотинка могла отыскать и достать его внутренним оком.

— А как это внутренним оком? — спросил вдруг Юлий, вскидывая взгляд.

Золотинка объяснила, ничего не скрывая.

— Ты и ко мне можешь заглянуть? В душу? — сказал он, едва выслушав.

Золотинка тронула пальцем губы.

— Да, — призналась она еле слышно.

Но ему не нужно было слышать, чтобы понимать, он понял это прежде ответа.

— И уже заглядывала?

— Два раза, — призналась Золотинка. — Только сегодня. А раньше нет.

— И что ты там увидела? — Он стал насторожен и собран.

— Увидела то, отчего я люблю тебя еще больше, — сказала она с неожиданным спокойствием. Словно приняла вызов.

Юлий молчал только мгновение.

— Но я прошу тебя никогда больше, никогда этого не делать.

И Золотинка не долго думала. Она знала, что эти мгновения решат все, решат жизнь, и не колебалась.

— Это невозможно, — возразила она. — Я не могу обещать того, что не смогу выполнить.

Юлий выпрямился. От лица отхлынула кровь.

— Иди сюда, — сказала она тогда звучным голосом, в котором была и сила, и страсть, готовность победить и принять поражение — как получится, таким голосом, которому нельзя было не повиноваться.

Юлий подошел, обогнув заваленный объедками стол, и Золотинка, не вставая, — словно на этом кончились силы — взяла его руку, обняла ладонями и стиснула. Карие глаза ее мерцали в пестрых отсветах пробившего сквозь плетенную стену солнца.

— Юлий, — сказала она, — Юлька. Родной мой… — голос дрогнул. — Если я потеряю тебя, мне будет трудно жить. Не знаю, что будет. И не знаю понимаешь ли ты… — слезы чудились в ее глазах там, где закипало солнце, — понимаешь ли ты, что такое волшебник, волшебница? Нити жизни пронизывают нас через живую плоть, и на этих нитях мы подвешены. Мы мучаемся, мы страдаем разлитым в воздухе страданием… мы… мы одиноки. Ужасно, безмерно одиноки, обреченные на свой путь. Я крепко держу тебя, я держусь за тебя… потому что я держу редкое счастье любви. Если ты бросишь меня, если предашь… О! Не знаю… — Она покачала головой, закусив губу, и уже не солнце — блестели слезы. — Юлька, я открою тебе душу. Навсегда. Я сделаю так, что ты будешь читать в моей душе так же ясно, как я читаю в твоей. Пройдет немного времени, несколько месяцев, может быть, ты достигнешь ужасающей проницательности, ты почувствуешь мои мысли, мельчайшие, тайные, мелкие, мелочные, суетные, недостойные побуждения — все будет тебе открыто. Ты увидишь меня с изнанки так же ясно, как с лицевой стороны. Мы станем одно. Послушай и подумай. Это… это испытание. Может быть, тяжелое испытание. Может быть, страшное. Это страшное испытание. Мы срастемся чувствами. Каждая боль будет двойной болью. Если один умрет, умрет и второй. Он зачахнет. Сойдет с ума. Это жуткое испытание, Юлий. Поверь. Жуткое. И кто скажет, искупит ли двойная радость двойную боль? Может быть, нет, не искупит. Я взвалю на тебя все. Временами ты будешь чувствовать, что на тебе нет кожи, пыльный ветер будет причинять тебе боль, будто тебя закидывают камнями. Ты будешь чувствовать то, что я. Мерзость жизни, все подлое, безобразное, что лезет наверх и торжествует, будет пробирать тебе ознобом и отвращением, ты будешь корежиться, там где другие жуют, мычат и жизнерадостно скачут, вертя хвостом. Мне и сейчас страшно — за тебя. Я знаю, что не должна этого делать… Знаю, что не должна. Но я не могу, не хочу жить без любви. Юлька, Юлька, боже мой, какое это счастье любить! Жить полной жизнью! Ты хочешь разделить со мной все?

— Да! — сказал он одно слово.

И они оказались в объятиях друг у друга, слившись губами, ртом в головокружительном поцелуе, без дыхания, почти без чувств, почти в обмороке… И когда отстранились, изнемогая, отстранились, чтобы не задохнуться, чтобы продлить жизнь судорожным глотком воздуха, то обнаружили с каким-то лихорадочным — одним на двоих — смешком, что очутились черти где на залитом глубоким вечерним светом взгорье среди покрытых долгой полеглой травой холмов. Это было совсем не то, что помнили они вокруг себя, когда сомкнули губы и тела в сумраке зеленого балагана возле забросанного объедками камня.

— Что это? — пробормотал Юлий, не выпуская Золотинку из рук, так что ей пришлось откинуться плечами, чтобы оглянуться.

— Не знаю, — бросила она, нисколько не встревожившись. — А вон гляди!

Они увидели

даль, залитую чарующим светом равнину, которая открывалась за резкой чертой обрыва. Провал на десятки верст… он тонул в тончайшей розовой мгле, в призрачном, но почти осязательном в своей вещественности тумане. Словно это были затопившие оставленный внизу мир воды. Дольний, подножный мир. А здесь, в горних пределах, здесь не было ничего — разреженная пронизывающая пустота.

В предвосхищении пропасти щемило сердце. Взявшись за руки, они медленно приблизились к обрыву — на шаг или два, чтобы можно было видеть великую реку далеко внизу и сбившиеся к береговой полосе корабли. Тусклой рябью рассыпались по вечернему стану костры.

— Помнишь? — спросила Золотинка.

Юлий бегло обернулся и кивнул.

— Это чье? — спросил он, подразумевая чье это воспоминание, в чью душу попали они, как в явь.

— Наше, — сказала Золотинка.

Но, верно, ошиблась. Это было ее — еще один Юлий, Юлий, как видела его Золотинка три года назад над великой рекой Белой, сидел на скале, свесив ноги. И нужно было напомнить себе, что это призрак, — мир, в который они вступили, обладал совершенной достоверностью впечатлений, запахов, ветра, мягкостью трав и твердостью камня по ногами.

Обрыв здесь падал отвесно на сто или двести саженей, а ниже начиналась крутая осыпь обломков. Самую бровь горы рассекала трещина, она отделила готовый отвалиться и чуть наклонившийся в бездну ломоть. На этом-то обломке, на верхних его камнях — выше только небо — и устроился с непостижимой смелостью призрачный Юлий. Мальчик-с-пальчик на сидении великана.

Юлий не оглядывался и не слышал, как подходили к нему через три года пространства и времени другой Юлий и другая Золотинка… Он исчез, стоило им отвлечься, перекинуться взглядом, отчего тотчас же кинуло их в объятия и они слились губами… стоило им перевести дух и обернуться, того Юлия уже не было. Верно, нечего было ему делать рядом с чужим счастьем, не выдержал поцелуя у себя за спиной и поспешно испарился.

Юлий с Золотинкой это так и поняли, переглянулись, усмехаясь, и опустились там, где сидел бежавший от поцелуев мальчишка. Придерживаясь за щербатые выбоины скалы, они спустили ноги в пропасть. Внизу скользили орлы. На каменистой земле обрыва топорщились жесткие травы, метелки их свисали в беспредельную пустоту. Приходилось жмуриться и отворачиваться — низкое солнце на западе слепило всем своим нестерпимым кругом.

— Как, свалиться здесь можно? — спросил Юлий, опасливо заглядывая в пропасть.

— Вряд ли… — протянула Золотинка с некоторым сомнением, впрочем; она не знала насколько действительна представшая им действительность. — Лучше не пробовать, во всяком случае.

Юлий подвинулся целоваться, и вниз посыпались камешки, долго-долго сыпались они и скакали, прежде чем замирающий стук ударов о скалу не заглох бесследно.

— Так… мы ничего… не увидим… — пролепетала наконец Золотинка, задыхаясь, и через силу отстранила любимого.

Смотреть же, и в самом деле, было на что: скала их, как высокий престол, вторглась внутрь огромного, вселенских размеров храма. Затерянные над головой колонны смыкались где-то в небесной выси, отстоящие на версты стены слагались из похожих на горные отроги потоков камня, и весь необозримый простор чернел сотнями тысяч и миллионами народа — все лица обратились к скале, где стояли Золотинка с Юлием посреди храма. Она была в неожиданном, диковатом наряде из огненно алых и красных лоскутов; острыми языками пламени они лежали на бедрах, почти не скрывая, скорее обнажая, ноги, почему-то босые. Рассыпанные прядями волосы горели чистым золотым цветом, узкая белая лента на лбу стягивала это жар. Юлий — весь в белом, короткое полукафтанье, сверкающие кружева, тесные белые штаны, что рисовали сильные икры, белые туфли.

И грянул хорал. Словно отверзлась бездна, вскинула их мощным созвучием голосов и труб, вскинула, понесла, переворачивая сердце, спирая дыхание…

— Что это? Где это? — сказал Юлий, окидывая взглядом пламенеющий наряд Золотинки.

— Молчи. Это нигде, — сбивчиво отвечала она и пожала руку. — Наверное, я представляю нашу свадьбу. Молчи, слушай.

Он усмехнулся. То была любовная, ласковая насмешка… мимолетная и грустная насмешка взрослого над ребенком, и значит, по сути дела, насмешка взрослого над собой.

Черт знает, что это было! Юлий долго потом не мог простить себе этой нечаянной улыбки, совсем не нужной, неуместной, как отрыжка.

Золотинка глянула, стиснув руку…

и все исчезло, как обрезало. Смолкло, распалось, развеялось.

Они сидели на скале. Золотинка — в прежнем платье с потрепанными кружевами, золотые волосы ее сменились белыми. Юлий — в прежних лохмотьях. Они сидели на скале, а вокруг клубился молочный туман и стояла глубокая, поражающая чувства тишь.

Юлий мгновенно понял.

— Прости! — горячо сказал он. — Давай еще раз.

— Сейчас. Я пытаюсь.

Однако ничего не происходило и клубился беспредельный туман. Напрасно Золотинка пыталась сосредоточиться и водила пальцем по лбу.

— Это не от меня зависит, — призналась она наконец. — Непроизвольные движения души. Непроизвольные, неожиданные, неподвластные разуму — как во сне. Все, что мы чувствуем, помним или не помним, но все равно храним в подвалах памяти… Мечтаем, жаждем, страшимся… стыдимся — все подряд. Ты можешь увидеть невероятные вещи и совсем не красивые. Бог знает какую чепуху.

Она тоже улыбнулась, но в улыбке ее было нечто смущенное, неуверенное, во всяком случае. Несомненно, она должна была испытывать досаду, оттого что распалась блаженная гармония чувств, которая обещала так много, но если и расстроилась Золотинка, досада ее сказывалась непривычным для Юлия образом. Досада ее была легка, как смех. И верно, она знала, что говорила, когда предупреждала против случайностей воображения.

Правда, такого конфуза, что последовал затем в немедленной готовности за словами, она, должно быть, и в худшем сне не могла ожидать. Хотя, понятно же, понимала — слишком хорошо понимала! — что страх неблаговидных случайностей как раз и производит непрошеные выбросы воображения.

Они сидели на той же скале, свесив с обрыва ноги, туман тихо стлался, свиваясь в изменчивые призраки не определившихся еще видений, и вдруг, сразу и резко обнаружилась иная действительность. Юлий и Золотинка будто просели на малой своей горке, а над ними, занимая собой небо, встали черные бока близко составленных кораблей.

Это были ладьи великокняжеского боевого флота на берегу Белой. Золотинка тотчас же поняла, что последует, едва увидела саму себя, свое большое подобие, что вынырнуло из воды и, поймав ногами дно, отвело со лба мокрые волосы… осторожно глянуло в сторону светлеющего песком берега.

— Не смотри! — испуганно дернулась Золотинка, пытаясь закрыть Юлию глаза, но он ничего предосудительного пока не видел и шутливо боролся, перехватывая ладонь, целовал и ладонь, и губы, не давая любимой свободы ни в жесте, ни в слове. Она же сама толком не знала, как объяснить и что сказать, не умея прекратить то, что разворачивалось у них перед глазами, потому что сама же открыла Юлию душу и все… все, что там было, высокого и низкого без разбора.

Они боролись, а Золотинка-призрак подняла голову.

…Тесно составленные друг к другу суда смыкались продольными свесами, назначенными для того, чтобы увеличить развал бортов. К несчастью, свесы эти, имевшие по всей длине сквозные гнезда для весел, напоминали скорее решетку, чем надежную крышу над головой. Когда Золотинка встала на ноги и затаилась, почитая себя в относительной безопасности, дырявая крыша над ней потекла.

Юлий вырвался — ничего нельзя было скрыть.

Тоненькая струйка, распадаясь в воздухе, хлестала в одном месте, брызнуло в другом. Над утесом, где глупо, растерянно хихикнул Юлий, повеяло острым запахом крепко настоянной за ночь мочи. Пробужденные на ладьях мужики в нижних рубахах и подштанниках все разом, позевывая, занялись естественным по утру делом. Спустя несколько мгновений через решетку сомкнутых над головой несчастной Золотинки свесов захлестало вонючим дождем, в лицо повеяло брызгами, брызги летели на скалу, где замерли потрясенные, затаившиеся друг от друга жених с невестой… Не чая спасения, потеряв всякое соображение, Золотинка бросилась к берегу…

…кинулась на Юлия, заслоняя его собой от зрелища, опрокинула на камни и навалилась — он уж не смел сопротивляться. В беспамятной лихорадке Золотинка торопилась закрыть юноше глаза, если тот пытался еще смотреть. Но надо было затыкать и уши, потому что там, за спиной, происходило все самое мерзкое, безобразное, что только могло привидеться Золотинка от страха, от все подавляющего отчаяния, от жгучего стыда. Она совершенно не владела собой — вереницей неслись, сменяя друг друга, мерзопакостные видения. Навалившись грудью на Юлия, Золотинка дрожала в болезненном ознобе, не оборачиваясь, и не давала глядеть Юлию, но знала, что там делается. Там хлюпало, лилось, извергалось, там сопело, издавая смачные трубные звуки, плевалось, харкало и снова лилось. Казалось, не человек, не ловкая, ладная девушка производила все эти чудовищные потуги — какая-то всемирная утроба разверзлась. С небес веяло ароматами нужника.

С этим нельзя было сладить — как при поносе, — Золотинка ополоумела. Ее тошнило — не в воображении, а самым натуральным образом, она едва сдерживалось, чтобы не вырвало, — на голову Юлия. И это был бы уже конец.

Ужас ее поразил Юлия — он затих. Он не затыкал уши, не жмурился и вообще ничего не делал, он лежал под ней, как заснул, ничего не выражая лицом, словно не видел, не слышал, не понимал… не видел и не слышал, во всяком случае, ничего особенного.

И это отрезвило Золотинку. Она подумала, что, может статься, не все еще кончено.

Что жизнь, может быть, на этом не пресеклась.

Что, может быть, — вдруг? — останутся крохи чувства и после этого… Пусть самая малость.

И ужас в том, что пораженная до какой-то лихорадочной дрожи, она любила Юлия ничуть не меньше, а, чудилось, еще больше, острее, болезненней, чем любила до этого поносного срама.

Она решилась приподняться, освобождая Юлия… За спиной понемногу стихало. Повеяло молочным туманом, простыми запахами сырости, леса, лесной тропы.

Но Юлий не сразу открыл глаза. Он притворно потянулся, просыпаясь… и улыбнулся безмятежной улыбкой долго и сладко, с чистой совестью проспавшего все самое любопытное человека. Золотинка не верила. Внутренне сжавшись, она ожидала брезгливой, насмешливой или — ничуть не лучше — сочувственной гримасы… она горела, горели уши, щеки, шея и, кажется, даже ладони.

— Глупышка, — должен был что-нибудь сказать Юлий и сделал попытку усмехнуться. Но, похоже, и сам не понимал уместно ли будет смеяться.

Верно, это было бы самое уместное, но Золотинка ничего, совершенно ничего не понимала, она не способна была соображать.

— Подумаешь, — сказал он еще с некоторой неуверенностью, которую Золотинка тотчас же приняла на свой счет, тогда как Юлий просто не знал, как подступиться в закоченевшей в горе невесте.

Он-то смеялся, но опасался смеяться. Он вообще не знал, какие выражать чувства. И осторожно — словно боялся, что Золотинка укусит за руку, — погладил ее по спине.

— Ты забудешь это? — глухо спросила Золотинка, не оборачиваясь.

Он не удержался от смешка:

— Ну, эти природные явления мне, в общем-то, до некоторой степени известны. Нельзя сказать, чтобы я столкнулся с ними первый раз в жизни.

Похоже, Золотинке не приходилось еще смотреть на дело с такой точки зрения. Она задумалась. То есть, точнее сказать, почувствовала наконец, что способна мыслить. И это походило на вздох после тяжелой, изнурительной болезни. Но возвратиться к непринужденному разговору, как бы там ни было, затруднялась.

Притих и Юлий. Задумался о своем, вспомнив, что и сам уязвим, наверное. Похоже так, потому что некоторое время спустя Золотинка, по-прежнему не оборачиваясь, — не смела она глянуть в глаза любимому — обнаружила, что очутилась в потемках… в вечерних покоях Юлия в Толпене. Она была один раз в этой комнате и теперь как будто узнала. Она подумала спросить точно ли это так, но Юлий — чувствовала она спиной — тоже смешался. Золотинка обернулась — за краем скалы, где была дверь, стояла незнакомая, впрочем, может быть даже, смутно знакомая женщина.

Потупив очи, волоокая красавица протянула книгу… держала книгу на весу, ожидая того, кто ее возьмет. Но никто не брал.

И как ни была Золотинка подавлена собственным несчастьем, она ясно почувствовала нечистое изумление Юлия, который обмер, не желая принимать книгу от непрошеного видения.

— Убрать это все? — сказала Золотинка, шмыгнув носом. Она угадывала, что последующее будет Юлию крайне неприятно.

Судорожно, коротко оглянувшись, Юлий кивнул и еще кивнул и даже повел рукой, безотчетно отрицая видение. Но Золотинка лишний раз убедилась, что, запустив события, ни над чем уже больше не властна. Пока, горестно вздыхая от не изжитого еще срама, силилась она устранить совсем не нужную, никому, как видно, не нужную тут женщину — чувственную красавицу с полной шеей и полной высокой грудью, с тайной истомой в нежном крупных выразительных черт лице и негой трепетно приопущенных ресниц — пока Золотинка в предчувствии нового несчастья напрягалась избавить Юлия и себя от соблазна — Юлий не усидел. Вдруг поднявшись, сделал он шаг и обхватил женщину… Книга упала.

Юлий, что сидел рядом, лишь криво ухмыльнулся и пожал плечами, не способный отозваться на то, что видит, даже малейшим замечанием.

Нужно было отвернуться. Скорей отвернуться. Но Золотинка глядела распахнутыми глазами, как в столбняке.

— Это кто? — прошептала она, не понимая, зачем нужно ей знать кто.

— Милава, — ответил, как огрызнулся, Юлий.

И еще одно, не одно — мучительную череду мгновений спустя, когда те двое, что стонали в объятиях, не замечая онемевших свидетелей, начали валиться на покрытый ковром пол, Юлий сказал делано небрежным и жалким оттого голосом:

— Может, кончим на этом?

— Не знаю, как это сделать, — с какой-то униженной поспешностью отозвалась Золотинка. — Я открыла наши души… Теперь не закрыть.

Словно опомнившись, она резко опустила голову на грудь и зажмурилась. Но не могла не слышать, как шуршат одежды, с шорохом скользит шелк, раздаются подавленные вздохи, невнятные, затонувшие в похоти слова.

Юлий — тот, что на скале, — цедил неразборчивые ругательства и раскачивался, отмахивая кулаком, словно испытывал необоримое побуждение броситься на соперника — на самого себя — того что копался сейчас в завязках, пуговках и застежках сомлевшей женщины.

А Золотинка едва жила, оглушенная до такого мучительного сердцебиения, что должна была упереться в землю и шевелить плечами, чтобы высвободить из тенет сердце.

Раздавленная, она поползла от края пропасти прочь и непонятно как — по ошибке или по извращенной потребности мучаться — вскинула невольно глаза. И то, что увидела: голый зад, раскинутые ноги — заставило ее вскрикнуть, без звука разевая рот… Кинулась ничком на скалу.

«Скорее, скорее, скорее… прекратите… я не могу», — дрожала она в беспамятстве и все вскидывала плечи, чтобы не зашлось, не остановилось схваченное клещами сердце.

Она не понимала времени, ничего, кроме муки. И когда почувствовала руки Юлия — не поняла. Она не сопротивлялась, потому что не понимала. Он пытался приподнять, она поддалась.

Юлий обнимал ее молча и тихо, они прижимались друг к другу, как испуганные, потерявшиеся в лесу дети.

То, что творилось перед скалой, давно кончилось. Может быть, происходило нечто другое. Может быть, многое успело произойти вокруг, меняясь, а они все сидели, обнявшись, перебирали друг друга руками, чтоб захватить покрепче, — просто держали, ничего не замечая вокруг. Вздыхали, соприкасаясь мокрыми щеками, мешая слезы… благодатные слезы… слабый утешительный дождик посреди засухи. Временами кто-нибудь говорил — несколько случайных, но добрых слов. А целоваться не смели, сторонились они поцелуев, как кощунства. Ничего, кроме братских, исполненных внутренней грусти объятий.

Они забыли время. Они не торопили его, зная, что время лечит… лечит, позволяя вздохнуть грудью, осторожно, несильно вздохнуть, так только, чтобы не поднять засевшей на дне души боли.

Светлая печаль не оставляла их, когда они пересмеивались и неясно чему хихикали, наткнувшись случайно в глубинах памяти на маленькую девочку в золотых кудряшках. «Суй лялю!» — говорила малышка, напрасно пытаясь убежать от морской волны, а далеко раскатившаяся пена слизывала нарисованных на твердом мокром песке человечков. Слизывала и растворяла в себе столько раз, сколько девочка успевала рисовать, торопливо вычерчивая палочкой точки, кружочки и черточки, которые должны были одушевить песок жизнью. «Суй лялю!» — говорила она Поплеве, полагая, что большой, всемогущий взрослый нарисует такого ловкого и жизнерадостного человечка, что не слизнет его никакая волна… что, может быть, не слизнет, что нужно повторить опыт в десятый и двадцатый раз, чтобы переупрямить ленивое и равнодушное к судьбе человечков море.

И Юлий сжимал свою девочку, прекрасную девушку с белыми волосами, которая хранила в себе мистическую связь с давно затонувшей в волнах прошлого существом, той славной малышкой, что лепетала свое доверчивое «суй лялю!»

Юлий смотрел на Золотинку просветленными, умытыми грустью глазами, и в этом взгляде было восхищение, была жалость, в которой нуждается все живое, жалость, которая давала ему право и необходимость стать вровень с великой волшебницей Золотинкой, стать рядом, подняться в потребности защитить и уберечь. Потому что это была любовь — возвышающая, исполненная достоинства любовь, та любовь, что невозможна без двух святых чувств: без восхищения и без жалости.

Жалостью перевернулось сердце, еще недавно изнемогавшее под гнетом безысходного, не дающего роздыху восхищения.

Восхищением билось сердце — Юлий ощущал его рядом — Золотинка улыбалась и бледнела, позабыв на устах смятенную улыбку — она проникла в сокровенную память того, кто бился за жизнь брата в наполненной порождениями тьмы башне… Золотинка видела продранные чулки и первый мальчишеский поцелуй… поцелуй, что вернул ей улыбку и краски жизни, потому что мальчишеская любовь княжича и дочки конюха теперь и отныне принадлежала ей, Золотинке. Все это принадлежало ей, все что было с ребенком, с мальчишкой, с юношей, несчастья его, радость и отвага и даже любовь его к дочке конюха тоже была ее — Золотинкина. Она улыбалась и мучалась лицом, считая нужным скрывать глупую, совсем как будто не к месту радость, и тыкалась ему головой в грудь, не в силах с улыбкой справиться, закрывала себе глаза волною белых волос, но и там, спрятавшись на груди Юлия, продолжала беззвучно смеяться.

Прошлое, сплетаясь диковинным узором видений, проникало в настоящее, и так хотелось, чтобы девочка Золотинка встретила мальчика Юлия и они бы узнали друг в друге будущее, успели бы обменяться несколькими ободряющими словами, прежде чем разбежались опять на годы. Но, верно, это было бы насилием над природой вещей. Слишком многого они хотели, так много имея, — друг друга! Они вздыхали от невозможности вместить столь многое, странно как-то похмыкивали и посмеивались, встречаясь глазами, покусывали губы и, расставшись на мгновение, тотчас же искали друг друга руками, завороженные чужим прошлым, которое становилось для них настоящим.

Они тонули, изнемогали во впечатлениях, испытывая потребность отдышаться, потому что радовались и ужасались, смеялись и плакали, не разбирая уж отчего, в каком-то общем непреходящем потрясении путая чувства, путая судьбы и явления. Трудно было отличить одно от другого. Тоскливое одиночество заброшенного на болоте мальчика от сжимающей сердце тоски кинутой в беспредельном море девушки; затерянные в безвременье страдания той, кто обратилась каменным изваянием без всякой надежды шевельнуться телом или душой, и острую боль павшего под копыта в неимоверной толчее битвы князя, который был князь, был распаленный животной яростью боя витязь и вот — обратился никем, жалким комком плоти. И как было отличить ревнивые сомнения Юлия в покоях столичного дворца от тягостных недоумений Золотинки в подземельях у пигаликов?

Они устали чувствовать прошлым и прижимались друг к другу, но прошлое не давало покоя, потрясая заново каждый раз, когда они мнили себя свободными повернуться спиной к воображению, когда случайные поцелуи, безотчетные, ненароком ласки, которые они едва сознавали, влекомые потоком видений, вдруг обнаруживали себя страстью и стеснялось дыхание… Когда…

…как обрезало. Со всех сторон сразу высыпали алмазной пылью звезды.

Болезненно трепетало сердце. Восторг и страх — вот были два чувства, которые стиснули их, как тисками. Восторг величия и страх чудовищной, не имеющей выражения в человеческих понятиях, враждебной и равнодушной беспредельности.

Они теснее прижались друг к другу — если только это было возможно, и увидели в пустоте космоса медленно ширяющего змея. Змей приближался, понемногу увеличиваясь в размерах. Вот обнаружил он уже свой исполинский рост, закрывая собой звезды, и резко взмахнул крылами, раскинул их в стороны, чтобы задержать полет перед скалой, на которой примостились юноша и девушка. Несоразмерно большой для маленьких людей, должен он был опустить хвост и туловище куда-то вниз, так что скалу доставала только костяная голова. И голова эта — сама, что скала, — раскрыла пасть:

— Встаньте, дети!

Они поднялись, не выпуская друг друга.

— На радость и на горе, на счастье и на несчастье, на всю жизнь венчаю вас, умирая, — раскатал змей гремящий в просторах Вселенной голос. — Отныне вы муж и жена. Плодитесь и размножайтесь, храните жизнь!

Крючковатые когти крыла осенили новобрачных сверкающим золотым венцом.

— Любите жизнь и живите любя! — молвил из глубины столетий змей и отпал, угасая, словно только тем еще и держался до последнего мига, что благословлял идущую на смену смерти жизнь.

Он опрокинулся на спину и полетел, кувыркаясь, теряя размеры и ясность очертаний, пропадая и растворяясь… И вот ничего не осталось, кроме звезд, Солнца, Земли.

…В полубеспамятстве Золотинка оказалась на скале, не понимая, что происходит, что делает с ней Юлий, и все бессмысленно частила: ой! ой! ой! о-о-ой!

Юлий вскрикнул, замер, но этого никто не слышал, ни Юлий, ни Золотинка — она и сама не сдержала крика, хоть и сцепила зубы.

И они провалились, провалились в мучительно нерасторжимых, как одно существо, объятиях, они упали и очутились на песке подле мерно рокочущего моря.

На востоке за краем гор поднималось солнце нового дня, а море, взволнованное бессонной ночью, пенилось и катило валы по смутному своему простору до самого окоема.

Они же, Юлий и Золотинка, глядели друг на друга так, словно что-то совсем невиданное уяснив, окончательно запутались. И Золотинка сказала прерывающимся от слабости голосом:

— О-о-ох!

Вот и все, что она сказала.

Юлий стиснул ее двойным захватом вкруг гибкого стана, прижался головой к животу повыше обнаженного лона и замычал, зажмурившись от невозможности высказать, выплакать, выкричать, выразить все, что мощно и страстно баламутило душу.

Послесловие

Усилие, которое делает человек, чтобы достичь большой и трудной цели, колеблет действительность, мало-помалу меняя ее очертания, так что искажает наконец очертания и самой цели — искомое редко соответствует первоначальному замыслу. Простейшее объяснение этого достаточно хорошо проверенного опытом феномена — «такова жизнь», следует отвергнуть как неоправданно эмоциональное, слышится тут нечто вроде осторожного, в сдержанных выражениях упрека. Но жизнь не обманывает. И не награждает. Она не журит и не поучает, не выдает похвальных грамот и свидетельств о выдающихся достижениях — менее всего жизнь походит на добросовестного школьного учителя. Поощрения и порицания, праздники и несчастья создают себе люди, пытаясь размерить человечески постижимыми понятиями безбрежный океан пространства и времени. А жизнь… жизнь — это только волны, бесконечной чарующей чередой то грозовые, то высвеченные солнцем и все равно безразличные к пловцу бесконечные, бесконечные, как вечность, волны…

Усилия, которые прилагали Золотинка и Юлий, были особенно велики, потому что они, эти двое, не могли отыскать себя и друг друга не переменив мир. И, напрягаясь благоустроить действительность более гармоническим порядком, они обнаружили, что мир не стал проще, что усилие не упрощает, а усложняет мир, что хаос прост, а порядок сложен. Они обнаружили, что совершенно тождественна себе одна только неподвижность, вполне соответствует себе лишь тот, кто ничего не делает.

И потому никак не скажешь, что они нашли в конце концов нечто заветное, нечто такое, что упокоило бы в себе все давние и недавние усилия. Поднявшись на вершину, они не нашли там никакого «жили-поживали, добра наживали». Напротив, они увидели путаницу горных дорог и новые дали, встретили соблазны нехоженого пути напролом каменистыми кручами и перевалами.

Отыскав друг друга, они как будто бы продолжали искать, так до конца и не уверенные, что нашли; они заново друг к другу присматривались, словно опять и опять проверяя, да точно ли это он, она ли? И, если действительно он, она, то я ли это на самом деле?!

И то, что Юлий дважды влюбился в одну и ту же женщину, которая повернулась к нему двумя различными и даже прямо противоположными сторонами женственности, следует признать происшествием скорее символическим, чем необыкновенно-сказочным. Следует искать тут не причуду судьбы — небывало-сказочную причуду, а естественное развитие чувства. Большая, счастливая любовь — это ведь и есть похожая на вдохновенный талант способность влюбляться в одну и ту же женщину!

Через одиннадцать лет после замужества Золотинка решилась исполнить давно взлелеянный замысел и, оставив мужа, детей, отправилась в долгое плавание через главу «Истина» основных Дополнений, она должна была покинуть земную жизнь на полтора года. Вернулась Золотинка с особенным, отрешенно-далеким выражением на лице, которое немало испугало истомившегося разлукой Юлия… И нужно ли говорить, что это была третья женщина в облике Золотинки, в которую опять, без памяти, со страстью ступающего в неведомое юноши, опять и заново влюбился Юлий?! И умудренная, просветленная знанием Золотинка, разве она не нуждалась в любви, чтобы отогреться от пронзительных сквозняков истины? Заново и заново любили они друг друга, словно меняясь местами.

С самого начала, соединившись, Юлий и Золотинка испытывали неутолимую потребность насмотреться друг на друга и не раз заводили разговор, что хорошо бы оставить дела и пожить в уединении, где время принадлежало бы им безраздельно, где мысли и чувства, не увлекаемые новизной событий, обратились бы к постижению существа, а не бесконечно изменчивых явлений, в которых выражают себя события и люди. Все это осталось мечтанием: события, люди не позволили им заняться собой и насладиться философическим покоем. Грозовые раскаты общественных перемен, неустанная борьба с полчищами одичалых едулопов, затем вторжение никому не ведомой прежде нечисти Чернолесья, за спиной которой маячили могущественные колдовские силы, те странные перевороты и подмены, которые впоследствии неточно окрестили заговором волшебников — все это врывалось в жизнь одно за другим, не оставляя как будто бы времени на раздумья. И однако же, при все при том Юлий оставил после себя несколько томов глубоких по мысли сочинений, а слава Золотинки как выдающейся волшебницы перешагнула границы государств и веков.

Достойно удивления в самом деле, что правление Юлия и Золотинки, двух мудрых и человечных государей, которые много переменили к лучшему в Словании, которые положили первые начала народоправства, это правление проходило под знаком неслыханных бедствий и беспрерывных войн с Черным лесом — ведь именно Слования, что бы там ни говорили мессалонские, джунгарские, амдоские летописцы, приняла на себя главный удар черной мрази, которая грозила затопить мир. И все же эта тяжелая эпоха осталась в народной памяти как век исполинов, век великих помыслов и великих свершений. Великое время призвало на арену истории подлинно великих государей.

Что же до прочего, то нужно сказать, что великое время, так же как всякое другое, оставляет достаточно простора для глупостей и для смеха, для маленьких надежд, маленького счастья и большого горя — для всего на свете!

Зимка Чепчугова дурно кончила. Старый Чепчуг напрасно уговаривал дочь оставить столицу с ее тяжелыми для Зимки воспоминаниями и возвратиться в мирный Колобжег. Для Зимки это было уже невозможно — отравленная прошлым, испытав самые сильные страсти и впечатления у начала жизни, молодая, здоровая, красивая женщина чувствовала себя конченным человеком, простое счастье: дети, семья, очаг, тихий вечер — было ей непонятно и отвратительно. Напрасно промучавшись с непочтительной, грубой дочерью около года, Чепчуг Яря уехал на родину, к своим больным, а Зимка продолжала шляться по кабакам, где оживала под действием получарки вина и страшным шепотом с подмигиваниями и экивоками рассказывала собутыльникам о тайнах великокняжеского двора, свидетелем которых кое-кто, возможно, и сам был.

Зимка спилась и очень быстро, за несколько лет. Однажды рано поутру ее нашли в канаве избитой, истерзанной и бездыханной. Праздные языки злословили, что Зимка убита по приказу государыни Золотинки. Но мы точно знаем и ручаемся, что это чудовищная и нелепая клевета. С другой стороны, опять же, толковали, что Золотинка выказала в отношении стародавней колобжегской подруги такое коварство и изощренную хитрость, какие и на ум не взойдут тем, кто видит повсюду грубое насилие. Золотинка намеренно направила несчастную женщину по пути пьянства, ввергла ее в ничтожество, чтобы нравственно уничтожить тем самым уже поверженную соперницу.

В последнем случае, увы! как это чаще всего бывает, ложь и правда мешались в ядовитом соотношении, какое из простой одинарной лжи производит ложь сугубую. Деньги у Зимки, и в самом деле, водились. Она никогда не признавалась, откуда они берутся, но говаривала зато, что деньги для нее мусор, тьфу! И подтверждала это делом, швыряя в кабатчика золотом. Это было. Известно также, и совершенно достоверно, что Зимка не раз и не два встречалась с государыней Золотинкой. Золотинка же, теперь мы можем это сказать, с достохвальным красноречием уговаривала незадачливую соперницу бросить пить и упражняла на ней свои волшебные приемы в расчете пробудить в Зимкиной душе мир, равновесие, любовь к цветам, детям и наслаждение утренней свежестью. Золотинка обещала Зимке всяческую помощь и содействие в любом благоразумном деле (исключая, разумеется, сближение с Юлием) или замужестве. Кончались эти задушевные разговоры всегда одинаково: обе женщины навзрыд плакали, обнимались, а потом Зимка уходила, забрав тяжелый кошель с золотом, и давала страшный зарок покончить с прошлым.

Но, может быть только, они по-разному понимали прошлое — в этом все дело. Золотинка понимала под прошлым пьянство, а Зимка нечто другое. Наверное, тут Золотинка и переоценила свои силы: замечено было, что после этих встреч Зимка пила особенно яростно и безудержно, а, напившись, с изуверским бесстыдством поносила слованскую государыню самыми грязными, матерными словами. Запойные припадки сразу после раскаяния имели, между прочим, еще и ту подоплеку, что Золотинка всякий раз возвращала Зимке потраченное пьянством здоровье, не отпускала ее от себя, не залечив синяки и ушибы, расслабленное водкой нутро и даже один раз проломленный череп. (Это оказалась старая подживающая трещина, о наличии которой Зимка даже и не подозревала, хотя и отмечала как-то, что голова «после вчерашнего» гудит особенно тяжко — трещит.) Так что излеченная, обновленная телесно и духовно Зимка принималась за старое с обновленной страстью… и возвращалась к Золотинке не прежде, чем снова начинала ощущать себя побитой, охромевшей собакой… Раз от разу, надо сказать, лечение давалось Золотинке все хуже, она примечала у Зимки признаки необратимого разрушения. И, в конце концов, волшебство обнаружило свое бессилие перед пьянством.

Потом Золотинка корила себя, что не так и не то делала, что не так нужно было обходиться с уязвленной, ожесточенной и глубоко несчастной душой. Конечно же, Зимка не могла снести ее, Золотинкиного, великодушия! Да и кто бы это вытерпел, размышляла Золотинка, какие нужно силы иметь, чтобы снести великодушие той, кого ты пыталась поразить насмерть шпилькой?! Кинжал еще подразумевает великодушие, но шпилька… Должно быть, Зимка это очень хорошо понимала. Отсюда ожесточение, с каким она тратила то, что получала, с каким она разрушала чудом возвращенное здоровье. Золотинка припомнила, что несколько раз лечила кровавый синяк, который заново возникал на одном и том же месте левой руки, и только удивилась теперь, почему ж прежде не понимала такой простой вещи: Зимка нарочно разбивала себе руку там, где залечено.

Впору было содрогнуться, заглянув в эту сумеречную душу.

А слезы, слезы умиления? Они были совершенно искренни. Потому что Зимка за этим и приходила — чтобы насладиться собственным унижением… чтобы унижение это себе напомнить, растравить притупленную пьянством боль. И однако ж, она страдала, страдала безумно, безысходно, без надежды и утешения. Плакала — потому что страдала. И ненавидела потому что плакала. Из черного круга этого нельзя было выбраться даже с помощью волшебства… Золотинкино волшебства.

Вдруг Золотинка поняла и то, что самонадеянностью своей загубила Зимку. Любой средней руки волшебник (именно волшебник, а не волшебница!) может быть, справился бы с этим горем. Но не Золотинка. Нельзя было ей и подходить близко. Со своим милосердием. Преступным.

Печальный урок однако не многим помог Золотинке. В другом случае вина ее определилась достаточно рано и уж понятно было, что все идет вкривь и вкось, а события все равно катились той же кривой колеей. Речь идет о случае с Поглумом и Фелисой.

Однажды, просматривая донесения Приказа наружного наблюдения, Золотинка наткнулась на полученное от довольно опытной орлицы известие о затерянном в дебрях Меженного нагорья хуторке. Хутор этот — одно слово что хутор! — представлял собой сложенную из каменных глыб ограду, внутри которой, как в круглой крепости, стояла крытая плоскими плитами избушка. Обитавший тут исполинский голубой медведь, чтобы выбраться из крепости, приставлял к стене сучковатое дерево, а за минованием надобности кидал его просто наземь. И поскольку лестница эта, цельный ствол добытого где-то в долине дуба, была столь тяжела, что ее едва подняли бы и двадцать человек, путь на волю для несчастной пленницы медведя, изумительной, неземной красоты девушки, оставался закрыт.

Золотинка тотчас же сообразила, что голубой медведь — это никто иной, как хорошо известный ей Поглум из рода Поглумов, которые не едят дохлятины, а девушка, разумеется, — Фелиса, умалишенная узница Рукосила. Тогда же она подумала, что вряд ли Поглум удерживает Фелису насильно. Во всяком случае, не о насилии там нужно вести речь. И все эти крепостные сооружения… они созданы, чтобы оградить Фелису от опасностей, от Рукосила, которого Поглум и сам до дрожи, до медвежьей болезни боится. Скрываясь от мира в горной пустыне, осторожный мишка отстал от жизни и, верно, не подозревает, что Рукосил давно уж пропал без вести.

Однако прошло после этого еще полгода, прежде чем Золотинка нашла время выбраться в гости к Поглуму.

Она нашла обоих, Поглума и Фелису, в счастливом согласии между собой. Не оправдались предположения орлицы, что несчастная пленница лишена света и свободы, не имея возможности покинуть свое мрачное узилище. Ничего подобного, каждый день, едва снежные вершины гор вспыхивали праздничным сиянием солнца, Поглум бережно принимал Фелису на руки и выносил через ограду. День напролет она резвилась с бабочками где-нибудь в укрытом от ветра уголке, а медведь шастал окрест, собирая для девушки ягоды, съедобные коренья и травы, тащил ей червячков, жучков, забавно обточенные в ручье камешки и вообще все, что могло порадовать Фелису.

Настороженность, с какой Поглум принял поначалу Золотинку, прошла, когда медведь почуял, что Золотинка способна развеселить Фелису. Он находил, и опасливым шепотом делился своими тревогами с гостьей, что девушка слишком уж какая-то «печальненькая». «Бледненькая» какая-то, понимаешь. «Смирненькая». Слишком уж она «послушненькая», что тоже ведь не в радость… И потому, значит, «слабенькая», что без нужды «задумчивенькая». По правде говоря, Фелиса представлялась Золотинке довольным и безмятежным существом с бездумным покоем в глазах. И однако, она посчитала нужным объяснить хлопотливому медведю, что Фелиса все ж таки не в себе. Что разум девушки смущен и расстроен, утерян где-то там в каменецкой темнице, Рукосилом похищен. И что большего труда не будет отыскать этот заблудший разум и укрепить его оградой понадежнее. Вроде той, которую Поглум построил вокруг избушки.

Сравнение показалось Поглуму уместным. Он задумался и три дня спустя высказался в том смысле, что над предложением стоит подумать. В особенности, если Фелисе не будет от этого никакого вреда. Однако Золотинка уже решила, что возвратить девушке разум необходимо… и главное, возможно. И уж конечно, решивши, она не видела надобности удерживаться. Поглум размышлял с основательностью большого вдумчивого медведя, не подозревая, что доля его уж измерена.

И как же он был прав, бедняга, в своих важных, неторопких сомнениях! В два счета возвращенная Золотинкой к разуму, Фелиса испугалась огромного мохнатого зверя до судорог. Сладкий сон разума кончился, очнувшись, она не узнала своего опекуна и благодетеля. Ни уговоры, ни волшебство не действовали, она дрожала, стараясь забиться в угол при одном приближении облитого слезами медведя, который подползал на брюхе, чтобы казаться меньше. Помочь этому несчастью не имелось никакой возможности, медведь все ж таки был очень велик, безобразно велик, а девушка, девушка в здравом рассудке и твердой памяти, не замечать этого не могла и не могла забыть того, что заметила.

Ничего не оставалось, как увести Фелису в долину, к людям, и Золотинка, промаявшись несколько дней с двумя несчастными существами, объявила медведю приговор. Прихватив Фелису, она отправилась в обратный путь, убитый Поглум потащился следом. Он не отстал от них до самого Толпеня и к великому изумлению изрядно перепуганных толпеничей поселился на пустыре поближе к городу — не смея показываться Фелисе на глаза, он все же хранил надежду дышать одним с ней воздухом.

К несчастью, опасливое любопытство толпеничей приняло очень дурное направление: влюбленный медведь оказался беззащитен перед дикими выходками шутников, которые наглели тем больше, чем больше смирения выказывал расслабленный чувством Поглум. Эта поверженная в горе гора способна была постоять за себя так же мало, как несмышленый ребенок: Поглума дразнили, наделяли его бранными (совершенно несправедливыми) кличками, в него кидали камнями, подкладывали ему в булки стекло и гвозди, в него плевали, его обливали на смех помоями, а влюбленный только вздыхал, кашлял, перхал застрявшей в горле дрянью и заливался слезами на потеху расшалившейся сволочи.

Золотинка страдала и от людской подлости, и от унижений своего друга и не раз уговаривала его возвратиться в горы, к врачующим душу просторам, к чистой воде и заснеженным вершинам. Но затосковавший Поглум утратил волю к жизни и не хотел двигаться. Он отощал, запаршивел и часами лежал на солнцепеке в облаке мух и оводов, не обращая внимания на осатаневших от надсадного лая собак, которые тщились прогнать чужака со своих кровных помоек и пустырей.

С другой стороны, что-то неладное происходило и с Фелисой. Молва не пощадила чистые отношения медведя и девушки, болтали всякий вздор, и этого было достаточно, чтобы Фелиса, жадно внимая всему, что говорят, наотрез отказалась видеть Поглума. А за утешителями дело не стало. Изумительной, неземной красоты девушка с загадочным прошлым (особый смак которому придавали толки насчет ее отношений с медведем), красавица под особым покровительством государыни, она… она вышла замуж на третий день по прибытии в Толпень. Ее увлек первый же прощелыга, который набрался дерзости предложить свою руку и сердце прямо на улице, как раз между лавкой портного и лавкой золотых дел мастера. Красноречивый жених, не теряя времени, отвел Фелису в церковь, где она сказала попу «да», а потом уж возвратилась в лавку ювелира, до которой не дошла с первого раза всего нескольких шагов. Через день Фелиса вышла замуж вторично — за другого щеголя, известного в городе сердцееда и волокиту. Этот, возвращаясь на заре с ночной попойки, встретил ее на тихой предрассветной улице в подвенечном наряде и обомлел. Вторичное венчание произошло по крайнему простодушию девушки, которой очень хотелось использовать свой ангельский подвенечный наряд по назначению, — она заказала его уже после замужества. Привыкнув рано вставать и лазить по горным кручам, Фелиса первый раз тут надела фату и спустилась из окна своей спальни, чтобы пройтись.

Безусловно, если бы кто-нибудь озаботился вовремя объяснить Фелисе, что два раза подряд выходить замуж не принято, добронравная девушка не стала бы этого делать, она вполне способна была понять здравые соображения.

Однако кончилось это печально — поединком между мужьями, которые наотрез отказались принимать в расчет здравые соображения и так хорошо доказали это друг другу, что обоих унесли с поля едва живу. А Фелису увлек третий — часовой, которого Золотинка поставила перед комнатой красавицы во дворце, чтобы дать ей возможность подумать и выбрать одного из двух мужей.

Часовой увлек ангелоподобную Фелису без всякого замужества — иначе бы она, конечно же, не пошла, получив на этот счет исчерпывающие наставления.

Словом, возрожденная, заново родившаяся Фелиса переживала безмятежную пору детства, превратности жизни не надолго омрачали ее прекрасное лицо, а слезы — она куксилась от всякого упрека — высыхали, как утренняя роса под солнцем. Безжалостная, словно ребенок, который не понимает мучений попавшего ему в руки кузнечика, она сеяла вокруг себя смуту, раздоры, страдания, калечила судьбы и разбивала сердца, не успевая даже заметить значительность совершенных ею деяний.

А Поглум глядел на мир затуманенными глазами. Можно подумать, он начинал слепнуть — если судить по тому, как долго и натужно вглядывался в лица обидчиков, напрасно пытаясь уразуметь, что нужно этим беспокойным людям. И однажды, приподняв похожую на обтаявшую глыбу льда голову, с тупым недоумением уставился он на мальчишек, которые швыряли комья грязи в маленькую девочку. Малышка, которая гналась за ними с надрывным плачем «и я с вами!», остановилась под градом брани и угроз, но все равно не уходила, размазывая слезы по грязному личику. «Чего увязалась?! — выходили из себя мальчишки. — Пошла к черту, сопля малая! Домой катись, домой! Мы на медведя идем! Медведь тебя слопает! Убирайся!» — «Не слопает, — канючила девчонка. — Не слопает!»

Поглум глядел, и сердце его ныло от жалости. Тем более, что девочка-то была права. Лукавые мальчишки лгали, напрасно запугивая малышку, напрасно ее обижая и обманывая, — медведь и обыкновения такого не имел — людей есть! Когда же, получив в грудь увесистый ком грязи, девочка залилась слезами, но не сошла с места: я все равно с вами… Поглум поднялся.

Люди давно уж забыли какого он роста.

Он двинулся вперевалку к мальчишкам… они попятились, обомлев. Поглум разинул пасть и рявкнул. Жестокосердных обманщиков, нерях и драчунов, злостных игроков в лапту и непослушных сыновей словно ветром сдуло. А девочка осталась.

К тому же ее звали Чука. Поглум прослезился, когда об этом узнал. А когда Чука сказала: «Не надо плакать!» — и робко тронула исполина за лапу… Сами понимаете, участь Поглума тут и решилась.

Домой девочка возвратилась с огромным страшным зверем, и перепуганные родители Чуки, оправившись от ужаса, приставили Поглума крутить ручную мельницу. Теперь уж никто не смел тронуть медведя, потому что он не был больше бездомным, безродным существом, у него была Чука, еще одна маленькая крошка в люльке, большое хозяйство на руках и понятно, что Поглум должен был заботиться о чести семьи. К тому же хозяйка, Чукина мама, уверившись в трезвости и хорошем поведении зверя, обещала поручить его заботам еще одну, третью крошку, пока лишь задуманную. А счастливый, упитанный, довольный собой медведь… кто ж его тронет?!

Чука не обманула Поглума, она и в самом деле оказалась доброй девочкой и хотя гордилась домашним медведем без меры, все ж таки помнила в глубине души, с чего все началось. С того, что она увязалась за мальчишками дразнить своего будущего друга. Укоры совести спасали ее от заносчивости, самомнения и других пороков, которыми так легко заразиться тому, что чует у себя за спиной могучего покровителя.

Ну вот, надобно вспомнить еще несколько лиц и можно будет завершить наше оборванное по необходимости повествование.

Оставшись без волшебного камня, который он передал Золотинке, Буян не смог противостоять грубой силе и попался в пору памятных всем пигаликам погромов. Покалеченный в застенках Рукосила жестокими пытками, он вышел на свободу, когда Золотинкой покончила с оборотнем и власть в Словании переменилась. Однако, справедливо или нет испытывая не проходящее чувство вины за неудачи Республики, Буян подал в отставку и перешел на преподавательскую работу. Некоторое время спустя после того, как Золотинка объявилась слованской государыней, он навестил ее в столичном городе Толпене и каждый год с замечательной размеренностью гостил у нее потом неделю или две — сколько считал приличным, не выказывая навязчивости. Однажды без задней мысли, мимоходом, не успев и сообразить, что делает, Золотинка заглянула в душу старого друга и с внезапным, как оторопь, смущением обнаружила, что бывший член Совета восьми давно, безнадежно (нелепо) и страстно в нее влюблен. Внятное обоим открытие испугало обоих, и оба нашли в себе силы ни словом не обмолвиться о том, что не имело ни разрешения, ни исхода. И тот, и другой нашли в себе достаточно деликатности, чтобы не изменить отношений. Только Буян как будто бы чуточку отдалился, стал он суше и строже, а Золотинка — чуточку бережнее и нежнее. Но по-прежнему, словно по расписанию, приезжает маленький пигалик в гости — раз в год. Молчаливая дружба-любовь эта озаряет всю жизнь Буяна.

Ананья поселился в деревне и пишет воспоминания. Временами он отправляет в Толпень «великой государыне и великой княгине Золотинке лично в собственные ее руки» толстенное письмо на десяток-другой листов. Писания эти содержат плоды раздумий и наблюдений, предположения, соображения, наставления Ананьи по широкому кругу текущих государственных дел. И хотя Ананья ответа не получает, не устает писать. Впрочем, говорят, он узнал стороною совершенно точно, что все письма за много лет получены и внимательнейшим образом прочитаны. Иного ему и не надо. Так уверяет Ананья.

Поплева. Поплева — это отдельный разговор, всего не перескажешь, а новую повесть начинать уже не с руки. Заметим только (что, впрочем, и без нас известно), что Поплева выдающийся волшебник. Это не мало значит в Словании, где волшебство в правление Золотинки и Юлия стало повсеместным (хотя и не обыденным, конечно же) явлением. Годы Поплеву как будто бы не берут, он крепок, бодр и деятелен. Внуков, детей Золотинки и Юлия, он любит, но отнюдь не балует.

Четыре заколдованные души, что сжимала мертвая рука погребенного снегами Порывая, не остались без помощи. Уведомленные Золотинкой, пигалики тотчас же занялись истуканом, не прошло и полгода, как они заставили Порывая пошевелиться, и еще через несколько месяцев, потерявший всякое терпение и надежду на покой, доведенный до отчаяния, истукан разжал руку и выпустил волшебный перстень с упрятанными в нем жемчужинами. Среди спасенных пигаликами волшебников и волшебниц оказался и Миха Лунь.

Миха Лунь теперь практикует под вывеской «личного волшебника государыни», но, сколько мы знаем, слава его дутая. С годами он стал болтлив, самонадеян, несносен, однако многим именно это и нравится, многие полагают, что самоуверенность и хамство — это отличительные черты подлинного волшебника, что у выдающихся личностей нечего искать наших обычных людских добродетелей. Миха имеет тысячи восторженных почитателей и особенно почитательниц.

А вот волшебница Анюта, увы! не найдена. Золотинка ее не забывает и не теряет надежды, что пигалики, разбирая завалы Каменца, может быть, найдут еще невзрачную жемчужину, в которой заключена душа этой замечательной женщины. Нехорошее подозрение, однако, смущает Золотинку: не была ли Анюта той случайно подвернувшейся Рукосилу-Лжевидохину пилюлей, жемчужиной, которую он проглотил, чтобы поддержать свои силы в час крайней опасности? Не постигла ли Анюту тогда в Каменце злая участь погибнуть в желудке оборотня, став топливом для той колдовской печки, что полыхнула у всех на глазах огнем и дымом из рта и ноздрей Лжевидохина?

Дворецкий из Каменца Хилок Дракула обнаружился однажды вполне нечаянно. Если, конечно, можно считать нечаянностью посланное в одиннадцатый раз письмо. Все эти годы, как выяснилось, дворецкий Хилок с внушающим уважение постоянством посылал слованской государыне Золотинке поздравления по случаю очередной годовщины восшествия на престол. Хилок оказался последним во всей стране, кто не заметил еще, что годовщина (которая не имела, вообще говоря, никакого отношения к Золотинке, потому что празднование завела ее предшественница Зимка) давно уж не отмечается, хотя никем как будто и не отменялась. Груды поздравлений из года в год становились все меньше и, наконец, — прошло одиннадцать лет после достопамятного подвига Лжезолотинки — государыне сообщили о таком поздравлении как о курьезе. Она затребовала письмо и со смешанным чувством радости и вины узнала почерк немало сделавшего когда-то для нее в Каменце Хилка Дракулы.

Увы, невинным надеждам Хилка заведовать когда-нибудь тремя тысячами Золотинкиных платьев не суждено было сбыться. Золотинка их попросту столько не имела, не имела — без сомнения! — и десятой доли напророченного когда-то Хилком обилия. А дворецкий печального образа Хилок Дракула скончался в городе Толпене, прежде чем она успела откликнуться на трогательную его весточку. Последние несколько дней перед смертью, как рассказала Золотинке соседка, он уж не пил — ничего, кроме воды, — и все вспоминал умершую одиннадцать лет назад жену.

Рукосил. Относительно Рукосила никто ничего не слышал, и люди привыкли думать, он сгинул и навсегда. Это не так. Рукосила давно уже нет среди живых, но он не мертв. Вывалившись из багровой пучины в действительность, чародей застрял между корнями дуба и по крайней своей дряхлости не сумел выкарабкаться, там он и остался, так же не способный жить, как не способен был умереть. Высохшее, похожее на гнилую деревяшку тело оборотня, засыпанное листвой, заросшее мхом и травой, ушло в землю и тлеет. Без разума, без памяти, без жизни, оно может лежать в земле сотни лет, пока случай — а он всегда на подхвате у времени — не вывернет эти мощи на солнце и дремлющее зло не прорастет вновь.

Что еще?

Могучий скелет Сливня уж обратился в прах. От змея ничего не осталось, кроме былин, басен, кощун, сказок, насмешливых быличек, бывальщин и побасенок.

Почтеннейший кот, который так и не открыл своего имени, благоденствует, всегда толстый, ленивый и сонный. Говорят, он много чего знает и много мог бы порассказать такого, что содрогнулись бы самые устои государства. Но молчит. Из лени.

Жители Колобжега рвением премудрого головы Репеха поставили сооруженный из камня корабль «Три рюмки». Золотинка его видела. Но ничего не сказала, только вздохнула.

На пятнадцатом году Золотинкиного супружества произошло еще одно необыкновенное событие, которое обратило ее мысли к морю, событие настолько нежданное, что трудно даже сказать радостное или печальное — Золотинка узнала свое имя.

Вот как это случилось: по случаю упразднения Казенной палаты явилась необходимость распорядиться бумагами этого учреждения, и Золотинка просила разобраться с огромным архивом палаты Поплеву. Поплева-то и нашел в одном из приказных подземелий заполненный всяким хламом ларь, в котором после некоторых размышлений признал тот самый сундук, что в далеком уже семьсот пятидесятом году вынес из морской волны нынешнюю слованскую государыню Золотинку, тогда — неизвестного никому младенца.

Известили сейчас же и Золотинку. И она, вдохновленная старой выдумкой Рукосила насчет принцессы Септы и спрятанного под внутренней обивкой сундука послания, велела все же эту обивку снять.

И к общему изумлению полуистлевшее от времени и превратностей письмо действительно открылось.

Несомненно подлинное — по крайней своей краткости и невразумительности. Сильно попорченное морской водой письмо писалось, как видно, на корабле во время бури, в последний час, когда несчастная мать, в отчаянии теряя голову, решилась доверить ребенка жестоким случайностям стихии. Она писала на чистом слованском языке (что, кстати, опровергало всякие домыслы о мессалонском происхождении Золотинки), но неровными от возбуждения и качки буквами и не много успела вместить в несколько пляшущих строк:

«Люди добрые! — взывала мать. — Сжальтесь над несчастной сироткой, если сжалится над ней море, потому что нет у нее никого, кроме меня. Отец Русавы…»

Это и было все, что удалось разобрать с некоторой долей вероятия. Можно было понять, что Золотинку звали Русавой — все остальное, весь нижний край листа, проела соленая морская вода. Русава или, может быть, Купава, но, скорее всего, Русава. А больше ничего, не осталось даже подписи, только мутные, как разводы слез, пятна.

Несколько драгоценный слов, написанных дорогой рукой… незнакомой рукой… Такой мучительно, до боли в сердце, до сердечной тоски незнакомой рукой. Навсегда, на вечность, на предбудущие времена незнакомой.

И странно это звучало — Русава. Другой человек, другая судьба, нечто не сбывшееся. Словно тенью прокралась Русава, прошла за спинами, не давши себя заметить… Могла быть и Русава…

— Так мы прошли, не встретившись, — прошептала потрясенная Золотинка.

Поплева вопросительно посмотрел, как бы ожидая продолжения. Но Золотинка тронула его за плечо и ничего уж не стала объяснять.

— Русава. Чудесное имя, — задумчиво заметил Юлий. — Я буду тебя звать Русавой.

Золотинка безмолвно кивнула, скрывая в душе какое-то странное возражение, что-то вроде ревности даже… Но Юлий не смог. Кажется, он пытался, не раз пытался вспомнить, что Золотинка — это Русава, но так и не смог преодолеть себя и воспользоваться звучным, красивым, полным загадочных ожиданий… но чужим, безнадежно чужим именем.

Русава осталась для них семейной памятью. Они поминали Русаву, как умершего в младенчестве ребенка. Поминали Русаву и не дотянувшуюся до будущего мать, когда переходили на тарабарский язык. В грустный, задумчивый час, испытывая потребность в особенной близости, они говорили на том единственном языке, на котором одни только в целом свете и понимали друг друга.

Ну, вот, собственно, все…

Да! И еще искрень. Это дело общеизвестное. Искрень теперь в каждом доме: крутит мельницы, молотилки, приводит в движение лесопилки и ткацкие станки, плавит железо, освещает и даже, как утверждают горячие головы, когда-нибудь станет двигать самодвижущиеся телеги. Что долго говорить — все это у каждого перед глазами, так что и чудом-то уже не считается. Хотя ведь все равно чудо. Если вдуматься.

Конец шестой и последней книги

сказочного романа

«Рождение волшебницы»

7 января 2000 года

Content

Маслюков Валентин Любовь

Валентин Маслюков ЛЮБОВЬ Рождение волшебницы книга шестая