Симона Вилар

Ветер с севера

Пролог

Король Харальд Косматый[1] отмечал праздник Йоль[2] в Упландском округе, в своем имении Тафтар. Победитель свободных ярлов[3] устроил грандиозный пир, и никто из приглашенных на праздник хевдингов[4] не мог упомнить, чтобы еще когда-либо устраивалось подобное пиршество, сравнимое только с небесными торжествами в Валгалле,[5] где роскошь и изобилие не знают границ.

Шел уже пятый день праздника. В длинной бревенчатой зале усадьбы было жарко и душно от пылающих огней и человеческого дыхания. В воздухе витали то брань, то хвалебные песни. Гости конунга веселились, повесив свое оружие на вбитые среди тканых драпировок крюки – в знак доброй воли и того, что обнажат его только в случае честного поединка, а не ради пьяной драки. Гостей было столько, что их хватило бы, чтобы собрать войско для доброго викингского похода. Но сейчас они больше болтали о былых битвах, нежели желали с полными до отказа животами хвататься за оружие.

Все новые и новые блюда водружали на столы пирующих рабы, но пресытившиеся гости больше пили, чем ели; многие, захмелев, падали под столы со скамей, и женщинам, разносившим рога с напитками, приходилось перешагивать через беспомощные тела героев.

Сам король Харальд восседал во главе пирующих на высоком месте, раскрасневшийся от браги и вин, со съехавшей до бровей короной, пламенеющей алыми рубинами. Он улыбался и, щурясь от дыма, слушал, как знаменитый скальд,[6] держа в руке огромный рог, во всеуслышание декламировал хвалебную драпу:[7]

Кто не слыхал

О схватке в Хаврсфьорде

Великого конунга

С Хельви Богатеем?[8]

Спешили с Востока

На битву струги —

Все драконьи пасти

Да острые штевни…

Гости конунга, сидя на длинных скамьях вдоль стен, одобрительно галдели, поднимая во славу победителя рога с пивом, и пламя горевших в длинных очагах в центре покоя поленьев отбрасывало багровые отблески на лица воинов. Многие из них также принимали участие в знаменитом сражении и сейчас, сквозь дым и пьяный угар, словно заново лицезрели тот кроваво-красный закат, когда огнем полыхали драккары[9] и в волнах носились сотни отрубленных рук и ног, пучина поглощала все новых и новых вопящих раненых или же трупы тех, кого поймала в свои сети ненасытная Ран.[10]

Харальд улыбался. Теперь его больше не звали Косматым, а величали Харальдом Прекрасноволосым. Когда-то давно, еще будучи честолюбивым юношей, он дал клятву, что не станет причесываться и стричь волосы, пока не покорит всей Норвегии. И вот теперь наконец-то он достиг своего, и его ближайший сподвижник ярл Регнвальд из Мера отрубил длинную косу короля, франк-цирюльник подровнял ему волосы и челку, а другой цирюльник – ромей начисто выбрил щеки, как это принято в далеком Миклегарде.[11] Время исполнить обет пришло. И хотя уцелевшие после Хаврсфьорда викинги и совершали дерзкие пиратские набеги на его королевство, а некоторые херсиры[12] не спешили явиться к нему на поклон, предпочитая отсиживаться в своих вотчинах, Харальд уже знал, что власть в его руках. И даже не столько победоносное морское сражение убедило его в этом, а то, что, когда он на тинге[13] обрек на пожизненное изгнание заносчивого щенка Ролло, молодого смутьяна-викинга, старшего сына самого Регнвальда из Мера, за то, что тот осмелился вопреки приказу Харальда собирать страндхуг,[14] никто во всей стране, даже его отец, не посмел воспротивиться воле Харальда. Правда, что касается Регнвальда, то всем было известно, что он издавна враждовал с сыном, и, возможно, именно это увлекло Ролло в походы с викингами, когда ему едва исполнилось четырнадцать лет. Отец и сын настолько не походили друг на друга, что кое-кто поговаривал, что в них общей крови не больше, чем снега в пламени очага, иные даже шептались о том, кто был истинным отцом смутьяна Ролло, но все это были лишь слухи, и громко говорить об этом боялись, ибо Регнвальд по-прежнему оставался могуществен и скор на расправу, а его жена, Хильдис из рода Ролло Носатого, знаменитая женщина-скальд, слыла супругой мудрой и благонравной.

При мысли о Хильдис, Харальду стало не по себе, и он постарался отвлечься, наблюдая, как несколько подвыпивших хевдингов затеяли возню в центре зала в проходе между пылающими очагами: двое из них, взобравшись на плечи двух других, лупили друг друга мешками с опилками, стараясь свалить противника на землю. Остальные подзадоривали их, крича и стуча рогами и кубками о столешницы. Женщины на дальних, расположенных поперечно по отношению к мужским, скамьях, визгливо смеялись, тыча в сражающихся пальцами. Неистово лаяли возбужденные всей этой суматохой псы. Стоял страшный шум, который, однако, не в силах был разбудить тех, кто уснул во хмелю. А развалившийся по правую руку от короля Регнвальд даже громко храпел, распахнув рот во всю ширь. Харальд засмеялся, глядя на него, но смех остыл на его губах и опять в голову полезли мысли о Хильдис.

Конунг любил своего друга, но порой и он считал, что Хильдис слишком хороша для такого грубияна и неряхи, как Регнвальд. Она была как светлый альв,[15] словно не из этого мира, утонченная и изящная, даже с годами не утратившая способности пленять мужской род своей хрупкой красотой. Харальд помнил ее еще совсем юной, в ту пору, когда она носила под сердцем своего первенца – Ролло. Тогда он не раз восхищенно говорил Регнвальду, как тому повезло с женитьбой, но тот угрюмо отмалчивался и лишь однажды, хватив лишку пива, что-то пробормотал насчет того, что взял в жены женщину холодную, как одна из дочерей ледяного великана. Это, однако, не помешало Хильдис после Ролло родить Регнвальду еще двоих сыновей – такого же грубого, неуклюжего, себе на уме Торира Молчуна и хрупкого, болезненного малыша Атли. И все же ее любимцем всегда оставался Ролло. Когда Регнвальд молча согласился с решением тинга об изгнании сына, она одна прибыла в усадьбу конунга и, опустившись на колени, как жена простого бондэра, молила его о милости для Ролло. Но конунг, хоть и был смущен блеском слез в ее сапфирово-синих бездонных глазах, все же отказал. Ролло всегда был смутьяном и излишне дерзок с королем Харальдом, несмотря на то, что его отец был так дружен с конунгом. И люди говорили, что если бы во время Хаврсфьордской битвы он не был в походе, то сражался бы не на стороне Харальда и Регнвальда, а на стороне своих друзей Сальви Разрушителя, Кьятви Богатого и берсерка[16] Торира Длиннолицего. Да и то, что он продолжал собирать страндхуг, когда Харальд счел свою власть окончательно укрепившейся, было открытым вызовом конунгу, полным презрения к его победе.

Поэтому Харальд сказал «нет». Тогда женщина-скальд Хильдис сложила вису,[17] которая стала широко известна во всей Норвегии:

Не напрасно ль Ролло,

Словно волка, крова

Вы лишили, волю

Гневу дав, владыка?

Страшно спорить с лютым:

Людям князя сладить

Едва ль с ним удастся,

Коль в лесу заляжет.

Хильдис оказалась права. Ролло, изгнанный и поставленный вне закона, ушел в горные леса. Теперь не только пираты с моря, но и молодой сын Регнвальда внутри страны сеяли смуту в королевстве. У Ролло в горах собралась шайка отчаянных головорезов, многие из которых, как и их предводитель, были объявлены вне закона. Они грабили людей Харальда, жгли его усадьбы, небезопасным стал проезд по дорогам. Давно уже в Норвегии не творилось таких бесчинств, и люди поговаривали, что рановато Харальд поспешил обрубить свою косу, если уже более двух месяцев не может справиться с мальчишкой, который не пережил и двадцати зим. Харальд был в ярости, ему недоставало сил, чтобы разом управиться с пиратами во фьордах и разбойниками в горах, и тогда сам Регнвальд пообещал изловить непокорного сына и на аркане доставить его к Харальду Прекрасноволосому. Однако его рейд в горы окончился бесславно. Ролло первым выследил отца, сжег усадьбу, в которой тот остановился, вместе со всеми воинами, выпустив оттуда лишь женщин и детей. Впрочем, отпустил он и отца своего, хотя Регнвальд клялся, что предпочел бы погибнуть. Ибо когда окрестные пастухи увидели, как по каменистой горной тропе спускается жалкая кляча, на которой лицом к хвосту восседает связанный голый человек, на обеих ягодицах которого вырезана перевернутая руна «альгис», означающая недостижимость поставленной цели, они долго хохотали, но потом, сжалившись, дали несчастному несколько сырых шкур, дабы он мог прикрыть свой обесчещенный зад. Они и вообразить не могли, что перед ними сам могущественный ярл Регнвальд, прозванный Мудрым. Зато, когда весть об этом разлетелась по Норвегии, многие догадались, кто был тем человеком с исполосованной задницей, особенно приглядевшись, что довольно долгое время Регнвальд предпочитал либо вовсе не садиться в седло, либо сидел в нем скособочившись. Раны, хоть и медленно, но заживали, но не заживала уязвленная гордость ярла. Он был так подавлен, что сам Харальд, дабы хоть чем-то утешить друга, отдал ему Оркнейские острова и Хьяльтланд,[18] но Регнвальд отказался уехать, отправив туда вместо себя своего брата Сигурда, сам же дал обет не покидать Норвегии, пока Ролло дышит одним с ним воздухом, и поклялся, что либо изгонит сына из пределов страны, либо собственноручно пронзит его осиновым колом как оборотня.

Сейчас же Регнвальд храпел, как зарезанный боров. Мир пьяных сновидений освобождает человека от мучений уязвленной гордости. Харальд взглянул на Регнвальда и, вновь усмехнувшись, перевел взгляд туда, где гостей веселили рабыни-танцовщицы, тоже изрядно подвыпившие, разнузданные и визгливо хохотавшие, когда мужчины хватали их и пытались перетащить к себе через столы. Было уже за полночь, время, когда человек начинает вести себя как зверь, и наступила пора, когда знатным женщинам следует покинуть пир мужчин.

Как раз в это время Харальд увидел, что его жена Снэфрид, дочь Сваси,[19] несет ему последний рог.

На миг Харальду показалось, что и праздник Йоль, и окружавшая его толпа исчезли. Он видел лишь одну свою прекрасную финку. Он знал, что многие его осуждают за страстное влечение к ней, считая недостойным для конунга терять голову из-за женщины, к тому же еще и лапландской ведьмы. Но хотя Снэфрид и знала руны и заговоры, а также множество магических обрядов, Харальд не видел в том большого вреда. Когда же за ними закрывались створки их большой кровати, походившей на деревянный ларь, Харальд порой и сам начинал верить, что она сущая колдунья, ибо ее искусство в любовных делах было таково, что конунгу не хотелось потом и глядеть на других жен и наложниц. Воистину он не имел ничего против такого колдовства!

Со временем многие привыкли к тому, что Снэфрид заняла то место, которое некогда принадлежало главной жене Харальда – Рагнхильд, датской принцессе, после кончины которой он так и не посадил возле себя на престол ни одну из множества своих жен. И когда на осеннем тинге Харальд заявил, что сделает Снэфрид своей первой женой во время весеннего жертвоприношения и заключит с ней брак по полному обряду,[20] сделав ее, следовательно, полноправной королевой Норвегии, большинство ярлов и хевдингов приняли это как должное. Теперь ее уже величали иначе – не низкородной ведьмой, а точно валькирию[21] – Снэфрид Сванхвит, Снэфрид Лебяжьебелая, и сейчас, когда она несла рог, невесомо двигаясь меж огней, смолкал гомон и только скальды восхищенно бормотали, поднимая кубки: о, земля ожерелий, поляна гривен, калина злата.[22]

У Снэфрид была высокая точеная фигура. Даже жесткая парча ее платья и украшенный вышивкой передник, схваченный над грудью драгоценными пряжками, не скрывали плавности линий ее тела. Она двигалась медленно, едва отрывая ступни ног от устланного соломой пола, и при этом все ее тело жило необъяснимой, особенной жизнью, притягивая взоры мужчин. Но Харальд был уверен, что ее волнующая гибкость доступна лишь ему одному. Он не желал помнить о слухах, что распускали его недруги – якобы Снэфрид одно время весьма милостиво относилась к мятежному Ролло. Скорее сам Ролло, с присущей ему дерзостью, хотел подразнить конунга и приставал к Снэфрид, пока Харальд не объявил ее во всеуслышание своей женой.

Сейчас же, когда Снэфрид со своей тихой полуулыбкой остановилась перед конунгом и протянула ему полный турий рог, он внезапно вспомнил их первую встречу, когда он прибыл в усадьбу Сваси и Снэфрид так же вышла ему навстречу, протягивая полный до краев кубок, и в тот же миг вдруг осознал, что сойдет с ума, сгорит в жгучем огне, если не утолит с нею вспыхнувшее в нем пламя желания. Сваси сначала упрямился, но, когда конунг наделил его обширными поместьями, а затем усыновил и стал воспитывать вместе со своими детьми троих маленьких братьев Снэфрид, отдал-таки ему дочь. В эту минуту, любуясь красой супруги, Харальд полагал, что и она думает об их первой встрече. О, эта ласковая, словно бы полусонная улыбка! Это гладкое и белое, как моржовая кость, лицо, словно светящееся изнутри! У Снэфрид был яркий и влекущий чувственный рот, тонкий нос с горбинкой и изящно вырезанными ноздрями и самые диковинные изо всех, что ему доводилось видеть, глаза. Они были чуть оттянуты к вискам, что отчасти придавало лицу женщины хищное рысье выражение, но главное – один глаз был аспидно-черным, словно бы вобравшим в себя весь мрак и мерцание ночи, другой – светло-голубой, прозрачно-ясный, как холодное небо над фьордами в солнечный ветреный день, как снежный отблеск в ночи. И еще у нее были самые прекрасные в мире людей волосы – белые, как серебристый снег, как шкурка горностая, и вьющиеся тугими завитками, которые с трудом сдерживал вокруг лба янтарный обруч. Пока Снэфрид была неполной женой Харальда, она не носила головной повязки замужней женщины, и ее великолепные кудри пышными волнами окутывали ее подобно плащу, доходя до колен. Она была прекрасна без изъяна, и Харальд вдруг почувствовал, что уже устал и от празднования Йоля, и от песен скальдов, и от обжорства. Сейчас ему больше всего хотелось запустить пальцы в ее волосы, запрокинуть ее голову и прильнуть к ее мягкому податливому телу.

Тем временем Снэфрид смотрела на него в ожидании, протягивая дымящийся напиток, и одна из ее тонких, собольего окраса бровей нетерпеливо дрогнула.

– Пей же, мой повелитель! Это горячее вино с восточными пряностями, которые именуют корица и кардамон.

Харальд медлительно принял рог. На этом сосуде когда-то сама Снэфрид вырезала руны-обереги, и он должен был разлететься на части, если бы недруг вздумал опоить конунга. Рог был огромен, его нельзя было поставить, и волей-неволей приходилось пить до дна. Вино и в самом деле оказалось восхитительным. Прикрыв глаза, Харальд тянул его, слыша, как галдели, сомкнувшись вокруг, хевдинги. Достойным считался тот, кто, опорожнив такой рог, оказывался в состоянии усидеть и дальше на пиру, сохраняя ясную голову, Харальд же считал себя достаточно умелым в питье и поэтому лишь довольно улыбнулся, возвращая Снэфрид сосуд. Он еще успел различить ее торжествующую улыбку, но сейчас же ему показалось, что все окружавшее его стремительно удаляется. Гасли шум, мерцание огней, перезвон чаш, будто дым, клубившийся под сводами кровли, опустился вниз, окутав все вокруг. Лишь бледным видением мелькала вдали светлая фигура Снэфрид. Харальд удивился тому, что вино так мгновенно повлияло на него, но ему уже неимоверно хотелось спать, голова казалась столь неподъемной, что конунг даже снял с нее венец, надев его, как простое запястье, на руку. Где-то в глубине души барахталось смутное беспокойство, но он побоялся выказать его, явив себя трусом. Ведь он пил из рога, поднесенного Снэфрид!

Меж огней мелькали полуголые тела, сверкало занесенное оружие, раздавалось пение, бренчали струны. Воины плясали крока-мол.[23] Харальд хотел было присоединиться к ним, но ноги не повиновались ему. Снова явилось смутное беспокойство. Вспомнив, что Снэфрид удалялась не в восточную часть дома, в крыло женщин, а в противоположную – к выходу, Харальд поразился, почему сразу не отметил этого. Подавшись вперед, он заставил себя взглянуть в сторону выхода. Там, на высоких подставках, пылали два светильника с тюленьим жиром. Закрывающая прямоугольник двери ткань была откинута, и Харальд мгновенно похолодел, заметив стоящего в дверном проеме мужчину. Перед глазами конунга мелькали тела пляшущих, метались тени, стелился едкий дым, но даже неяркого пламени светильников хватило, чтобы узнать эту возвышавшуюся над головами большинства присутствующих фигуру, мощные квадратные плечи, длинные, до плеч, волосы, чисто выбритый надменный подбородок… Ролло! Его заклятый враг Ролло! Он не мог ошибиться! Даже пряжка плаща расположена с левой стороны, дабы не мешать левой руке выхватывать из ножен меч, а кому не известно, что Ролло – левша! Какую же дерзость имеет этот мальчишка, явившийся на пир к своему недругу и теперь стоящий у входа прямо глядя в лицо конунга! В пламени светильников в его взгляде мелькает что-то волчье, свирепое. Харальд в одно мгновение подумал, что Ролло пришел отомстить и теперь сожжет конунга со всеми приспешниками в его усадьбе. Но зачем тогда он вошел сюда?

И тут же он получил ответ. Снэфрид, светлая Снэфрид приблизилась к Ролло, и тот накинул ей на плечи меховой плащ. Она сразу же, не оглядываясь, вышла. Ролло же на миг задержался, и Харальд увидел, как его хищные зубы сверкнули в усмешке.

Харальд попытался броситься следом, закричать, но не смог, лишь захрипел, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Он сумел лишь пнуть Регнвальда, но тот, так и не просыпаясь, сполз со скамьи. Лихие напевы крока-мола сливались с криками:

– Конунг пьян! Конунг пьян! Слава Харальду Прекрасноволосому!

Под эти вопли Харальд уронил лицо на полуобглоданную кабанью тушу и погрузился в тяжелый наркотический сон.

На дворе стояла глухая морозная ночь. Объевшиеся псы даже не залаяли, заметив скользящие человеческие тени. Скрипел снег, клубился пар от дыхания. Люди беспрепятственно миновали постройки, никого не встретив, и Ролло с облегчением снял руку с рукояти меча. Снэфрид услышала его вздох и тихонько засмеялась, прильнув к своему спутнику.

– Сейчас самое время сжечь их – всех.

– Нет, – отрезал викинг. – Там Регнвальд и братья.

Не замеченные никем, кроме ущербной луны, они достигли зарослей ельника, откуда доносилось позвякивание сбруи привязанных лошадей. Из-за сосны показались фигуры ожидавших их воинов, вооруженных копьями, со щитами, переброшенными за спины.

– Хвала Одину![24]

Ролло лишь рассмеялся, похлопывая коня по холке. У викингов были не маленькие лохматые норвежские лошадки, а длинноногие, сильные кони с Рейна. Такие стоили очень дорого, и их было совсем мало в стране.

– Все позади, Бьерн. Главное, что мне удалось послать Харальду последнее приветствие, теперь он знает, кто похитил у него его дису брачных уборов.[25]

Бьерн, друг и побратим Ролло, воин-скальд, тут же начал сочинять вису, но пожилой викинг, носивший поверх меховой шапки рогатый шлем, раздраженно прикрикнул на него:

– Чем скорее мы уедем, тем милостивей к нам будут норны![26]

Он покосился на женщину.

– Хотел бы я знать, стоишь ли ты того, чтобы сын моего друга так рисковал из-за тебя?

Из-под пушистого меха капюшона на него блеснули разноцветные глаза финки. Светлый глаз холодно сиял недобрым светом, а черный словно норовил прожечь насквозь того, кто так пренебрежительно отозвался о ней. Но старый викинг уже не глядел на нее. Он усмехнулся в бороду, глядя, как легко, не касаясь стремени, вскочил в седло Ролло. Вздохнув, он проворчал с нежностью в голосе:

– Да, видели бы тебя сейчас те, кто зовет тебя Пешеходом, как твоего отца! У старого Ролло никогда не было такой ловкости, как у его сына. Да и на коне он выглядел так же неказисто, как мельничный жернов на брачном ложе, клянусь Одином, Христом и Аллахом.

– Это потому, что у него не было таких коней, Ингольф, – пришпоривая своего жеребца, отвечал Ролло.

А потом была бешеная скачка под звездным небом. Ролло знал, что чем дальше они окажутся от Тафтара, тем крепче будут сидеть их головы на плечах. И хотя Снэфрид уверяла, что от ее зелья Харальд проспит не менее трех суток, никто не мог поручиться, что кто-нибудь не обнаружит исчезновения супруги конунга и не снарядит погоню. Поэтому они безостановочно мчались почти целые сутки, лишь меняя лошадей на подставах, предусмотрительно подготовленных Ролло. С каждой сменой их отряд рос, и теперь единственное, что волновало Ролло, – как долго сможет выдержать эту скачку Снэфрид. Однако прекрасная финка держалась в седле как валькирия, и к вечеру они достигли старого имения матери Ролло в горах, лежавшего далеко от проезжих дорог.

Хильдис, предупрежденная, что это, возможно, ее последняя встреча с сыном, сама с факелом в руке вышла встречать прибывших и лишь слабо ахнула, увидев, как сын снимает с седла ту, кого в этих краях звали Белой Ведьмой. Тем не менее она молча осветила им дорогу в боковую клеть, куда Ролло отнес на руках буквально рухнувшую с коня Снэфрид.

То, что она смертельно утомлена, он понял, когда уложил ее на тюфяки гагачьего пуха и Снэфрид не потянулась к нему с обычной ее страстью, а тут же погрузилась в полудремотное состояние. Он расшнуровал и стащил с нее сапожки и стал растирать ее заледеневшие от стремян ноги. Женщина слабо застонала и на миг приоткрыла глаза. В неверном свете лучины она разглядела озабоченное и нежное выражение на лице склонившегося над нею Ролло. Слабо улыбнувшись ему, она погрузилась в сон. Но до конца ее дней Снэфрид, дочери Сваси, беглой королеве Норвегии, не суждено было забыть этот взгляд того, ради которого она пожертвовала всем.

Когда Ролло прошел в главное помещение усадьбы, его люди уже сидели за столами, с жадностью поглощая дымящуюся овсяную кашу с селедкой. С некоторым удивлением Ролло обнаружил среди них своего младшего брата Атли. Это был худенький десятилетний мальчик с бледным лицом и синими, как у Хильдис, огромными глазами. Он был болезненным от рождения, и Регнвальд не раз уже имел повод пожалеть, что, когда мальчик родился, его не отнесли в лес на смерть. Все знали, что по ночам Атли душит Мара,[27] что из него не выйдет ничего путного, и ярл Мера стыдился, что на его древе возник столь чахлый побег. Но Ролло, который и сам был нелюбимым сыном в семье, с детства привязался к братишке, и мальчик искренне отвечал на чувство своего блистательного старшего брата. И все же сейчас Ролло был несколько озадачен, увидев его здесь.

Хильдис молча поставила перед ним тарелку. На вопрошающий взгляд Ролло она ровно проговорила:

– Я хочу, чтобы ты забрал Атли с собой. Ему все равно не будет жизни в Мере. А ты сможешь отвезти его в Упсалу,[28] где вещие женщины смогут вылечить его. Атли никогда не станет воином, но он мог бы как потомок хорошего рода стать жрецом в одном из святилищ наших богов.

Ролло, однако, выразил недовольство.

– Я, конечно, сделаю, как вы велите, матушка, но не лучше ли отправить Атли с Регнвальдом или Ториром, когда они отправятся торговать в те края, а не со мною, изгнанником, который не знает, куда направит свой драккар, где его ждет пристанище, и не будет ли его гнать все дальше и дальше месть конунга Харальда.

Хильдис вздохнула.

– Видит Фрейя,[29] что я вырываю свое сердце, расставаясь с Атли и с тобой. Но разве ты запамятовал, Ролло, что Регнвальд уже дважды пытался погубить младшего сына, которого он считает позором для себя?

Ролло нечего было на это возразить. Его мать была мудрая женщина, и она понимала, что Атли не прожить и месяца в этих краях, если он лишится защиты старшего брата. Викинг хмуро взглянул туда, где сидел мальчик, и невольно кивнул. Атли был худ, иссиня-бледен, да и выглядел гораздо младше своего возраста. Красивым его тоже нельзя было назвать, весь пошел в деда – Ролло Носатого. Однако у младшего брата были васильково-синие очи Хильдис, да и умом его не обидели боги. Сейчас, глядя на мать и Ролло, он явно догадывался, о чем идет речь, и вся его хрупкая фигурка и встревоженный взгляд выражали беспокойство. И прежде чем принять решение, Ролло уже улыбнулся Атли – и сейчас же понял, что возьмет мальчика с собой, ибо лицо его вмиг озарилось столь радостным и счастливым светом, что Ролло почувствовал себя не в силах разочаровать братишку. Что ж, сам виноват. Его улыбка послужила как бы обещанием, а Ролло готов был надуть хоть весь белый свет, но только не тех, кто ему верил.

Хильдис проследила за их взглядами.

– Хвала мудрым норнам, плетущим судьбы людей, что они дали мне двух таких сыновей. И не думай, Ролло, что брат будет тебе в тягость. Я видела вещий сон и знаю твердо – судьба маленького Атли будет благотворно влиять на судьбу моего великого Ролло.

Юноша задумался. Как и все викинги, он был суеверен, верил в гадание и вещие сны. А его мать обладала даром и видеть и толковать такие сны. Он вспомнил, как Снэфрид, когда они встретились перед Йолем, гадала ему на рунах и предсказала Ролло нежданного спутника в дорогу. И тогда он, мгновенно решившись, предложил ей побег. Он-то думал, что этим спутником станет она сама, а вышло, что им оказался Атли.

При мысли о Снэфрид он покосился в сторону завешенного медвежьей шкурой прохода к клети, где та отдыхала. Мать чутко уловила этот его взгляд и спросила с мучительной болью в голосе:

– Да хоть любишь ли ты ее, Рольв, или это одна только месть?

Ролло взглянул на мать.

– Разве Снэфрид недостаточно хороша, чтобы ее полюбить?

Он улыбнулся. Улыбка у него была дерзкая, веселая, совсем еще мальчишеская. Хильдис подумала, что в начале этого лета Ролло исполнится девятнадцать. Самая пора, чтобы взять себе жену. Но не о такой спутнице для сына мечтала Хильдис – Белая Ведьма из неизвестного рода, хитрая и коварная, сделавшая гордого конунга Харальда мягким как воск в своих руках. Люди говорили, что она зачем-то скупает у бедняков новорожденных детей, что не боится ночью уходить в одиночку в лес или гулять в полнолуние у могильных камней у края дороги.[30] Сколько ей лет? На вид она молода, но такое горькое знание жизни, такая зрелая мудрость таятся в ее разномастных глазах…

– Во всяком случае, – неожиданно для себя проговорила Хильдис, – если эта женщина ради тебя отказалась стать королевой Норвегии – она должна сильно тебя любить.

Насытившись, Ролло вытер тыльной стороной руки губы и рыгнул.

– Да, она меня любит. – Он опять улыбался своей дерзкой улыбкой. – Однако кто сказал, что я не сделаю Снэфрид королевой любой земли, какую выберу для себя? А Лебяжьебелая не так глупа, чтобы отказываться от короны ради драккара-изгнанника. Да будет тебе известно, мать, что Снэфрид первая предсказала мне великое будущее. И я не сгину, не уйду в чертоги Одина до тех пор, пока не стану великим правителем, пока моя слава не прогремит громче славы Рагнара Кожаные Штаны и Бьерна Железный Бок, пока я не завоюю себе столько же земель, как и мой отец – Ролло Пешеход.

Он сиял, и мать любовалась им. Да, поистине она должна гордиться, что родила такого сына! Он очень похож на того, другого Ролло, из-за которого она едва не погубила себя. Но если Ролло Пешеход был кряжист и неповоротлив и с годами раздался настолько, что его могли нести лишь самые сильные лошади, то ее сын, взяв себе обаяние, силу и черты отца, унаследовал и удивительное изящество и стройность своей матери.

Ролло был так же невероятно могуч, как отец, но при этом поджар и статен, каковым Ролло Пешеход не бывал и в лучшие годы жизни. К тому же при высоком росте, широком развороте плеч и развитых мышцах он был гибок и легок, как кошка. У ее сына было удлиненное лицо с высокими скулами, шея словно колонна, квадратный подбородок и чувственные губы. Длинные темно-русые волосы схвачены вокруг лба кожаным ремешком. Глаза светло-серые, как туман, глубоко посаженные под мощными надбровными дугами, четкая линия прямого носа… Нет, ее Ролло хоть и походит на отца и, как Пешеход, по ромейской моде бреет бороду, все же он куда краше его. Боги были милостивы к ней, вняли ее мольбам, и она, утратив возлюбленного, обрела другого Ролло, гораздо лучший слепок, чем был сам оригинал.

Когда-то давно, еще будучи девчонкой, которая больше молчала, чем говорила, а если говорила, то лишь висами, что прославило ее на весь Согн[31] не меньше, чем красота, Хильдис влюбилась в друга своего отца, которого люди прозвали Пешеходом за то, что он не любил ездить верхом. Кто говорил, что мало какая лошадь снесет его на себе, кто – что он так и не стал хорошим наездником и попросту боится лошадей, иные же шептались, что Ролло Пешеход попросту оборотень, ибо кони пугаются его и начинают дрожать, едва он приближается к ним. (И в этом сын не в отца, улыбнулась Хильдис, которая слыла прекрасной наездницей, и сейчас, узнав, что ее сын покидает Норвегию, не задумываясь проделала верхом немалый путь.) Но то, что Ролло Пешеход вовсе не оборотень, Хильдис поняла с первой же их встречи. Более живого и веселого человека, казалось ей, она не встречала. Он беспрестанно шутил, причем сам так заразительно смеялся своим шуткам, что даже угрюмые берсерки расплывались в улыбке. Немногословная и застенчивая Хильдис становилась разговорчивой и смешливой рядом с ним и сама не заметила, когда успела полюбить его. Она всегда радовалась, когда ее отец ездил к своему другу Бычьему Ториру, отцу Пешехода. Семья Бычьего Торира была богата, они владели несколькими островами, так что херсиру Ториру ничего не стоило подарить один из них конунгу Хакону Черному, отцу Харальда Прекрасноволосого. К тому же Ролло Пешеход был прославленным викингом, и его жена и дочь ходили, звеня золотыми украшениями. Когда же юная Хильдис попросила Ролло взять ее к себе в дом в качестве одной из жен, Ролло внезапно стал серьезным и заявил, что она слишком молода и прекрасна для него. Хильдис была глубоко оскорблена, особенно если учесть, что во время праздника Дисов они вместе не просто гуляли поздним вечером вдоль изрытого пещерами берега фьорда.

И тогда она сказала такую вису:

Почему властитель стали[32]

Женщины боится?

Или за дорогой рыб

Ждет его другая?

Здесь же – оба знаем,

Что супруга ярла

Не преграда Хильдис,

Отчего же, Ролло,

«Нет» мне отвечаешь?

Тогда Ролло ушел от ответа. Хильдис жестоко страдала. Тем более что сердце подсказывало ей, что она вовсе не безразлична викингу из Вика.[33] А потом ей сообщили, что она станет женой могущественного ярла из Мера, ближайшего друга Харальда Прекрасноволосого.

Обычно женщины не противились, когда родители находили им женихов. Но Хильдис вдруг возмутилась настолько, что решила сбежать. Уехала верхом в Вик – и зря. Жена Пешехода встретила ее сурово и сообщила, что Ролло больше месяца назад уплыл в Англию. Хильдис ничего не оставалось, как возвратиться к родителям и согласиться стать женой Регнвальда, хотя уже тогда она подозревала, что носит во чреве дитя Пешехода.

Даже сейчас Хильдис становилось не по себе, когда она вспоминала, какой ужас пережила тогда. Ее сын родился на два с половиной месяца раньше срока и был куда темнее и кожей и волосами, чем ярл из Мера и сама Хильдис. Но Регнвальд признал ребенка своим. И тогда Хильдис сказала, что хочет, чтобы мальчика назвали Ролло – как ее покойного отца. На самом же деле она страстно хотела, чтобы новый Ролло вытеснил из этого мира человека с таким же именем – его подлинного отца.

Обо всем этом Хильдис раздумывала, сидя на ложе в ногах сыновей. Маленький Атли спал, дыша хрипло и тяжело, как обычно. Ролло же лежал, прикрыв согнутой рукой лицо, и Хильдис не знала, спит он или нет. Он всегда дышал ровно, глубоко и бесшумно, как птица. Сама же она знала, что не заснет. Ее последняя ночь с сыновьями. Что-то подсказывало ей, что им не суждено больше встретиться. Что ж, горлинка выводит птенцов, чтобы они улетели… И все-таки слезы ее лились и лились.

Ролло не спал. Он слышал прерывистое дыхание матери, ощущал ее запах, ее тепло. Так было еще со времен его детства, когда она приходила, садилась подле него и тихо лила слезы. Маленьким, проснувшись, он тоже принимался плакать, но позже научился притворяться спящим, а потом привык. Сейчас же в груди у него все разрывалось. Привыкший к дальним походам, к долгому пребыванию в чужих краях, он не думал, что ему так тяжело придется в последнюю ночь. Еще несколько часов назад все его мысли были о кораблях в фьорде, о дружине, о тех, кто не пожелал подчиниться Харальду и предпочел изгнание повиновению тому, кого они не считали поистине лучшим, – о Гриме, Лодине, Мезанге, Галле, Олафе и других, кого он либо знал с детства, либо сошелся с ними в викингских походах. Он ждал часа, когда подставит ветру паруса и дорогой китов поплывет искать предсказанное ему королевство. А теперь, когда его мать беззвучно плакала, он вдруг понял, что частицу себя он навсегда оставит в Норвегии. И сейчас, в дремотной темноте длинного дома, под тихое всхлипывание матери и дружный храп своих дружинников, он молча глядел на выползающий сквозь отдушину в крыше дым и вспоминал…

Ролло всегда оставался нелюбимым сыном Регнвальда из Мера. Тот, кого он так долго считал своим отцом, был всегда груб, даже жесток с ним. Как и с его матерью. Регнвальд ненавидел даже само имя – Ролло, хотя так же звали покойного отца Хильдис. Хильдис мало походила на своего отца, ее словно в детстве подменили – она была хрупкой, как эльф, грациозной, как фея, но волевой и жесткой, как сама Фригг.[34] Может, именно это позволяло ей, несмотря на все унижения, которые она терпела от Регнвальда Мудрого, оставаться главой семьи. Второй же сын, которого родила Хильдис – Торир Молчун, коренастый, светловолосый и светлоглазый, – был любимцем отца. Разница, с какой ярл относился к братьям, была столь очевидна, что Ролло с детства чувствовал себя обделенным. Возможно, это и повлекло за собой то, что он стал таким неуправляемым и вспыльчивым. Но старые викинги, поглядывая на него, со знанием дела вспоминали старую пословицу: «Орел кричит рано».

То есть характер будущего «короля моря» определился еще тогда. Однако сам ярл Регнвальд никогда не радовался проделкам первенца. Особенно когда тот волчонком вгрызался зубами ему в руку или разбавлял пиво в дорожных бурдюках ярла козлиной мочой. И ни наказания, ни порка (Ролло еще пуще возненавидел отца, который осмелился сечь его на глазах рабов) не могли усмирить непокорного ребенка.

По распространенному обычаю, родители зачастую отдавали сыновей на воспитание в чужие семьи. Но первенцев – только в том случае, когда погибал отец. А тут сам Регнвальд, едва сыну минуло шесть зим, отвез его в фирдирскую усадьбу старого викинга Ульва по прозвищу Кведульв (Вечерний Волк). После этого почти семь лет Регнвальд не интересовался сыном. Хильдис несколько раз присылала гонцов, беспокоясь за первенца, но самой ей муж запрещал поездки в Фирдир.[35] И вот, когда по истечении семи лет они прибыли на весенние жертвоприношения Фрею[36] в усадьбу Кведульва, им навстречу вышел пригожий рослый подросток, при взгляде на которого у Регнвальда глаза словно окаменели, а сердце Хильдис едва не выпрыгнуло из груди. А Ролло только и глядел, что на роскошную золоченую рукоять и длинный меч за поясом младшего брата Торира, и едва они с отцом обменялись приветствиями, как он тут же заявил, что меч у него самого никудышный и что Регнвальду, наверное, должно быть стыдно, раз его первенец до сих пор не имеет достойного его отца оружия. В первый миг от такой наглости Регнвальд было опешил, а потом попросту расхохотался. Смеялись и Кведульв, и его сыновья, и старый друг Кведульва берсерк Кари, на дочери которого Кведульв был женат. А вместе с ним звонко хохотал и Ролло, а у Хильдис, пожалуй, ненадолго отлегло от сердца.

Правда, отношения меж ярлом и тем, кого называли его сыном, не стали лучше. Однако, к удивлению Регнвальда, в семье Кведульва все были довольны его сыном. Вместе с сыновьями Кведульва Торольфом и Гримом он плавал в северные моря охотиться на тюленя, морскую свинью и гагару, а также ходил в долгие и опасные походы на кашалотов. В этой семье он научился понимать и любить море.

– Из него выйдет настоящий «король моря»,[37] – уверенно говорили бывалые викинги Торольф и Грим.

Биться с оружием в руках Ролло выучил старый берсерк Кари из Бердлы. В свое время Кари добыл много золота в викингских походах и в судебных поединках.[38] Теперь священное бешенство воина бога Одина уже не просыпалось в нем, однако он по-прежнему оставался мастером боя и обучил Ролло сражаться и наслаждаться боем, научил биться на мечах, секирах, или с железной палицей, или с длинным ножом, используя в борьбе не только руку с оружием, но все тело, всю гибкость, ноги, зубы, все страстное желание победить любой ценой. Особенно его радовало, что Ролло – левша и мало кто в состоянии выдержать его натиск. Он же научил подростка пользоваться и правой рукой, что делало мальчика особенно искусным воином. Да, старый берсерк был доволен своим учеником. Он с гордостью сообщил Регнвальду, что за его мальчишкой числится уже трое убитых врагов, причем последний – шестнадцатилетний крепкий парень, уже побывавший в походе. Заметив, что Регнвальд хмурится, лишь засмеялся, хлопая его по плечу:

– Орел кричит рано, Регнвальд. А за убитых тебе не придется платить виру,[39] так как по закону убийство, совершенное отроком до шестнадцати лет, считается всего лишь несчастным случаем.

Регнвальд промолчал. Он по-прежнему держался хмуро и неприязненно с сыном, но Ролло уже не испытывал при этом болезненного чувства обделенности, как ранее. Здесь, в усадьбе Кведульва, прислушиваясь к тому, что болтает челядь или о чем переговариваются, поглядывая на него, домочадцы, он вдруг сделал открытие, что многие считают, что Регнвальд не является его родным отцом. И неподходящая кличка Пешеход, что так нелепо пристала к нему – к нему, лучшему наезднику в округе, – по сути, принадлежит не ему, а кому-то другому, на кого он так похож. Вскоре он уже знал, кто такой был этот Ролло Пешеход, знатный викинг из Вика, владелец островов у берегов Норвегии, сын друга прежнего короля Бычьего Торира.

И в тот день, когда они гуляли с матерью в ельнике близ усадьбы, а Хильдис не сводила с сына сияющих глаз, он вдруг напрямик спросил ее о своем настоящем отце.

Хильдис остановилась так резко, словно налетела на стену. Даже висевшие на ее поясе ключи хозяйки поместья жалобно звякнули. Ее старший сын спокойно смотрел на нее, держа на руках своего младшего брата – Атли. Он только недавно впервые увидел его, и с этим ребенком у Ролло сразу же, в отличие от Торира, установились превосходные отношения. Можно было только удивляться, почему бешеный Ролло пользовался таким неограниченным доверием и симпатией женщин и маленьких детей. Сейчас же Атли, разморенный полуденной тишиной, сладко дремал, положив белокурую головку на плечо старшего брата.

Ролло выжидательно смотрел на мать. Хильдис вздохнула. Она была мудрая женщина и дорожила доверием сына. Поэтому она не стала таиться, но рассказ ее был краток и скуп. В конце она лишь добавила:

– Ты не должен придавать этому слишком много значения, Рольв. И учти – хотя Регнвальд и довольно скоро понял, что ты не его дитя, он не велел меня растерзать лошадьми как неверную жену. Поэтому я все эти годы стараюсь быть ему доброй супругой, а ты должен и далее оставаться почтительным с ним и не забывать, что вся Норвегия считает его твоим отцом. А тот, другой… Не думай больше о человеке, который пренебрег твоей матерью, когда она носила тебя под сердцем.

Ролло так и поступил. Он оставался до поры почтителен с отчимом, но потом едва не удушил его, доведавшись, что Регнвальд велел отнести Атли во время одного из приступов удушья к скалам в час отлива, чтобы прилив навсегда избавил его род от хилого отпрыска. После этого он почти не жил с отцом под одним кровом и вскоре ушел с сыновьями Кведульва в поход в Восточное море.[40] После успешного набега на земли вендов они повезли захваченные товары на торжище в Хадебю, в Дании. Это было в осеннее время, когда там происходили самые крупные ярмарки. И здесь Ролло впервые встретил своего отца – Ролло Пешехода.

Сын Хильдис в ту пору был уже довольно наслышан о нем. Пешеход был знаменит. Он воевал в Ирландии с королями той земли и с викингами, которые хотели стать там королями. Сражался он и в восточных землях королевства англов, но потом, говорят, пошел на союз с королем Эльвардом Могучим.[41] В то время уже никто не дивился тому, что «короли моря» поступали на службу к правителям других стран, но Ролло предвзято относился к отцу и лишь хмыкал, слушая скальдов, повествовавших о том, как Пешеход вместе с королем англосаксов отбивал нападения других викингов. Правда, позже, когда Пешеход оказался на острове Вальхерн у берегов Голландии и на него напали правитель Фрисландии Радбод и князь из Геннегау Ренье Длинная Шея, сам Эльвард прислал ему на помощь двенадцать судов, и Пешеход совершил кровавый рейд в глубь страны, дойдя до Шельды, и здесь начисто разгромил войско наместников короля франков. Потом он воевал в Виланде[42] и, говорят, очень там прославился. Осаждал Париж вместе со знаменитым Сигурдом и старым викингом, известным всей Европе, – Гастингом, грабил земли бургундов, а затем вернулся, окончательно укрепившись на северном побережье и решив сделать эти земли своими. А старинный город Ростомагус стал даже называться Ру-Хам, то есть «усадьба Ру», или Ролло. Но он не забывал своей прежней родины и порой являлся на торжища в родные края, торгуя добрыми виландскими винами. Так оказался он в Хедебю, когда с сыновьями Кведульва туда прибыл его сын. Оба Ролло встретились на мощеных улочках датского города.

Ролло еще издали обратил внимание на двух викингов, наблюдавших за дублением кож близ одной из городских усадеб. Один из них, в шлеме с вызолоченными небольшими рогами, что-то во весь голос втолковывал дубильщику. Другой же молчал. Но именно от него и не мог отвести глаз Ролло. Викинг был огромного роста, неимоверно широк в плечах, да и мощь его бедер и груди вряд ли можно было приписать тучности. Богатая серебристая кольчуга бугрилась под напором мышц, а на длинных темно-русых волосах плотно сидел чеканный обруч с широким наносьем. И хотя оно частично скрывало черты его лица, Ролло тотчас понял, что перед ним его настоящий отец.

Пешеход тоже почувствовал взгляд юноши и медленно повернул голову. Щеки и подбородок его были выбриты, как их брили многие, кто воевал в Англии. Серые глаза под длинными бровями испытующе взглянули на стоящего перед ним юного викинга. И вдруг невозмутимое лицо Пешехода дрогнуло, глаза расширились, а подбородок нелепо отвис. И Ролло с каким-то тайным удовлетворением прочел ужас на лице того, кого прозвали непобедимым Ру из Виланда. Какое-то время они глядели друг на друга. Вокруг установилась тишина, и многие из присутствующих так же недоуменно воззрились на двоих, столь сходных обликом людей. Затем Ролло повернулся и неторопливо зашагал прочь.

Вечером Пешеход сам отыскал Ролло в одной из харчевен Хедебю. Ролло был уже изрядно навеселе, благодушно настроен и ничего не имел против, когда Пешеход поставил перед ним кружку с пивом.

– Я принял тебя за фюльгию[43] и решил, что близок час моей встречи с Одином. Но мой побратим, кормчий Ингольф, сказал, что будет лучше, если я поговорю с тобой.

Ролло с важным лицом кивнул.

– Как имя твоей матери? – спросил он.

Ролло почувствовал, что в нем закипает кровь. Этот медведь шатается по всем пределам Мидгарда[44] и оставляет повсюду своих бастардов, а о его матери забыл начисто!

– Я сын той женщины, из-за которой тебя бы оскопили, если бы кто узнал, что именно ты посягнул на дочь свободного хевдинга.

И тогда лицо Пешехода выразило изумление, а затем печаль, и он назвал мать Ролло по имени.

Если бы он этого не сделал, сын продолжал бы ненавидеть его. Теперь же он попросту растерялся. И тогда Ролло Пешеход сам заговорил о Хильдис, заявив, что для него полнейшая неожиданность то, что дочь Рольва Носатого родила от него дитя. Он считал ее альвом, солнечной девой, избалованной дочерью могущественного херсира. Она бы никогда, как он решил, не смирилась с положением наложницы в его доме. А ведь у него была уже в то время достойная супруга и почти взрослая дочь… Сама Фрейя вскружила ему тогда голову, ибо как иначе он посмел бы лишить девства девушку из знатной семьи. Неустанно думая о ней, именно ради нее он покинул на столько лет Норвегию. Ибо было ему предсказано, что он найдет гибель от руки той, которую полюбит.

Ролло даже рот открыл, слушая его. Да, поистине такого предсказания стоит опасаться! И сейчас, глядя на сидящего перед ним прославленного «короля моря», он думал о том, что для викинга нет ничего позорнее, чем смерть от руки женщины. Выходит, его отец был прав, постаравшись избегнуть такой участи.

А Пешеход все расспрашивал и расспрашивал о Хильдис. Потом принялся рассказывать о себе. В его словах не было цветистости скальдов, но говорить он умел. Ролло невольно узнавал в нем себя. Он тоже не владел божественным даром поэзии, как и не мог научиться вызывать у себя священную ярость берсерка. Наоборот, в стычке он становился собран и хладнокровен, хотя и умел насладиться красотой поединка.

Они проговорили до утра, пока Пешехода не отыскал его кормчий Ингольф. Пешеход тут же предложил Ролло отправиться с ними в Виланд, но Ролло, сразу сделавшись угрюмым, отказался. Ему было хорошо вот так, первый раз в жизни по душам поговорить с человеком, который был его истинным отцом, но плыть с ним он заставить себя не мог. Это было бы все-таки предательством по отношению к Хильдис. К тому же он считал, что каждый «король моря» должен полагаться лишь на себя в этой жизни.

Пешеход с печалью взглянул на вновь обретенного сына.

– Что ж, ты волен в том, плыть со мной или нет, как и волен решать, станешь ли звать меня отцом. Но об одном я тебя прошу.

Он извлек из-за пояса длинный нож из голубоватой дамасской стали с рукоятью из бивня моржа. На ней, оправленная серебряной филигранью, сверкала руна «ридер».

– Отец должен дать своему сыну оружие, когда тот вырастет. Но и меч и секиру ты добыл себе в бою. Возьми же от меня хотя бы этот нож. Это добрый друг, он принесет тебе удачу. Ибо этот клинок был освящен в Упсале, сам верховный жрец вывел на нем эту руну – начальную руну нашего с тобой имени. Храни же его в память обо мне.

Этот нож Ролло и показал матери, когда вернулся в Мер. Хильдис слушала сына с жадностью. Потом внимательно осмотрела нож.

– Хороший подарок, – спокойно сказала она. – «Ридер» означает путешествия и является хранителем в пути. Твой отец сделал хороший подарок сыну-викингу.

– Лучше бы он подарил мне меч. Видели бы вы, матушка, какое это оружие! Лучшего, наверное, не было и у асов. Зовется он Глитнир – Блестящий – и сделан из лучшей стали тех племен, что поклоняются Аллаху.

Юноша был готов еще долго говорить об этом оружии, но мать ласково взъерошила его волосы:

Ты о чем мечтаешь,

Юный ас металла?[45]

Иль забыл, что луч сражений[46]

Переходит к сыну

Только по наследству,

Лишь когда родитель

Унесен в Валгаллу?

Хильдис, как и всегда, была права. Дорогое оружие передается старшему сыну в роду. У Пешехода же в Норвегии были лишь дочери, и Ролло не знал, есть ли у него братья за морями. И все же Глитнир достался именно ему.

Это случилось спустя три года после его встречи с отцом в Хедебю. Он уже был прославленным «королем моря», известным во всех портах Восточного моря, ходил на Ревель, земли эстов, Гардарики, торговал в Хольмгарде и Бремене, совершал набеги на шотландские земли, пиратствовал с непокорными ярлами, грабя суда того, кого называли Косматым королем. О нем уже ходили слухи как о покорителе сердец, и Регнвальду пришлось платить немалую виру на тинге трем отцам, дочери которых одновременно понесли от его пасынка, а еще поговаривали и о том, что новая жена Харальда Снэфрид Лебяжьебелая внезапно полюбила совершать конные прогулки с юным Ролло Пешеходом (правда, теперь его куда чаще называли Бешеным Ролло).

Вот тогда-то Ролло и отыскал Ингольф Всезнайка, кормчий отца, и, не произнося ни слова, протянул ему меч Глитнир.

– Твой отец поплатился преждевременной Валгаллой, – только и сказал он.

– Как умер Пешеход? – спросил юноша.

– Когда-нибудь я расскажу тебе об этом.

У Ролло вдруг защемило сердце. Давнишнее предсказание, из-за которого он отказался от Хильдис… Что ж, нить судьбы, что плетут норны, человеку не дано продлить.

Он посмотрел на Ингольфа.

– Ты сказал «когда-нибудь». Означает ли это, что ты готов служить мне, как служил ему?

Ингольф кивнул.

– Клянусь богами всех тех земель, где ступала моя нога, я готов служить тебе.

– Почему?

– Потому, что ты похож на человека, к которому расположено счастье. И потому, что ты его сын.

Для Ролло Ингольф стал подлинной находкой. Лучший кормчий, которого он когда-либо знавал, человек, знавший все течения, все ветра и приметы погоды, он умел ориентироваться по звездам, по полету птиц определять расстояние до скрытой за горизонтом земли, при приближении к берегам по брызгам воды определял подводные камни, а по ее оттенку догадывался о глубинах. С ним Ролло совершил свое самое долгое путешествие вокруг Европы в Миклегард, а вернулся в Норвегию так, что три его драккара почти до бортов уходили в воду, полные добычи. Честь и слава, казалось, сами ищут молодого ярла. Но вышло, что его вынудили отдать часть добычи в качестве дани Косматому королю. Когда же он возмутился, ему поведали о победе Харальда в Хаврсфьорде и посоветовали не искушать судьбу и смириться. И тогда Ролло стал собирать страндхуг…

Заметив, что Хильдис задремала, прильнув к резному столбику ложа, Ролло тихо привстал и накрыл ее меховым покрывалом. Дом уже выстыл, угли длинного очага догорали, а небо в квадрате отдушины стало сереть. Близился рассвет, скоро закричат петухи и пора будет отправляться. Ехать придется так скоро, как только смогут их кони…

Скачка и в самом деле была бешеной. Когда они достигли побережья, бока их коней кровоточили от шпор. Бьерн – сотоварищ Ролло – вез на крупе своего коня Атли, им отдали самую могучую лошадь. Атли перед самым отъездом вдруг расплакался и все льнул к матери. Ролло и пристыдил бы его, да сам был вынужден нахлобучить шлем с низким наличьем, чтобы скрыть слезы – слабость для ярла, собирающегося покорить мир. А Хильдис не плакала. Казалось, ее слезы иссякли за долгую ночь. Сказала только, напутствуя:

– Пусть вас любит Урд![47]

Со Снэфрид они не обмолвились ни словом. Ролло невольно нахмурился, когда понял, что будущая жена не желает поклониться его матери. Наоборот – она держалась вызывающе, а мимо Хильдис прошла, словно и не заметив. Но сказать ей об этом не было времени. К тому же мудрые люди недаром говорят – безумен тот, кто захочет решать споры своих женщин.

И вот Ролло с кручи скал наконец увидел два своих драккара. Они покачивались под скалой там, где в воды фьорда сбегал водопад, мешая воде замерзнуть.

Но и здесь дело не обошлось без стычки. Патрулирующие побережье люди Харальда появились неожиданно, как тени. Видимо, они давно приметили оба судна. Может, они бы их не тронули – в то время немало викингов покидало Норвегию, и стражникам вряд ли хотелось вступать в стычку с отчаянными воинами-профессионалами. Но, когда они наткнулись на спускавшийся с гор отряд, во главе которого стоял объявленный вне закона Бешеный Ролло, им волей-неволей пришлось обнажить мечи.

Закончилось для них это плачевно. Люди Ролло постарались, чтобы никто из охранников не ускакал за подмогой и вновь не помешал отплытию изгнанников. Ибо мало в дружине Ролло нашлось таких, кто не был бы вне закона или не точил зуб на короля Харальда. Поэтому они спокойно принесли в жертву Эгиру[48] и Одину мех с пивом, овечье мясо и свинину, а Снэфрид чертила в воздухе знаки могущественных рун, которых викинги не понимали и опасливо косились на Белую Ведьму.

Когда же все его люди взошли на корабль, Ролло не смог удержаться, чтобы не отделить голову от тела предводителя охраны и не насадить ее на копье лицом в сторону гор.

– Обычно так поступают, когда шлют проклятье, – заметил Ингольф.

Но Ролло отрицательно покачал головой.

– Эта земля слишком прекрасна и слишком много на ней людей, которым я не желаю зла.

Щурясь от солнца, он смотрел на покрытые снегом скалы, на сверкающий на солнце водопад, сбегающий по уступам, на стройные ряды синих елей по берегам, средь которых ослепительно белели стволы берез.

– Я никогда не вернусь, – выдохнул он, и морозное облачко слетело с его губ. – Но клянусь священной кровью Одина – мое королевство будет не хуже этих краев.

Он прошел на нос драккара и обнял вызолоченную драконью шею на носу судна. Его корабли двигались туда, где пенилась вода у входа в фьорд и слепила глаза солнечная зыбь, убегая в открытый океан. Холодный ветер трепал длинные пряди волос Ролло. Он больше не оглядывался. Лишь пару раз бросил взгляд на идущий рядом драккар, которым руководил Бьерн. Бьерн сидел на борту, взмахивая рукой, и Ролло видел, как равномерно вздымались и опускались стройные ряды весел.

К нему подошел Ингольф.

– Ты любимец богов, Рольв. Тебя провожает добрый день, а удача в погоде – лучшая из удач, что ожидают викинга.

Он ударил в било. Бычья кожа, натянутая на громадную бадью, издавала резкие густые звуки, задавая ритм взмахам весел. Поставили мачту, и вскоре порывистый северный ветер встретил их при выходе в океан. К Ролло приблизился младший брат.

– Рольв, я не хочу оставаться в палатке с твоей женщиной.

Ролло обнял Атли за плечи. Оглянулся на шатер из тюленьих шкур на корме, куда сразу же после выхода в море удалилась Снэфрид.

– Что ж, если тебе хорошо здесь, на ветру…

В глазах молодого викинга была неподдельная нежность. Мальчик кивнул.

– Да, мне хорошо здесь. Я с тобой, брат. И мне нравится плыть.

А Ролло размышлял только о том, что из груди Атли не доносятся обычные хрипы, и этот всегда тихий болезненный подросток глядит на море сияющими глазами – такими, какие и должны быть у настоящего «морского короля».

– Пусть хранят тебя боги, мой Атли. И если Эгир с его ветрами пойдет тебе на пользу – я готов оставить тебя с собой…

И все же Ролло помнил обещание, данное матери, – по поводу Упсалы. Но попали они в святилище богов Асгарда[49] только спустя несколько лет. У Ролло тогда уже была внушительная дружина из тех, кто, как и он, вынужден был покинуть берега, где по-прежнему правил Харальд Прекрасноволосый. И хотя Ролло не раз пришлось сталкиваться с людьми конунга, всякий раз он выходил победителем из этих стычек. Ему это только добавляло славы.

Его друг Бьерн, прозванный за страсть к щегольству Серебряный Плащ, сочинил такую вису:

Слава летит раньше Ролло,

Громкое имя у ярла.

Гордый даритель злата[50]

Правит драконом мачты.[51]

Смелых героев кличет в поход

Любимец великого Бога.

Удача, казалось, повсюду сопровождает его. Ролло редко плавал наобум, предпочитая оставлять на чужом берегу своих лазутчиков, которые узнавали для ярла, чем богаты те или иные места, как их стерегут, а также изучали береговую линию, характер приливов, подыскивали удобные для высадки места. Потом, словно из бездны моря, являлся предводитель на длинных драккарах, и люди бежали в панике при виде этих шелковых полосатых парусов. В море скальды слагали висы о шелковых парусах, богатствах Ролло, которыми тот всегда щедро делился со своими викингами. Ибо, как велит закон похода, мудрый «король моря» никогда не считает своего добра, пока не пристанет к родному берегу. А Ролло был изгнанником. Поэтому его викинги щеголяли в овчинных штанах и золотых гривнах, клали под голову вместо подушек свертки драгоценных тканей, устраивали на побережьях пышные пиршественные трапезы, а затем уходили в море, бросив на побережье тела ненужных рабов, мешки с пряностями, туши скота, который был необходим им лишь на время сытной трапезы.

Многие предпочитали, поплавав со славным молодым ярлом, затем поспешить домой. У Ролло же дома не было. Молодой викинг до сих пор не избрал свое королевство. Да и хотел ли он его?

Он делал остановки в Восточном море или на древнем острове ирландцев, он ходил в глубь земли восточных франков,[52] воевал в Лотарингии, пиратствовал у берегов Скандинавии. Пока его манили лишь приключения и слава, его энергия била через край и будоражащее чувство набега было ему дороже всех корон мира.

Однако порой Ролло приводило в бешенство то, что его имя, его слава сплетались с памятью его отца. В землях, куда он приходил, его тут же начинали называть Пешеходом. Когда он оказался в Уэссексе, в Англии, к нему прибыло целое посольство духовенства от старого короля Альфреда с приглашением ко двору. Правда, святые отцы долго крестились и читали заклинания, обнаружив весело хохочущего юношу, очень походившего на служившего их королю зрелого викинга. Но, когда они удалились, Ролло стало не до веселья. Он не мог отделаться от прозвища Пешеход, а это значило, что он все еще не может стать самим собой. Он злился, считая, что слава отца затмевает его имя. Может, поэтому он всегда велел проплывать мимо земель западных франков, где так долго жил настоящий Пешеход. Однажды в проливе Ла-Манша Ролло-сын даже столкнулся с шедшим от франкских берегов флотом, с которым едва не вступил в сражение, ибо встречные корабли оседали в воду до щитов на бортах под обильным грузом. Встречным флотом командовал некий Ботольф Белый, и он стал готовиться к бою, хотя Ролло и крикнул, что у него куда больше людей и они плывут после отдыха в Англии. Однако едва Ролло назвал себя, как Ботольф вдруг заявил, что если Пешеход, вернувшись из Вальгаллы, и забыл старых друзей, то он-то еще в своем уме, чтобы не скрещивать клинок с тем, кто пировал за одним столом с богами.

В дело вмешался Ингольф, сообщивший Ролло, что перед ним один из ближайших сподвижников его отца и негоже сыну вступать в бой с человеком, с которым Пешеход бок о бок прошел не одну сечу в землях франков.

Позже, когда Ролло поднялся на драккар Ботольфа, тот долго не мог поверить, что перед ним не сам Пешеход, побывавший в Асгарде.

– Ты очень похож на отца, – твердил он, словно бы даже в унынии. – Как и он, бреешь бороду и носишь длинные волосы… Старому Рольву тоже никогда не мешали длинные волосы в сече, и он также носил вокруг лба кованый обруч. И меч Глитнир у тебя…

Он вздохнул и горестно махнул рукой.

– Тебе известно, что род твоего отца получил это оружие от правителя брисингов[53] и что его долгое время нельзя было вынимать при женщинах? Теперь же он потерял свою былую магическую силу.

– Это все равно хороший меч, – процедил сквозь зубы Ролло. Ему было неприятно, что Ботольф напомнил о позорной смерти отца. Но он молчал, ибо знал, что именно этот беловолосый великан с пышными усами и бритым подбородком закрыл глаза и ноздри умершему от руки женщины Пешеходу.

Ботольф тоже понял, что сын знает, отчего умер Пешеход. Поэтому он не стал больше касаться этой темы. Заговорил о том, что неплохо бы Ролло отправиться с ним в северные земли западных франков, где со времен гибели Пешехода нет единого хозяина, хотя там много викингов, а местные жители даже зовут землю старого Ролло Землей северных людей – Нормандией. Если же в тех краях снова появится Ролло Пешеход, немало найдется таких, кто признает его власть как наследника своего отца и настоящего «короля моря». Но Ролло отказался. Ему не хотелось появляться там, где так прославился его отец, не хотелось, чтобы его имя, его слава опять сплетались со славой Пешехода. К тому же Снэфрид, его супруга и вдохновительница, которая столько раз помогала ему выбрать путь в походах и умела разумно предсказать будущее, всегда стремилась воспрепятствовать походам в Виланд. Возможно, в этом выражалась всего лишь ее всегдашняя неприязнь к Ингольфу, к которому, если не считать ее советов, только и прислушивался Ролло, но могло статься и так, что ей было дано некое предвидение, ибо теперь и сам знаменитый викинг не сомневался, что его жена, помимо гадания и ворожбы, владеет какими-то иными сверхъестественными способностями, как и многие, у кого в жилах течет финская кровь.

За годы скитаний Снэфрид стала настоящей воительницей. Она часто сходила с воинами на берег с драккаров и принимала участие в набегах. Как многие жены скандинавов, она превосходно владела оружием, обременительную кольчугу носила с изяществом, словно и не ощущая тяжести металла, и когда Снэфрид с громовым кличем, со щитом и в рогатом шлеме бросалась в битву, она становилась подобна валькирии. Викинги так и звали ее валькирией, гордясь неслыханно воинственной супругой своего предводителя, однако вместе с тем испытывали под взглядом ее необычных глаз чувство, сходное со страхом. Никто из соратников Ролло не сомневался, что она умеет колдовать, может наслать порчу или погубить одним-единственным словом.

Однажды, когда Ролло встал лагерем на Оркнейских островах, ему довелось столкнуться с братом Регнвальда, который правил там по повелению Харальда Прекрасноволосого. Его звали Сигурд, и для всех он был старшим родственником Ролло. Ролло нужно было сделать на островах остановку, чтобы починить потрепанные бурей драккары. Он отправил к Сигурду послов с дарами, но тот без промедления прибыл на побережье со своими вооруженными людьми и потребовал, чтобы племянник сейчас же покинул его владения. Возможно, Ролло и мог бы вступить с ним в бой, но он не желал проливать крови того, кого считал своей родней. Поэтому он молча велел отчаливать. Но Снэфрид ненадолго задержалась на берегу, и те из викингов, кто был с ней, слышали, как она невозмутимо заметила:

– Кусаешься, Сигурд? Смотри, как бы тебе самому не умереть от укуса.

И уже через несколько месяцев викинги с суеверным ужасом передавали друг другу весть о гибели Сигурда. Оказывается, брат Регнвальда совершил удачный набег на Шотландию, убил одного из шотландских князей, а его отрубленную голову как трофей возил у седла на ремне. И вот зуб отрубленной головы оцарапал ему ногу у бедра, нога распухла – и от этого Сигурд вскорости умер. Все сбылось по слову Белой Ведьмы! Нет, решительно, несмотря на все почтение викингов к финской валькирии, они не могли побороть своей робости перед ней.

Только Ролло и его брат не опасались чар финки. Атли – потому, что чувствовал себя под защитой старшего брата и знал, что не менее, чем красавица жена, он дорог Ролло. Сам же ярл был абсолютно уверен в любви Снэфрид и ощущал свою власть над ней. И все же наступил день, когда и ему стало не по себе рядом с Белой Ведьмой.

Как-то раз, на берегах Рейна, после набега он заметил, как Снэфрид удалилась в одну из отдаленных хижин, неся под мышкой сверток с плачущим младенцем. Он не сразу последовал за ней, занятый дележом добычи. Когда же спустя некоторое время он вошел под кров уединенного строения, то замер, обнаружив при свете пылающего очага Снэфрид, склонившуюся над трупом младенца со вспоротым животом.

– Во имя великого Тора?[54] Что ты делаешь, жена!

Снэфрид отвела упавшие на лицо волосы. Ее руки по локоть и даже само лицо были перепачканы кровью.

– Разве тебе не ведомо, Рольв, что ничто так верно не предвещает будущее, как внутренности и потоки крови человеческой жертвы?

И видя, что викинг по-прежнему потрясенно молчит, недоуменно повела плечом.

– Я знаю, что тебе близки взгляды Альвера Детолюбца,[55] Рольв. Но пойми – это дитя, лишившись родных, все равно бы погибло. А мне была необходима жертва, чтобы заглянуть вперед.

Она хотела еще что-то добавить, но умолкла, заметив выражение холодного бешенства на лице мужа.

– Если я еще раз доведаюсь, что ты губишь младенцев, Снэфрид, я забуду о том, как много места ты занимаешь в моем сердце.

Он вышел, а финка еще какое-то время оставалась сидеть неподвижно с отрешенным выражением на лице. Потом негромким, лишенным интонации голосом произнесла в пустоту:

– Я подчиняюсь твоей воле, муж мой. Но знай и ты – пока ты следуешь избранному мною для тебя пути, твое сердце принадлежит мне, как нож за голенищем моего сапога.

Да, Снэфрид была уверена в любви Ролло. В своих походах он нередко развлекался с красивыми женщинами, среди которых встречались дочери и жены князей. Снэфрид спокойно наблюдала за тем, как приручал или покупал их богатыми дарами ее муж. Казалось, ей неведомо было, что такое ревность. Ни одного упрека не слетало с ее уст, когда, оставив даже самых красивых из них, он возвращался к ней. И их ночи – в палатке ли на корме драккара или на роскошных ложах в захваченных поместьях – были полны страсти и огня, как в первую их встречу, когда она первой обняла того, кого не страшил даже гнев конунга Норвегии.

По прошествии четырех лет Ролло выполнил обет, данный матери, и отвез младшего брата в храм Упсалы. Атли за это время так и не стал викингом, предпочитая оставаться на драккаре, когда все воины шли в поход. Он не выказал себя трусом, когда пару раз на драккары нападали с берега, и храбро держался во время морских битв, но при дележе добычи его глаза никогда не загорались при виде золота.

Когда же Ролло спросил, хотел ли бы Атли, как желала их мать, стать жрецом в Упсале, мальчик ответил, что ему это безразлично, но он любит море. Ролло же больше всего беспокоило, что его младший брат вновь, как и прежде, начал страдать приступами удушья, и порой он даже замечал, как на рукаве Атли, когда он прикрывал рот, появлялись кровавые пятна.

В великом святилище в Упсале Ролло отвел брата к жрицам Фрейи, которые славились умением верно предсказывать будущее. В последнее время, хоть в его отношениях со Снэфрид ничего не изменилось, Ролло стал избегать просить ее предсказать нить его норны.

И вот в Упсале, среди священного дыма жертвенников, под звуки песнопений и заклинаний, главная жрица прорекла, что судьба Атли столь тесно связана с жизнью Ролло, что старшему сыну женщины-скальда куда безопаснее лишиться руки, чем оставить младшего брата.

– Он твой проводник в Мидгарде, он – твое спасение, вы, как колчан и ножны, должны всегда быть вместе, – напевала впавшая в транс дородная жрица, и Ролло не мог разглядеть ее лица под спутанной гривой седеющих черных волос. – Ты разгневаешь своих дисов,[56] герой, если оттолкнешь того, кто изменит твою судьбу, кто поможет тебе освободиться от чар. И когда придет черед младшего отправиться в мир богов и героев, старший обретет свой путь.

Пророчица умолкла, все так же раскачиваясь в отрешенном забытьи. Выждав немного и решив, что их время истекло, братья стали пятиться к выходу. Но едва Атли поднял вышитый полог и вышел, как жрица глухо и тревожно окликнула Ролло.

Викинг замер, и даже некоторые из распевавших заклинания жриц изумленно умолкли. В Упсале считалось событием, когда пророчица называла пришедшего по имени.

Изумленный викинг смотрел, как женщина откинула волосы с лица. Оно конвульсивно подергивалось, глаза закатились, белая пена пузырилась на губах.

– Ты великий конунг, Ролло, – раскачиваясь, пропела пророчица. – Над тобой венец и сами боги склоняются перед тем, кто достигнет такого величия и породит от своего семени род королей и героев, о которых станут помнить во все времена. Но не противься, когда направит тебя судьба, о Ролло, великий конунг, великий конунг, великий конунг!..

Женщина стала заваливаться на спину, ноги ее бились в судорогах. В храме кто-то истошно закричал. Испуганно заметались жрицы. Ролло почувствовал, как его прошиб холодный пот, и не сопротивлялся, когда его стали настойчиво толкать к выходу.

Опомнился он не сразу. Им владела безудержная эйфория.

– Я всегда знал это, – твердил он, словно в горячке. – Я сразу поверил, едва Снэфрид предрекла мне это.

Разум вернулся к нему только тогда, когда его отыскали кормчий Ингольф и Бьерн Серебряный Плащ.

– Мы должны немедленно покинуть это место. Здесь люди Харальда, его наемные убийцы Сигтрюгг Быстрый и Хальвард Суровый. Или ты уверился, что конунг Норвегии простил тебе похищение его жены?

Но Ролло был еще под впечатлением предсказания, он верил, что его хранят боги, и лишь твердил, что в священной Упсале никакой святотатец не посмеет обнажить меч.

Его мнение резко изменилось, когда к ночи запылали четыре из семи его драккаров. Пристань они покинули, сражаясь. Снэфрид, на которую набросились в городе, была ранена, погибли многие дружинники Ролло. Этим было ясно сказано молодому ярлу, что пока он вовсе не король, а изгнанник, и еще не скоро сможет избавиться от ненависти повелителя Норвегии.

Несмотря на плохую погоду, они спешно вышли в море. Ингольф суеверно ворчал, что не будет удачи в плаванье, когда люди выходят в море, не успев принести дар воде. Ролло же куда более беспокоили преследователи, верные псы Харальда, которые, несмотря на шторм, устремились следом, явно задавшись целью заполучить его голову.

Гребли без смены. Ролло, как и все его викинги, не выпускал весла из рук, но даже их задубевшие от соли ладони стали покрываться кровавыми волдырями. Ингольф точно правил драккаром, стоя у кормового весла. Интуиция старого пирата и огромный опыт позволяли ему ловко менять среди крутых волн ход драккара, избегая опасного удара в борт и с тревогой поглядывая на следующий за ними драккар Бьерна. Бьерн еще слишком молод для моря – думал кормчий. Однако сейчас он порой прятал довольную улыбку в ставшую жесткой от соленой воды бороду. Тот, кто хвастливо именовал себя Серебряный Плащ, вел свой драккар как настоящий «король моря». Что же касается третьего корабля, то он налетел на риф, еще когда они огибали остров Борнхольм и у викингов не оставалось времени подобрать оказавшихся в воде, ибо суда Сигтрюгга Быстрого и Хальварда Сурового шли уже несколько дней за ними буквально по пятам.

Отстали они лишь во время шторма в проливе Каттегат. Суда же Ролло, с пробоинами и частично сломанными веслами, успели миновать его. Какое-то время они еще плыли на юг, пока не приняли решение пристать к небольшому скалистому островку, где нашли столь необходимую воду и немного пищи. Люди Ролло были крайне измождены, поэтому уснули сразу, кто где упал, местные же жители, люди в лохмотьях, которые промышляли тем, что карабкались по скалам, собирая яйца морских птиц, с опаской глядели на этих вооруженных, измученных морем людей и молились своим темным богам, чтобы пришельцы не вознамерились лишить их жизни.

Лишь на второй день, под вечер, Ролло, укрывшись под навесом скал от мелкого упорного дождя, поведал своим людям о предсказании в Упсале. Однако, несмотря на то, что он чувствовал, что его время пришло, он не знал места, куда звали бы его дисы, и теперь нуждался в добром совете.

При свете костра он обратился к своему брату Атли:

– Ну что же, Атли. Как сказала эта вещая женщина, у нас с тобой одна норна и ты мой проводник в Мидгарде. Что ты выберешь, какой путь подскажешь старшему брату?

Атли повернул к брату худое, усталое лицо, на котором сияли синие глаза матери.

– Поплывем на север, Ролло, в край, где нашли убежище многие, кто недоволен властью конунга Харальда. Я говорю об Исландии.

Ролло какое-то время молчал, глядя на языки пламени, словно надеясь прочитать там ответ. Потом отрицательно замотал всклокоченной головой.

– Нет, Атли! Говоря об Исландии, я сразу же могу назвать около десятка поселившихся там ныне ярлов, каждый из которых считает себя достойным венца конунга. И чтобы возвыситься над ними, мне предстоит борьба, которая вряд ли приведет меня к тому, что предрекли в Упсале. К тому же в Исландии сильна власть альтинга,[57] и безумцем окажется тот, кто попытается изменить закон, что пустил столь глубокие корни в краю беглых викингов.

Снэфрид, едва оправившаяся от раны и сидевшая под скалой, кутаясь в мех светлой лисы, мрачно улыбнулась своей странной полуулыбкой. Ее задело, что Ролло сперва обратился к младшему брату, а не к ней, и теперь в быстром взгляде, что она бросила на Атли, мелькнуло торжество.

– Мальчик не желает, чтобы ты стал конунгом, Ролло. Его просто тянет к своим. Если же ты хочешь примерить венец еще до того, как твои волосы покроет седина, то плыви в Ирландию, на Зеленый остров, где вожди с Севера столь часто становились королями.

У нее был негромкий чарующий голос, а в словах звучала убежденность. Снэфрид нередко давала мужу добрые советы, и Ролло прислушивался к ним. Однако сейчас он не принял и ее предложения.

– Чего стоили все северные конунги в Ирландии? Их власть редко длилась дольше их жизни. А мне предстоит начать род королей. О нет, моя Снэфрид! Людей Ирландии легко одолеть, однако вскоре они вновь хватаются за свои палицы и, если верить сагам, их так же трудно покорить, как остановить прибой.

– Но когда-нибудь появится и тот, кто изменит это. И кто, если не ты, мой Ролло, любимец Одина и Тора, может стать королем Зеленой Ирландии? – щурясь по-кошачьи, медленно проговорила Снэфрид.

– Я больше надеюсь на свой меч, чем на Одина и Тора, – мрачно бросил викинг. – К тому же в Ирландии сейчас возвысился Эйвинд Норвежец, а я бы не хотел быть с ним врагами. Или, Снэфрид, ты забыла, что он встретил нас как друг, несмотря на то, что, приютив у себя Ролло-изгнанника и беглую норвежскую королеву, он рисковал вызвать гнев короля норвежских викингов. Да и после мы много раз зимовали как добрые гости под его кровом.

Снэфрид лишь пожала плечами.

– Весь мир воюет. И всегда сильнейший поднимается, опираясь на труп того, кто еще вчера угощал его пивом из своего рога.

Сидевший здесь Бьерн Серебряный Плащ даже крякнул, услышав о пиве. На этом острове он должен был довольствоваться лишь солоноватой водой из источников в скалах.

– Нет, клянусь копьем, если и стоит куда-то плыть, то лишь в Англию. Там у власти сейчас молодой король Ятвард,[58] и власть его еще непрочна. Будет чем поживиться. К тому же на острове англов варят превосходное пиво и произрастает лучший в мире хмель.

Ролло засмеялся, хлопнув Бьерна по плечу.

Старый Ингольф в накинутой на голову шкуре с волчьей пастью молчал, понуро подбрасывая в огонь сырые сучья, дававшие больше дыма, чем света и тепла.

Ролло повернулся к нему.

– Ну а ты, старый повелитель драккаров, почему ничего не скажешь? Хотя я-то знаю, что если Бьерн тоскует по пиву англов, то тебя привлекают лишь франкские сладкие вина.

Ингольф какое-то время молчал, отмахиваясь от евшего глаза дыма. Потом поднял на викинга взгляд.

– Пусть меня возьмет Локи, если я понимаю, почему сын Пешехода так избегает земель, завоеванных еще его отцом.

– Пешеход никогда не был для меня тем, о ком сын думает как об отце! Я сын без отца. Ни Регнвальд, ни Ролло, сын Торира, не вызывают во мне сыновних чувств!

– И тем не менее ты носишь его меч у бедра. А значит, принял его наследство. Именно об этом просил меня, умирая, старый Пешеход – чтобы его земли в Виланде стали твоими.

– И чтобы мое имя слилось с именем Пешехода! Нет, Ингольф, мне нужна собственная слава, а не доставшаяся в придачу к Глитниру.

– Если верно то, что рассказывал Ботольф Белый о землях Нормандии, там настоящее раздолье для тех, кто ищет славы. И ты избегаешь этих краев не из-за Пешехода. Ты всегда волнуешься, когда видишь берега, где тебя поджидает наследство отца. Ты знаешь, что именно там твоя судьба. И это такая же истина, как то, что у Одина всего один глаз.

Неровное пламя костра отбрасывало колышущиеся отсветы на лицо ярла. Его грубый и выразительный облик словно впитал в себя суровую красоту северных гор, мощь и живость океана, блеск огня. Резкое, будто отлитое из светлой бронзы лицо казалось сейчас отрешенным. Обычно дерзкие и быстрые, его серые глаза сейчас задумчиво светились из-под кованого, обвивающего чело обруча. Мощное и гибкое тело Ролло было нечувствительно к промозглому холоду ночи. Сильные, обнаженные до плеч руки сходились сцепленными пальцами на колене. Порой эти пальцы сжимались сильнее, и от этого буграми вспухали огромные мышцы, словно стремясь разорвать золотые браслеты на предплечьях.

Снэфрид, смотревшая на Ролло, вдруг ощутила смутное беспокойство. Она любила этого человека до безумия, до полного самоотречения. Ей нравилось думать, что он всецело принадлежит ей, что своими колдовскими чарами, своей любовью она подчинила себе самого бешеного из «морских королей». Но порой она замечала, что эти люди – те, кого ее муж звал братьями по походу, значат для него куда больше, чем ей бы хотелось. Она никогда не давала понять, что ревнует его к ним, но сейчас ее очень беспокоило то, что все чаще становился вот так задумчив Ролло, когда речь заходила о землях франков. Ибо Снэфрид давно прочла по рунам, увидала в дыму колдовских испарений, в подтеках крови жертв, что, если Ролло отправится в Виланд, ее не будет в этих краях рядом с ним. Даже смерть казалась ей предпочтительнее.

Однако на прекрасном лице Лебяжьебелой ничего не отразилось. Она спокойно приблизилась к Ролло и опустилась на колени у его ног.

– Я вижу, муж мой, ты не знаешь, что выбрать. Может, стоит бросить руны? Но нет, довольно уже предсказаний. Доверься же своей норне. Не предпринимай ничего сам. Ведь раньше ты намеревался вести драккары в южные моря, хотел увидеть воды Нервасунда[59] и пройти по землям Серединного моря. Сделай же, как решил, а там пусть судьба поможет тебе.

Серебристый мех лисы сполз с ее обнаженного гладкого плеча, перетянутого жгутом после ранения. Толстые косы на груди поднимались и опускались при дыхании, на полных губах сияла таинственная полуулыбка. Ролло, зачарованный ее красотой, подумал, что даже сами небесные дочери Одина не так хороши, как его жена. А может, Лебяжьебелая и есть та валькирия, которая укажет ему путь?

– Ты права, Снэфрид, ты мудрая женщина, и я последую твоему совету, – хрипло сказал он и, резко притянув ее к себе, впился поцелуем в улыбающийся рот.

Знала бы Белая Ведьма, какую ошибку совершила в тот час!

Ибо ласковое море, в которое они вошли, двигаясь на юг вдоль берегов континента, вскоре потемнело, как и небо над ним. Сильный северный ветер отгонял суда к предательским мелям у фризских берегов, а позднее, когда они уже входили в пролив англов, он превратился в настоящий ураган. Море шипело и пенилось, огромные волны строем шли на драккар, смывая людей и ломая снасти. Каким-то чудом оба корабля еще держались вместе, перекликаясь звуками рога, но Ролло опасался, что очередная волна погубит или разъединит их, а на втором драккаре находился его брат. И ярл велел взять курс на юг, к ближайшему берегу.

Море продолжало бурлить и пениться даже в небольшой бухте, где они укрылись от бури. Измученные битвой с ветром и дочерьми Эгира, они высадились на берег среди песчаных дюн, за которыми виднелись безлюдные, уходящие к горизонту пространства с зарослями ивняка и колючих кустарников, карабкающихся на холмы.

– Что это за земля? – спросил Ролло у Ингольфа Всезнайки.

И старый морской волк, сверкнув зубами, указал на небольшой каменный крест на холме:

– Смотри, Ролло. Эти кресты много лет назад поставлены императором франков Карлом Великим, дабы охранять эту землю от северных героев. Но наши боги оказались сильнее их крестов, и здесь викингам всегда сопутствовала удача. Разве ты не видел подобных крестов на берегах фризов и на Рейне? А эти… О, Ролло сын Ролло, наконец-то ты ступил на землю, которая так долго тебя ждала!

– Нет! – почти закричала Снэфрид, и Ролло вздрогнул, ибо никогда не слышал, чтобы его жена повышала голос вне битвы. Сейчас же он прозвучал резко и визгливо.

– Нет! – снова повторила она, но уже тише, и умоляюще взглянула на мужа. – Уплывем отсюда, Рольв. Ради нашей любви, ради всех богов Асгарда уплывем!

Показалось ему или нет, но в глазах Снэфрид сверкнули слезы. Раньше этого никогда не бывало.

– О, Снэфрид…

– Прикуси язык, белая сука, – внезапно вспылил Ингольф. – Разве не ты советовала нам довериться судьбе? Теперь же ты визжишь, словно знаешь, что твои колдовские чары здесь бессильны. Долго же ты водила нас всех за нос! Но не тебе, волчья наездница,[60] идти против воли богов. Клянусь молотом Тора, будь по-моему, тебя бы давно забили каменьями как колдунью, надев притом мешок на голову, чтобы ты, проклятая, никого не сглазила!

Стычки между Ингольфом и женой ярла случались и раньше, но обычно Снэфрид держалась с таким ледяным достоинством, что кипятящийся старик Ингольф, как правило, сам превращался в мишень для насмешек. Теперь же в женщину словно вселился злой дух. Она вцепилась в бороду Ингольфа и рванула ее с такой неожиданной силой, что старый викинг мешком повалился ей в ноги. Но в следующий миг он сам опрокинул ее затрещиной, и вскоре они покатились по земле под громовой хохот викингов. Если бы Ролло и Бьерн не растащили их, оба схватились бы за оружие.

– Чтоб тебя сожрали немочи и хвори! – проклинала, вырываясь из рук Ролло, Снэфрид. – Чтоб ты мочился кровью и до конца жизни валялся среди прокаженных! Чтоб ты умер от руки ребенка или женщины!

Пощечина Ролло свалила Снэфрид на песок.

– Успокойся! Опомнись, Снэфрид! Ведь уже завтра ты будешь жалеть о том, что натворила сегодня. Ты ведешь себя, как женщина раба. Будь же разумна и пойми, что мы не можем выйти сейчас в море. И это неотвратимо, как судьба.

– Судьба… – тихо повторила Снэфрид. Ветер бросил ей на лицо волосы, и Ролло не видел бешеной злобы, исказившей ее черты.

Ролло молча пожал плечами и отправился взглянуть, прочно ли закреплены у берега драккары. Ингольф уже хмуро раскладывал у костра провизию и глотал, чтобы успокоиться, из меха вино, которое и в самом деле всегда предпочитал пиву. Весельчак Бьерн посмеивался:

– Не знаю, что это за земли, но здесь, похоже, весело.

И тут же принялся сочинять вису о битве девы и старого кормчего. Однако Ролло велел ему заткнуться. Он молча поглядывал то на сидевшего у костра с ободранным лицом Ингольфа, то в сторону дюн, куда удалилась разгневанная Снэфрид. Оба они были дороги ему, и он глубоко сожалел, что и жена, и старый друг выказали себя такими глупцами.

Он немного отвлекся, когда двое викингов притащили к костру обнаруженного неподалеку отшельника-христианина. Тот был перепуган, воздевал к небу руки и что-то без умолку лопотал. Молитвы, как понял Ролло, имевший опыт общения с христианами. Но старый отшельник вдруг замер, когда Ролло появился перед ним при свете костра во весь свой исполинский рост, а потом вдруг назвал его по имени.

Викинг сначала опешил, но потом понял, что, как обычно, сыграло свою роль его сходство с отцом. Отшельник же вдруг принялся отчаянно креститься и что-то вопить. Ролло повернулся к Ингольфу.

– Ты знаешь язык этих мест? Что он там мелет?

Ингольф засмеялся.

– Он говорит, что Ролло вернулся в эти края, и берега великой реки Сены вновь омоются кровью. Поэтому он молит своего распятого бога, чтобы тот забрал обратно в преисподнюю того, кто зовется хозяином Нормандских земель.

Ролло засмеялся.

– Хозяин Нормандских земель! Звучит изрядно. Эй, свяжите-ка его. Сейчас я хочу спать, а утром он понадобится, чтобы поведать, где здесь найдутся вода и пища нам в дорогу.

Ингольф, который сначала было заулыбался, вновь стал мрачнее тучи, однако сам скрутил веревками проливающего слезы отшельника.

А Ролло ушел в ближайшую рощу, где устало опустил голову на ствол поваленного дерева и вскоре спал так же сладко, как если бы покоился на сеновале или среди перин из гагачьего пуха.

Ему снился мерцающий благостный свет, к которому он шел по узкому ущелью между нависающих темных круч. Свет становился все ярче, но не слепил, наоборот, – вселял радость и покой. И когда Ролло вышел из ущелья, он оказался в солнечном луче и увидел перед собой холм, на котором возвышался каменный крест Карла Великого. «Я знаю это место, – решил викинг. – Я был здесь, когда буря пригнала нас к этим берегам. Это Виланд – страна, куда привел нас северный ветер, куда привела меня судьба».

Он слышал шум моря, видел чистое небо и парящих в нем чаек. И еще, словно музыка, звенела вода. Источник на холме играл и переливался, сбегая в круглый бассейн у подножия креста, искрился тысячью бликов, журчал тугими струями. А Ролло вдруг заметил, что сам он невообразимо грязен, что кожа его покрыта коростой и нестерпимо зудит. И тогда он вошел в воды источника под крестом и увидел, как корою сходит с него грязь, смывается запекшаяся кровь, затягиваются раны на теле. Сквозь чистые струи он видел себя и ощущал необычайную легкость и блаженство. И еще – пели птицы. Он видел их вокруг. Их оперение было радужным, и Ролло откуда-то знал, что прежде они были черными воронами Одина, которые, как и он сам, коснулись кристальных вод источника. Они сменили оперение, а хриплое карканье их обратилось в нежное щебетание. Птиц становилось все больше и больше, и Ролло почувствовал, что это он привел их к источнику, именно он сделал эти крылатые создания такими. Их пение радовало его, как тепло, как легкие струи искрящейся воды. И птицы ликовали вместе с ним…

…Он открыл глаза и тут же зажмурился от ударившего в глаза яркого солнечного света. Продолжался ли его сон? Ему было тепло под лучами солнца, он слышал щебетание птиц в ветвях деревьев, где-то шумело море. Он встал и, отряхнув песок и травинки, пошел туда, где его люди на костре готовили пищу.

– Почему вы не разбудили меня?

Ингольф сказал, что посылал Атли, но мальчик заявил, что Ролло так сладко и крепко спал, улыбаясь во сне, что он не стал его будить.

– Мне приснился сон, – задумчиво сказал ярл. – Странный сон. Моя мать, Хильдис, обладала даром видеть вещие сны, и что-то подсказывает мне, что и мой сон был таким же.

Он повернулся и долго глядел на каменный крест на холме среди дюн. Сейчас он не был окружен сиянием, как в сновидении, наоборот, в рассеянном свете солнца было заметно, какой он ветхий, потрескавшийся, замшелый, позеленевший от времени. И источника у его подножия не было. И все же Ролло был уверен, что это именно тот крест. Он с удивлением, словно заново узнавая место, глядел вокруг. Небо было в легкой дымке, густо-синее море вскипало барашками пены на гребнях волн, но ветер был полон ласкового тепла. Дальние рощи казались изумрудными на фоне серебристых песков, высь была полна звонкими криками чаек.

– Что с тобой, Рольв? – с тревогой спросил Бьерн Серебряный Плащ.

Ролло вздрогнул.

– Где Лебяжьебелая? Я хочу, чтобы она растолковала мне мой сон.

Но Снэфрид все еще была обижена на Ролло. Держась спокойно и величественно, говорить с мужем она, однако, упрямо не хотела.

Обычно, когда Снэфрид сердилась, Ролло чувствовал себя неуютно и всячески пытался загладить свою вину перед ней. Ведь она и впрямь была хорошей женой. К тому же Ролло никогда не забывал, чем она пожертвовала ради него. Однако сейчас ее упрямство рассердило ярла.

– Что ж, обойдусь и без твоей помощи. Эй, где тот отшельник, которого приводили вчера? Все эти христианские жрецы в бабьих одеждах – колдуны. Я думаю, он не хуже сумеет найти объяснение моему сну.

Когда отшельника привели к ярлу, при свете дня он вновь стал разглядывать Ролло с изумлением. Ясное дело, этот варвар действительно похож на того, кто, как опустошительный смерч, пронесся по Нормандии, но есть в нем и что-то совсем иное. Отшельник вздрогнул, когда старый викинг с заплетенной в косу седеющей бородой и в рогатом шлеме заговорил с ним на нормандском наречии франков, и поразился, когда понял, чего от него требуют. Ясно было одно – ему даруют жизнь и даже свободу, если он растолкует сонное видение этого молодого хищника. Отшельник кивнул, подняв глаза к небу, как бы испрашивая благословения.

Ролло пересказал свой сон, а затем уселся на песчаную кочку и стал слушать, как Ингольф без труда изъясняется на языке франков. Поистине недаром кормчий получил прозвище Всезнайки. Не было земли, куда бы они ни явились – с набегом ли, торговать ли – где бы Ингольф не смог столковаться с местными жителями. Он обучал языкам Ролло, частенько повторяя, что после удачливости и умения сражаться, для викинга нет ничего более важного, чем способность усваивать чужие наречия. Теперь Ролло уже мог понимать язык ирландцев, саксов и фризов, разбирал он и некоторые слова из того, о чем толковали отшельник и кормчий, но в целом их речь слышалась ему как некий смутный гул.

– Итак, что он сказал? – не выдержал ярл, когда оба наконец умолкли.

Ингольф, сдвинув на переносицу шлем, задумчиво скреб в затылке, а христианин блаженно улыбался и глядел на Ролло с таким восторгом, словно тот, помимо жизни, даровал ему по меньшей мере сотню рабов и поместье.

– В высшей степени странно толкует твой сон этот колдун, – проворчал Ингольф. Но, встретив выжидательный взгляд Ролло, продолжал: – Он уверен, что крест на холме – это подобие христианского храма, к которому твоя судьба выведет тебя из мрака. Источник же суть святое крещение, которое тебя спасет. Раны и грязь – то, что они именуют грехами, худшим из недугов, – могут быть исцелены и очищены в этом источнике, а птицы, которые порхали вокруг тебя, – твои викинги, которые последуют за тобой и также примут крещение.

Ролло захохотал так, что сгрудившиеся в поисках отбросов вокруг становища чайки с негодующими криками взлетели. У ярла даже слезы выступили на глазах от смеха.

– Пускай убирается, – вытирая глаза тыльной стороной руки, простонал он. – Изрядно-таки повеселил меня этот вонючий старик. Чтобы я оставил славных богов Валгаллы ради их жалкого божка, который никогда не держал рукояти меча и позволил приколотить себя к кресту? Чтобы я променял священное мясо Сехримнира[61] на покаянную власяницу христиан? Клянусь браслетами Одина, никогда не доводилось мне слышать ничего более забавного.

И тем не менее, когда отшельник ушел, Ролло вновь направился к кресту. Взойдя на холм, он похлопал ладонью по столбу, как бы опробовав крепость холки коня. Потом оперся на него спиной и долго стоял так, скрестив руки на груди и устремив взгляд туда, где в отдалении виднелись зеленые склоны неглубокой долины, светлели на солнце изломы известковых скал и блестел на солнце ручей.

Викинги долго еще не обращались к нему, не нарушали его покоя. Их корабли нуждались в основательной починке, да и море все еще было неспокойным. Все, казалось, говорило за то, что им следует оставаться здесь. И лишь женщина, что стояла у самого прибоя, среди дюн, не хотела даже глядеть на этот берег. А ее сила была такова, что только она и могла настоять на отплытии.

Наконец Бьерн поднялся на холм к Ролло.

– Поднимается бриз. Мы можем воспользоваться приливом и отчалить.

Ролло кивнул.

– Да. Но можем и отправиться туда, за те холмы, чтобы проверить, достаточно ли силен распятый бог христиан, чтобы остановить детей Одина.

Он улыбнулся.

– Что ж, Бьерн Серебряный Плащ. Если судьба после Упсалы привела нас сюда – значит, это и есть знак богов. Иди же, порадуй старого Ингольфа. Мы остаемся.

Глава 1

907 от рождества Христова

Здоровенный детина зловещей наружности вывалил женщину из мешка. Немолодая, тучная, но в платье хорошего сукна, она лежала на земле, спутанная крепкими ремнями, с торчащим изо рта кляпом. Широко раскрытые, смертельно испуганные глаза с ужасом взирали на склонившихся над ней мужчин. При свете чадящих факелов все они казались ей выходцами из преисподней.

Внезапно у нее остановилось сердце. Она узнала одного из них – этот обруч с крупными рубинами, покоящийся на совершенно лысом темени, в то время как по бокам из-под него свисают длинные черные пряди до плеч! Она узнала и это властное лицо с орлиным носом, тонкие губы, стремительно скошенную от скул к подбородку треугольную челюсть и массивную, как воротный столб, шею. Даже чересчур массивную для столь небольшой, сухой и породистой головы. Женщина перестала мычать, пораженно глядя на этого человека. Герцог Лотарингский Ренье по прозвищу Длинная Шея! Сейчас он одним махом покончит с грязными бандитами, осмелившимися похитить ее, даму из окружения Каролингов.[62] Она прибыла сюда, в Аахен, с двором короля Карла из Западной Франкии, дабы войти в свиту невесты монарха, саксонской принцессы Фрероны. А ее, когда она сегодня утром вышла в сад из покоев в имперском дворце по нужде, кто-то оглушил ударом по голове, едва она присела под куст. Когда же она очнулась, разбойники уже волокли ее куда-то, и она испытала ужас, какого она не испытывала, даже когда пряталась за стенами имперских замков во дни нашествий норманнов. Однако теперь герцог здесь и покарает их! Видя, что Ренье Длинная Шея молчит, она требовательно замычала и засучила стянутыми под коленями сыромятной подпругой ногами.

– Развяжите ее, – спокойно произнес герцог и отступил, ибо платье дамы из свиты Каролингов едко пахло мочой.

– Светлейший герцог… Светлейший герцог… – задыхаясь, наконец смогла забормотать она, машинально натягивая на колени задравшийся подол, но недоговорила, а тут же отпустила затрещину одному из грубо вздернувших ее на ноги похитителей. – Пес! Вшивая тварь! Я дама из…

Она взвизгнула, получив ответную оплеуху, от которой едва вновь не оказалась на полу.

– Да что же это происходит, о могущественное небо! Я…

Она осеклась, увидев при свете огня факелов невозмутимое лицо лотарингского герцога, его искривленные в усмешке губы. До ее сознания, казалось, только теперь стало доходить, что ее похитили не без его ведома. Но зачем? Разумеется, она, как и прочие придворные короля, посмеивалась за его спиной, когда стало известно, что король франков отказал Ренье в руке своей дочери Гизелы. Но ведь не поэтому же ее схватили?.. У нее невольно задрожал подбородок, когда она оглядела каменное строение без окон, где она находилась, заплесневелый свод на тяжелых опорах, раскаленные угли в очаге. Дама невольно зажмурилась. Нет уж, лучше вовсе не видеть того, как в отблесках огня сгрудились у стены разнокалиберные клещи, крюки, кандалы с шипами, бронзовые пилы… Здесь пытают!

– Благочестивая дама Аранбюржа…

– Вы поплатитесь за это! – вдруг истерично взвизгнула она. – Бог свидетель, вы за это заплатите! Я состою в родстве с Каролингами, я провела свою жизнь при коронованных особах… Сама покойная императрица Решильда приняла меня в свой штат, позже моими услугами пользовались обе супруги Людовика Косноязычного,[63] я была воспитательницей принцессы Теодорады, покойной сестры нынешнего правителя, а теперь я возглавляю штат придворных дам невесты монарха, ее высочества Фрероны Саксонской! Не было ни одной особы женского пола при королевском дворе, которая обошлась бы без моих услуг. А теперь сам король Карл назначил…

– Что вы можете сказать о принцессе Эмме? – спокойно осведомился Ренье, опускаясь в кресло у очага и протягивая над мерцающими угольями тонкие смуглые ладони. Его тяжелые золотые браслеты вспыхнули зловещим багровым отсветом.

Дама Аранбюржа осеклась и взглянула на герцога недоуменно. Даже ее обычное высокомерное выражение сменилось полнейшей растерянностью.

– Ну же, благородная Аранбюржа! Вы ведь знаете всех особ королевского дома, не так ли?

Она пожала плечами. Медленно сложила руки под грудью.

– Ума не приложу, о ком речь. Здесь какая-то ошибка, и лучшее, что вы можете сделать – это отправить меня, принеся извинения, обратно.

К ней приблизился нотарий герцога, византиец Леонтий, словно сошедший с алтарного образа в соборе Аахена, – в складчатой хламиде, кудрявый, с шелковистой бородкой вокруг мягкогубого рта, с глазами, словно сливы, под прямой линией сросшихся бровей.

– Успокойтесь, многоуважаемая Аранбюржа, – голос был вкрадчив, с легким иноземным выговором. – Моего господина интересует дочь короля Эда и Теодорады, вашей воспитанницы, – мир ее праху. Ну же, Аранбюржа! Эмма, принцесса Эмма – единственное оставшееся в живых дитя соперника могущественных Каролингов.

Теперь лицо Аранбюржи вспыхнуло возмущением. Эмма! Да кто сейчас помнит об этой Эмме? Принцесса, о которой никто никогда не говорит!

– Да откуда же мне знать, клянусь Святой Девой!

– Кому же и знать, как не вам, любезнейшая? Всем известно, что дама Аранбюржа знает обо всем, что творится в королевской семье. И вы должны, просто обязаны вспомнить все, что вам известно о дочери короля Эда.

Он говорил мягко, даже мелодично, но почему-то от его сверкнувших в улыбке зубов даму Аранбюржу бросило в дрожь. Она взглянула на Ренье. Какие-то лихорадочные обрывки мыслей путались в голове. Липкий страх делал самоуверенную даму жалкой, она испытывала желание пасть в ноги, молить о снисхождении… Но ведомо ли снисхождение тому, кто погубил молодого Цвентибольда, короля Лотарингии? Да и что она значит в глазах того, кто не убоялся пролить священную кровь Каролинга? Аранбюржа вдруг словно впервые увидела себя здесь – босую, растрепанную, в загаженном платье. И герцог – подбитый мехом плащ, теплые башмаки на ремнях с пряжками до колен, кровавые рубины фибулы[64] на плече и в герцогском обруче испускают дьявольский свет… Наверное, так чувствует себя последний раб перед своим господином. Какое уж тут достоинство… И когда один из лохматых мужиков, притащивших ее сюда, забренчал, перебирая, железными орудиями у стены, она вдруг, не помня себя, упала к ногам герцога.

– О светлейший, о всемилостивейший!.. Я…

– Тс-с, – взмахом руки остановил ее Ренье.

Он замер, прислушиваясь. В темное помещение звуки извне долетали лишь через отверстие в дымоходе над очагом. И сейчас, когда все умолкли, ясно можно было различить трубные звуки охотничьих рогов и лай собак.

– Дьявольщина! Неужели охота движется сюда? – пробормотал Ренье. Он резко поднялся. Забросил за плечо полу плаща. От этого движения заметались языки пламени.

– Леонтий, препоручаю толстуху тебе. Выжми из нее все, что нам требуется.

Брезгливо оттолкнув цепляющуюся за его башмаки Аранбюржу, он вышел, громыхнув тяжелой дверью.

После мрака подземелья свет солнечного декабрьского дня ослепил Ренье. Какое-то время он стоял в низкой потрескавшейся арке этой уединенной башни на лесистом склоне, прикрыв глаза рукой. Вскоре послышались шаги, лязг металла, фыркнула лошадь.

– Ваша милость, кажется, охотники погнали оленя в сторону Молчаливой Башни.

Голос был низкий, чуть хриплый. Ренье убрал руку от лица. Его палатин[65] Эврар Меченый стоял перед ним, держа под уздцы двух позвякивающих сбруей лошадей. Жесткое лицо с кривым носом, багровый шрам на щеке, из-за которого он и получил свое прозвище, длинные, на французский манер, усы свисали вдоль углов рта к подбородку, тронутые сединой волосы и бритый крутой подбородок сильного человека. Когда-то он служил королю Эду, но, оставив службу еще при жизни Эда, уехал в Лотарингию, сделавшись воином у Ренье Длинная Шея. Он давно доказал свою преданность герцогу тем, что стал одним из соучастников убийства короля Цвентибольда. Сейчас именно по его совету Ренье похитил даму Аранбюржу, ибо никто, кроме нее, не мог дать сведений о дочери его былого господина. Только она, эта старая сплетница, любительница посмаковать альковные тайны коронованных особ. Сейчас же Эврар лишь кивнул в сторону прохода Молчаливой Башни – низкая, полуразрушенная, с осыпавшимся парапетом, без единого окна, она стояла здесь с незапамятных времен, но название свое получила не так давно, когда вокруг перестали селиться люди из страха перед тайным судилищем правителей Лотарингии. Лишь лес да каменистые осыпи на склонах окружали башню. И теперь в этом безлюдье слышались звуки рогов и собачий лай.

Эврар Меченый выразительно взглянул на ведущие в подземелье ступени, а затем кивнул в сторону леса.

– Охота движется сюда, господин. Нехорошо, если поползет слух. Аранбюржа, конечно, не бог весть какая важная птица, искать ее долго не станут, но король может забеспокоиться, если узнает, что вы были здесь, когда пропала дама его саксонской невесты.

Для Ренье это все было не столь важно. Короля Карла, прозванного его же подданными Простоватым, он не ставил ни в грош. Куда больше его волновали германцы, стремившиеся покорить Лотарингию, ссылаясь на капитулярии,[66] якобы продиктованные их королем-подростком Людовиком Дитя. По ним этот хилый мальчик становился королем Лотарингии, а его феодалы со своими войсками явно намеревались вторгнуться в богатые земли этого королевства, которое Ренье предпочел бы приберечь для себя. Ради этого он и пошел на рискованный шаг – принеся уверения в верности, пригласил в Лотарингию другого Каролинга – правителя западных франков, поманив его наследием предка, Карла Великого.[67] Однако на самом деле Ренье просто балансировал на острие распри между западными и восточными Каролингами, а корону старого короля Лотаря желал видеть только на собственной голове.

Однако Эврар был прав. Время ссориться с Карлом Простоватым еще не пришло. Поэтому Ренье молча вскочил в седло и направил коня туда, откуда раздавались звуки охоты.

Просторы охотничьих угодий под Аахеном были окутаны серебристым инеем. Голодные галки жалобно перекликались среди голых ветвей корявых вязов. Ренье и его приближенный легкой рысью ехали через лес. Герцог покосился на Эврара. Эврар был мелитом – воином-профессионалом. Это становилось ясным при одном взгляде на его фигуру – поджарый, подвижный, сидящий в седле как влитой. Кольчугу он не снимал даже на охоте, а его меч был, пожалуй, не хуже, чем Дюрендаль легендарного графа Роланда. В его рукояти, как утверждал Эврар, заключалась частица мощей какого-то святого из Нейстрии,[68] но сбруя его коня была буквально унизана талисманами и амулетами, изображающими языческих божков. Ренье не был уверен, что его палатин не наполовину язычник, однако кто из его приближенных мог с чистой совестью называться добрым христианином? Эврар, по крайней мере, предан, и на него всегда можно положиться.

Они спустились в сырую лощину, где бегущие со склонов ручьи образовали небольшое озеро с причудливо изрезанными берегами. От воды поднимался пар. Здесь всадники придержали коней. Гомон охоты слышался уже совсем близко. Не было сомнений, что лов движется в их сторону.

– Почему ты ушел со службы у Эда? – неожиданно спросил Ренье. – Я слышал, что те, кто присягал ему, редко изменяли клятве. А ты ушел, когда он был в зените славы и сам император Арнульф Каринтский[69] признал его власть. Правда, он, чтобы лишний раз не ломать голову, признал и этого скорбного головою Карла.

– Странно, что вас это не заинтересовало тринадцать лет назад, когда я поступил к вам на службу.

– Тогда я был никто, Эврар, и нуждался в любом мелите, имеющем коня и кольчугу. Теперь же я намерен стать королем, а ты мой поверенный и… друг.

Искривив в улыбке губы, он бросил взгляд на мелита. Черные глубокие глаза Эврара сверкнули из-под меховой опушки кожаной островерхой шапки.

– Да, – хрипло проговорил мелит. – Король Эд был великий правитель. Но и жесток был без меры. Даже с Теодорадой, принцессой, которая вышла за него вопреки воле своего опекуна архиепископа Фулька. Что уж говорить о нас, простых вавассорах.[70]

Он прищурился на блеск инея на ветках. Его конь нетерпеливо бил копытом, звеня сбруей с побрякушками амулетов.

– Однажды я со своими людьми повеселился в селении одного аббата. Все как обычно. Хлестали вино из его погребов, задирали подолы его крестьянкам, жгли хижины его литов…[71] Аббатишка вроде был из никудышных, да и присягал вовсе не Эду, а Карлу. Однако жаловаться он явился к моему королю. И того словно бес обуял. Кто был ему этот длиннополый поп, а кто я? Но он принял его сторону и нанес мне удар кнутом при всех, как простому рабу, как пахотному черному человеку.

Тыльной стороной ладони он погладил шрам на щеке.

– У Эда был хлыст со свинцовым шариком, вплетенным в конец. Он распорол мне щеку до кости. Я тогда думал, что и глаза лишусь. Эд же лишь бросил через плечо, что впредь мне наука. Этого я не прощу и на смертном одре…

Палатин вдруг привстал на стременах, вглядываясь в заросли на противоположном склоне.

– Клянусь духами… Мессир, олень! Взгляните – олень!

Крупная, светлая чуть не до белизны оленуха, вывалив язык и задыхаясь, одним прыжком вымахнула из кустов. Замерла на миг, увидев вблизи людей, и, откинув голову, рванулась в сторону вдоль ручья.

В тот же миг оба всадника, забыв о разговоре, яростно вонзили шпоры в бока коней.

Тихий лес внезапно огласился шумом появившейся из-за холма охоты. Неистово лаяли, заходились псы, лошади и всадники, тесня друг друга, с треском ломились сквозь подлесок. Ревели трубы, слышался шум трещоток, улюлюканье.

Оленуха неслась по самой береговой кромке вдоль ручья. Бока ее уже потемнели от пота, она была утомлена и явно стремилась к воде. Ренье и следовавший за ним Эврар оба поняли ее намерение и, срезая по склону путь, ринулись к озерцу.

Две крупные поджарые собаки уже почти настигли несчастное животное, одна из них впилась было оленухе в бедро, но последним усилием та рванулась вперед, с разбегу кинувшись в воду и увлекая за собой пса. Миг – и в осевшем столбе брызг возникли две головы. Жертва, подняв над водой влажный нос, отчаянно устремилась к противоположному берегу, собака же вернулась и вылезла на берег, отряхиваясь, но тут же отскочила, уворачиваясь от копыт поднявшегося на дыбы белого жеребца, на котором восседал тучный шумливый человек в белой овчинной накидке и зубчатом венце поверх полотняного капюшона.

– Уйдет, уйдет! – визгливо вопил он. – Эй, лотарингцы, здесь глубоко? Есть брод или надо объезжать?..

Он вдруг осекся, заметив всадников на противоположном берегу.

– Ренье! – закричал он во весь голос. – Ренье, не смейте! Это мой зверь! Королевский зверь!

Герцог обратил на эти вопли не больше внимания, чем на галдеж вспугнутых шумом галок. Спрыгнув с коня и на ходу выхватывая длинный охотничий тесак, он уже спешил туда, где тяжело выбиралась из воды оленуха.

Будь это самец-олень, он бы в последнем усилии попытался защитить себя рогами. Но затравленная самка после того, как холодная вода окончательно лишила ее сил, лишь рухнула на колени, подняв на охотника огромные, полные слез глаза.

«Почему олени плачут, как люди, перед смертью?» – подумал Ренье, чтобы хоть как-то отвлечься от воплей с другого берега. Рывком опрокинув на спину животное, он придавил его коленом и так быстро и твердо полоснул по вздрагивающему горлу, что клинок рассек плоть едва не до позвонков.

– Моя! Моя! Она была моя! – орал король.

Ему наконец-то удалось одолеть брод, и, соскочив с лошади, он кинулся к трупу животного.

– Вы специально это затеяли, Длинная Шея! Ваши люди нарочно гнали ее сюда, в заранее обусловленное место, где вы уже поджидали! Вы просто хотели отомстить мне после отказа отдать вам малышку Гизелу!

Карл невольно отпрянул, ибо герцог шагнул к нему навстречу с окровавленным дымящимся тесаком. Он даже лишился голоса на миг, только пучил глаза и отдувался, когда Ренье, притянув его к себе, неспешно отер лезвие о белый мех королевской накидки и хищно осклабился:

– Теперь вы в крови, как и я. Как узнать, кто из нас расправился с оленухой? А вы, государь, примите ее от меня в дар. Белый олень – священное животное. В Лотарингии говорят, что это зверь эльфов. Возможно, я уберег вас от мести лесных духов, не позволив пролить ее кровь.

Карл невольно поднял руку для крестного знамения, но, увидев усмешку в глазах Ренье, понял, что его дурачат. Исподлобья, снизу вверх, король взглянул на герцога.

Карл Каролинг, прозванный в народе Простоватым, мало походил на своих великих предков. Будучи ниже среднего роста, он, еще не достигнув тридцати, заметно располнел, ходил вразвалку, втягивая голову в плечи. Рожденный уже после смерти своего отца Людовика Заики, он, если можно так выразиться, рос на задворках двора. Должно быть, именно с тех пор у него и появилась эта неуверенность в себе, которую не могли стереть и несколько лет пребывания у власти. Он словно всегда помнил, что, отстранив его, прямого наследника, знать избрала королем его дядюшку Карла Толстого,[72] потом его потеснил герой осады Парижа Эд, сын возвысившегося из простых воинов графа Роберта Сильного.[73] И хотя еще при жизни Эда его, в пятнадцатилетнем возрасте, и короновали, до самой смерти Робертина он не чувствовал себя истинным монархом. Да и сейчас его феодалы мало считались с ним, во многие франкские земли он мог въехать только с разрешения их истинных властителей. Герберт Вермандуа занял земли меж королевским доменом и Фландрией, Вильгельм Благочестивый распоряжался в Аквитании, Ричард Отенский считал себя полноправным хозяином Бургундских владений. А большей частью Нейстрии правил младший брат Эда – Роберт Парижский, или Нейстрийский, как его именовало большинство подданных. Нейстрийский – хотя Нейстрия исконное владение благородных Каролингов! А этот засевший на Сене язычник Ролло, который даже не удосужился принять послов Карла, обменивается с Робертом посольствами, словно никакого иного короля и знать не хочет! Унизительно, когда даже варвар не склоняется перед святостью власти Каролингов. Именно поэтому Карл и был вне себя от радости, когда Лотарингия приняла его сторону в борьбе с Эдом, а позже герцог Ренье Длинная Шея пригласил его в этот край – сердце былой империи его предка Карла Великого – и предложил свою службу. От радости Карл даже не придал значения тому, что Ренье замаран кровью Каролинга Цвентибольда. И тем не менее с этим лотарингцем он всегда испытывал то же чувство, что мышь перед котом.

Вот и сейчас Ренье – высокий, поджарый, с широкими плечами и мощной шеей, с коварной ухмылкой на змеящихся губах, глядит на Каролинга… Карл же жалок – лоб покрыт бисером пота, взмокшие рыжеватые кудряшки слиплись, лицо раскраснелось, вздернутый нос без спинки утопает среди пухлых щек, неопределенного цвета глазки недобро выглядывают из-под тонких, едва обозначенных бровей. Совершенно тщетно он пытается придать себе горделивый вид.

– Почему вас не было на утренней мессе вместе с вашим королем? Вы не присутствовали также при выезде на охоту. Вы действительно поджидали нас здесь? Кстати, и ваш сын Гизельберт не явился приветствовать нас. Неудивительно, что у вас во дворце царят такие порядки! Моя невеста жалуется, что пропала ее статс-дама, благородная Аранбюржа, и едва удалось подобрать ключи к сундукам с платьями принцессы. Подойдите сюда, любезный граф Альтмар, подтвердите мои слова. Во дворце все с ног сбились, подыскивая, во что бы одеть Фрерону…

Словно ища защиты от Ренье, Карл жался к своему фавориту, рослому, светловолосому графу. Уже давно было замечено, что Карл охладел к прелестям дам и все чаще льнет к таким вот рослым крепким придворным. Нынешний его фаворит из простого стражника у дверей королевской опочивальни в считанные недели стал графом Аррасским. Оттого-то знать и настояла, чтобы король ради продления рода обручился с саксонской принцессой. Но даже на встречу с невестой Карл прибыл рука об руку с дорогим его сердцу Альтмаром. Сейчас этот новоиспеченный граф лишь тупо улыбался и твердил что-то насчет того, что оленуха и в самом деле слишком светлая, и королю, пожалуй, и в самом деле не стоило проливать ее кровь.

Ренье же, проигнорировав слова Карла об исчезновении дамы Аранбюржи, проговорил:

– Не гневайтесь на Гизельберта, государь. Я уже говорил вам, что мальчишка остался в Вердене по причине нездоровья. Меня же в самом деле не было сегодня с утра во дворце Аахена. Но мой канцлер архиепископ Ратборд, похоже, неплохо справился с подготовкой к охоте. Я же оказался у вас на пути случайно. Я ехал из аббатства святой Моники, где покоится прах моей незабвенной супруги Альбрады – да будет земля ей пухом. Ведь сегодня день Пресвятой Богородицы,[74] и я возымел желание вознести молитву над ее могилой.

И герцог набожно перекрестился.

Однако Карл насмешливо прищурился.

– Как это трогательно, клянусь благостным небом! Наверное, вы просили у духа своей жены прощения за то, что, не прошло и месяца со дня ее кончины, как вы уже просили руки моей дочери Гизелы?

Ренье почувствовал, как в нем вскипает злость. Уже второй раз этот коротышка Каролинг при посторонних намекает на его неудачное сватовство. Герцог перестал улыбаться и резко шагнул вперед. С силой, которую, казалось, трудно ожидать в его не слишком массивном теле, он поднял тучного Карла и почти швырнул в седло, да так, что у того лязгнули зубы.

– Теперь можете наслаждаться зрелищем, как собаки будут пожирать кишки оленя. Я же покидаю вас, государь. Мой канцлер позаботится о том, чтобы пир во дворце прошел достойно.

Теперь он и сам вскочил в седло и поехал прочь. Эврар, до этого державшийся в стороне безмолвно, как тень, двинулся следом.

– Куда теперь? – спросил он, когда они отъехали на достаточное расстояние. – Вернемся узнать, как обстоят дела в Молчаливой Башне?

Ренье отрицательно покачал головой.

– Нет. Ты поедешь туда один. Я же двинусь к Святой Монике. Мне надо показаться там, дабы глупые монахини могли впоследствии подтвердить, что сегодня я молился на могиле супруги.

– А как же Аранбюржа? Разве вас уже не волнует то, что она наверняка сообщила?

– Ты глуп, Эврар, – отрубил герцог. – Леонтий способный человек и сделает все без меня. Но ты приедешь за мной, когда у вас будет что поведать.

Ударив шпорами коня, он двинулся вверх по склону в сторону монастыря.

Бревенчатая постройка монастыря Святой Моники располагалась на самой вершине холма. Здесь Ренье немного помедлил, глядя вниз, в долину, где покоился, как жемчужина в цветке, Аахен. Дымы хижин поднимались над старыми стенами города, солнце блестело на крестах храмов, озаряло величественный восьмигранный купол главного собора. Христианский мир по сей день дивился этому чуду, возведенному Карлом Великим из мощного камня и мрамора, когда он избрал Аахен столицей своей империи. Там, под полукруглым сводом базилики, среди ослепительно совершенных колонн покоился прах великого императора. Паломники падали ниц при виде этого великолепия. Карл Простоватый, когда впервые увидел гробницу знаменитого предка, даже прослезился. Да и сейчас, когда с вершины холма Ренье глядел на купола и коньки крыш города, он испытывал щемящее сладкое чувство. Лотарингия, сердце христианского Запада, колыбель Каролингов! Орел на высоком шпиле главного собора сверкал, как драгоценность.

– Все дьяволы преисподней! – вскричал герцог этой земли. – Клянусь ликом Господа, я скорее покроюсь проказой, чем кому-либо уступлю этот край! Скорее я сдохну как пес, чем позволю другому надеть корону Лотаря!

Ренье Длинная Шея был глубоко убежден, что достоин этого венца. В жилах его тоже текла каролингская кровь, и он по матери был внуком императора Лотаря I. Когда-то его отец, простой мелит, возвысился при посредстве брака на похищенной им принцессе Эрменгарде. Отсюда и пошло величие рода Ренье. Все, кто роднился с Каролингами, тотчас поднимались на недосягаемую высоту по сравнению с остальными смертными. Ренье же был честолюбив вдвойне. Дерзкая кровь отца-воина смешивалась в нем с несокрушимым высокомерием его матери. Его наследственные земли лежали среди земель исконных Каролингов, его предков. Он был графом Эно, Эсбей и Лимбурга, владетелем нижнего течения Мааса, богатых угодий в Геннегау, Газбенгау, Арденнах, светским аббатом Эхтернаха и Ставло. Он рано почувствовал вкус к власти. Даже когда император Арнульф прислал править в Лотарингии своего бастарда Цвентибольда, Ренье не лишился своего положения. Кто такой был Цвентибольд? Он явился в эти земли, не имея никаких связей, не пользуясь ни малейшей поддержкой мятежных лотарингских феодалов, распоряжающихся здесь всем. Однако уже тогда они считались с Ренье, даже боялись его. Он был жесток и смел, к тому же ему было не занимать знания людской природы и прирожденного умения повелевать. И он был их земляком, с которым стоило считаться. А то, что Цвентибольд все же смог возвыситься и даже нацепить венец Лотаря – это лишь потому, что Ренье все это время был занят борьбой с норманнами у побережья. Когда он вернулся, Цвентибольд уже прочно обосновался в Аахене, окруженный войсками отца-императора. Но Ренье и тут не растерялся. В считанные дни он стал его ближайшим другом и советчиком. Тогда же он был пожалован титулом герцога и стал фактическим правителем страны. Цвентибольд оказался мальчишкой, погрязшим в пьянстве и разврате. Ренье же, давно понявший, что нет ничего слаще ощущения собственной власти, упивался своим могуществом, заставляя трепетать перед собой, и был крайне щепетилен в вопросах престижа этой власти. Поэтому он, видимо, и не сдержался, когда хмельной Цвентибольд при свидетелях запустил в него ночным сосудом.

Потом испуганные придворные толпились у дверей королевской опочивальни, вслушиваясь в отчаянные вопли молодого короля, Ренье вышел оттуда мрачный как туча, поправил съехавшие запястья на руках, сел на коня и уехал. Цвентибольда, заплаканного и дрожащего, обнаружили забившимся в угол за камином. Ренье избил его до крови, а сверх того еще и помочился на священную особу Каролинга. Когда Цвентибольд опомнился, он принял решение мстить. Лишив верного Ренье всех титулов и владений, он отправил ему повеление в недельный срок покинуть королевство. Ренье не реагировал на это, а когда Цвентибольд, собрав войска, двинулся на герцога войной, тот попросту укрылся в своем имении в Арденнах, среди лесов и болот, куда невозможно было вести конную армию. Там он и выжидал, слишком хорошо зная этого недалекого мальчишку, чтобы не понимать, что в короткое время тот сам настроит против себя всю Лотарингию.

Цвентибольд же словно обязался выполнить все, что предвидел Длинная Шея. О его бесчинствах толковали по всему королевству – он жег усадьбы, врывался со своей сворой в монастыри, казнил духовных особ. В конце концов его оставили даже приближенные и духовник. К Ренье в Арденны прибыли послы, заклиная спасти королевство от антихриста. Время Длинной Шеи пришло. В Германии скончался Арнульф Каринтинский. Ребенку-королю Людовику и дела не было до старшего брата-бастарда. И тогда Ренье решился.

Цвентибольд был убит в незначительной стычке, направляясь проведать в отдаленном замке свою королеву Оду. Его похоронили в аббатстве Слостерн, и все королевство, казалось, вздохнуло с облегчением. Ренье уже чувствовал себя королем. Но тут его стали допекать германцы, и в противовес им он призвал Карла западных франков, впрочем, тогда же и поняв, что хоть и отстоял королевство, стравив две могучие державы, его время примерять венец Каролингов отдалилось. Карл был в восхищении, получив земли, в которых короновался его дед Карл Лысый,[75] и тоже почти уже чувствовал себя императором. Германцы же по-прежнему считали королем Лотарингии своего неразумного Людовика Дитя.

Ренье снова и снова выжидал. Впрочем, теперь не терпеливо, а раздраженно. Он был уже немолод, и хоть силы и гибкость еще не покинули его членов, все чаще ныли по ночам старые раны, да и лоб до темени оголился, начинали серебриться виски, прежде цвета воронова крыла. По сути, он был подлинным правителем этой земли. Но всякий раз, въезжая в имперский Аахен, слыша перезвон его колоколов и выстаивая мессу в пышном соборе Карла Великого, он спрашивал себя – сколько же еще? Доколе ждать, когда он ощутит на голове тяжесть венца Лотаря? Но теперь, когда франков терзают набеги северных викингов, а германцев истощают орды мадьяр, кажется, снова близко его время. Дело за малым. Ему нужна супруга, принцесса королевского рода, брак с которой позволит ему стать равным с монархами Европы.

Обо всем этом Ренье размышлял, одиноко сидя над гробницей жены. Тело герцогини Альбрады покоилось в маленькой часовне аббатства Святой Моники. Ее воздвигли второпях – стены из неотесанных камней еще пахли сыростью и свежей штукатуркой. Помещение было крохотное – двадцать шагов в длину и пятнадцать в ширину, с единственным окном за алтарем. Скромная поминальная часовня с могильной плитой у алтаря и подставкой в торце надгробия для преклонения колен. Отослав монахинь, менявших масло в лампадах, герцог в одиночестве прочитал молитву и уселся, обхватив колени сцепленными руками. Ему всегда недоставало благочестия. Зато его покойная супруга была сущей святой. При жизни он не придавал ей никакого значения. Маленькая и неприметная, она стала его женой, едва ей исполнилось тринадцать. Ему же было тогда под тридцать. Ренье взял ее в супруги из-за того, что она была дочерью одного из влиятельных лотарингских баронов, которого герцог стремился сделать своим сторонником. Спустя год она подарила ему сына. Гизельберт был крепким парнишкой, но своенравным и упрямым. Правитель Лотарингии с трудом справлялся с собственным сыном. Вот и сейчас этот паршивец явно пренебрег волей отца, не пожелав явиться в Аахен для свидания с королем Карлом. Пришлось выдумать байку о его болезни, хотя Ренье редко встречал таких крепышей, как Гизельберт. Зато Альбрада всегда была слаба и болезненна. Родив в раннем девичестве ребенка и едва не умерев от родов, она весь остаток жизни словно бы чахла, посвятив себя богоугодным делам, посещая приюты, жертвуя на постройку лечебниц. Ренье редко навещал вечно недужащую супругу, благо, красивых и крепких женщин для него всегда хватало. Самое яркое воспоминание Альбрада оставила о себе, выкупив его из плена у варвара Ролло. Ренье полжизни потратил на борьбу с этим викингом, бесчинствовавшим в устьях Рейна и Мааса, а когда несколько лет назад оказался у него в плену и впервые встретился лицом к лицу, то был поражен – насколько же молод его давний враг. Ролло был весел, подшучивал над пленным противником, однако порой извлекал его из выгребной ямы, где держал, и сажал с собою за пиршественный стол. Ренье всякий раз с изумлением разглядывал этого свирепого викинга, которого, казалось, знал уже лет пятнадцать. За столом Ролло был дружелюбен, щедр и беспрестанно ласкал красивых лотарингских девушек, которым, кажется, не так и плохо приходилось в объятиях молодого язычника, хотя и поговаривали, что красота жены Ролло не знает себе равных. Но однажды, когда Ролло призвал герцога к столу, Ренье увидел посреди зала свою маленькую, насмерть испуганную жену. В первый миг он едва не зарычал, ослепнув от ярости. Пусть Альбрада ничего не значила в его жизни, но она была его венчаная супруга, мать его наследника, и, увидев ее среди викингов, он ощутил почти физическую боль. Однако оказалось, что Альбрада явилась, чтобы выкупить его.

Позже он узнал, что это был уже ее второй визит к странному викингу Ролло. Впервые она прибыла, предложив в обмен на ее супруга двенадцать сподвижников Ролло, которых Ренье захватил, воюя с пиратом, среди которых был и его знаменитый друг Бьерн Серебряный Плащ. Ролло от этого пришел в неописуемую ярость. Он заявил, что герцог будет казнен немедленно, если она не поклянется, не причиняя вреда, доставить к нему всех пленных, а также в двухнедельный срок собрать для выкупа все золото и серебро, какое отыщется в Лотарингии. И маленькая герцогиня сдержала слово. Вместе со сторонниками мужа она объехала все виллы[76] королевства, посетила еврейское гетто, отдав в залог земли из своего приданого, не обошла и монастыри, на которые прежде так часто жертвовала. И случилось чудо. Либо в умах лотарингцев Ренье Длинная Шея и в самом деле много значил и они понимали, что без него их никто не оградит от викингов, либо их сердца тронули мольбы и слезы герцогини. Так или иначе, но к указанному сроку Альбрада доставила обещанное, хотя во всей Лотарингии мало кто верил, что эта безумная затея оправдает себя.

Но произошло еще большее чудо. Ролло, не знающий жалости язычник, и в самом деле освободил Ренье. Более того, викинг отдал назад большую часть привезенных Альбрадой богатств, а Ренье при прощании сказал (правда, глядя не на него, а через его плечо на стоящую позади маленькую женщину):

– Ты повеселил мое сердце славными битвами, Длинная Шея. Ты настоящий вождь. Поэтому я отдаю тебя твоей жене, возвращаю и половину того, что она прислала в выкуп за тебя. Давай же осушим мировую чашу и расстанемся друзьями, и пусть между нами воцарятся мир и доброе согласие.

Мир и Ролло? Слишком долго воевал с ним Ренье, чтобы поверить в это. Он молча выпил чашу и уехал, лелея мечту о мщении. Но Ролло и в самом деле увел свою флотилию от берегов Лотарингии и, как позже узнал Ренье, обосновался на берегах Сены, где ныне считает себя полноправным хозяином и гонит со своих земель как франкских воинов, законных правителей тех краев, так и своих соотечественников, осмеливающихся не признать власть конунга Ролло. Но Ренье все же затаил злобу на язычника. Не тот был человек Длинная Шея, чтобы забыть, сколько раз побеждал его северный «король моря», чтобы запамятовать, как его содержали в выгребной яме или, грязного и смердящего, на потеху викингам выводили к столу. Придет время, и он еще отомстит Роллону Нормандскому. Теперь же у него другая цель, куда более важная.

Ренье протянул руку и погладил холодную гранитную плиту на могиле Альбрады. Господь послал ему добрую супругу. Впрочем, их отношения не изменились и после его выкупа. Она по-прежнему подолгу жила в отдаленных аббатствах, а он носился по стране. Затем она умерла. Как раз тогда, когда он начал всерьез подумывать возвыситься за счет новой женитьбы. Не прибери ее Всевышний так своевременно, Ренье пришлось бы взять на душу и этот грех. Никого бы не удивила неожиданная кончина болезненной герцогини. И все же она ушла сама. Воистину она всегда была хорошей супругой. Мир, мир ее праху.

Ренье же решил свататься к дочери Карла Простоватого. Конечно, Гизела еще ребенок, но женись он на ней, и он мог бы сразу примерить королевский венец. И Карлу пришлось бы смириться с потерей земель Лотаря ради того, чтобы видеть корону на челе своего единственного дитяти.

Но Карл Простоватый оказался не так прост, как о нем судачили. Несмотря на грандиозный прием, который подготовил ему в Аахене Ренье, несмотря на празднества, устроенные в честь обручения короля с саксонкой, он не утратил своей постоянной подозрительности к герцогу. И когда Ренье явился в его покои вечером после пира и попросил руки Гизелы, Карл, важно устраиваясь на ложе, сказал:

– Дражайший Ренье, разве вам неведомо, что в роду Каролингов не принято выдавать своих женщин замуж в пределах королевства? И если принцессы не становятся женами властителей иных держав – им следует посвятить себя Богу и отправиться в монастырь. Негоже смешивать королевскую кровь с кровью вассалов и плодить внутри страны все новых претендентов на трон.

– Но ведь Лотарингия!.. – взорвался Ренье.

– Входит в состав моей короны, – невозмутимо прервал Карл Простоватый, расправляя в ногах меховое покрывало. – И клятвами в своей верности вы только подтвердили это.

Ренье был готов немедленно удушить его. Пальцы его судорожно сжались, в мыслях комкая жирную шею обидчика, но он вынужден был сдержаться, невзирая на то, что Карл отказал ему в руке принцессы и дал понять, что Ренье для него не более чем вассал.

Весть о его неудачном сватовстве разнеслась молниеносно. Ренье слышал за спиной смешки, когда шел по запутанным переходам меж темных сводчатых покоев старого имперского дворца. К тому же теперь он понимал, что король догадался о его честолюбивых замыслах. Брак с принцессой из дома Каролингов… Разве тридцать лет назад граф Вьенский Бозон не добился короны, основываясь на том, что он женат на дочери императора Людовика II Эрменгарде? На юге Франкии таким образом возникло королевство Прованс, или, как его именовали по столице, Арльское. А бандит из Фландрии Бодуэн Железная Рука вознесся до титула графа, когда перехватил в пути возвращающуюся из Англии вдову англосаксонского короля Юдифь, дочь императора Карла Лысого. Да и пример отца и матери самого Ренье также служил тому порукой.

Что говорить тогда о франкском короле Эде? Поистине беспрецедентный случай, когда граф оттеснил чистокровного Каролинга. Но при избрании Эда королем немалую роль сыграло и то, что его матерью была Аделаида, дочь Людовика Благочестивого,[77] внучка самого императора Карла. Бог весть, что творят порой порфирородные, но мать Эда в свое время сбежала от своего мужа графа Парижского, чтобы родить сыновей от мелита Роберта Сильного. Но Эду это родство помогло, когда его избирали. Как и супружество с Теодорадой. Женщины Каролингов своей кровью возвышали отважных мужчин, делая их истинными правителями. А Ренье, чтобы сделать последний шаг к венцу, только и нужно было, что брак с принцессой. Святые угодники! Никогда еще женщины не играли в его жизни такой роли, как теперь, когда ему перевалило уже за сорок зим!

Тогда, возвратившись в свои покои, он в ярости швырнул о стену редкостное кресло слоновой кости. Постельничьи и пажи, видя, в каком гневе пребывает Длинная Шея, как кролики, разбежались и попрятались. Лишь нотарий Леонтий остался сидеть в нише стены, не поднимая глаз от рукописной Псалтыри. Каллиграф и законовед, тонкий знаток человеческих душ и мастер заплечных дел, когда-то он был куплен Ренье на самом большом рынке рабов – в Вердене. Герцог приобрел его в качестве писаря для своего аббатства Святого Сервация. Но вскоре понял, как дьявольски умен и хитер этот грек из Византии, приблизил его к себе, сломав его ошейник раба и возведя его в достоинство нотария при своей особе. За годы службы у герцога Леонтий не раз подтверждал, какую выгодную сделку совершил Ренье, приобретя в его лице неоценимого помощника. Герцог же стал доверять ему во всем, прислушивался к его советам и лишь порой, как добрый католик, хмурился, видя, что Леонтий крестится по-гречески – справа налево.

В тот вечер, когда Ренье дал выход своему гневу и, все еще тяжело дыша, застыл у открытого окна, вглядываясь в смутные силуэты колонн и портиков старого дворца, Леонтий мелкими шажками приблизился, зябко кутаясь в подбитую мехом пелерину (византиец всегда мерз), и негромко проговорил:

– Воистину грешно так убиваться из-за невесты, которой вы и в глаза не видывали.

Мягкий голос, иноземный выговор подействовали на герцога умиротворяюще.

– Что ты понимаешь, Лео, мне была нужна вовсе не эта девчонка, а ее кровь. А с ней и возможность после брака с нею стать венценосцем.

– Разве у великого князя нет истинной власти? Разве он не может сам венчать себя на царство?

– Так поступают лишь варвары-викинги. А я наполовину Каролинг. Это ко многому обязывает. К тому же среди моих непокорных феодалов всегда найдутся недовольные властью короля Ренье и, сославшись на то, что я узурпировал власть, призовут в страну любого из ближних Каролингов. Брак же с принцессой сделал бы меня недосягаемым.

– Понимаю, понимаю…

Леонтий, семеня, отошел от окна, из которого дуло, и присел на невысокой подставке у камина, поближе к теплу огня.

– У меня на родине порфирородность тоже дает власть. Некогда один из величайших правителей Константинополя, божественный базилевс Юстиниан, даже поднял до трона уличную блудницу, и все хроники в один голос утверждают, что из нее вышла мудрейшая правительница.

Ренье лишь отмахнулся.

– Помолчи, грек. Сегодня меня не развлекают твои басни. Хотя как ты сказал? Она была блудницей? Поистине вы, византийцы, странные люди.

– Вы, франки, тоже. Зачем было, например, крушить редкое кресло из сарацинских стран? Не лучше ли вспомнить, что, кроме дочери короля Простоватого, в мире есть и другие порфирородные принцессы.

Возможно, именно грек и заронил в душу герцога надежду и этим спас короля франков, ибо самые сатанинские мысли роились в тот вечер под голым черепом Ренье. Однако чем больше они перебирали с Леонтием всевозможные варианты, тем более герцог впадал в отчаяние. Поистине он родился под несчастливой звездой. Дворы Каролингов в те годы были скудны на принцесс. Так, у Людовика Дитя была старшая сестра Эллинрат, дочка самого Арнульфа. Но ее несколько лет назад похитил маркграф Энгельшальк II. Позднее его ослепили, но это не помешало Эллинрат остаться его верной супругой. Была еще и ее племянница Базина, но она, по слухам, впала в буйное помешательство, и ее держат в каком-то подземелье и никому не показывают. Обнаружились и итальянские принцессы из рода Бозона Прованского, но в Лотарингии Бозониды не пользовались уважением. В землях же самого Ренье обреталась аббатиса Эрментруда, дочь Карла Лысого. Длинная Шея не убоялся бы жениться на ней, хоть ей уже было и под шестьдесят – кровь Каролингов прямой линии, дочь императора! – но, к несчастью, благочестивая дама сверх всякой меры предалась милосердным делам, водилась с нищими и больными и в итоге заразилась проказой. Говорят, ныне она уже и на человека не похожа – распухший полутруп с вытекающими глазами, все еще дышащий и требующий пищи.

И вот тогда-то, видя, что герцог совсем пал духом, Леонтий и вспомнил о принцессе Эмме. Ренье не сразу даже и понял, о ком речь, и отмахнулся. Дочь Эда! О ней уже много лет ничего не слышно. Скорее всего прах ее покоится где-то во франкской земле.

Грек, однако, приблизил к Ренье горбоносое лицо с иконописными очами:

– Вы зря так полагаете, светлейший. У вас, франков, смерти членов королевских фамилий не проходят незамеченными. Я читал ваши анналы и хроники. Их авторы порой забывают упомянуть дату рождения, но смерти – никогда.

Теперь Ренье задумался. Эмма – дочь Эда Робертина, короля франков, помазанника Божьего. Племянница самого сильного сейчас в Западной Франкии человека – графа Роберта Парижского. В свое время тот и сам мог бы после смерти брата стать королем, и стал бы, если бы старый канцлер Фульк Реймский своевременно не помазал Карла. Что, однако, не помешало Роберту именоваться герцогом франков, защитником христиан, даже сам Простоватый величал его «вторым после нас во всех наших королевствах». Хотя, в сущности, Роберт имел куда больше владений во Франкии, чем Карл. Да, Робертины были и оставались могучей силой. Породниться с ними – приобрести сильных союзников. А Эмма к тому же еще и дочь помазанника Эда, в ее жилах королевская кровь, по матери же она приходилась племянницей зазнавшемуся Простоватому. Карл отказал Ренье в руке своей внебрачной дочери. Что ж, он возьмет себе в супруги его племянницу от самого блестящего союза во Франкии, и кто тогда осмелится болтать, что Ренье обрел супругу, недостойную поднять его до королевского трона!

Невозмутимый голос Леонтия заставил Ренье вернуться на землю.

– Дело за малым. Узнать, как обстоит дело с дочерью Эда и где она.

Ренье сразу помрачнел. Сидел, глядя в огонь, машинально вращая на запястье золотой наручень.

– Все, что я знаю – она пропала еще при жизни Эда. Могут понадобиться годы, чтобы разыскать ее. А я не так молод и не могу долго ждать.

Леонтий улыбнулся, поплотнее кутаясь в пелерину.

– Здесь, за твоей дверью, стоит палатин Эврар Меченый. Кому, как не ему, приближенному Эда, дать тебе совет, где может пребывать дочь его былого хозяина.

Однако оказалось, что Эврару ведомо не так уж много. Да, он помнил принцессу еще рыжеволосой девчушкой. В роду Каролингов после того, как без малого сто лет назад Людовик Благочестивый женился на рыжей красавице Юдифи из рода Вельфов, порой рождались именно такие огненногривые отпрыски. Покойница Теодорада тоже была рыжей, и дочь удалась в нее.

Ренье всегда удивляло, что обычно угрюмый мелит сразу становился словоохотлив, едва начинал вспоминать молодость и службу у Эда. Он прервал его, нетерпеливо спросив, что же все-таки сталось с девочкой. Но Эврар, как ни морщил лоб, не мог припомнить, ибо служил Эду не до последних дней его правления. Но именно он и посоветовал Ренье разузнать обо всем у одной из придворных дам, прибывших из Франкии, той, которую прозвали Аранбюржа Сплетница. Та помнила все слухи и тайны двора, знала всю родословную Каролингов, вплоть до побочных отпрысков, прижитых с простолюдинками. Она-то уж наверняка наведет Ренье на след Эммы. Правда, добавил мелит, сделать это будет нелегко. Аранбюржа важная персона, к ней просто так и не подступишься, и расспросить ее будет отнюдь не легко. Вот тогда-то Леонтий и предложил доставить эту даму в старую Молчаливую Башню, а уж он – грек улыбнулся, предвкушая забаву – сможет принудить Аранбюржу освежить память.

Ренье поднялся с низкого сиденья и потянулся, хрустнув суставами. Что-то долго никто не едет. Леонтий, конечно, мастер развязывать языки, даже самого Ренье порой пробирала дрожь, когда он ловил дьявольское сладострастное выражение в глазах нотария, докладывавшего о проделанной работе, и тем не менее что-то в этот раз он тянет. Неужто благородная дама столь строго хранит придворные тайны? А если и ей ничего не ведомо?

Ренье не на шутку встревожился. Шагнул к двери и, распахнув ее, едва не столкнулся с Эвраром.

– Все дьяволы преисподней! Что так долго?

Эврар с поклоном уступил герцогу дорогу, кивнув в сторону любопытных лиц столпившихся неподалеку монахинь. Пришлось герцогу, сдерживая нетерпение, последовать за придворным. По дороге тот негромко проговорил:

– Заминка вышла из-за королевской охоты. Благородный Каролинг, разочарованный неудачным ловом, пожелал пострелять галок и почему-то выбрал для этого окрестности Молчаливой Башни.

Они покинули стены обители, ведя лошадей под уздцы.

– К черту Каролинга, – кипел Ренье. – Что Аранбюржа?

– Умерла под пыткой.

– Это неплохо. Все равно нам не удалось бы вернуть ее назад.

Уже положив руку на луку седла, он вдруг замер.

– Умерла? Что ж, выходит – все зря?

Эврар спокойно сел в седло.

– Как же! Когда это бывало, чтобы ваш еретик не справился с работой? Старуха отдала Богу душу, уже когда ее оставили в покое. Но Леонтий выглядел вполне довольным. Мне-то он ничего не поведал, оставив для себя честь передать все светлейшему герцогу.

Ренье торопливой рысью мчался к Молчаливой Башне. После прозрачного морозного воздуха зимнего дня из подземелья на него дохнуло смрадом. Немудрено, что Эврар, как и ранее, предпочел оставаться снаружи, Ренье же по выщербленным старым ступеням сошел под землю. Леонтий с улыбкой поклонился ему как коронованной особе – трижды в пояс. Его подручные после проделанной работы ели похлебку из общего котелка, чавкая и гремя ложками. Со свету Ренье не сразу заметил тело дамы Аранбюржи в углу. Его накрыли дерюгой, из-под которой торчали лишь желтые голые пятки. Ренье брезгливо поморщился. В душном и одновременно сыром воздухе подземелья стоял густой дух паленого мяса, крови и пота. Его всегда занимало, отчего при пытках люди столь обильно потеют?

Леонтий, проследив за взглядом господина, пожал плечами.

– Здоровенная бабища, а ведь какая хилая оказалась на деле. Мы всего раз прижгли ей колено, чтоб голову освежить – и она вспомнила и выложила, как на исповеди. Потом лежала и хныкала – и вдруг стихла. Бруно глянул, а она уже отошла. Нехорошо как-то. Мы и священника не успели кликнуть, взяли грех на душу…

Ренье махнул рукой:

– Пустое. Говори скорей, что она поведала?

Леонтий, улыбаясь, протянул герцогу шуршащий пергамент с записью допроса. Византиец был аккуратен и любил, чтобы все было по форме. Однако, завидев нетерпение на лице герцога, вернул его обратно на столик, где виднелась чернильница. Заговорил, пряча руки в складках хламиды.

– У короля Эда и Теодорады было двое детей – сын Гвидо и дочь Эмма. Гвидо родился еще в осажденном норманнами Париже, Эмма же – года три спустя. Рождение второго ребенка, девочки, будто бы огорчило и разочаровало Эда. Новому королю нужны были сыновья. К тому же, когда родилась Эмма, дела у Эда шли не лучшим образом. Он разбил норманнов, но не мог справиться с собственной знатью, которая никак не хотела смириться с тем, что ими правит король из княжеского рода. Все недовольные Робертином стали объединяться вокруг мальчика-подростка Карла, сына и брата трех королей, который хоть и продолжал еще прятаться за складки сутаны канцлера Фулька Реймского, но все же был прямой Каролинг, потомок дома, который франки привыкли видеть у власти. Да и в семье у Эда не ладилось. Король часто бывал в разъездах, и Теодорада, считавшая, что Эд должен ценить ее и уделять больше внимания, памятуя, что ради него она пошла против воли своих царственных родственников, беспрестанно закатывала сцены со слезами и битьем посуды. И все же дама Аранбюржа, да пребудет душа ее в мире, утверждала, что их брак был счастливым. Эти двое бешеных крепко любили друг друга. Столь крепко, что даже дети для них не много и значили. Особенно это касалось дочери, ведь принц Гвидо все же был наследником… Едва девочка родилась, ее отдали кормилице, и не какой-нибудь крестьянке, а супруге одного из ближайших друзей и соратников Эда графа Беренгара из Байе. Звали ее Пипина, и она была из рода Анжельжер, который так возвысился при Робертинах на Лигере, или, как говорят сейчас, – Луаре.

Леонтий заметил, что герцог, все это время нетерпеливо вращавший на запястье браслет, насторожился, взгляд его стал внимательным. Грек снова взял со стола свиток, бросил на него взгляд, словно опасаясь что-то упустить, а затем неторопливо продолжил. Говорил, явно наслаждаясь собственным красноречием, изящно сплетая фразы, так, что даже иноземный выговор казался незаметным.

– У графини Пипины в то время как раз тоже родился ребенок, – так утверждала дама Аранбюржа, – сын, названный в честь короля Эдом. И Эмма с самого детства была куда ближе к ней, чем к собственной матери. Вскоре Теодорада умерла. Упала с лошади, сломала хребет, и через несколько дней ее не стало. Эд был безутешен. Смерть жены и помазание на царство Карла Простоватого – оба эти события совсем лишили его разума. Он стал мрачен, озлоблен, надменен и груб даже с собственными палатинами, придирался к ним, жестоко карая за малейший проступок. Он пошел войной против Карла, и такова была сила и воля этого короля из князей, что войско Простоватого разбежалось, так и не приняв боя, а сам Карл укрылся в Бургундии. Однако именно тогда вы, мой светлейший господин, и Цвентибольд взялись помочь Карлу. Эд же вновь отправился сражаться против норманнов. И тем не менее император Арнульф в том же году подтвердил, что признает Эда королем западных франков. Эда не было в Париже, когда до него дошла страшная весть о безвременной смерти его сына. Он примчался на Остров франков сам не свой. В то же время много говорили об отравлении наследника престола ради перехода власти к Каролингам. Эд сам принялся расследовать дело. В пыточной ночами не гасли огни, крики жертв сливались с воем волков, а по утрам от башни отъезжала повозка с изувеченными телами тех, кого король заподозрил в пособничестве отравителям. Эд Робертин был поистине великий король и умел за все взяться с размахом.

– Какого черта, Лео! – взорвался наконец герцог. – Все, что меня интересует, так это жива ли его дочь и где она.

– Терпение, мессир. Дело в том, что дама Аранбюржа, опасавшаяся, что подозрения короля падут и на нее, поспешила покинуть Париж и перебраться в Лион, старую столицу Каролингов, где в то время обосновался второй король франков Карл. Однако каленое железо заставило ее припомнить, что, возвращаясь из пыточной, король часто шел в то крыло дворца, где с четой графов из Байе жила его дочь. Похоже, у Эда только теперь появились отцовские чувства к девочке. Позднее граф Беренгар с супругой покинули Париж и двинулись в свое графство, дабы уберечь его от набегов норманнов, с которыми он затем долго и успешно воевал.

– А принцесса?

– Ее с тех пор никто не видел при дворе Эда. Она исчезла, ибо король, по-прежнему вынужденный часто покидать свою столицу, опасался, что враги постараются избавиться и от последнего его отпрыска. Разумеется, Эмма не сын, но она – Робертина. Дочери также способны играть роль наследниц и этим опасны. Я помню из истории Рима, что, когда заговорщики убили императора Калигулу, у которого была единственная дочь-наследница, малютку схватили за ноги и били головой о каменную стену до тех пор, пока она не превратилась в кровавое месиво.

Нотарий герцога любил посмаковать подобные сцены. Даже видавшему виды Ренье порой становилось мерзко. Но сейчас он думал о другом. Леонтий видел нетерпеливое, злое выражение на лице герцога и потому поспешил продолжить. Самое главное известие он приберег под конец.

– После смерти короля Эда какое-то время еще вспоминали об Эмме, но потом ее постепенно позабыли. Словно ее и не было никогда. Даже те, кто считал, что дочь Робертина уехала с Беренгаром и Пипиной в Байе, не ведали ничего. Дело в том, что еще до смерти Эда в Париже передавали из уст в уста, что граф Беренгар, так долго отражавший норманнов, был убит после того, как его город был захвачен разбойником Ролло (у Ренье дрогнул угол рта). Говорят, этот безбожник и идолопоклонник превратил цветущий город в руины. Редким удачникам удалось спастись.

– Так, значит, выходит, что все зря… – вновь не утерпел Ренье. На сей раз голос его был полон уныния.

Леонтий торжествующе улыбнулся в бороду, но внимательный глаз герцога не упустил этого.

– Велю пороть, – тихо, но внушительно проговорил он. Грек тотчас заторопился, панически шурша сворачиваемым свитком.

– Совсем недавно стало известно, что Пипина из Байе не погибла. Потеряв близких, подвергшись поруганию, она все же сумела уйти из Байе и с толпой беженцев прибыла в Анжу к своему брату Фульку Рыжему, виконту города. Он позволил ей жить в одном из окрестных монастырей, где она пребывает и по сей день. Вместе с дочерью.

– С дочерью? Я не ослышался? Ведь ты сказал, что у них с Беренгаром сын?..

Он внезапно осекся, поняв. Губы его медленно поползли в сторону в усмешке.

Леонтий тоже блеснул зубами.

– И дочь как будто бы тоже зовут Эммой.

Герцог откинулся в кресле, расправил плащ с драгоценной фибулой, на которой глухо сверкнул рубин.

– Ты хорошо поработал, еретик.

Потом, глядя на уголья, герцог пробормотал:

– Выходит, все так просто…

Он умолк, глядя на седеющие пеплом уголья на подиуме очага. Улыбка не сходила с его лица, но глаза смотрели в пространство.

Леонтий, возвышаясь над герцогом, смотрел на него со скучающим видом. Он хорошо знал своего господина и теперь словно читал у него в мыслях. Сейчас Ренье осознавал, что забытая, но обладающая огромными правами принцесса станет для него легкой добычей. Разыскать девушку в глуши, убедиться, что их сведения не ошибочны (в чем Леонтий не сомневался – ему никогда не лгали на допросах) и Эмма из Байе суть та самая Эмма из рода Робертинов, и привезти ее, никому не известную девушку, сюда.

– Это следует поручить Эврару Меченому, – неожиданно вслух произнес Леонтий и прикусил язык, опасаясь, как бы герцог не заподозрил его в чтении собственных мыслей.

Однако Ренье Длинная Шея лишь задумчиво кивнул.

– Да, именно. Он добрый воин и преданный пес. И он единственный из моих людей сможет опознать Эмму. Он видел ее. Как ты думаешь, Лео, может ли человек узнать во взрослой женщине девочку, которую видел совсем ребенком?

– Ну, – Леонтию стало смешно, – ваш вавассор скорей с первого взгляда отличит ковку секиры – рейнская или норманнская. Что же до женщин… Хотя этого вояку Бог разумом как будто не обидел. И он помнит, что девочка была рыжей, как и королева Теодорада. Что ж, возможно.

– Ступай, кликни его, – отрывисто приказал Ренье.

И прищурился на вскинувшиеся от дуновения хламиды грека язычки на угольях.

– Итак, Эмма… Рыжая Эмма.

Глава 2

908 от рождества Христова

Аббат Ирминон, тучный, рослый, с похожей на гладкий шар головой, увенчанной раздвоенной митрой, придерживая полы нарядной ризы, обходил хозяйственный двор аббатства Святого Гилария-в-лесу. Было тихое предрассветное время после Вальпургиевой ночи,[78] в которую особенно сильна всякая нечисть, и хотя братия лесного монастыря окропила все вокруг святой водой и вечером обошла процессией все село, ударяя веточками освященного самшита по кустам и деревьям, а чтобы скотина была спокойна – сыпля в стойла и хлева соль, настоятель Ирминон лично пожелал убедиться, что силы тьмы не хозяйничали нынче в его владениях.

Но, кажется, везде царил мир. В предрассветном сумраке монахи меняли на скотном дворе подстилку, где навоз был перемешан с солью. Над дверьми сараев прибивали крест-накрест веточку ракитника. Курили ладаном даже в свинарнике. От нечистой силы, портящей скот, не должно остаться и духу. Но сами четвероногие (хвала Создателю!), кажется, не пострадали – мулы шумно хрустели овсом, свиньи томно похрюкивали, блеяли овцы, еще не обросшие после зимней стрижки, подавали жалобные голоса ягнята. Полное лицо аббата расплылось в отеческой улыбке при взгляде на крохотных агнцев, и он не удержался, чтобы не войти в загон и не приласкать кое-кого из них, нисколько не заботясь о том, как странно выглядит его шитое золотом облачение в овечьем хлеву. Его посох с резным золоченым завитком на конце попридержал брат-ключарь – тощий старичок со скорбным лицом и венчиком седых вьющихся волос вокруг тонзуры, носивший имя Тилпин.

– Ваше благочестие, – негромко, но настойчиво проговорил ключарь, – скоро служба, вам пора быть в храме, а не среди безмозглых тварей.

– Помолчи, брат Тилпин, – с самым благодушным видом приняв у ключаря посох и грузно перебравшись через заплот, заметил аббат. – Это ты должен не спускать глаз с хозяйства, а не я. Но уж если ты больше святой, чем ключарь, так позволь мне заняться тем, что мне кажется богоугодным в это утро светлого майского дня.

И, не слушая больше нытья монаха, аббат широкими шагами направился к молочным фермам. Здесь тоже все было в порядке. Мерно били в донца подойников молочные струи, братья-скотники весело улыбались своему аббату, не вставая из-под коров, чтобы испросить благословения. Их было немного, и Ирминон спросил:

– Где брат Авель?

– В лесу. Пошел собрать росы, чтобы омыть ею вымя коров. Говорят, от этого они лучше доятся и молоко становится жирным.

– Доброе дело. А где блаженный брат Ремигий?

– В чаще. Тоже росу собирает. Он как дитя радовался, что его взяли с собой.

– А каноник Серваций?

– Там же. С вечера ушел в селение к супруге, чтобы еще до рассвета вместе с толстухой Тетсиндой и близнецами отправиться за целебными травами.

Маленький брат Тилпин сплюнул и топнул ногой.

– Да поможет нам святой Гиларий! Язычники! Вместо святой мессы подались в лес за бесовскими зельями! Май – праздник неприкаянных блуждающих душ и плотских утех. Ведь известно же, что именно в мае в языческие времена, чтоб дать земле плодородие, темные люди спаривались на пашне. И это вы прославляете, преподобный отец! Тьфу! Первый день мая должно встречать молитвой и покаянием, а не хвалой. Похоже, в аббатстве все сплошь скоро обратятся в язычество. Постом, воздержанием и молитвою, молитвою и воздержанием!..

Аббат Ирминон повернулся и весьма чувствительно огрел своего помощника посохом между торчащих лопаток.

– Когда станешь аббатом, Тилпин, тогда и будешь указывать, что здесь должно, а что нет. А пока, ученый ключарь, припомни-ка лучше слова нашего наставника блаженного Бенедикта – нет ничего необходимее для монаха, чем послушание, и посему укороти свой язык, любезный брат. Далее, у того же Бенедикта сказано…

Он остановился у входа в сыроварню и, с важным видом воздев перст, зычно продекламировал:

– Обо всем заботится аббат, начиная от пищи и одежды и кончая духовным спасением детей своих.

Брат Тилпин прослезился – то ли от боли в спине, то ли от осознания вины за то, что посмел поучать своего пастыря, то ли от унижения, ибо не мог не заметить, как ухмыляются в рукав молодые послушники. Ирминон, заметив огорчение старика ключаря, оттаял и даже приобнял его – огромный аббат голубил старика, как иная нянька жалеет дитя.

– Успокойся, брат Тилпин. Такой уж сегодня день. И не ворчи. Ибо обычай собирать зелень в первое майское утро – добрый обычай отцов. Всем известны целебные свойства росы в этот час – она смягчает кожу, отвращает кожные болезни, врачует суставы. А ходить босыми стопами по этой росе – не знать усталости и ломоты в дальних переходах либо же в часы долгого стояния коленопреклоненными. Нет, праздник первого дня мая – праздник здоровья и любви. И после неистового шабаша нечисти в Вальпургиеву ночь никак нельзя отменить этот добрый старый обычай, как нельзя запретить жечь костры в день Святого Иоанна или сжигать чучело Карнавала в начале весны.

– Язычество! – упрямо ворчал Тилпин. – Добрый христианин, тем паче духовный пастырь призван искоренять эту скверну как гнусную ересь и колдовство.

Но аббат Ирминон его уже не слушал, весь уйдя в дегустацию свежеприготовленного сыра. Как и роса в утро первого мая, молочная пища в этот день обладает целебными свойствами. К тому же молодой сыр был и сам по себе хорош, хотя, если дать ему дозреть, становился еще вкуснее. Впрочем, аббат отведывал его с видимым удовольствием. Он щурился, как огромный кот, и косил глазом в низину, где в предрассветном сумраке, словно стога сена, серели кровли деревни, блестела полоска ручья, высилось мощное здание храма. Ближе, за частоколом из заостренных бревен, проступали очертания бревенчатых построек аббатства, покатых крыш скотных дворов, украшенных резной колоннадой галерей монастырского дворика с высоким кельтским крестом посреди большой клумбы. Глядя на все это, преподобный испытывал истинное удовлетворение. Монастырь вырос буквально у него на глазах. Когда-то он пришел в эту глушь простым каноником, а ныне – гляди – носит сан аббата! Лишь его неуемная энергия и хозяйственное чутье подняли из праха братьев-бенедиктинцев и всю эту обитель. А в те поры им просто было разрешено поселиться на землях у лесной башни монахинь монастыря Девы Марии. Аббат и сейчас отчетливо различал темный силуэт древней каменной башни, таившейся у самой опушки леса. Сестры-монахини ничего не смогли бы сделать сами. Их обитель давным-давно утратила свое значение, и лишь небольшой деревянный палисад да несколько окружающих его хижин оставались в ведении святых сестер. Остальным распоряжалось аббатство, которое особенно разрослось после падения города Сомюра-на-Луаре, когда в лесную долину хлынули беженцы. Ирминон тогда же добыл грамоту на владение этим угодьем, и селившиеся в долине беглецы вскоре были закреплены за владениями Святого Гилария. Теперь это было крепкое селение со своей кузницей, водяной мельницей у протекавшего в низине ручья и прекрасной церковью с колоколенкой в центре долины.

Там, на пустыре перед обителью, среди расступившихся, словно из робости, крытых тростником глинобитных хижин сегодня должно было состояться майское празднество. За церковью, у самого ручья, шли приготовления к пиру. Монахи второпях рассекали туши выделенных специально для пиршественного стола овец, свиней и быка. Пожилые замужние женщины из тех, кому уже не пристало до восхода солнца бегать за росой или плясать на рассвете в лесу вокруг дольменов – огромных каменных столбов, прячущихся в чащобах луарских лесов еще со времен язычников-кельтов, – сидели рядами, ощипывая птицу. Утро истекало блеклым молочным светом. Скоро из леса должна была возвратиться молодежь с зеленью, дабы украсить все постройки, пройдет праздничная месса и будут устроены пляски у майского шеста. Ирминон знал, что жители окрестных деревушек также придут к Гиларию, и тогда начнутся торги, попойки, настоящее веселье.

Могли ли все это устроить сестры Святой Марии? Что вообще могут женщины? Если бы в старой башне не жила среди монахинь сестра виконта Анжера Пипина Анжуйская и ее властолюбивый брат Фульк Рыжий не помогал ей, Ирминон уже давно распоряжался бы здесь всем безраздельно, хотя и без того грешно было жаловаться. Пипина Анжуйская кроткая дама, она вся погружена в молитвы, а в остальном полагается на братьев Святого Гилария и их аббата. Потому-то в лесной долине царят мир и покой.

Ирминон вытер пальцы о вышитую полу ризы и кротко вздохнул. Мир и покой… Он и сам когда-то бежал от насилия, крови и жестокости людского мира в эту глушь, создав здесь свой особый мирок, и, возможно, не слишком радел об обращении лесных обитателей-язычников, не журил местных женщин за колдовство, не разрушал старые языческие алтари у лесных источников, и тем не менее Господу, видимо, была угодна его деятельность, раз он сподобил его в мире дожить до седых волос и принести покой всем обитателям этого края. Пусть иногда он и бывал суров и, как поговаривали, скуп, пусть проявлял себя недостаточно ревностным христианином, но все же Гиларий-в-лесу стал уже почти городком. И то, что на праздник мая в него стеклось столько людей, что все они почитают аббата и охотно повинуются власти монастыря – в этом он видел очевидное проявление небесной благосклонности к грешному слуге божьему Ирминону.

Аббат посмотрел в сторону бревенчатых стен странноприимного дома. Лесные обитатели с их женами и полудикими ребятишками расположились там со всем своим скарбом, и монахи угощали их утренней похлебкой. Среди этого дремучего племени выделялся рослый светловолосый торговец-разносчик, бог весть как пробравшийся через лес со своим ящиком с товаром, вызвав смятение всех деревенских кумушек. Сейчас он сидел в стороне от своих диких попутчиков, молча поедая похлебку. Рослый, длинногривый, с крепким дубовым посохом, явно предназначенным служить не только дорожной палкой, но и оружием. Ирминону пришло в голову, что неплохо было бы оставить торговца в обители, ибо он как раз намеревался набрать для аббатства вооруженную охрану. Не столько от неожиданных напастей, от коих доселе Бог миловал, сколько от наездов чрезмерно полюбившего распоряжаться здесь Фулька Рыжего. Вчера он велел призвать к себе торговца, но остался разочарован. Тот оказался немым, глухо мычал в ответ, явно не понимая, чего от него хотят, и только крепче прижимал к себе свой короб, словно опасаясь, что Ирминон позарится на его побрякушки.

Сейчас, когда аббат наблюдал за ним, торговец, покончив с едой, сидел на своем коробе, свесив голову так, что его нечесаная грива скрывала лицо. Внезапно он резко выпрямился и замер, быстрым движением отбросив волосы с лица, а затем оглянулся и напряженно застыл, словно животное, заслышавшее звуки ловли.

«Пусть он и нем, но слух у него, несомненно, превосходный. Но что же его встревожило?»

Ирминон поглядел туда, куда устремил взгляд лоточник. За частоколом, едва видимый сквозь клубы дыма очагов и утреннюю дымку, там, где у расщепленного дуба из леса выбегала тропа, возник вооруженный всадник. У Ирминона болезненно сжалось сердце. Он видел, как свет зари отразился на коническом шлеме, блеснул на стальном острие копья. Но более всего его обеспокоило изображение на вымпеле, что развевался на древке копья воина, эта черная птица с раскинутыми могучими крыльями на светлом фоне! Черная птица бога язычников. Ворон. Значит… У Ирминона перехватило дыхание. Это норманн!

В первый миг аббат подумал о молодежи и монахах, разбредшихся по лесу. Закрыть сейчас ворота означало бросить их на произвол судьбы. Оставить же створки открытыми, не подперев их брусом из цельного дерева и не затянув цепью, значило дать жадным норманнам уничтожить все, чему он, Ирминон, посвятил всю жизнь.

Другие монахи тоже заметили всадника и взволнованно зашумели:

– Храни нас Господь от ярости и безумия норманнов! – простонал один из них слова обыденной молитвы, вмиг ставшие злободневными.

Кто-то заплакал в голос. Ирминон пытался отдать какие-то распоряжения, но из его горла вырвался лишь слабый хрип, и он бессильно осел на колени.

Маленький брат Тилпин опомнился первым. Даже своими близорукими глазами он заметил, что воин в знак мира опустил копье к земле.

– Хвала Создателю! Этот человек не язычник-северянин. Те бестии нападают скопом и всегда неожиданно. Этот же едет в одиночестве.

Позже Ирминон, багровый от стыда из-за проявленного малодушия, хмуро стоял перед спешившимся воином, объявившим, что его послал правитель Анжу Фульк Рыжий, дабы передать, что он сам направляется сюда с отрядом, о чем и надлежит знать настоятелю. Аббат лишь кивнул. Этого воина с черными длинными усами и угрюмым лицом, пересеченным багровым шрамом, он не видел прежде в свите Фулька.

– Ты новый вавассор Анжуйца? – только и спросил он.

Тот кивнул без всякого выражения.

– Это так, святой отец.

Но под благословение не поспешил.

– Мое имя Эврар. Люди зовут меня Меченый – из-за шрама. Я лишь недавно вошел в свиту Фулька Рыжего.

– А почему ты носишь с собой ворона язычников?

Эврар равнодушно взглянул на вытканную на белом полотнище зловещую птицу.

– Это новый знак Фулька. Герцог Нейстрии возвел его в графское достоинство, и мой господин взял себе знак черного сокола… А сюда он едет с сыном, дабы обвенчать его с Эммой, своей племянницей.

Брат Тилпин второй раз за это утро топнул ногой.

– Богомерзкое дело – венчать столь близких по крови родичей. Я не позволю совершить сего с моей воспитанницей. Эмма подобна ангелу, и не ей пребывать в смертном грехе…

Теперь Эврар Меченый усмехнулся.

– Что ж, попытайтесь, святой отец.

Ги, сын Фулька, тоже не торопился к своей невесте и даже, чтобы избежать брака, едва не принял постриг в монастыре Святого Мартина Тирского, однако отец едва не за волосы выволок его из соборной ризницы и теперь везет сюда.

Ирминон заметил, что рослый торговец тоже стоит среди монахов, прислушиваясь к речам посланца, но не придал этому значения. Сейчас он вспоминал, как одиннадцать лет назад Фульк Рыжий заставил его участвовать в обручении двух детей – шестилетней девочки с рыжими косичками и хрупкого девятилетнего мальчика с красивыми мечтательными глазами. Он тогда тоже не преминул указать на кровное родство между женихом и невестой, но уж если сама Пипина Анжуйская – в высшей степени благочестивая дама – ничего не имела против, то Бог им всем судия. Внезапно Ирминон почувствовал, что даже рад приезду Фулька. Анжуец, конечно, вспыльчив, упрям, властолюбив и безудержен. Их встречи в аббатстве редко проходили мирно. Но Фульк приносил в дремотную тишину Гилария-в-лесу бурлящую мощь своего неуемного темперамента, с ним было забавно, и никогда нельзя было знать, что придет ему на ум в следующую минуту. Если бы только он не стремился подчинить своей власти обитель Святого Гилария… Да что там! Главное – ох, благодарение Богу! – это все-таки именно Фульк, а не свирепые язычники-норманны. И Ирминон, все еще не оправившийся от противной дрожи в коленях, облегченно перевел дух.

Однако прослышавший о грядущем венчании сына Фулька Тилпин не на шутку разошелся. Он взывал к небесам, топотал ногами, грозился отправиться в Реймс к архиепископу Эрве с жалобой. Монахи вокруг лишь посмеивались. В мире столько беззакония и зла, крови и преступлений, что духовному отцу франков нет никакого дела до того, что где-то в глухой деревне обвенчаются двоюродные брат с сестрой. Всем было известно, что брат-ключарь души не чает в девочке, выросшей у него на глазах, которую он обучил грамоте, а позже давал читать редкие рукописи и свитки пергаментов, спасенные при бегстве из разгромленного Сомюра. Позже, когда открылось, что дочь Пипины из Байе Господь наделил великолепным голосом и слухом, брат Тилпин заявил, что Эмма избранница Божья, и настоял, чтобы она с клириками пела в церковном хоре, пророча ей духовную жизнь среди монахинь Девы Марии. И всякий раз искренне огорчался, когда Эмма убегала от него поплясать с парнями на лугу или откровенно кокетничала с молодыми послушниками. А теперь еще и это решение Фулька о скоропалительной свадьбе…

Между тем преподобный Ирминон принялся отдавать распоряжения, готовясь к приему гостей. Фульк Рыжий хоть и являлся в лесную долину, чтобы повидать сестру, но останавливался всегда под гостеприимным кровом Святого Гилария. К тому же крохотный монастырь, где обосновалась его сестра, жил совершенно замкнутой жизнью и, повинуясь строгому уставу, не допускал за свою ограду мужчин. Поэтому, когда большой вооруженный отряд появился на тропе у расщепленного дерева, всадники сразу же направились в сторону деревянных башен Гилария-в-лесу.

Воины Фулька Рыжего наполнили долину шумом, лязгом оружия, громкими выкриками. Их лошади испуганно ржали, шарахаясь от зашедшихся лаем деревенских собак. Привыкшие к тиши лесов местные жители откидывали дерюжные завесы дверных проемов и с любопытством взирали на явившихся из какого-то другого мира воинов. Женщины испуганно скликали детей. На опушке леса показались стайки привлеченной шумом молодежи, возвращающейся из чащобы с охапками майской зелени.

– Помилосердствуй! – едва не застонал Ирминон, когда новоявленный граф, соскочив с седла, едва не задушил его в объятиях. – Сын мой, уважай хотя бы мой сан и облачение!.. Ах, дьявол, как же я рад тебя видеть!

Они обнимались, раскачиваясь, как два дюжих медведя. Дорогой посох с резной завитушкой, забытый, валялся в траве у монастырского крыльца.

Граф Фульк Рыжий был на полголовы ниже аббата Ирминона, но почти вдвое шире его в плечах. Кряжистый, коренастый, кривоногий, в удлиненном панцире из нашитых на буйволову кожу металлических блях с разрезами спереди и сзади для удобства езды верхом – он являл собой совершенный образ воина-правителя того времени. У него было живое и в то же время надменное лицо с рыжими вислыми усами и рябой от веснушек кожей. Рыжие брови срастались косматой грядой над яркими голубыми глазами, а оранжево-золотые, до пояса, волосы были заплетены в три косы – две лежали на груди, позвякивая вплетенными в них золочеными украшениями, еще одна покоилась на спине. Крепкие ноги графа выше колен были оплетены крест-накрест толстыми ремнями с золотым тиснением, а голову венчал яйцевидной формы шлем из темной стали с золотым ободом, богатой чеканкой и опущенными по бокам пластинами, защищавшими уши. Только длинный щит он нетерпеливо отбросил в сторону, чтобы обнять аббата, и теперь хлопал настоятеля по плечам, шутливо тыкал кулаком в тучные бока святого отца.

– Сатана тебе в голову, Ирминон! Ты стал еще круглее с тех пор, как мы виделись последний раз во время тяжбы за Бертинскую пустошь. Я привез тебе в подарок лучшее вино из виноградников Совиньера. Слаще его не найти во всей Луаре. Что скажешь, старый пьяница-святоша, не опоздал ли я на празднование прихода мая в твоем аббатстве? А где моя сестра? Пусть пошлют за ней. Кстати, поп, известно ли тебе, что мы ехали в Гиларий, не сводя коней с рыси? Это в твою-то глушь, куда раньше едва удавалось прорубиться сквозь терновник! Скоро не только беглецы да бортники смогут приходить к Святому Гиларию, но и язычники-норманны и дикие банды бретонцев. Слыханное ли дело – мы выступили из пещер Сомюра едва стало виднеться и ехали чуть ли не как по римскому тракту близ славного города Тура. Видит Бог, поп, скоро эти леса перестанут служить убежищем. Тебе стоит подумать о том, чтобы начать платить мне, дабы мои славные воины охраняли тебя.

Аббат сердито оттолкнул графа.

– Крест честной! Да я вижу, ты не прочь обратить меня в данника, Фульк? Всем известно – если что-то хоть на миг прилипло к твоим ладоням – того уже не отодрать.

Но Фульк Рыжий был настроен благодушно.

– Где же Пипина? А, она непременно придет к мессе в церкви в селении. Что же тогда мы здесь топчемся? Я привез ей племянника. Гляди, отче! Узнаешь ли ты моего сына Ги? Что скажешь? Вылитая Деленда – упокой, Господи, душу моей первой супруги.

Ирминон торопливо собирал своих монахов, чтобы поспешить в деревенскую церковь, распорядился захватить монастырскую дарохранительницу, хоругвь аббатства. На сына Фулька он глянул лишь мимоходом. Правда, на мгновение задержался, когда юноша с почтительным видом подал ему оброненный посох, а затем скромно опустился на колено, испрашивая благословения.

– Во имя Отца и Сына и Святого духа… – наскоро сотворил знамение аббат.

«Они с отцом похожи не больше, чем дубовый пень и хрупкая ольха. Вот разве что нос, этот крупный нос с горбинкой от Фулька. Да и в посадке головы чудится что-то».

Он отечески положил руку на черные, слегка вьющиеся волосы юноши.

– Идем, сын мой. Гляди – уже процессия с зеленью выстроилась за селом. Надо их встретить у храма.

Аббат Ирминон был доволен тем, как чинно шли монахи. Хоругвь с шитым золотом изображением святого вилась по ветру, блистали драгоценные кресты, каноники с дымящимися кадильницами выступали по сторонам и во главе шествия. Ирминон, важный и полный достоинства, отряхивая с полы парадной ризы только сейчас замеченную овечью шерсть, возглавлял процессию. За ним попарно двигались монахи и каноники – все сплошь в островерхих клобуках, смиренно опустив очи и спрятав руки в широкие рукава сутан. Даже Фульк с его людьми присмирели и тоже держались чинно из уважения к таинству.

Деревенская церковь высилась в самом центре селения. Это было удлиненное высокое строение из стоймя поставленных мощных дубовых стволов с покатой просмоленной тисовой крышей, с небольшой, увенчанной крестом колоколенкой наверху. Крест был покрыт позолотой, розовеющей в первых лучах солнца, как и резные коньки. Над вратами храма, к которым вели деревянные ступени, располагалась галерея, деревянные арки которой опирались на замысловатые колонны в виде статуй святых с длинными бородами, которым деревенский резчик придал сходство с древними волхвами, на которых, по его представлению, и должны были походить отцы церкви. Вход в церковь был украшен гирляндами зелени, и нежный аромат свежесрезанных стеблей смешивался с запахом сухого дерева и пропотевшей крестьянской одежды.

Когда процессия из Гилария-в-лесу приблизилась по склону к церкви, с другой стороны показалась темная стайка сестер из старой башни Девы Марии. Они уже почти приблизились к лестнице, когда Фульк вдруг схватил сына за руку и устремился вперед, смешав, к великому неудовольствию Ирминона, стройные ряды монахов.

– Приветствую тебя, сестра! – вскричал он, шагнув к одной из монахинь, и, когда та остановилась, сделав жест другим монахиням продолжать движение, почтительно склонил голову, а затем подтолкнул вперед сына. – Видишь, я привез с собой Ги. Каков молодец! Клянусь мечом, пришло время совершить то, что мы задумали с тобой много лет назад, и обвенчать их с Птичкой Эммой.

Графиня Байе Пипина ласково улыбнулась племяннику и протянула руку для поцелуя. Это была высокая, стройная женщина с таким же, как у Фулька, усеянным веснушками лицом, но с более тонкими чертами, еще не утратившими следов былой красоты. В ней текла благородная кровь – и это становилось ясно каждому, кто лишь раз взглянул на Пипину. Вся с ног до головы в черном, лишь голову окутывало белое полотняное покрывало, концы которого были заброшены за плечи и мягкими складками обрамляли рано постаревшее лицо. Среди других монахинь она выделялась редкостным украшением – на ее груди покоился сверкающий синими молниями сапфировый крест – дар ее былой царственной подруги королевы Теодорады.

– Благослови тебя Господь, Ги, мой мальчик. Последний раз я видела тебя еще ребенком. Говорят, все эти годы ты воспитывался в аббатстве великого святого Мартина Турского?

И не успел юноша подняться с колен и ответить, как его отец уже загремел:

– Да, это я имел безумие отдать его туда, когда вторично женился на Росциле из Лоша. И что, по-твоему, удумал этот щенок? Он пожелал стать каноником, монахом в длинной юбке. Словно ему и дела нет до воли отца и продолжения рода Анжельжер!

Юноша с достоинством поднялся с колен.

– Я очень люблю и чту вас, отец. Но нашего Спасителя я люблю больше вас, больше всего земного, больше спасения своей души. И лишь ему я бы хотел служить. А что до продолжения рода, то мои братья, сыновья графини Росцилы – Ингельгер и малыш Фульк – могут исполнить то, от чего я отказываюсь ради служения нашей святой матери Церкви.

– Ты слышишь, сестра! Слышишь ли ты? Я силой привез его сюда, он же всю дорогу скулил, что уговорит тебя и отца Ирминона не соглашаться на союз, каковой он считает греховным кровосмешением.

На лице Пипины из Байе появилось выражение разочарования и грусти. Она внимательно вглядывалась в красивое лицо племянника. Как и настоятель Ирминон, она не могла не отметить, как мало похожи отец и сын. Ги был почти на голову выше отца, у него была смуглая гладкая кожа и черные миндалевидные глаза его матери, которая считалась первой красавицей Анжу. Когда-то она тоже хотела стать монахиней, но влюбленный Фульк похитил ее из монастыря, где она готовилась принять постриг, и насильно женил на себе. Говорят, после брачной ночи его лицо было исцарапано, как после схватки с дикой рысью.

Позже она, разумеется, смирилась, но жила, несмотря на внимание и ласку супруга, в постоянной тоске. Она умерла от родов, и Фульк предался неистовой скорби. Лишь спустя десять лет он вторично предстал перед алтарем с другой женщиной, что само по себе в это время скорых браков и нередкого многоженства было свидетельством его любви. И вот теперь, словно в насмешку, сын любимой женщины тоже пошел наперекор его воле и устремился к служению Богу. Пипина понимала гнев старшего брата, но в то же время видела и непреклонную решимость на лице Ги. Даже в том, что он остриг волосы короче, чем было принято в миру, и носил темную одежду монашеского покроя, чувствовалось стремление удалиться от суеты.

Пипина осторожно взяла узкими ладонями руку юноши.

– Твои братья, Ги, еще малые дети, а Эмме уже необходим муж и защитник. И она ждала все эти годы, твердо зная, что однажды ты явишься к ней как жених и вы обменяетесь обетами перед алтарем.

Ги резко вскинул голову.

– Вы говорите это лишь как мать Эммы. И, видит Бог, я не понимаю, почему такая святая женщина, как вы, всецело посвятившая себя служению Господу и его Пречистой Матери, не хочет понять, в какой грех стремится ввести Эмму. Ведь наша святая матерь Церковь выступает против союзов мужчин и женщин, связанных родственными узами ближе седьмого колена.

– Ты отлично знаешь, Ги, что церковь весьма часто делает и исключения на сей счет. Однако если родство меж вами единственная причина, по которой ты отказываешься от Эммы, прозванной здесь Птичкой, то успокойся – вы с ней на самом деле куда более дальние родичи, чем принято считать.

Она умолкла на полуслове, увидев стоявшего совсем близко к ним воина со шрамом на щеке. Вероятно, ей показалось, что этот человек прислушивается к ее словам, однако его лицо было ей несомненно знакомо.

Фульк проследил за взглядом сестры и кивнул.

– Узнаешь, Пипина? Это Эврар. Он служил у Эда. Потом жил в Лотарингии, а недавно вернулся в Анжу, и я взял его к себе в палатины. Это превосходный воин. Эй, Эврар, подойди сюда!

– Позже, – сказала женщина. – Я вижу, процессия уже завершила движение и мне пора занять место на галерее среди сестер. Ты же…

Она повернулась к Ги и вдруг улыбнулась с нежностью.

– Видишь, от леса движется еще одна процессия с зеленью. Где-то там и твоя невеста. Я хочу, чтобы ты сначала заново познакомился с ней – ведь ты совсем уже не помнишь Эмму, не так ли? И тогда… Тогда мы еще раз обсудим, согласен ли ты связать свою судьбу с Птичкой из лесов Анжу.

Граф Фульк одобрительно крякнул и, не отпуская рукав юноши, увлек его за собой на крыльцо, где, растолкав окружавших аббата монахов и подбоченясь, занял место подле стоявшего с чинным видом Ирминона.

– От тебя, однако, овчарней попахивает, святой отец, – тотчас заметил он.

– Помолчи, Фульк. Клянусь самим святым Гиларием, я откажу тебе в гостеприимстве, если ты, как и в прошлый раз, попробуешь выставить меня на посмешище и помешаешь празднику.

И он зычным баритоном подхватил стих распеваемого братией псалма.

Солнце, до этого прятавшееся за лесом, теперь поднялось выше, залив ясным теплом лесную долину. Под его лучами хорошо была видна длинная вереница поселян и молодых каноников, с пением двигавшаяся по тропе от леса к церкви. Все они, без исключения, были в венках из зелени и цветов, два белых вола с увитыми цветочными гирляндами рогами влекли повозку со свежей травой и молодыми березками, среди которых особенно выделялся один длинный ствол, предназначенный для майского шеста. Охапки зелени были и в руках поклонников древнего обычая, и они посыпали ею тропу, украшали ограды зелеными ветвями.

Достигнув церкви, процессия описала полукруг и остановилась. Темные рясы монахов и каноников смешивались с нарядными одеждами поселян, шитыми из светлой холстины. Аббат Ирминон вышел вперед и во всеуслышание прочел латинскую молитву. Толпа выдохнула единым духом «Аминь», люди зашевелились, творя крестное знамение. Потом от нее отделилась небольшая группа молодежи и преподнесла настоятелю пышную гирлянду из цветов и зелени. Девушка с длинными медно-рыжими волосами, в огромном венке из ландышей и желтых лютиков протянула Ирминону большой, еще влажный от росы букет цветов.

– С майским днем вас во имя Божье, благочестивый отец!

Кто-то из толпы крикнул:

– Пусть Птичка споет песню.

И тут же другие голоса подхватили:

– Песню, Птичка! Спой майскую песню!

Девушка улыбнулась и не заставила себя долго упрашивать.

В следующий миг, в наступившей словно по мановению жезла феи тишине полился чарующий, полный тепла голос:

Будь всякий май благословен,

Как зелень свежая в лесах.

Достаток, счастье в каждый дом

Пускай войдут с росой в цветах.

О свежей зелени споем,

Что добрый май с собой несет.

Сплетайте каждому венок,

Когда веселый май придет…

Бесхитростная песенка словно стала редкой драгоценностью благодаря голосу этой юной поселянки в венке. Низкие и высокие переливы звуков сплетались с чарующей сердечностью и непринужденностью. Все еще хмуро стоящий рядом с отцом Ги медленно поднял голову. Глаза его изумленно округлились. Выросший в одном из знаменитейших монастырей Франции, где с величайшей бережностью относились к музыкальному наследию христианского мира, где хор славился стройностью голосов, а орган наилучшим звучанием – Ги был поражен великолепием голоса этой девушки. С глаз его спала пелена. В первых лучах майского солнца он словно впервые увидел ее. Невысокая хрупкая фигура с гривой кажущихся огненно-красными волос, платье из беленого холста, перетянутое в тонкой талии сплетенным из цветных нитей поясом с кистями на концах. Теми же нитями был вышит и край платья, и корсаж, слегка приподнимавшийся при дыхании нежно очерченной груди. От венка на лицо девушки падала тень, и Ги, стоявший против солнца, не мог разглядеть его черт, но дивная хрупкость ее образа и волшебный, звенящий и переливающийся трелями голос произвели на юношу неизгладимое впечатление. Он словно воочию созерцал лесное языческое божество, медноволосую фею цветов и зелени, легкого эльфа, сотканного из света и тепла.

Он вздрогнул, когда девушка умолкла и вокруг раздались громкие возгласы одобрения. Ги невольно заулыбался и захлопал в ладоши. Сейчас юноша не видел, как внимательно наблюдает за ним отец, зато услышал его раскатистый смех.

– Ну что, Ги? Разве такую девушку можно променять на келью и власяницу? Ступай же, поприветствуй свою невесту.

И Фульк довольно грубо подтолкнул сына, да так, что тот, сбежав по ступеням крыльца, едва не сбил с ног юную певунью. Он остановился прямо перед ней, пошатнулся, ловя равновесие, и положил руки ей на плечи. Девушка чуть отшатнулась, но потом улыбнулась, глядя ему прямо в глаза. Ги увидел ее совсем близко – прекрасное, похожее на таинственный цветок лицо, нежный очерк подбородка и щек, шелковистую тонкую кожу с легким, словно прозрачным, румянцем, пунцовый, как спелая земляника, мягко изогнутый в улыбке рот, маленький точеный нос. Черные шелковистые брови изысканно изгибались дугами, ресницы тоже оказались черными и густыми. А под ними живым огнем сверкали огромные, темно-карие, как спелые каштаны, глаза. Это были удивительные, покоряющие глаза, и все легкое и радостное существо этой девушки, казалось, было сосредоточено в них.

– Здравствуй, Ги Анжуйский, – чарующим музыкальным голосом звучно проговорила Эмма и, прежде чем юноша успел опомниться, привстала на цыпочки и звонко расцеловала его в обе щеки.

Он вздрогнул, отпрянул, но зацепился за ступеньку и, пошатнувшись, сел у ног отца и аббата Ирминона. Словно сквозь сон до него долетел хохот настоятеля, заливистый смех отца, шум развеселившейся толпы. Ги стремительно вскочил, путаясь в полах своей хламиды, задел шпорой за очередную ступень и вновь оказался сидящим на лестнице.

Теперь Эмма тоже смеялась. Звонко, как колокольчик. Стояла среди толпы, уперев руки в бока, и хохотала, откидывая голову, обнажая сверкающий ряд великолепных, как жемчуг, зубов. На нее было устремлено множество взглядов, но, казалось, это ее нисколько не волновало. Как и во время песни, она получала удовольствие, находясь в центре всеобщего внимания.

Лишь один человек не смеялся, но разглядывал Эмму пристально, даже со злобой. Эврар Меченый, стоя среди веселящихся воинов Фулька Анжуйского, не сводил с девушки напряженного взгляда. Еще прежде, едва узнав, как настаивает на браке сына с племянницей Фульк, он понял, что Анжуец хочет возвыситься, породнившись с Робертином, своим прямым сеньором. Теперь же, когда он увидел ее… Да, сомнений не оставалось. Он сразу разглядел в ней Эда и Теодораду в одном лице. Стать, хрупкость, теплота и чувственность Каролингов, красновато-рыжие, прямые и чересчур тяжелые для столь тонкой шеи волосы и жгучие глаза Эда, его гордая улыбка, дерзкий взгляд. «Кажется, пришло время поработать. Пока этот олух Ги не изменил своих благочестивых намерений и не потащил девушку прямиком к алтарю, мне следует заняться девицей. Пусть она и отъявленная кокетка и, похоже, бездумна, как канарейка, клянусь светлым дубом, мой герцог не будет слишком разочарован, когда я привезу к нему это лесное существо».

Тем временем наследник графа пришел в себя. Пунцово-красный, он встал на ноги и, не поднимая глаз, поспешил затеряться в толпе. Но теперь уже словно какая-то магическая сила притягивала его к Эмме, и он невольно поворачивался туда, где она стояла. Девушка осталась на прежнем месте и, улыбаясь, смотрела ему вслед. Вокруг нее, хихикая, скакал монах с шишковатой головой и тупым лицом обиженного Богом. Девушка лишь мельком бросила на него взгляд и машинально шлепнула ладошкой по его бритой макушке. Потом от толпы отделился здоровенный парень с темной щетиной на щеках, в длинной красной тунике, подпоясанной нарядным поясом с коваными бляхами. Он властно взял девушку под руку и попытался ее увести. Бог весть почему, Ги вдруг ощутил холодное, режущее чувство в груди и уже шагнул было вперед, но остановился. Он видел, как Эмма взглянула снизу вверх на рослого парня и, скорчив брезгливую гримаску, нетерпеливо вырвала руку. Потом она легко взбежала на крыльцо, где стояла Пипина из Байе, и прильнула к ней. Ги чувствовал, что не в силах отвести от девушки взгляд, но, когда она через плечо посмотрела в его сторону, осудил себя за суетные мысли, постарался придать лицу строгое выражение и поспешил отвернуться.

Тем временем брат Тилпин теребил аббата, требуя прекратить веселье и приступать к и без того запозднившейся службе. По его знаку опомнился и звонарь. Над шумящей толпой взлетел дребезжащий удар колокола. Люди стали утихать, креститься. Наконец и развеселившийся преподобный Ирминон опомнился, поправил съехавшую митру и, затянув псалом, важно прошествовал под украшенным зеленью сводом в церковь. За ним двинулись монахи, сестры из башни Святой Марии, среди которых вертелся и юродивый монах. Звеня кольчугами и пересмеиваясь, вслед за графом вошли дружинники, затем двинулись поселяне.

Ги оказался в церкви одним из последних. В дверном проеме он поравнялся с высоким парнем в красной тунике. Тот окинул его насмешливым взглядом, в котором, однако, сквозила еще и явная враждебность. Ги постарался придать своему лицу как можно более надменное выражение и прошел внутрь, лишь немного задержавшись, чтобы обмакнуть пальцы в чашу со святой водой.

Внутри церковь была достаточно просторной, чтобы вместить обычное число прихожан, но сейчас их набилось столько, что многим пришлось остаться на паперти. Ги с любопытством огляделся. Смутно всплыли отдаленные воспоминания детства – именно здесь происходило его обручение с Эммой. Тогда церковь в лесистой долине произвела на него совсем иное впечатление. Но за эти годы он привык к величественному храму Святого Мартина в Туре – к его высоким полукруглым сводам, цветным витражам огромных окон, массивным рядам циклопических колонн – и у него сложилось иное представление о храме Божьем. Церковь Девы Марии в глуши лесов скорее походила на деревянную крепостцу. Неф был так широк, что поперечные балки сводов подпирались столбами. Здесь тоже поработала рука деревенского резчика – все те же фигуры длиннобородых святых с застывшими глазами и сложными драпировками длиннополых одежд казались изображениями друидов. Вверху сквозь открытые полукруглые ставни вливался ясный дневной свет, что лишало Божий дом того волнующего, вызывающего молитвенное настроение полумрака, к которому привык юноша. Две высоких, едва ли не в человеческий рост, свечи слабо мерцали по сторонам алтаря, но свет их был едва приметен, как и блеклый огонь лампады перед дарохранительницей. Образы святых, металлические украшения и церковная утварь были, однако, освещены, хотя и находились в затемненных резными колоннами приделах. Крепко пахло зеленью, которой были украшены алтарь и сходящиеся наверху крест-накрест балки кровли. Этот аромат смешивался с запахом смолы, которой недавно пропитали бревна стен, пряным духом плывущих над головами волокон ладана, дыханием толпы.

Вся церковная утварь уже была расставлена по местам и отсвечивала золочеными боками, украшенными грубо отшлифованными драгоценными каменьями. Ги знал от отца, что сюда, в лесную долину Святого Гилария, попала часть церковных сокровищ после разорения Сомюра-на-Луаре норманнами. Но сейчас он не думал об этом. Благочестивый трепет уступил место совсем иным чувствам, когда среди мужских голосов хора, певшего «Приди, Создатель», он различил голос Эммы.

Обычно женщины, отправляясь в церковь, покрывали голову, как того требовало древнее предписание, но здесь, в лесной глуши, не слишком строго блюлись не только это, но и многие другие установления. Поэтому многие из них так и остались в венках. Эмма тоже была в венке, удерживающем волны распущенных рыжих волос, и тем не менее она уже не казалась языческой лесной феей. Наоборот, с молитвенно сложенными руками и опущенным взором она походила на ангела. Ее голос вибрировал, возносился от самых низких до самых высоких нот с поразительной легкостью и одухотворенностью. Даже дикие лесные жители, явившиеся в село на мессу, стояли замерев, пораженные этим чудом, дивно сплетавшимся со строгим звучанием мужских голосов. И когда пение смолкло и Эмма подняла глаза, то в них блеснули слезы вдохновения, и Ги вдруг понял, что эта девушка – бесценный дар, который сулит ему судьба, и он должен любить и оберегать ее, и больше того – посвятить ей жизнь.

Чья-то широкая спина загородила дивное видение. Он словно вернулся с небес на землю, почувствовав резкую вонь куртки из плохо выделанных волчьих шкур, надетой на стоявшем перед ним человеке. Ги невольно посторонился, бросив косой взгляд на незнакомца. Им оказался рослый торговец, которого он видел в толпе. Ги невольно поразило хищное, свирепое выражение его лица, пристальный напряженный взгляд, устремленный поверх голов молящихся. Юноша невольно проследил за этим взглядом и убедился, что тот неотрывно вперен в сверкавшие драгоценные сосуды церковной утвари. Дьявольский металл – золото – вот что приковывало столь жадное внимание коробейника.

Человек ничтожен и подвержен слабостям, дьявольские соблазны постоянно преследуют его, – вспомнил он слова своего наставника Одона Музыканта в обители Мартина Турского. Но тотчас его мысли приняли совсем иное направление. Его учитель будет обрадован, когда он представит ему свою невесту, наделенную столь очевидным божественным даром. Тот всегда считал огромной удачей, когда находил по-особому одаренных людей, и Ги, бывший его учеником, часто ощущал себя едва ли не обделенным судьбой из-за того, что небеса сотворили его столь посредственным человеком, обнеся своей благодатью. Но Эмма… Ги вдруг понял, что не мыслит своей дальнейшей жизни без нее, и это наполнило его радостью. Ибо она была его невестой, она уже принадлежала ему, и их родители – оба – желали этого союза. Желали не менее, чем он сам. Ибо Ги теперь трудно было представить, что еще вчера вечером он настолько упорно настаивал на расторжении их помолвки, что отец едва не поколотил его.

Месса тем временем продолжалась. Пока аббат читал молитвы, паства стояла на коленях, повторяя за ним слова. Ги тоже старался поддаться тому восторженному чувству, что всегда овладевало им в церкви, но не мог. Помимо воли он думал об Эмме, вспоминая запахи цветов ее венка и горячего молодого тела, которые ощутил, оказавшись там, перед папертью, так близко от нее, легкое прикосновение губ к своему лицу. Странное волнение охватывало его. Теперь, чтобы лучше видеть Эмму, он вышел из-за колонны, слушая грубую латынь проповеди отца Ирминона, и не сводил с девушки глаз. О, как ему хотелось, чтобы служба скорее закончилась и он вновь смог оказаться подле нее! Ему тем сильнее хотелось этого, ибо он увидел, что и Эмма порой поглядывает в его сторону, ее яркие губы складываются в дразнящую улыбку, а на щеках появляются лукавые ямочки.

Наконец паства вкусила Причастия, и тотчас прозвучало долгожданное: «Идите, месса кончена». Процессия монахов покинула церковь, и ее своды наполнились шумом возбужденных голосов прихожан, направлявшихся к выходу. Ги задержался у кропильницы, надеясь подать Эмме святой воды. Со своего места он видел, как она сбежала с хоров, но тут ее окружила толпа молодежи, среди которой топтался и здоровенный детина в красной тунике. Похоже, он был в этой глуши заводилой – когда он что-либо говорил, все, в том числе и Эмма, слушали его со вниманием, девушка глядела на него снизу вверх с улыбкой. Потом рассмеялась и, когда вся толпа двинулась к выходу, доверчиво вложила ладошку в его огромную лапищу. Проходя через притвор, она словно и не заметила Ги, зато ее спутник бросил в его сторону откровенно насмешливый взгляд.

Глава 3

Праздничное пиршество должно было состояться ближе к полудню. На лугу за церковью уже завершились приготовления к изобильной трапезе. Монахи и помогавшие им дружинники Фулька устанавливали дощатые столешницы на козлах, от аббатства вереницей двигались послушники, неся угощение – сыры, белые и черные кровяные колбасы, вареные яйца, вяленую рыбу, молочные напитки в деревянных сосудах, тыквенные бутыли с сидром, кожаные бурдюки с вином. Монахини из башни Девы Марии и замужние поселянки раскладывали на столешницах теплые, утренней выпечки, хлебы, резали сыр и копченое мясо, горстями ссыпали на листья лопуха изюм, стоймя водружали снопы лука, сельдерея, петрушки. Были на столах и вареная репа, и бобы, но привыкшие к надоевшей постной пище монахи даже не смотрели на них – как и жители лесных деревушек или воины из свиты Фулька, они предпочитали толкаться среди дымящих костров, вокруг вырытых еще с вечера ям, в которых медленно тлели груды багровых угольев, над которыми на вертелах шипели и румянились туши овец, свиней и даже заколотого специально к празднику вола. Жир, треща и вспыхивая синими огоньками, капал на раскаленные угли. После скудной пищи зимних месяцев этот пир должен был стать праздником, событием, о котором еще долго будут вспоминать, когда придет пора набивать желудок вареными кореньями, запивая их водой из ручья.

Однако большая часть молодежи все еще предпочитала оставаться на лугу, где юноши устанавливали майский шест – специально выбранный для этой цели прочный и длинный ствол березы, который очистили от ветвей почти доверху, оставив лишь зеленую верхушку, которую девушки щедро украсили гирляндами цветов, в которых преобладали уже начавшие никнуть пучки ландышей – цветов мая, приносящих счастье.

Ги в одиночестве стоял под сенью церковной галереи. В любое другое время он глядел бы с изумлением на безмятежные лица людей из лесной долины, выражавшие беспечность, довольство и спокойствие. Великая редкость в тяжелые времена, когда нельзя передохнуть от беспрестанных набегов варваров и соседей. Среди густых лесов Луарского края как бы затерялся крохотный клочок земли обетованной, куда стекались беженцы и изгои, чтобы познать хоть ненадолго покой и достаток. Поистине то, что он видел сейчас, было сущим благословением Господним, и юный Ги, переживший за стенами обители Святого Мартина не один набег, повидавший немало осад и стычек, непременно бы вознес хвалу Создателю за то, что в этом страждущем мире остается хоть один уголок, где человек может отдохнуть от бедствий и разбоя, но юноша все еще не мог оправиться от потрясения, охватившего его после встречи с невестой. Больше того, глядя, как рыжеволосая тонкая фигурка льнет к парню в красной тунике, как кокетничает и смеется Эмма, мелькая среди гремящих панцирями ратников его отца, он испытывал жгучую ревность и странное, доселе незнакомое ему чувство – обделенности. И это был он, наследник могущественного графа, которого так пестовали монахи в Туре, которого так баловали и превозносили отец и его приближенные!

Он не заметил, как к нему бесшумно приблизилась графиня Пипина, ибо видел лишь то, что после установки майского шеста Эмма, хохоча, повисла на шее парня в красной тунике. Невольно сжав кулак, Ги с досадой хватил им по резному столбу галереи.

– Господь свидетель, тебе не о чем беспокоиться, – услышал он рядом негромкий голос Пипины из Байе. – Это всего лишь Вульфрад, сын Одо, местного кузнеца. И хотя он свободный франк и уже сам неплохой кузнец, и, пожалуй, самый завидный жених для сельских красавиц, однако беру небо в свидетели, никогда Эмма Птичка не станет женой пахотного человека.

Она с любопытством заглянула в побледневшее лицо племянника.

– Клянусь могилой моего горячо любимого супруга Беренгара, Эмма твоя и только твоя, Ги Анжуйский. А кузнец Вульфрад, сын Одо, может выбирать любую из заглядывающихся на него пригожих дочерей свободных франков, которые ровня ему.

Юноша продолжал глядеть на луг. Рука его крепко сжимала нагрудный крест.

– А не кажется ли вам, сударыня, что ваша дочь сама выбрала этого франка?

Пипина медленно покачала головой и улыбнулась, увидев, какими глазами смотрит юноша на Эмму, которую тем временем Вульфрад легко усадил себе на плечо.

– Нет, Ги. Она забавляется, уверяю тебя. Я ведь знаю, как моя дочь стремится поскорей покинуть лес и, увы, вырваться в мир. Но я отпущу ее туда лишь тогда, когда вы станете мужем и женой и ее сможет защитить мужчина из рода Анжельжер. Поверь мне, мой мальчик, Эмма ждала тебя все эти годы. А теперь успокойся и идем. Мы с твоим отцом должны обсудить все, что необходимо для совершения вашего брака.

Майские песни полны любовного томления, и тем не менее справлять свадьбу в мае – дурная примета. Именно поэтому венчание Ги и Эммы решено было перенести на конец июня. Фульк и Пипина при посредничестве повеселевшего после отведывания доброго совиньерского вина преподобного Ирминона, установили размер выкупа за невесту и приданого. Присутствие жениха и невесты при сговоре считалось совершенно не обязательным, однако Ги слышал каждое их слово, сидя за длинным столом, где женщины и послушники расставляли угощение. Юноша молчал, пристально наблюдая за молодежью у шеста. Он слышал разговоры о свадьбе, но они не радовали его сердце. Нет, он больше не настаивал на своем желании надеть монашеский клобук. Теперь он был готов взять в жены так поразившую его девушку. Но сама Эмма… Как она веселилась на лугу подле майского шеста! Ее избрали королевой мая, и она снова пела, а затем повела хоровод, обходя все селение и останавливаясь у каждого дома с заздравной песнью, крестьяне же в обмен на зелень и поздравления подносили поющим угощения, которые тут же передавались детям, и те, борясь с искушением немедленно все попробовать, бегом неслись к церкви, где вручали лакомства монахам для общего стола. Эмма же вновь и вновь оказывалась над толпой, на плечах Вульфрада, и Ги, бог весть почему, злился на нее, разрываясь между желанием вместе с дружинниками отца присоединиться к праздничной процессии и гордостью, требовавшей оставаться с отцом, графом Анжу, памятуя о высоте своего рождения. Стоило показать этой лукаво поглядывающей в его сторону кокетке, что он не намерен из-за нее связываться с каким-то там сыном кузнеца. Да и что он, каллиграф и книжник, мог противопоставить плечистому Вульфраду, который даже среди рослых и крепких, как на подбор, дружинников Фулька выглядел равным? Ги слышал, как его отец спрашивал у отца Ирминона, кто сей детина, лит он или свободный франк и может ли он взять его к себе в дружину. Ирминон тут же поднял шум, вопя, что дай Фульку волю, он половину селения увел бы в ратники, на что Фульк огрызался – мол, Ирминон, похоже, никак не возьмет в толк, что говорит с правителем этого края, который может вершить суд и расправу где вздумает. Настоятель же колотил о столешницу кулаком, твердя, что земля Святого Гилария-в-лесу принадлежит церкви, и у него имеются верные грамоты, подтверждающие это.

С луга долетали звуки рожков и нестройного пения.

Ги печально вздохнул. Рядом монотонно бормотал молитвы брат Тилпин.

– Господи, спаси и помилуй! Если они уже сейчас так спорят, то что станется, когда они как следует хлебнут вина!

Поймав взгляд юноши, монах тут же заговорил о том, что ему не следует брать Эмму Птичку в жены, ибо это великий грех, поскольку девушка – избранница Господа и ей уготована иная судьба. Он многословно убеждал сына графа не вступать в кровосмесительный союз, а посвятить себя, как он и намеревался, служению Всевышнему, поскольку близится время Страшного суда и негоже будет юноше предстать перед Судией с таким грехом на душе, как союз с близкой родственницей. Ги обращал на него внимания не более, чем на надоедливую муху, невзирая на то, что помнил брата Тилпина еще с младых ногтей, когда тот водил его в скрипторий монастыря, благоговейно разворачивая перед мальчиком древние манускрипты. Он только встряхнул головой, когда монах оставил его в покое и с криком кинулся в сторону костров, заметив, как блаженный Ремигий, сунувшись с куском лепешки за каплющим с туш жиром, не выдержал жара и принялся затаптывать жгучие угли.

Возле ближней ограды разложил свои товары пришлый коробейник. Деревенские кумушки восхищенно ахали, разглядывая его немудреный товар – медные нашейные гривны, ожерелья из клыков волка, оберегающие от дурного глаза, вырезанные из древесного корня чаши, оловянные фибулы, бусы из синих стекляшек, костяные амулеты, пряжки для сандалий и поясов. Лоточник обменивал свои сокровища на яйца и кровяные колбасы; булавку с блестящим стеклышком променял на новое топорище, а один из воинов Фулька, под дружный хохот, купил для своей милашки за полдинария костяную пряжку для волос. Ги тоже подошел к торговцу. Лоточник глухо и нетерпеливо мычал, на пальцах объясняясь с покупателями, но обычного азарта купца, у которого идет торговля, в нем не чувствовалось. Юноша даже заметил, как одна из деревенских красоток, с заплетенными едва ли не от висков толстыми косами, тайком стащила с лотка медную пряжку. Коробейник, озираясь по сторонам, этого даже не заметил. Не долго разориться, если так обращаться с товаром. Кроме того, в своей лохматой волчьей безрукавке, доходившей до бедер, с голыми, мощными, как столбы, ногами, перевитыми до колен ремнями грубых башмаков, возвышающийся почти на голову над всеми окружающими, этот коробейник больше напоминал лесного грабителя, чем мирного франка-торговца.

Когда Ги стал перебирать товары в коробе, женщины вокруг притихли, глядя на него с насмешливым любопытством. Ги же, выбрав наугад головную повязку из кожи с посеребренными чеканными лилиями из бронзы, спросил:

– Сколько?

Немой торговец молча растопырил ладонь с кривыми грязными пальцами.

– Пять динариев?

Ги решил, что это, пожалуй, слишком дорого для столь суетной вещи, и, хмыкнув, бросил побрякушку обратно.

В тот же миг он увидел, как маленькая белая ручка скользнула из-за его спины в короб. Он вздрогнул. Рядом с ним стояла Эмма, лукаво поглядывая на него и перебирая содержимое короба. Ги видел ее опущенные пушистые ресницы, темные и загнутые на концах, точеный нос, мягкую ямочку улыбки на щеке и снова испытывал странное волнение, словно не будучи в силах сделать вздох из-за пылающего в груди жара.

Девушка какое-то время перебирала товар, а затем взяла в руки браслет из позолоченных навитых спиралью колец, оканчивавшихся змеиными головами со стеклянными бусинками глаз, и посмотрела сквозь него на солнце.

– Дева Мария! Как хорош! И что ты хочешь за него, бродяга?

Хмурый лоточник, тяжело глядя на нее из-под спутанных волос своими желтыми рысьими глазами, растопырил обе ладони, а потом добавил еще пятерню и два пальца.

– Семнадцать? Ты требуешь семнадцать динариев? Да тебя стоит высечь, проклятый разбойник!

В первый миг Ги лишь удивился, что эта девушка так быстро считает, но уже в следующее мгновение, торопясь, словно опасаясь не успеть, принялся отсчитывать деньги. Однако преподнести своей сияющей невесте браслет он не успел. Бог весть откуда взявшийся Вульфрад-кузнец выхватил у девушки сплетенных змей, легко согнул их и переломил пополам, действуя одними огрубевшими пальцами.

– Что ты наделал, медведь! – вскричала девушка.

Вульфрад, не глядя на нее и не сводя с Ги насмешливых глаз, проговорил:

– Ты зря волнуешься, Птичка. Я выкую тебе украшение куда красивее. Эта штука не стоит и ломаного гроша.

У Ги кровь зашумела в ушах.

– Таких псов, как ты, следует подвешивать на дыбе и разводить под ними костер, чтобы хорошенько прокоптить их тупые мозги!

– Уж не ты ли, графский пащенок, святоша, намерен угрожать мне, свободному франку?

Эмма испуганно бросилась между ними. Девушка-воровка со светлыми косами, завидев, что позади Ги выросли грозные силуэты ратников его отца, затараторила:

– Смилуйтесь, благородный господин! Просто Вульфрад с утра выпил. Он зажиточный человек и вернет вам деньги работой или товаром. О, будьте милосердны, молодой сеньор!

Хриплый рев оглушил их, прервав спор. Дородный монах, рядом с которым восторженно прыгали двое белоголовых малышей-близнецов, весь багровый от напряжения, дул в старинную медную трубу, раструб которой являл собой как бы разверстую пасть чудовища. Громогласные звуки этого инструмента должны были послужить сигналом к трапезе. И тотчас успевшие проголодаться люди со всех сторон хлынули к выстроенным у ручья «покоем» столам.

Эмма с трудом стряхнула лапищу подхватившего было ее под локоть Вульфрада и, улыбнувшись Ги, повела его к ручью. Здесь уже действовали сословные разграничения, которые как бы на время стирались во время праздника. Хотел того Вульфрад или нет, но он вынужден был расположиться за одним из боковых столов, где все еще хмурясь и не обращая внимания на щебетание своей светловолосой заступницы, гневно вонзил зубы в свиной бок. Ги и Эмма прошли за верхний стол, где восседали граф, графиня Пипина, настоятель и его ближайшее окружение. Сюда от костров подавались лучшие куски жаркого, им первым подносилось вино. Эмма сидела подле матери, среди державшихся особняком монахинь. Они уже испробовали душистого графского вина (сам Фульк, подшучивая, заставил каждую осушить по доброй чаше), раскраснелись и, оставив обычную чопорность, пересмеивались и болтали. Среди пожилых благочестивых сестер было две-три еще совсем молодых, и дружинники графа оживленно обменивались с ними двусмысленными шутками. Одна графиня Пипина держалась с достоинством дамы, воспитанной при дворе Каролингов. В скорбном и строгом взгляде этой тихой женщины было нечто такое, что внушало невольное уважение и не позволяло лихим воякам развязывать языки за столом. Даже манера есть выдавала истинное благородство графини – она брала пищу самыми кончиками пальцев, жевала медленно, с достоинством, словно такие обильные пиршества приходились ей вовсе не в диковинку. Большинство же присутствующих ели так, словно задались целью продемонстрировать мощь и объем своих желудков. Они хватали мясо руками, разрывая его на куски, шумно чавкали и выплевывали кости, заглатывали огромные куски. Жареную баранину заедали копченым лососем, красную морковь грызли вперемежку с мочеными яблоками, бросив в рот горстку соли, закусывали ее грудкой каплуна, за которым следовали мед в сотах и зелень салата, а также приправленный тмином мягкий сыр. Особенно усердствовали косматые жители лесных деревень. Монахам даже приходилось следить, чтобы они, урча, как звери, не затевали драк из-за всякой луковицы либо куска кровяной колбасы.

Ги медленно очищал скорлупу вареных яиц тонкими пальцами и макал их в солонку, не поднимая глаз. Эмма сидела как раз напротив него, не сводя с его лица открытого и любопытного взгляда. Спустя несколько минут он почувствовал, как легкий башмачок под столом коснулся его колена, и сейчас же закашлялся, глядя на Эмму. Девушка вызывающе улыбнулась, и вновь ямочки на ее щеках привели юношу в неописуемое волнение.

Эмма находила, что ее жених вовсе не дурен собой. У него гладкая смуглая кожа, темные, узкого разреза глаза с мохнатыми ресницами. Она ничего не упустила – ни вьющихся зачесанных назад смоляных кудрей, ни благородной манеры держаться, ни узковатых плеч, ни гордой, как у отца, посадки головы. Проницательным женским взглядом она оценила его черное одеяние из прекрасного мягкого фризского сукна, украшенное вышивкой черным шелком на рукавах. Черное на черном… Привыкнув, что в одежде все должно быть ярким и бьющим в глаза, Эмма нашла в этом новшестве нечто чрезвычайно изысканное. На груди Ги покачивался крест, что придавало ему сходство с монахом, но крест этот был из великолепного светлого серебра с вкраплениями черных агатов. А его чеканный пояс с кинжалом в богатых ножнах был куда изящнее, чем тот, что сковал себе Вульфрад и теперь щеголял в нем перед сельскими красотками. При мысли о Вульфраде она вспомнила сломанный браслет и невольно нахмурилась. Бахвал и невежда! Он просто ревнует ее. «Я выкую тебе украшение куда лучше!» Как бы не так! Ему никогда не сделаться и вполовину таким мастером, как его отец Одо. Сам добрый настоятель Ирминон не раз это говорил. А ведь Ирминон и сам неплохо разбирается в кузнечном искусстве, и Эмма сама не раз видела, как он приходил в кузню Одо и в паре с ним махал молотом так, что искры летели до закопченной кровли. А Вульфрад… Эмма улыбнулась своим мыслям, вспомнив, как сын кузнеца сватался к ней на Рождество, но получил решительный отказ от Пипины. Вот и славно. Будет знать, как задирать нос. Хотя с ним весело, и он такой сильный. Эмме нравится злить его, подчиняя себе его медвежью лесную силу. Девушка глянула туда, где сидел Вульфрад, и, заметив, что молодой кузнец пальцами щелкает орехи для ее белокурой подружки Сизенанды, невольно повела плечом. Впрочем, поймав взгляд Ги, сейчас же успокоилась, отправила в рот пригоршню изюма и с улыбкой взглянула на юношу. Что ни говори, а ее жених истинный красавчик. К тому же его оливково-смуглые щеки так забавно темнеют румянцем, когда он теряется под ее взглядом…

Возле Ги сидел новый дружинник его отца, Эврар Меченый. Нанизав на длинный кинжал кусок мяса, он неторопливо ел, откусывая то с одного края, то с другого. Ги расслышал, как тот что-то пробормотал, наблюдая за Эммой, а затем слегка толкнул в бок сына графа.

– В девчонке сидит бес. Клянусь небесным светилом, погубит она тебя, парень.

Ги надменно повернул голову:

– Она дочь графа Байе и моя невеста. Будь любезен, Эврар, в дальнейшем отзываться о ней с сугубым почтением.

Кривая ухмылка тронула губы мелита, усы его дрогнули.

– Если меня не подводит память, кто-то еще вчера клялся всеми святыми, что готов посвятить себя Господу и нисколько не помышляет о браке. А сегодня я убеждаюсь, что сам Адам так не таял в раю перед Евой, протягивающей ему плод, как этот маленький святоша, забывший вдруг все свои намерения ради рыжей вертихвостки.

Ги на этот раз смолчал. Что говорить, он всю дорогу только и делал, что препирался с отцом, отстаивая свое желание остаться в обители Святого Мартина. Фульк, однако, был груб с ним, а его ратники откровенно насмехались. Ги же строил из себя мученика, готовящегося выдержать тяжелейшее испытание, но не изменить своим намерениям. И лишь Эврар Меченый поддерживал его в пути и оказывал помощь, добровольно взявшись ухаживать за его лошадью, ибо заметил, что воспитанник монастыря с этим справляется довольно скверно. Порой они беседовали, и Эврар спрашивал, зачем Фульку Анжуйскому понадобилось так скоропалительно обвенчать сына с дочерью сестры. Ги пожимал плечами и высказывал предположение, что это делается, чтобы угодить Пипине, которая торопится устроить судьбу своей дочери-бесприданницы. И тут же снова начинал твердить, что даже если его поставят перед алтарем, он будет без конца повторять «нет», ибо желает во всем походить на своего наставника, благочестивого отца Одона. Он, Ги, готов отказаться от оскверненной ужасами войны, развратом и жестокостью жизни в миру и всего себя посвятить Богу, чтобы вместе с братом Одоном когда-нибудь создать совершенную обитель, где будут действительно соблюдаться три основных завета отца монашества святого Бенедикта – удаление от мира, послушание и безбрачие. Только там, в тиши толстых стен обители, юноша надеялся обрести успокоение для мыслей и души, посвятить себя книгам и умной беседе. Все это Ги поведал в пути Эврару. Меченый внимательно слушал юношу, и Ги казалось, что Эврар одобряет его. Мог ли он предположить тогда, что его с первого же взгляда пленит рыжеволосая невеста, обладающая восхитительным голосом ангела?

Он и сейчас почувствовал теплоту в груди, когда увидел, что юродивый монашек, глупо хихикая, протягивает Эмме лютню с длинным грифом. Видимо, и в помутненном рассудке этого блаженного голос девушки вызывал какой-то смутный восторженный отклик.

– Что же мне спеть? – смеясь, спросила девушка, когда со всех сторон посыпались пожелания услышать ее голос.

Она и сейчас не заставила долго себя просить. Ги с восхищением смотрел, как Эмма, настроив лютню, взяла несколько аккордов и вновь, заставляя умолкнуть шум толпы, взлетел ее божественный бархатистый голос:

Эй, наполните рога,

Даром лозы виноградной,

Сам бог Луг[79]

Вступает в круг

С песнею отрадной.

Ги невольно нахмурился. Это была старая языческая песня о прежних богах, которых церковь почитала демонами. Удивительно было слышать ее из уст девушки, выросшей в монастыре. Тем не менее монахи явно не были этим обескуражены, и Ги почувствовал, что здесь, среди лесов, еще более чем живы старые верования и предания. Недаром братия лесной обители не выказывала особого рвения, обучая свою паству христианской доктрине. Сам преподобный Ирминон, размахивая чашей, подхватывал, когда Эмма в песне обращалась к богу-оленю Цернуносу, чтобы тот послал удачу на охоте, а бог лесов Эсус пособил бы раскорчевать лес под пашню, Эпона же всадница, богиня лошадей, послала бы резвости молодым скакунам.

Эпона, приведи коня,

Помчимся мы, уздой звеня…

Никого здесь это не возмущало. Один лишь дряхлый брат Тилпин, возведя очи горе, не участвовал в веселье, а бормотал молитву за молитвой, перебирая четки. Когда же песня смолкла, он поднялся, чтобы вразумить непокорную паству, но в него полетело столько обглоданных костей, что несчастный монах поспешил скрыться под столешницей, ибо жизнь его явно оказалась в опасности.

Эмма смеялась, испытующе глядя в помрачневшее лицо Ги, пока тот не почувствовал вдруг, что смеется со всеми. Теперь его больше не смущал взгляд ее искристых карих глаз. Вино ли, общее ли веселье, или очевидная благосклонность девушки окрылили его. Он чувствовал только одно – у него нет иного желания, как встать из-за пиршественного стола и увести Эмму ото всех. Но его отец, стуча железным наручнем о столешницу, уже громогласно взывал:

– Мою любимую, Птичка, о мече и кресте!

Девушка вновь пела, и теперь Ги остался доволен. Никаких языческих демонов, вера в которых смущает умы добрых христиан.

Когда монах в кругу свечи

Воюет с бесом в тьме ночной,

Куют для воинов мечи —

Беречь молящего покой…

Дружинники Фулька, сам граф, от воодушевления вскочивший на скамью, монахи и даже монахини громоподобно подхватывали припев, и Ги раздражали их грубые выкрики и лязг железа, сопровождавший пение.

Крест нам сияет с вышины,

И меч сулит нам правый суд —

Исуса Навина сыны

Христову заповедь несут!

Птичка же пела еще и еще о мощи меча, защищавшего крест. Вспомнила звонкую славу Дюрандаля графа Роланда Жуайеза, клинок великого императора Карла, легендарный Экскалибур короля бритов Артура. Коснулась она и нынешних времен.

И хотя припев гремел все так же мощно и шумное веселье не смолкало, многие лица помрачнели. Девушка пела о норманнах, проклиная их и суля им свидание с адом. Норманны! Зло, обрушившееся на франков за нетвердость в вере, за прозябание в мирской суете. Есть ли грех столь смрадный, чтобы нести за него подобную кару? Едва ли во всей этой толпе нашелся бы хоть один человек, не пострадавший от дьяволов-язычников с севера. Даже весельчак Ирминон сдвинул брови и подпер щеку ладонью.

– Христовы заповеди! Что-то слабеет славное оружие свободных франков, коль язычники уже гонят их с исконных земель. Ну-ка, грозные воины, когда в последний раз вас, как паршивый скот, норманны заставили удирать?

Ратники сердито загалдели. Один молодой и горячий мелит с силой вогнал секиру в стол, крича, что попу, как и бабе, носящей длинную одежду, не пристало судить о победах и поражениях. Тут даже брат Тилпин не выдержал и напомнил пылкому вояке, как канцлер Гуго Аббат бился с норманнами, а епископ парижский Гозлин отстоял город от орд язычников.

Фульк Рыжий наконец оторвался от собственного шлема, из которого лакал вино.

– Грех вам жаловаться, лесные святоши! Ваша обитель лежит в глуши, в стороне от дорог, вот уже сколько лет, как вы живете в мире и достатке. Ишь, рожи отъели, братья-постники! Что вы можете знать о страхе, который царит во всем мире, что понимаете в силе норманнского оружия?

Дувший двумя часами ранее в медную трубу плечистый монах Серваций мрачно заметил:

– Зря вы так говорите, мессир! Многие из нас пришли в Гиларий-в-лесу из Сомюра. Мы помним, как там бесчинствовали демоны с драконьих кораблей, сжигая дома, въезжая в церкви верхом, поднимая на копьях наших детей и насилуя женщин. Тогда все, кто мог ходить, взялись за оружие, но встретили лишь смерть или ярмо плена. Сомюрский епископ, возглавлявший оборону города, был брошен по приказу викинга Герика, прозванного самими норманнами Злым, в пылающее жерло подожженного ими же собора. Куда ни глянь, пылали пожары, валялись трупы, а бродячие псы лакали кровь из луж. Лишь несколько монахов, и я в их числе, успели укрыться в лесах, оставив позади дымящиеся развалины города.

Люди стихли, внимая его рассказу. Многие из них тоже были беженцами из Сомюра и живо помнили события тех дней. Сам брат Серваций пришел в Гиларий-в-лесу словно бешеный бык, и долгое время к нему нельзя было даже подступиться, пока его не приворожила Тетсинда из монастырских литов и не родила ему близнецов. Настоятель смотрел на этот союз сквозь пальцы, ибо Сервацию, травнику и врачевателю, успешно пользовавшему как людей, так и скотину, в обширном монастырском хозяйстве цены не было.

– Храни нас Господь от ярости норманнов! – громко произнес, складывая ладони, преподобный Ирминон, и все, сидевшие за столами, опустившись на колени, принялись молиться. В наступившей тишине жутковато прозвучал дребезжащий смешок блаженного Ремигия.

Граф Фульк вдруг с силой грохнул по столешнице кулаком.

– Клянусь верблюжьим рубищем Иоанна Крестителя, все вы тут в Гиларии такие же дураки, как и этот блаженный. Вы веселитесь как дети, поете, корчуете лес, пашете землю, поете псалмы. Многим ли помогли молитвы в Париже, если бы не славный король Эд? И тем не менее вы отталкиваете мою протянутую руку. Молчи, Ирминон! Твой Гиларий слишком разросся. Сомюр все еще лежит в руинах, корабли норманнов что ни день бороздят Луару, а их лазутчики шныряют по берегам в поисках поживы. Храни вас Бог, но если вы откажетесь от моей защиты и, как прежде, станете хорониться за своим жалким частоколом, вы рано или поздно узнаете, что такое свирепость людей с севера. И это так же верно, как «Отче наш». Ибо как запах меда влечет медведя к лесному дуплу, полному пчел, так запах достатка манит викингов к легкой добыче.

Он замолчал, тяжело дыша. Ирминон хмуро глядел на него.

– А чем ты лучше норманна, Фульк? Ты полагаешь, нам, в глуши лесов, неведомо, как ты сам разоряешь монастыри, которые вверяются твоему попечительству?

Граф Анжуйский гневно затряс косами.

– Откуси себе язык, брюхатый святоша! Я гневаюсь лишь на тех, кто не покоряется моей воле. И ты отлично знаешь, что сам разбойничал, присвоив себе Бертинское угодье. Спрячь свою паршивую ухмылку, если не хочешь, чтобы я до ушей распорол твою пасть!

– Плевок сатаны, пожиратель падали, антихрист! – взревел аббат, грозно сверля очами рыжего Фулька и решительно заворачивая рукава.

В толпе обеспокоенно загудели. Распря между графом и аббатом из-за богатых угодий барона Бертина Сомюрского тянулась уже давно. И сейчас одно упоминание о них могло перерасти, как прежде, в схватку. Крестьян было гораздо больше числом, но за воинами графа была сила оружия.

Тем временем между Фульком и Ирминоном встала высокая тонкая фигура Пипины Анжуйской.

– Во имя самого Спасителя, страдавшего за нас на Кресте, уймитесь оба!

Она взволнованно дышала, когда оба, угрюмо потупясь, сели, повернувшись друг к другу спиной. В этой женщине была какая-то властная, умиротворяющая сила. Однако наблюдавшего за происходящим Ги сейчас больше всего поразило выражение слепой ярости на лице этой обычно спокойной женщины. Она подошла сзади к брату и положила руки на его закованные в броню плечи.

– Скажи, Фульк, скажи во имя самого неба, неужели нет на всей земле франков места, где бы христианин победил норманна? Неужели выветрился из сердец свободных франков отважный дух Хлодвига[80] или великого победителя арабов при Пуатье Карла Мартелла?[81]

Фульк сосредоточенно сопел, теребя рыжую косу.

– Это не так. Вспомни, Пипина, разве покойный брат нынешнего короля Людовика III не разбил их в Сокур-ан-Виме в год твоей свадьбы с Беренгаром Байе, – упокой, Господи, его душу? Кто знает, если б молодой Каролинг не расшиб голову о свод низкой монастырской арки, когда верхом погнался за хорошенькой послушницей, то, может, он и продлил бы список своих побед. А бретонец Алейн, который выторговал себе титул короля у Каролинга Людовика Заики? Он ведь тоже довольно успешно воевал с норманнами у себя на Бретонских пустошах. Хо! А как же славная победа короля Эда на Монфоконе, когда он разгромил викингов так, что…

– Но это было так давно, Фульк!

Граф беспокойно заерзал.

– Я сам не раз отбивал их налеты на Тур и Анжу, – несколько неуверенно проговорил он, поскольку ему приходилось сталкиваться лишь с разрозненными отрядами норманнов. Отхлебнув вина из шлема и отжав промокшие усы, граф угрюмо заметил:

– А как одолеть этих дьяволов во плоти, если тогда, когда язычники жгут селения и швыряют на копья детей, сами франки не хотят объединиться для борьбы с ними? В то время как норманны расхищают наши богатства, каждый барон, заткнув секиру за пояс, только и ждет, как бы, надев личину викинга, пограбить соседа. Может, и правы церковники, долбящие, что норманны суть всего лишь кара за грехи христиан?

– Проклятье! – жестко, стиснув зубы, процедила Пипина. Ее брат кивнул, решив, что проклятье графини относится лишь к викингам.

– Истинный крест, сестра. Эти псы, как проказа, гложут земли франков. В Анжу, в леса Турени что ни день прибывают толпы беженцев. Так было тогда, когда ты с малышкой Эммой на руках в веренице нищих брела в Анжу, так происходит и по сей день. Земли Северной Нейстрии лежат пустыней от океана до Луары, одни лишь волки-викинги чувствуют себя там привольно среди выжженных городов, опустевших сел, разрушенных монастырей. Говорят, теперь можно много дней скакать по старым римским дорогам, по которым когда-то чередою шли торговые караваны, и не встретить ни души, кроме волков да воронья. Если где-то и есть жизнь, то либо в лесах, либо в пещерах. Лишь прокаженных не трогает секира язычников из боязни заразы, и зловонные толпы этих живых трупов, стуча костылями, оживляют унылый пейзаж когда-то одной из самых цветущих провинций империи Карла Великого. Запустение, голод, заброшенные поля… Я сам видел это, когда ездил в Париж к Роберту Нейстрийскому. Никто не смеет вступить на дороги той земли, что зовется Нормандией, не захватив с собой отряд менее чем в сотню копий. Но и тогда над кортежем не слышно обычного гомона вавассоров. Двигаться стараются быстро и бесшумно, словно стремясь поскорее покинуть этот проклятый край, где царит смерть. Не осталось в Нормандии былых богатств, даже мощи праведников унесли благочестивые монахи в иные земли, дабы язычники не надругались над святынями. Теперь этой землей завладел нечистый, и с тех пор там все словно впало в сон. Нет, неверно, заметны и там новшества. Прежде путники теряли дар речи, видя распятых на крестах франков – этой казни в насмешку над нашей верой подвергали несчастных христиан язычники, запрещая снимать тела с крестов, чтобы они так и разлагались на символе веры. Теперь же правящий в Нормандии викинг Ролло перенял у франков виселицу…

Он недоговорил. Пипина Анжуйская, до этого молча, со скорбным лицом, стоявшая за плечами брата, вдруг вскрикнула, словно от боли, и, схватив брата за косу, запрокинула его голову назад.

– Что ты сказал, безумец?! – воскликнула она, и лицо ее исказилось гримасой такой неистовой ненависти, что Фульк так и остался смотреть на нее недоуменным взглядом снизу вверх. – Что ты сказал? Ролло? Дьявол Ролло, тот, что разрушил Байе?!

В тот же миг Эмма метнулась к матери.

– Ради самого неба, матушка, ради нашей христианской веры, успокойтесь! Молю вас, возьмите себя в руки!

Ее легкомыслие и веселость как ветром сдуло. Теперь это была взволнованная, обеспокоенная девушка, опасающаяся за мать, но вместе с тем достаточно нежная и сильная, чтобы увести потерявшую голову женщину от Фулька и бережно усадить ее за стол.

– Ради кротости Христовой, дядя, ведь вы знаете, что для нее значит это имя!

Фульк засопел в молчании и не нашел лучшего выхода, как вновь погрузить усы в шлем с красным, как кровь, вином.

– Смиритесь, сестра моя в Господе, – словно вспомнив о своих пастырских обязанностях, начал было преподобный Ирминон, но его речь уже прерывалась пьяной икотой, и он предпочел умолкнуть.

– Ролло… – твердила Пипина словно в трансе. – Ролло жив!.. Этот зверь не мог уцелеть после того, как его же сталь поразила его гнилое нутро! Он захлебывался кровью – я видела это своими глазами!

Эмма, ласково обняв мать, нашептывала ей слова утешения. В глазах девушки стояли слезы.

– Забудь, забудь все. Это ушло. И тот человек давно умер, ты ведь знаешь.

Наконец напряжение отпустило графиню. Она смогла вздохнуть.

– Истинный крест – это так. И тот разбойник – да проклянет его Бог – уже давно должен был сгнить в земле, а душа его отправиться в преисподнюю.

Она отпила глоток вина и принесла извинения за свою вспышку. Кое-кто пытался ободрить ее, но в это время Пипина Анжуйская, графиня Байе, заговорила:

– Он ворвался с севера, как проклятье. Ролло, князь язычников, прозванный Пешеходом, ибо в нем сидел сам дьявол и даже лошади боялись его и сбрасывали, когда этот оборотень садился верхом. Он разорил наши края, люди бежали от него как от чумы, и казалось, нет преград его безумию. Но в те времена люди все же решались сопротивляться северным грабителям. Сам король Эд подавал им в этом пример. И мой покойный супруг следовал по его стопам. Норманны знали, кто такой Беренгар из Байе, ибо много их черной крови пролил он на благодатную землю королевства франков. Он расправлялся с ними, как архангел Михаил с силами тьмы, и викинги редко брались за свои секиры, предпочитая свернуть с дороги, когда видели его штандарт с золотым изображением небесного воителя, попирающего копытами коня ползучую тварь. А потом пришел Ролло. Его драконьи корабли, как туча, надвинулись с моря, а его демоны в рогатых шлемах осадили город Байе, грозя предать его огню и мечу, если жители не заплатят огромный выкуп – десять тысяч золотых. Были среди нас и такие, кто впал в малодушие и пытался собрать выкуп, но мой муж – упокой Господи его смелую душу – сказал, что эти разбойники вряд ли пощадят жителей, даже если выкуп будет уплачен, ибо их сатанинский бог Один питается кровью и они приносят ему великие жертвы, убивая христиан. Ты помнишь ли те времена, Эмма?

Девушка пожала плечами.

– Я помню только толпу, крики, бой набата…

– Да, ты была еще слишком мала, дитя мое. Как и твой братец Эд.

Пипина перекрестилась, и Эмма, а затем и другие слушатели последовали ее примеру. Теперь за столом воцарилась полная тишина. Люди с жадностью слушали вдову графа Беренгара, ибо его имя говорило о том, что в былые времена люди не только умели бежать от врага, но и побеждать, и даже если они погибали, их имя оставалось славным и ни одно застолье не обходилось без рассказов о героях-франках, сумевших дать могучий отпор проклятым язычникам.

Пипина говорила спокойно и отчетливо. Ее лицо оставалось бледным, а глаза расширились, как у сомнамбулы, словно она воочию видела прошлое.

– Жители Байе отстаивали свой город так, как если бы речь шла о спасении их души. Они лили кипящую смолу на головы язычников, осыпали их стрелами и дротиками, даже женщины, оставив домашние дела, взошли на стены, а дети ползали среди трупов защитников, подбирая стрелы и камни для пращей, и относили их сражавшимся. И хотя викинги были упорны, как дьяволы, их трупы сотнями скапливались во рву у стен города, и их кровавый бог вынужден был лакать кровь собственных детей. Граф Беренгар – да будет память его светла – ни на час не покидал стену и бился как сам Давид, вдохновляя своим примером даже тех, кто пал духом и уже ни на что не надеялся. В редкие минуты затишья, на закате дня, монахи из храма святого Экзюпери обходили сражающихся с мощами этого святого и мощами святого Лупа – героя, победившего в древности у стен города огнедышащего дракона и утопившего его труп в реке. И Господь был милостив к защитникам. Однажды, когда они отбивали очередную атаку норманнов, им удалось захватить в плен сподвижника Ролло – Ботто, прозванного Белым. Это был огромный светловолосый великан, жизнью которого очень дорожил их кровавый предводитель. И тогда Беренгар предъявил условие, что пощадит и даже дарует свободу Белому Ботто, если Ролло уведет свою орду от стен города. И гордый викинг вынужден был смириться. Он обещал ровно на год оставить город в покое, увести своих людей даже из округи и отпустить всех пленных.

Пипина умолкла. Лицо ее по-прежнему оставалось жестоким. Левой рукой она беспрестанно теребила нагрудный крест, вспыхивавший искрами голубых камней. Правую держала в своих ладонях Эмма. Начавшее уже клониться к закату солнце позолотило рыжие волосы девушки, пылающие, словно пожар. Лицо ее было спокойным. Видимо, она так часто слышала рассказ об осаде Байе, что он ее больше не волновал. Сейчас, слегка щурясь от солнца, она глядела на луг, где собрались те, кто не был допущен к верхнему столу и не стоял вокруг, слушая речи графини Пипины. Первыми утомились от пиршества дети. Они устроили бой на палках, бегали взапуски, пускали в ствол майского дерева, вокруг которого в полдень плясала молодежь, тростниковые стрелы. Женщины и юноши возвращались из леса с вязанками дров и сухого папоротника для вечернего костра. Красная туника кузнеца Вульфрада алела в лучах солнца, близ нее держалась юная светлокосая Сезинанда. Эмма смотрела на них обоих. Возможно, жизнерадостная девушка предпочла бы быть с ними, водить хоровод с колокольчиком либо бегать среди вязанок хвороста, однако, хотя Эмма и не сводила с луга глаз, она продолжала сидеть подле матери, нежно сжимая ее руку.

Теперь Пипина заговорила куда более взволнованно. Рука ее с силой рванула распятие.

– Кто сказал, что можно положиться на слово язычника? Этот человек был или безумцем, или злодеем. Байе заплатил реками крови за свою доверчивость. О, мы не успели восстановить стены, так как урожай был сожжен, все силы ушли на то, чтобы хоть как-то подготовиться к зиме. А потом пришло страшное Рождество.

Она судорожно всхлипнула.

– Зимой в городе началось поветрие, болезнь косила детей. Я сидела с сыном и дочерью, когда вдруг загремел набат. Эд уже поправлялся, он сразу же кинулся к окну, Эмма же… Ее счастье – девочка была в горячке и не помнит ужасов того дня. Я видела, как они врывались в город через пролом в стене, как рубили людей, словно свиные туши, огромными секирами, как с хохотом швыряли факелы в кровли домов… Стон, крики, удары набата летели со всех сторон. Я видела, как варвары выбрасывали детей из окон, как вспарывали животы монахам, как толпами насиловали женщин, а затем поджигали на них одежду, смеясь до упаду. И в довершение всего я увидела самого Ролло Пешехода, это сатанинское отродье, который, оскалившись, расхаживал среди дымящихся руин, неся на острие меча отрубленную голову моего супруга…

Потом я потеряла сознание, а когда очнулась, то уже была пленницей дьявола. Я стала его жертвой, его игрушкой. Своими окровавленными руками он надевал мне на шею золотые побрякушки, сажал меня рядом с собой за пиршественный стол, заставлял глотать вино. Я ничего не знала о детях, думала – они оба погибли. Но позднее одна из монахинь, которую викинги оставили в живых, поведала, что Эмму спасли, спрятав среди руин монастыря… Эда же пронзили копьем. Все это сделал бес по имени Ролло. И все же высшая справедливость существует. Его настигла кара, не лгите мне, что он жив! Я сама видела его тело, пригвожденное к ложу его же мечом. Я видела его обезумевшие от ужаса глаза и кровавую пену, пузырящуюся на синих губах. Этот человек мертв! Трижды мертв! Это так же истинно, как христианская вера!

В голосе женщины слышалась нескрываемая боль. Она почти кричала. Слушатели хмуро молчали, не смея перечить, хотя многие среди них знали, что викинг Ролло и сейчас властвует над Нормандией, воюя из-за нее как с франками, так и с соотечественниками, потому что считает эти земли своими. Но Пипине Анжуйской никто не смел об этом сказать, и Эмма с монахинями с трудом увели под сень старой башни взволнованную мать.

Какое-то время за столом стояла тишина. Дурачок Ремигий, весь перепачканный бараньим салом, безмятежно спал, напившись сладкой наливки. Маленький брат Тилпин со вздохом изрек:

– Да, видимо, велики грехи франков, если Господь решил всей мощью своею обрушиться на сей народ, ибо Он оставляет своих чад лишь тогда, когда они отклоняются от истинного пути, воюют меж собой, алчут богатств, забывая о смирении и покаянии.

Он выразительно покосился на сидевших вблизи Фулька и Ирминона, но те в задумчивости даже не заметили укоризн маленького монаха. И тогда отец Тилпин закончил свою мысль:

– Божьей каре нельзя противостоять, ей можно только подчиниться и смиренно, в молитве и самоуничижении, ожидать, когда небо сменит гнев на милость. Лишь тогда этот бич, эта чума, одновременно пагубная и очищающая, рассеется.

Фульк повел рыжей бровью в его сторону. Потом тряхнул головой, зазвенел украшениями в косах, словно отгоняя мрачные мысли.

– К дьяволу! Сегодня все же праздник, а грустить сподручнее в будни.

И сейчас же провозгласил здравицу во славу Господа, святого Гилария и герцога Нейстрийского Роберта.

Ги увидел Эмму уже в кругу молодежи, славившей королеву мая. Их смех развеселил девушку, и она, взяв у белокурой подруги колокольчик, снова повела за собой хоровод.

Далее веселье уже ничто не сдерживало. Слышались песни, крики, пьяный хохот. Праздничный задор охватил и воинов, и монахов. Они соревновались в метании копья и молота, прыгали в длину или устраивали бои на длинных, в рост человека, палках. Зрители подзадоривали бойцов неистовыми криками. К удивлению палатинов Фулька, здоровенные монахи Гилария-в-лесу ничуть не уступали им в ловкости и силе. Даже Фульк, который тоже вступил в единоборство, опешил, когда в бою на палицах его стал одолевать монах Серваций. Преподобный Ирминон много хохотал, глядя на поднимающегося с земли оглушенного ударом по шлему графа.

Вскоре толпа окружила майский шест, на который по-кошачьи вскарабкался худышка брат Авель и подвесил там главный приз – медную, но крытую позолотой чеканную гривну с подвесками в виде дубовых листьев. Это было женское украшение, и предполагалось, что победитель преподнесет его избраннице, получив взамен поцелуй. Эмма, стоявшая в окружении подруг, с улыбкой смотрела, как стараются сбить подвешенное украшение стрелами воины и поселяне. Здесь сомнений не могло быть – именно ей достанется эта награда. Обладавшая столь яркой красотой, Эмма неумолимо приковывала к себе мужские взгляды, выделяясь среди других женщин, как шлифованный алмаз среди речной гальки. Неудивительно, что соревнующиеся, накладывая стрелу на тетиву, всякий раз поглядывали в ее сторону, и девушка не жалела для каждого из них ободряющей улыбки. Но даже она закусила губу, когда взялся за лук брат Серваций. Прекрасный стрелок, он ни разу не возвращался с охоты без лани на плече или связки диких куропаток у пояса. И если Серваций отхватит приз, то уж непременно повергнет его к ногам своей обожаемой толстухи Тетсинды. Однако раздался сухой щелчок спущенной тетивы, свист стрелы – и приз, хоть и задетый стрелой, остался висеть на верхушке шеста.

Ги, одиноко сидевший на склоне у опушки леса, внимательно следил за состязанием. Всякий раз, когда следовал очередной промах, он невольно улыбался. Он так увлекся, что вздрогнул, когда вблизи зашелестела трава и рядом опустился на землю Эврар Меченый.

– Что же ты сидишь здесь, господин Ги? Или ты лишь для отвода глаз носишь лук и стрелы у седла? Я ведь знаю, что ты помогал при осаде Тура, и говорят, метко стрелял, когда норманны напали на город. Иди же, сделай рыжей Птичке подарок. Или ты уже передумал со свадьбой?

– Нет, и не собираюсь.

– Тогда ступай, порадуй ее.

Ги смолчал. Что он мог ответить? Умение спускать тетиву еще не было умением метко разить цель. Да, он помогал при осаде Тура, но не был уверен, что прикончил хоть одного язычника. И меньше всего ему хотелось под смешки удалиться от шеста, так и не вручив Эмме подарок.

Он весь подобрался, увидев, как вперед вышел Вульфрад. Эмма помахала ему рукой. Вульфрад что-то крикнул, и все вокруг засмеялись. Девушка тоже смеялась, потом что-то прокричала в ответ, так что Вульфрад даже голову запрокинул, хохоча, и согнулся, уронив стрелу.

– Он не попадет, – уверенно сказал Эврар. – Слишком уж неуклюж и весел. Более опытные стрелки не попали. Да и ветер раскачивает верхушку шеста.

Лицо Ги все же оставалось напряженным. Эврар с ухмылкой наблюдал за ним.

– Погубит тебя эта девка, малыш. Ей ведь все равно, кому подарить поцелуй, лишь бы получить побрякушку.

Ги не слышал. Он улыбался – стрела Вульфрада пролетела мимо цели.

– Что ты сказал, Меченый?

– Прискорбно видеть, как человек отменяет принятое решение из-за женщины, которой безразлично, кому дарить свои ласки.

Теперь Ги нахмурился, но промолчал. Эврар дружески обнял его за плечи.

– Будь же мужчиной, Ги. Ты принял решение, так не меняй же его. Я преисполнился почтения к тебе, с таким упорством ты отстаивал свои убеждения перед самим Фульком Анжуйским. А эта девка… Ей лучше всего остаться здесь, в глуши, и жить среди пахотного люда, а не в графских покоях.

– Она по рождению графиня.

– Блудница она. Мясо без костей. Ты рос среди монахов, Ги, но поддался чарам первой же кареглазой красотки. Небось и «Книгу старцев» читал. Не там ли говорится, что при посредстве женщины дьявол преследует святость? Наставление гласит: «Никогда не касайся одной с женщиной посуды, не совершай трапезы с нею: тем самым ты избежишь сатаны нечистого». Слаба же твоя любовь к Создателю, коль ты забыл это, стоило женской ножке коснуться твоих коленей под столом.

Ги сидел, опустив голову. Эврар говорил с непривычным для него красноречием, но у него не было иного выхода: мальчишку следовало отвратить от этого брака, пока сам он не подготовит все, чтобы сделать свое дело. Поэтому Эврар упорно настаивал.

Ги неожиданно посмотрел Меченому прямо в глаза.

– Кто ты, мелит? Зачем ты намереваешься заставить меня отказаться от Эммы из Байе?

Эврар был поражен проницательностью юноши. Впрочем, возможно, что он и в самом деле переусердствовал, подталкивая Ги к расторжению помолвки.

Мелит встал.

– Просто я сочувствую тебе, парень. Ибо, клянусь небесным светилом, эта рыжая – не по тебе. Сбей сейчас этот бык в красном побрякушку – твоя невеста целовалась бы с ним на глазах у всех, а бедный женишок, как мул, жевал бы траву на склоне, не смея запретить ей это.

– Она не стала бы целоваться!

– Еще бы!.. У нее даже взгляд говорит – целуй меня.

Не глядя больше на Ги, Эврар оправил свой серый сагум[82] и неторопливо направился туда, где только что пустил стрелу в белый свет сам аббат Ирминон.

Эврар, нарочито медля, взял лук. Он не обращал внимания на шум толпы, на любопытные взгляды собравшихся вокруг лохматых ребятишек, на женские смешки. Пощупал тетиву, попробовал ее на звук. Прищурившись, прикинул ветер по верхушке качающегося шеста. Лук он поднял рывком, целился недолго. Уловив момент затишья, с легким щелчком тетивы послал стрелу.

Гривна, звякнув подвесками, упала на землю. Толпа взревела. Дети наперегонки кинулись поднимать украшение. Эврар, усмехнувшись, глядел, как резко обрисовался темный силуэт юноши, поднявшегося на склоне.

Белоголовый мальчик, один из близнецов, первым вернувшийся от шеста, с улыбкой, обнажавшей щель между зубами, протянул ему украшение. Эврар принял его и вразвалку двинулся туда, где столпились вокруг королевы мая девушки. Он приблизился к одной из них, белоголовой, с толстыми светлыми косами. Круглое личико, голубые глаза под светлыми ресницами, вздернутый носик в веснушках.

– Что, красавица, позволяешь ли поцеловать себя старому мелиту?

Он заметил, как улыбающаяся Эмма слегка подтолкнула к нему подругу. Похоже, ее не слишком огорчила потеря украшения. Эврар пощекотал усами губы беленькой поселяночки. Та зарделась, глупо хихикнула, но тут же расцвела, когда он застегнул на ее шее замок гривны. Теперь она глядела на Эмму едва ли не с вызовом.

Эврар равнодушно ушел под сень бревенчатого частокола аббатства, уселся, достал секиру и стал полировать ее тряпицей, по привычке бормоча под нос старые заговоры каленому железу и наблюдая происходящее. Кто вернулся к столам, кто остался у шеста. Донеслись звуки рожков и волынок, кто-то ударил в бубен. Стоя кружком, люди хлопали в ладоши и что-то напевали. Под пение, притопывание и хлопки менялись местами, выходили в круг, вновь менялись, передавая другим букет цветов. Затем был хоровод, но вскоре молодежь разбилась на пары и принялась самозабвенно переступать с ноги на ногу под ритм бубна и пение рожков, кружиться под монотонный напев, сплетя руки. Монахи, забыв о мессе, тоже пустились в пляс. Даже седоголовые решились тряхнуть стариной, а дети, напившись наливки, с визгом и хохотом бегали среди танцующих, толкались, и их было невозможно унять.

Эмма танцевала, ни на миг не покидая круга. Ее легкие ноги словно и не касались земли, пылавшие огнем в последних лучах заката волосы развевались. Венок она давно потеряла, но тяжелая золотисто-медная грива волос, окутывавшая хрупкую фигурку до бедер, служила наилучшим украшением, резко выделяя ее среди темноволосых и белокурых голов других танцующих. От всего ее живого и легкого существа веяло страстью и юной свежестью. Девушка одного за другим меняла партнеров, плясала даже с настоятелем, но чаще всего – с Вульфрадом. При всей своей внушительной комплекции молодой кузнец двигался даже не без изящества. Темноволосый, рослый и крепкий, и невесомая, как эльф, Эмма – они были красивой парой, на них заглядывались, и когда Вульфрад, прежде чем остановиться, несколько раз обвел Эмму вокруг себя, а затем высоко поднял в воздух, раздались громкие возгласы и аплодисменты.

«А она и в самом деле красотка», – невольно отметил Эврар, не замечая, что его рука давно замерла на широком лезвии секиры.

На фоне закатных облаков мимо него скользнула какая-то тень. Эврар непроизвольно отметил, что это торговец, который уже был без своего короба. Смутное беспокойство шевельнулось в нем, когда он увидел, как его одинокая фигура растаяла в сумраке среди пустующих сейчас построек аббатства. Однако в тот же миг Эмма втащила в круг танцующих Ги, и Эврар поневоле отвлекся.

Ги несколько растерялся, когда руки девушки легли ему на плечи.

– Я не могу… О, я не умею. Танцы – сатанинское действо…

Он осекся, увидев обиженное выражение на лице своей невесты.

– Ты не желаешь со мной поплясать?

Ги испугался.

– Желаю, ах, страстно желаю!..

Она улыбнулась.

– Тогда пляши же!

Его руки, словно пугаясь, легли в ее ладони, и сердце затрепетало, когда он ощутил их влажный жар. Стараясь делать, как другие, он неловко прыгал, наступал ей на ноги, они столкнулись лбами, но Эмма лишь рассмеялась.

– Я научу тебя, монашек!..

Он удивился, когда неожиданно для себя начал попадать в такт. Пьянящее чувство охватило его. Он ощущал на лице ее дыхание, совсем близко видел, как покачиваются под светлым платьем округлости ее груди. Огненные волосы Эммы то струились позади, то шелковистой сетью окутывали лицо.

– Я не хочу, чтобы ты танцевала с другими! – неожиданно властно проговорил он в перерыве между танцами.

Эмма улыбнулась:

– Я повинуюсь. Ты мой будущий муж, и я обязана слушать тебя.

В доказательство правдивости своих слов она демонстративно повернулась спиной к подошедшему Вульфраду. Когда же сгустились сумерки и влажный вечер спустился в долину, когда у ручья запылал первый костер, наступило время веселой фарандолы. Взявшись за руки, поселяне шли гуськом, напевая и все убыстряя темп, переходя от ритмичных приплясываний к бегу и прыжкам. Заводилой, как обычно, была Эмма. Одна рука ее лежала на поясе, другой она вела за собой Ги, тот держал руку белокурой Сезинанды, за ними следовали брат Серваций и остальные. Полудикие жители лесов тоже были вовлечены в веселый хоровод и, придя в исступление от такого веселья, неистово завывали, заглушая звуки волынок и рожков надрывающихся монахов-музыкантов. Блаженный Ремигий, с разинутым в безумной улыбке ртом, хихикая, хлопал в ладоши и прыгал среди детей.

Поначалу фарандола кружила между костров, затем Эмма повела ее вокруг церкви и далее, между хижин селения. Привязанные собаки исходили лаем. Танцоры, охмелевшие от вина и вдобавок опьяненные весельем, с хохотом, визгом и прыжками, спотыкаясь и падая, вереницей неслись мимо хлевов, перескакивали через ограды, вновь вернулись на луг, где шумело колесо мельницы, обогнули вдоль опушки леса почти всю долину, размыкаясь и вновь соединяясь в цепочку. Когда они закружили среди столов, где все еще длилось пиршество, один из столов опрокинулся, хоровод смешался, образовалась шумная хохочущая толпа монахов, вавассоров, крестьянок, детей и монахинь.

Маленький брат Тилпин, которого еще прежде по подсказке Фулька накачали вином, чтобы не приставал со своими суровыми филиппиками среди столь бурного веселья, и который теперь мирно спал на скамье у поваленного стола, внезапно оказался в центре событий. Он испуганно выбрался из толпы, озираясь вокруг бессмысленными, по-совиному широко открытыми глазами. Сам аббат, все еще раскатисто смеясь, подхватил ученого брата под руку, отвел под стену церкви и бережно уложил там среди лопухов, ласково поглаживая по голове.

Эмма и Ги стояли неподалеку, все еще смеясь и не разъединяя рук. Юноша был благодарен своей невесте за ту благодатную легкость, которая словно переливалась в него. Никогда в жизни ему не приходилось так веселиться. А потом случилось чудо – Эмма прильнула к нему, кротко вздохнув, лицо ее оказалось близко-близко, огромные глаза светились совсем рядом, а влажные губы блестели. Он замер, оглушенный стуком ее сердца, бьющегося у самой его груди, погрузившись в тепло ее волнующе легкого тела. Эмма с вызывающей полуулыбкой снизу вверх смотрела на него, и он, не сознавая, что делает, обнял девушку за талию, ощутив ее податливую хрупкость.

Эмма опустила ресницы, лукавые ямочки обозначились на ее щеках. Она мягко разомкнула его руки и вприпрыжку, как ребенок, побежала к гостям.

– Дядюшка Фульк, а теперь пусть твои воины порадуют нас танцем с мечами!

Эмма уже не смотрела на Ги, стоя подле графа. Тот, смеясь, потрепал ее по щеке. Рядом с широкоплечим Фульком и его рослыми вавассорами она казалась особенно хрупкой. С воинами графа она держалась непринужденно, не дичилась их, как прочие деревенские девушки.

Ги все еще оставался на месте, не в силах успокоить бешеный стук сердца. Заметив брошенный в его сторону быстрый взгляд Эммы, он вдруг ощутил себя безмерно счастливым. Она его невеста, она всегда будет рядом с ним! И ему всегда будет так же хорошо, когда она рядом. Он подумал о ее теле, о ее губах, и все его существо наполнилось нетерпеливым желанием. Ох, скорее бы их соединили у алтаря, скорей бы благословение церкви предало их друг другу!

Ги нисколько не занимала пляска с мечами. В отличие от жителей лесной долины, он часто видывал ее на праздниках в Туре. Сейчас же ему хотелось сделать Эмме какой-нибудь подарок, хоть как-то отблагодарить ее за принесенную радость. Он вспомнил бродячего коробейника и недурную женскую головную повязку среди его вещей. Непременно нужно поднести ее Эмме.

Он довольно долго искал немого парня. Казалось, его рослую фигуру нетрудно заметить в толпе, и тем не менее Ги нигде ее не видел. На лугу уже начался воинственный танец с мечами, когда Ги направился в селение. Здесь было тихо, так как даже полуживые старики сползлись поглядеть на диковинный танец благородных воинов. Свирепо залаяла собака, рванувшись на привязи. В пустом хлеву блеяла коза.

«Не мог же он уйти в лес?» – недоумевал юноша.

За селением в сумерках смутно брезжили очертания притихшего аббатства. В этот вечер даже колокол не звонил, ибо упившиеся и поглощенные праздником монахи запамятовали ударить к вечерне.

«Это скверно», – подумал юноша, на миг остановился, сложил руки и скороговоркой прочитал «Отче наш» и «Верую».

В густеющем сумраке он различил смутный силуэт у палисада аббатства. Решив, что это может оказаться торговец, Ги стал торопливо подниматься по склону. Но, к его разочарованию, это оказался Меченый. Пересекавший его щеку шрам казался черным в полумраке, глаза прятались в провалах глазниц.

– Что ты здесь делаешь, Эврар?

Мелит не ответил, да и Ги особенно не интересовал ответ.

– Ты случайно не видел, куда девался этот лохматый парень с коробом?

Эврар молча кивнул в сторону открытых ворот аббатства. В широком, поросшем травой дворе никого не было. Гремел хор сверчков. Кельтский крест гигантской черной тенью вырезывался на фоне залитого лунным светом (Ги и не заметил, когда из-за деревьев выплыла эта огромная луна) ночного неба. Юноша на миг замер перед символом веры, перекрестился, затем двинулся в глубь монастыря. Обогнув странноприимный дом, он увидел широкий хозяйственный двор, окруженный частоколом. И там, возле вбитых стоймя заостренных бревен, он различил медленно движущуюся тень коробейника.

«Что ему здесь понадобилось? – шевельнулось в душе Ги смутное беспокойство. И тут же нашелся ответ: – Наверное, хватил лишнего и забрел сам не зная куда».

– Эй!

Коробейник молниеносно обернулся. Вышедший из тени Ги невольно отпрянул от, казалось, готовой броситься на него фигуры.

– Святый Боже! Что с тобой, малый? Послушай, бродяга, мне понадобился твой товар. Где он? Я хотел бы кое-что купить.

В лунном свете Ги отчетливо видел, как дрогнули и расслабились мускулы на руках торговца, но в лице его все еще оставалось нечто волчье. Или это только казалось в неверном освещении?

Коробейник наконец понял, чего от него хотят. Он кивнул головой – на глаза упали слипшиеся волосы – и сделал Ги знак, чтобы тот следовал за ним. Они вышли из аббатства. Эврар по-прежнему оставался на месте, проводив их молчаливым взглядом. Ги взглянул в долину – туда, где горели огни. Вокруг костров толпились люди, он заметил светлую фигурку Эммы.

– Шевелись поживее! Что ты за коробейник, если бросил свой товар?

Короб оказался спрятанным в зарослях крапивы под пустующей сегодня сторожевой вышкой монастыря. Торговец молча раскрыл его перед Ги. Света было недостаточно, но Ги все же вскоре обнаружил то, что искал.

– Так сколько же ты хочешь? – вновь спросил он.

Коробейник стоял в задумчивости, поглядывая на юношу. Наконец он тряхнул головой и выбросил один палец. Ги, пока немой не передумал, поспешил вручить ему динарий.

«Если он так будет блюсти свою выгоду, то вскоре разорится. Видимо, он все же пьян и не вполне понимает, чего от него хотят», – думал юноша, спускаясь по склону.

Когда он приблизился к огням, Эмма сама вышла ему навстречу.

– Ты будешь прыгать со мной через костер? Если мы не разомкнем рук – у нас будет долгая любовь.

У Ги закружилась голова.

– Любовь? Ты меня любишь, Эмма?

Она насмешливо глядела на него, и красноватые отсветы огня играли на ее гладких щеках, огненными искорками отсвечивали в зрачках.

– А ты? – не отвечая, негромко спросила она.

Он кивнул, с трудом проглотив ком в горле.

– Еще вчера я думал, что в моем сердце один лишь Бог. Но сегодня… Сегодня все изменилось.

Ги опустил глаза, взгляд его натолкнулся на стоявшего рядом малыша в рубашонке, едва доходившей до пупка. Тот с самым серьезным видом слушал их, засунув в рот пятерню. Заметив, что на него смотрят, он вытер мокрую руку о волосы и бросился бежать прочь, сверкнув голым задком.

Эмма и Ги засмеялись, глядя ему вслед.

– Смотри, что я тебе принес, – сказал Ги, протягивая ей повязку.

Эмма взяла ее и, откинув голову, встряхнула волосами, отбрасывая их с лица. Приложив повязку ко лбу, она встала вполоборота к юноше.

– Ты ведь поможешь мне?

Его пальцы дрожали, когда он стягивал сзади шнурки широкого ремня. Краем глаза он увидел стоявшего неподалеку Вульфрада. У того было сумрачное, злое лицо, но Ги не обратил на него внимания. Под пальцами он ощущал теплую волну волос девушки и невольно погладил их – такие длинные, густые, гладкие, словно шелк из Византии. Эмма почувствовала его ласку и взглянула на него через плечо. На темном ремне, охватывавшем ее чело, ярко светились металлические цветы, свет костра подчеркивал плавный изгиб щеки.

В тот же миг их внимание привлекли шум и яростные крики вокруг столов. Эмма взглянула – и ее лицо вмиг стало серьезным. Настоятель Ирминон и Фульк Анжуйский, стоя друг против друга, как два бойцовых петуха, переругивались на чем свет стоит и потрясали кулаками.

– О нет! – почти простонала Эмма. – Всемогущий Господь, только не сегодня!

Аббат Ирминон толкнул анжуйца в грудь.

– Гореть тебе в геенне огненной, Фульк, за то, что ты, как и Карл Мартелл, заришься на владения церкви! Клянусь небом, прямехонько в пекло и отправишься!

– Бертинская пустошь моя! – ревел Фульк. – Она лежит в моих владениях!

– Лжешь, негодяй! Благочестивый барон Бертин отписал пустошь Гиларию-в-лесу, чтобы мы молились за упокой его души.

– Поганый брюхатый поп! Бертинские угодья мои! Барон был моим вассалом, и его владение суть бенефиций за службу, а не наследственный аллод!

Они наступали друг на друга, как два взбесившихся быка. Кто-то из монахов попытался встать между ними, но аббат могучей рукой отшвырнул его прочь.

– Что, алчный пес, собиратель падали, тебе неймется отнять у меня Бертинские владения? Чтобы я уступил тебе эти богатые угодья – три модия луга, шесть модиев пахотных земель, болото, где можно накосить дюжину возов сена?.. Да скорее небеса разверзнутся!

– Церковный боров! Закрой свой рот, иначе я велю своим людям мочиться в него, как в корыто.

– Ты выродок среди свободных франков! Убирайся прочь из моих земель! Вон из Гилария! Да поразит вас всех чума, проказа и моровая язва!

Он ухватил графа за косу, но тут же получил подножку, и оба покатились по земле, нещадно тузя друг друга.

И тут же воины графа и монахи Гилария, словно по команде, кинулись друг на друга.

Когда подоспели Ги и Эмма, побоище уже было в самом разгаре. Монахи дрались с молчаливым упорством, не уступая в умении воинам графа. На помощь им пришли поселяне. Словно по какому-то молчаливому уговору, никто не хватался за оружие, однако потасовка велась с крайним ожесточением. Слышны были только тяжелое дыхание, глухие удары, хриплые выкрики да стоны. Женщины в отчаянии рвали на себе волосы. Какая-то старая монахиня пронзительно визжала, матери оттаскивали возбужденных детей. Самые младшие ревели в голос.

Ги увидел, как один из вавассоров его отца рухнул на стол, сметая объедки и посуду, от богатырского удара Вульфрада. У кузнеца из разбитой брови струилась кровь. На плечах брата Сервация висели сразу два вавассора, и он глухо кряхтел, стараясь сбросить их. Один из монахов стоял среди дерущихся на коленях, раскачиваясь из стороны в сторону и закрыв голову руками. Какой-то дружинник вывалился из толпы, схватясь за живот – его неудержимо рвало. Ги увидел, как оруженосец его отца – почти мальчик – с силой колотит о скамью худосочного брата Авеля.

Драка приобретала опасный оборот. Ги ринулся в толпу.

– Стойте, ради самого неба! Довольно!

Его отшвырнули. Он увидел отца. У графа был оторван ус, лицо измазано в крови. Он запаленно дышал.

– Убирайся, сопляк!

Возникший рядом аббат подтвердил:

– Прочь, сын мой. Если не можешь помочь, убирайся.

Они вновь сцепились с Фульком с неукротимой яростью.

Юноша ошеломленно оглянулся, не зная, как быть. Эмма, как завороженная, смотрела на дерущихся мужчин. Лицо ее выражало странную смесь ужаса и азарта.

– Где твоя мать, Эмма? – резко спросил Ги. – Кажется, только она в состоянии вернуть им разум.

– Пустое. Она уже не сможет их остановить. Они всегда так дерутся– до первой крови. И заканчивают прежде, чем появится сталь.

– Первой?..

Ги вновь огляделся. Да, оружия не было видно, но два или три человека уже лежали на земле без движения. Слышался хруст костей, вскрики, стоны. Одежда на монахах была изодрана. Даже кожаные куртки некоторых вавассоров разошлись в швах и теперь висели полосами, бренча стальными бляхами. Лица, головы, руки у многих были в крови. Чего же еще? Неужели нужна смерть, словно искупительная жертва языческому празднеству мая?

Не помня себя, Ги со всех ног кинулся туда, где горели костры. Выхватив пылающую ветвь и размахивая ею, как факелом, он побежал назад и ворвался, размахивая огнем, в самую гущу дерущихся.

– Разрази вас гром! Остановитесь, во имя Господа, остановитесь!

С горящей сосновой ветки во все стороны летели огненные брызги. Пламя ослепило дерущихся, заставляя посторониться. На одном из монахов затлела ряса, и только что избивавший его воин стал помогать тушить ее. Люди останавливались, озираясь и все еще тяжело и хрипло дыша.

– Да поразит вас проклятьем сам папа римский! – кричал в неистовстве Ги. – Что вы делаете? Крови вам недостает? Разве этого все еще мало? – Он указал чадящей ветвью в сторону неподвижных тел на земле. – Язычники! Что вы делаете? Вам заповедано жить в мире. Опомнитесь! Священники, миротворцы, служители Бога и христианские воины, гордость земли франков, защитники духовенства! Ради всего святого, что уцелело в ваших душах!

Он гневно отбросил ветвь и пошел прочь.

Аббат Ирминон, сопя и поправляя разорванную одежду, проговорил:

– Да, истинный крест, пожалуй, довольно. Твой сын, Фульк, не глуп. Не будь его, как в прошлый раз, обнажилась бы сталь.

Фульк, удрученный потерей уса, был настроен не так миролюбиво.

– И поделом вам, голоногим попам, вместилищу скверны. Дабы знали, кто над вами господин.

Аббат моментально взорвался:

– Наш господин и повелитель герцог Роберт Нейстрийский, славный Робертин! И я лично намерен описать ему бесчинства и разбои, что творит его граф в землях Анжу. А теперь убирайся из моих владений! Проваливай!

Казалось, бойня готова была возобновиться, когда между графом и аббатом возник светлый силуэт Эммы.

– Дядюшка, если вы уедете, то оставьте мне Ги. Мы с ним так и не прыгали через огонь, да и ландыша, цветка, что жених дарит невесте, он мне еще не приносил.

Она улыбалась так беспечно, что Фульк тоже расплылся.

– Видал, Ирминон? Еще вчера я опасался, что мне придется пороть упрямого мальчишку, а сегодня их с Эммой водой не разольешь. Ай да Птичка, сумела-таки стреножить упрямца!

Ирминон ощупывал разбитую голову брата Авеля. Убедившись, что монах жив, он поднялся, взглянул на Эмму и кивнул.

– Ги Анжуйского в моем аббатстве всегда ждет христианское гостеприимство. А вы, безбожники, седлайте коней.

Откуда-то возник мелит со шрамом на щеке.

– Если преподобный отец позволит, я тоже хотел бы остаться при особе наследника графа.

– В самом деле, – сказал Фульк. – Пусть Эврар будет с Ги. Как знать, что вы, постники, удумаете, чтобы мне насолить. А Меченый один способен отбиться от половины ваших святош.

Аббат бросил на Эврара яростный взгляд, но, заметив по пребывающей в полном порядке одежде воина, по гладко зачесанным назад и стянутым в косицу волосам, что тот не принимал участия в потасовке, согласился.

Избитых монахов унесли в обитель. Получивших же ранения вавассоров никто не захотел даже осмотреть. Покряхтывая и ругаясь, они взбирались на своих лошадей. Стояла глубокая ночь, и хотя луна светила вовсю, Фульк приказал зажечь факелы, двигаясь через лес.

Эмма пристально наблюдала за их отъездом. Девушка не помнила, чтобы хоть один визит графа Фулька в Гиларий-в-лесу обошелся без пролития крови. Но в ее тихой, лишенной событий жизни каждое появление графа, несмотря на частые стычки с монахами, становилось событием, и теперь ей было грустно. О, как она стремилась уехать отсюда! Ее мать опасалась за нее и без конца твердила, что мир – это вертеп страданий, насилия и жестокости, однако Эмма не придавала особого значения ее словам. Она любила яркую жизнь, она томилась в этих лесах, она хотела путешествовать, видеть мир, познавать его. Ей казалось, что для безопасности достаточно хорошей охраны, такой, как у графа Фулька, что и соответствует положению дамы из рода Анжельжер. Теперь у нее есть Ги. Она видела его одинокий силуэт на освещенном луной склоне холма. Этот юноша благороден, хорош собой и добр. Правда, немного неловок, зато смелости ему не занимать. Он не побоялся ворваться в самую гущу дерущихся и сумел остановить их. Положительно, он ей нравится. Она хотела стать его женой и любить как… – тут Эмма улыбнулась – как любила Дафниса пастушка Хлоя.

К девушке подошел Вульфрад. Его лицо было опухшим, праздничная туника разодрана.

– Птичка, ты…

Но она даже не пожелала узнать, что он намеревается сказать. Круто повернулась и пошла туда, где стоял Ги Анжуйский.

Эврар Меченый, опираясь на древко секиры, проследил за ней взглядом. Затем поглядел туда, где в сторону лесной тропы тянулась вереница факелов, и улыбнулся в усы.

Еще один человек неотрывно глядел в сторону удаляющегося отряда графа. Это был немой коробейник. Схоронясь в тени палисада аббатства, он жадно наблюдал за отъезжающими. Его корявое скуластое лицо оставалось напряженным, пока последний отблеск огня не исчез во тьме леса. И тогда в лунном свете его лицо исказилось, холодно блеснули в оскале зубы. В следующий миг, решительно отшвырнув в сторону свой короб, он, с грацией хищного животного, стремительно бросился в лес, в сторону, противоположную той, куда двигался отряд Фулька.

Глава 4

Праздник закончился сам собой. Поселяне стали расходиться, в темной церкви послышалось нестройное пение, вспыхнули свечи, но никто не хотел ни идти к поздней вечерне, ни вновь разводить праздничные костры. У брата Авеля и еще одного монаха были разбиты головы, да и сервам аббатства после драки было не до веселья. Женщины увели сонно хнычущих младших, а тех, что постарше, по-прежнему возбужденных после монастырских наливок, удавалось загнать в хижины лишь окриками да оплеухами.

«Много детей – знак прочной жизни», – подумал Эврар. Он вернулся на прежнее место и облокотился о древко секиры. Его верное оружие походило на древние топоры-франциски, но было мощнее, лучшей рейнской ковки, и имело двойное, заточенное, как бритва, лезвие. Эврар обычно носил свою секиру, засунув за широкий пояс сзади, так что лишь длинное, отполированное ладонями древко порой задевало ногу при широком шаге.

Сейчас Эврар ласково поглаживал голубоватый металл франциски. Возможно, уже сегодня ему придется пустить ее в ход. При свете огромной, как говорится, «урожайной» луны он видел силуэты стоявших на склоне Эммы и Ги. Какая удача, что граф со своими вавассорами столь поспешно уехал! Палатин герцога Ренье кивнул самому себе и скупо улыбнулся. И хотя у Эврара не было никакого ясного плана похищения рыжеволосой девицы, он знал, что долго тянуть не станет. Все произойдет, пожалуй, уже сегодня, пока люди Гилария-в-лесу еще не пришли в себя после праздника. Что касается Ги, то он не помеха для Меченого. Надо только точно выбрать время. По Салической правде[83] за кражу свободной девицы взимается огромная пеня. За убийство же наследника графа… Эврар не хотел и думать об этом. Он здесь не для того, чтобы совершать ошибки. Если помогут боги – он справится и с этим поручением Ренье не хуже, чем с прежними. Судьба хранит его, а удача делает шаг навстречу.

Внизу, у серебрящегося ручья с мельничным колесом, вспенивающим воду потока, догорали костры, вокруг кучками расположились мужчины из селения. По рукам ходил бурдюк с вином. Эврар почувствовал, что горло пересохло, но достоинство мелита не позволяло ему примкнуть к пахотным людям. Проклятье, ведь совсем недавно он жил под сводами каменных дворцов, расторопные рабы с поклоном подносили ему серебряные кубки с лучшими рейнскими винами, а ложась на пуховик, он сбрасывал обувь на плетеные циновки, покрывавшие мозаичный пол. О, служить герцогу Лотарингии было куда как удобно, но теперь – пусть на время – пришлось лишиться всего этого ради рыжеволосой девки, которая думает только о том, кому бы себя повыгоднее продать. Эврар вновь покосился туда, где на залитом луною склоне бок о бок сидели сын графа и девушка. Чего им не спится? Никто не тревожил их, не обращался к ним, и даже детина в красной тунике оставался у костра, и хоть и поглядывал в их сторону, но не пытался подойти. Верно, пахотный человек, знай свое место, дочь короля Эда – не про тебя. И, уж конечно, не для этого полумальчишки-полумонаха, из которого эта шустрая девка станет веревки вить. Ей нужен такой хозяин, как герцог Лотарингии Ренье. Вот кто сумеет посадить эту не в меру резвую птичку в надежную клетку.

Эврар увидел, как по склону скользнул темный силуэт Пипины Анжуйской. Сейчас она уведет дочь в свою башню, массивный контур которой с единственным светящимся окном-бойницей маячил у противоположного склона долины. Молодая пара поднялась навстречу монахине, и Эврар несколько опешил. Пипина Анжуйская осталась стоять на месте, а Эмма, решительно подхватив под руку, повлекла своего жениха к лесу. Уж не благословила ли выжившая из ума графиня свою дочь провести брачную ночь на траве в полнолуние? Этой вдове из Байе, видимо, невтерпеж поскорее выдать свою пташку за сына графа, а узы плоти – самые крепкие. Но это не должно случиться. Он дал слово доставить невесту своему герцогу в целости и сохранности, и хотя Эврар знал, что Длинная Шея женится на наследнице Робертинов, даже если она будет трижды брюхата, это умаляло его в собственных глазах. Он видел, как кузнец Вульфрад, заметив удаляющуюся пару, рванулся было следом, но Пипина остановила его властным приказом. Эмма и Ги, заслышав ее голос, мгновение помедлили у самой кромки леса, но, увидев, что Пипина выговаривает Вульфраду, скрылись в зарослях. Уже поднимаясь на ноги, Эврар краем глаза заметил, что кузнец в отчаянье рухнул на землю. Пипина опустилась рядом с ним на колени и заговорила, поглаживая его лохматую крупную голову. Теперь времени глазеть больше не было. Эврар незамеченным, по-волчьи, проскользнул мимо сонно облокотившихся о древки копий монахов-охранников у ворот аббатства и двинулся туда, где исчезли жених с невестой. Однако, сделав всего несколько шагов, обо что-то споткнулся в темноте, с недоумением обнаружив, что это короб торговца. Это показалось ему странным. Обычно такие вот полунищие торговцы не бросают где попало свой товар. Да и самого рослого длинноволосого парня нигде не было видно. В душе Эврара шевельнулось смутное беспокойство. Что-то подсказывало ему, что следует вернуться и сообщить о находке аббату. Ведь совсем недавно его внимание привлекло необычное поведение этого немого, шлявшегося в одиночку среди построек аббатства, словно что-то разнюхивая. Однако сейчас Эврар стремился не упустить из виду Птичку и Ги, да и стоит ли попусту сеять смуту, коробейник скорее всего спит, захмелев, сном праведника в кустах. Ему вовсе не улыбалось из-за излишней осторожности становиться посмешищем в глазах длиннополых монахов. Уж они-то не упустят возможности потешиться над человеком графа Фулька. Отбросив колебания, Меченый перешагнул через короб и поспешил в заросли, в которых уже успела скрыться молодая пара. Однако он опоздал. Лес встретил его густым мраком, пением цикад, запахами мха, свежей земли и папоротника. И тишиной. Эврар помедлил, прислушиваясь. Сумрачный полог леса с его мириадами духов смущал суеверное сердце мелита. И тем не менее отступать он не хотел. Заслышав впереди отголосок смеха девушки, он торопливо сделал старинный жест, предохраняющий от темных сил, и зашагал на голос.

Эмма и Ги тем временем перебрались через бурелом под сводами огромных дубов, а затем двинулись по едва видимой тропинке в глубь чащи. Вернее, тропинку видела одна Эмма, юноше же казалось, что они просто движутся в мерцающих лунным дымом темных проходах в зарослях. Лунный свет струился сверху сквозь ветви еще не успевших одеться густой листвой вековечных исполинов, серебристым блеском ложился на круглые ладони листьев орешника и терялся в гуще подлеска, сквозь который вела его девушка. Порой на пути попадались огромные пни, свидетельствовавшие о близости жилья, но в целом лес казался девственным, как в первые дни после сотворения мира. Огромные опахала папоротников, слабо шелестящие во мраке, сменялись густыми спутанными травами и кустами ежевики, среди которой, как колонны храма, возвышались белесые стволы буков, темные корявые вязы, словно выкованные из железа дубы, покрытые бородами лишайников. Протяжно захохотал, канув в ночь, филин. Изредка доносился отдаленный трубный призыв самца-оленя – наступило время гона.

– Эмма, тебя не пугает лес?

Ги, как и Эврар, невольно испытывал глухое волнение в глубине незнакомого леса.

– Нет, это ведь мой лес. Я его хорошо знаю, – не оглядываясь, спокойно ответила девушка.

Но Ги все же не мог успокоиться. Нескончаемая чащоба с ее звуками, шорохами, запахами пугала его. Он провел большую часть жизни в городе, более того – за стенами сурового монастыря. Теперь ему открылся новый мир, и тайна лесов ошеломляла юношу, внушая почтение и мистический страх. Это был мир таинственных лесных духов, мир диких зверей, свирепых хищников, от которых можно ожидать чего угодно. Почти беззвучно, так, чтобы не заметила Эмма, он осенил себя крестным знамением и стал читать молитву. Он до сих пор не мог понять, что за причудливая мысль пришла девушке в голову там, на склоне, когда Пипина Анжуйская пришла, чтобы позвать ее в башню.

– Матушка, повремени немного. Ги все еще не дарил мне ландышей в майскую ночь. Как же молодые могут быть счастливы, если в праздник мая не прыгнут, взявшись за руки, через костер, а главное, если жених не поднесет суженой ландышей?

В тот миг Ги хотел только одного – подольше оставаться с Эммой. Поскольку Пипина согласилась с нею, он с радостью последовал за Эммой в лес. Но когда глухая чаща поглотила их и со всех сторон обступил прохладный, колышущийся сумрак леса, Ги невольно пожалел, что они ушли так далеко от дымных костров у стен лесного аббатства.

– Здесь, наверное, множество зверья? – спросил он, когда трубный призыв самца-оленя сменился близким тявканьем лисицы и жалобным писком еще какой-то твари, погибающей в когтях совы.

Силуэт девушки отчетливо виделся в серебристом пространстве между дубов. Она оглянулась, и в сиянии луны он увидел ее огромные глаза, мягкий изгиб щеки, улыбку.

– Это в самом деле так. Здесь хорошая охота. Но не стоит беспокоиться, волки летом не подходят к жилью. К тому же я с тобой, а у тебя есть кинжал.

Юноша смутился. В самом деле – кинжал! Он как-то забыл о нем. Впрочем, Ги не был уверен, что умеет достаточно хорошо обращаться с ним. Его отец так и не научил сына владеть оружием. Ги считал, что в этом виновата его мачеха, графиня Росцила, которая родила Фульку двоих сыновей и редко отпускала графа к Ги, видя в нем лишь препятствие для своих детей на пути к графской короне. Фульк предпочитал уступать этой шумной, пышной и красивой женщине и редко проводил время с сыном. Ги почувствовал злость, забыв, однако, что, помимо Росцилы, он и сам полностью пренебрегал обучением воинским искусствам, решив посвятить себя жизни в монастыре. Однако ни за что он не признался бы в этом сейчас девушке. Эмма видела в нем защитника, и он молчал, стараясь скрыть от нее свое волнение, и упрямо шел следом за нею, не глядя по сторонам.

Эмма, шурша папоротником, легко вскочила на огромный ствол поваленного дерева и спрыгнула с другой стороны. Ги проделал то же, и девушка, найдя его руку, сказала:

– Не удивляйся, что я не боюсь заблудиться. Я знаю здесь каждую пядь. Еще ребенком ходила с бортниками за диким медом, с сестрами-монахинями собирала мох и лишайники с поваленных стволов для красильни, а когда мы искали грибы с детьми поселян, то добирались даже до стоянок углежогов в Дикой лощине за капищем прежних богов. С матушкой мы обследовали здесь каждую кочку в поисках целебных трав. Кроме того, я часто охотилась здесь с монахами. Взгляни – у того большого вяза этой зимой я сама сразила стрелой оленя. Я неплохо владею луком, меня учили и брат Серваций, и дядюшка Фульк. Хо, потому-то граф и смеялся, когда никто не смог сбить гривну с майского шеста… Он-то знал, что я сама могла с этим справиться. И это не похвальба. Когда мы с Вульфрадом отправлялись охотиться, я добывала куда больше дичи, чем он. Это кузнец нашел тот олений водопой, к которому я сейчас тебя веду. Вот уж дивились в Гиларии, когда мы всякий раз возвращались с добычей. Но, клянусь верой, стреляла чаще всего я, а Вульфрад только нес за мною тушу. Он очень сильный, этот парень. Возьми меня покрепче за руку, мы почти на месте, и сейчас будет крутой спуск… О!..

Возглас девушки был вызван тем, что ее жених, как ни старалась она его удержать, все же зацепился за изогнутый корень, упал и кубарем, ломая подлесок, покатился вниз. Эмма не на шутку испугалась. В темноте здесь можно было легко получить увечье, а то и вовсе отдать богу душу. Цепляясь за склоненные стволы молодых берез и кустарник, она стала спускаться вниз, пока не остановилась на песчаном пляже у заводи лесного ручья, отражавшей диск луны. Обломок скалы с искривленным деревцем на вершине затенял тот клочок берега, куда скатился Ги. Девушка кинулась было туда, но вздохнула с облегчением, увидев Ги поднимающимся на ноги.

– Пресвятая Богородица! Ты жив? С тобой все в порядке?

Ги тряс головой и выплевывал песок. Его крест сбился на спину. Он изрядно ушибся, кости у него ныли, и он сердито взглянул на Эмму. Она же, поняв, что с юношей все обошлось, кусала губы, едва сдерживая смех.

– Вульфрад, вечно этот Вульфрад! – вдруг вскричал Ги. – Скажи, что было между тобой и этим воняющим потом кузнецом?

У Эммы на миг округлились глаза, длинные ресницы взлетели, и она залилась звонким смехом. Даже когда Ги схватил ее за руки и довольно грубо встряхнул, она не могла остановиться.

– Вот оно что, ты ревнуешь, монашек! А еще говорил, что намерен променять меня на бич для умерщвления плоти. Ну вот, теперь я точно знаю: ты мой!

И, переведя дыхание, она серьезно взглянула в насупленное лицо юноши и миролюбиво проговорила:

– Мы выросли с ним вместе, и это он познакомил меня с лесом.

Лукаво заглянув ему в глаза, Эмма тихонько пропела несколько строк из старой-старой песенки про тополь и березу.

Ги невольно улыбнулся.

– Прости меня, Птичка. И спой что-нибудь для меня.

Она забавно оттопырила нижнюю губу и отрицательно покачала головой.

– Вот там, – Эмма указала на склон у скалы, – там ты найдешь достаточно ландышей. Ступай и собери их для меня.

Ги чувствовал себя виноватым после вспышки ревности и подчинился беспрекословно. В темноте он не сразу нашел их, определив только по запаху – свежему и сладковатому. Так же пах венок Эммы, когда она поцеловала его перед ступенями церкви и в долине.

Он вернулся к ней с целой охапкой. Девушка засмеялась и приняла цветы. Потом опустилась на колени у самой воды, рассыпала ландыши на влажном песке, отобрала с десяток-другой и, собрав в букет, прикрепила его к груди шнурками платья. Остальные бросила в воду. Светлые стебли на черной колеблющейся поверхности казались совершенно белыми. Они медленно плыли, исчезая в тени склоненных к воде кустов противоположного берега.

– Это колдовской ручей, – серьезно проговорила Эмма. – В древности тут, видимо, обитали духи здешних вод. Однажды, когда клубился туман, я, кажется, сама видела их образы над водой.

– Тяжкий грех верить в это. Даже капитулярии Каролингов утверждают, что всякое ведовство и ворожба – ложны.

Эмма пожала плечами.

– Я и не верю. Я верую в Господа нашего Иисуса Христа, в его Пречистую Матерь и ангелов небесных.

– Аминь, – тихо сказал Ги, и оба они перекрестились.

Эмма вдруг уселась на песок, обхватив руками колени. Ги робко опустился на корточки неподалеку от нее.

– Ты ведь ученый, Ги, – вдруг сказала Эмма. – Не растолкуешь ли ты мне, куда девались прежние боги? Те, что властвовали в этих лесах до того, как люди стали почитать Христа?

– Умерли, – уверенно отвечал Ги. – Умерли либо же превратились в демонов, верить в которых так же грешно, как и в колдовство, ворожбу и чародейство.

Эмма со знанием дела кивнула.

– Так говорит и блаженный Августин.[84] Но ведь чародейство существует. Разве в Ветхом завете не говорится, что своим волшебством колдунья из Аэндора вызывала тень пророка Самуила? К тому же чародейство и заговоры могут принести явную пользу. Я сама знаю, какие слова надо говорить, чтобы остановить кровь или избавиться от бородавок. Или с какими речами следует собирать травы, дабы они сохранили лучшие целебные свойства. А моя матушка – вот уж кто поистине сосуд благочестия, – но и она порой с помощью трав и заклинаний поднимала больных с ложа. Разве грех помочь ближнему? Ведь блаженный Августин писал…

Она чуть помедлила, припоминая:

– «И мы испытываем побуждение делать добро, после того, как сердце наше зачало от Духа Твоего мысль об этом». Воистину это прекрасно, Ги, не правда ли?.. О, почему ты так смотришь на меня?

Ги и в самом деле был поражен. Эта лесная девочка, голова которой была полна языческих напевов, обучена грамоте и так непринужденно проявляет свои способности к экзегетике![85] А ведь обучение наукам – высшая привилегия, достояние круга избранных.

– Откуда… – спросил он хрипло и помедлил, ожидая, пока рассосется ком в горле. – Откуда тебе это ведомо?.. Кто тебя научил?

Улыбка девушки сверкнула жемчужным блеском в свете луны.

– Матушка и отец Тилпин. Добрый Тилпин, когда бежал из Сомюра, прихватил с собой столько книг, сколько мог унести. И это истинное сокровище, ибо настоятель Ирминон говорит, что за одну только Псалтырь в переплете из слоновой кости с золотыми застежками можно выменять боевую лошадь, а дядя Фульк утверждает, что хороший скакун может стоить до ста солидов!

– А какие это книги?

Перечень оказался довольно обширным. Библия, труды блаженного Августина, Псалтырь, небольшой Часослов, а кроме того – Ги поразился – возмутительно языческая литература: Тацит, греческий Гомер, трагедии Софокла, грубые пьесы Плавта, любовный роман Лонга, который особенно восхищал юную воспитанницу монастыря. Его невеста перечитала всю эту языческую чушь! Он не смог сдержать негодования, но тут же получил решительный отпор. Разве достойный Алкуин, глава академии, устроенной Карлом Великим, не писал:

«Пусть прочитает меня, кто мысли древних хочет постигнуть,

Тот, кто поймет меня, грубость отбросит навек».

Ги пришлось уступить. Его наставник Одон Музыкант весьма почитал Алкуина – знаменитого просветителя времен императора Карла, Ги же буквально преклонялся перед зрелой мудростью этого молодого монаха. Эмма сейчас же заинтересовалась – почему Одона прозвали Музыкантом. Глаза юноши вспыхнули, и он с увлечением принялся повествовать о любимом учителе.

Так они сидели у воды, болтая, юные и прекрасные, как духи леса. Высоко в небе плыла огромная луна. В прозрачном воздухе неподвижно стыли черные листья. Здесь, на открытом берегу, было светло почти как днем, и легкая рябь, волновавшая гладкие воды заводи, отбрасывала лучистые блики на лица молодых людей. Деревья стояли, словно вслушиваясь в тайну ночи. К завораживающему пению цикад и сверчков примешивалась божественная трель соловья. Где-то одиноко прокричала сова, плеснула рыба. От заводи пахло свежей водой, в воздухе, кружа голову, витали ароматы мяты, ландышей и цветущего шиповника. Им было хорошо и легко вдвоем.

На противоположном берегу, в тени деревьев, неподвижно застыла тень Эврара Меченого. Затаившись, как зверь в засаде, он не сводил с них глаз. Эврар недоумевал. Он-то решил, что они пришли сюда валяться в траве, а вместо этого… Алкуин, Боэций, Андромаха и Гектор, Одон Музыкант и его коллекция инструментов… Ну, ладно, Ги – простофиля, монаший выкормыш. Но девка-то… Потащила парня в кусты, чтобы болтать с ним о вещах, о которых надлежит вести разговоры лишь в базиликах да скрипториях монастырей. Того и гляди после венчания оба дадут обет безбрачия. Эврар усмехнулся в усы. Окажись он на месте Ги в лесу, один на один с обрученной невестой, уж он бы расстарался первым протоптать тропинку к ее лону. Хотя бы для того, чтобы удостовериться, что там не побывал до него другой. Впрочем, Эврар был убежден, что Эмма Птичка – девственна. Девственниц он мог отличить с первого взгляда, научился распознавать их, еще когда врывался в мирные селения в годы бурной молодости и сам выбирал себе пленниц. Эта Птичка, несмотря на все ее легкомыслие и вольное обращение с парнями, вела себя не как женщина, познавшая мужчину, а скорей как молодой хищник, который только пробует свои силы в охоте. Тронет лапой – отпрянет.

Голос Эммы далеко разносился над водой:

– Дафнис и Хлоя простыми сервами-пастухами бродили со стадами коз и овец среди пастбищ и в лесах, а любили друг друга куда благородней, чем иные вельможи в палатах. Сами боги помогали им.

– Ты не должна так восхищаться языческими сказками, – негромко, но упрямо повторил Ги. – Отцы церкви почитают это вредной чепухой.

– Ты говоришь, как отец Тилпин. Знай на память «Отче наш», умей прочесть страницу Библии – и это все. Отец Тилпин чуть не поколотил меня, когда застал за чтением книги Лонга, даже грозился больше не пускать в книгохранилище. Но зачем он обучил меня читать, если не дает книг?

Она добавила еще что-то по-латыни, и юноша ответил ей на том же языке. Эврар, знавший лишь вульгарную латынь, почти не понимал их. К тому же их болтовня его раздражала. Сейчас он обдумывал, каким образом увезти девушку. Теперь он опять стал склоняться к мысли, что лучшего случая, чем этой ночью, может и не представиться. Выйти из кустов, ударом секиры уложить Ги, а Эмму связать и унести к конюшням. Его конь достаточно силен, чтобы поднять обоих. Одно плохо – таскаясь за парочкой по ночному лесу, он не приметил дорогу обратно. А эта Птичка бог весть как далеко увела их от аббатства. Эврар же не любил полагаться на случай, и перспектива проблуждать до утра в лесу его не больно-то прельщала. Что ж, видимо, надо таиться, пока эти дети, жених и невеста, не отправятся назад, в Гиларий. Лишь тогда он сможет сориентироваться и сделать свое дело. Да, видимо, так и следует поступить.

Голос девушки прервал его размышления. С изумлением он понял, что Эмма уговаривает Ги спеть. Тот сначала отказывался, потом негромко, не повышая голоса, повел:

В Андегавах[86] есть аббат прославленный,

Имя носит средь людей он первое.

Говорят, он славен винопитием

Всех превыше андегавских жителей.

Эйа, эйа, эйа, славу,

Эйа, славу поем мы Бахусу!

Голос у Ги был не блестящий, но Эмму, видимо, больше интересовало содержание песни. Она какое-то время, онемев, глядела на своего щепетильного жениха и вдруг расхохоталась. Ги тоже засмеялся, но Эмма, сквозь смех, настаивала, и он продолжал:

Пить любил он, не смущаясь временем:

Дня и ночи ни одной не минется,

Чтоб, упившись влагой, не качался он,

Яко дерево, ветрами колеблемо.

Эйа, эйа, эйа, славу,

Эйа, славу поем мы Бахусу!

Эмма повалилась на песок, не в силах остановиться. Наблюдавший за ними Эврар хмыкнул. Всего несколько минут назад этот парень уличал девушку в пристрастии к языческой литературе, а теперь сам поет одну из самых похабных песенок вавассоров своего отца. Святоша! Истинно сказано – эта девка согнет его, куда пожелает, если, разумеется, графский сынок переживет эту ночь. Эврар почесал висок древком секиры.

У ручья захлебывалась смехом Эмма. Ги негромко напевал:

Он и кубками не брезгует, и чашами,

Но чтоб выпить с полным удовольствием,

Он горшками цедит и кувшинами,

А из оных – наивеличайшими…

Юноша умолк. Смех оставил его. Эмма лежала на песке, раскинув руки, и все еще вздрагивала от хохота. Он видел ее лицо в лунном сиянии, светлую, как цветы жимолости, кожу горла, трепещущую грудь, прикрытую белой холстиной, крохотные ножки в ременных сандалиях. У Ги перехватило дыхание. Эта ночь, он сам, будто полоумный, распевающий полные скверны куплеты, тело девушки, доверчиво простершейся на песке… Внезапно острое смущение охватило его, и Ги почел за лучшее, чтобы избежать соблазна, встать и отойти прочь. Но не смог. Все, что было сказано наставниками о греховности плотской любви, казалось неуместным в древнем лесу галльских богов. К тому же эта смеющаяся нимфа, эта чарующая его волшебница принадлежит ему по христианскому закону. Она его невеста… Он придвинулся ближе и склонился над Эммой. Лицо его стало мучительно серьезным, и под пристальным взглядом Ги Эмма застыла, все еще тяжело дыша.

– Эмма…

Теперь она тоже смотрела на него. Ее руки были вольно раскинуты, холмики грудей поднимались и опускались в такт дыханию, разметавшиеся волосы напоминали золотисто-розовые водоросли, мерцающие в свете луны. В темных, широко открытых глазах отражались лунные блики. Ги почувствовал ее дыхание на своем лице и, уже не понимая, что делает, коснулся губами ее губ. Его никто не учил этому, но сама природа влекла его к девушке. И ее губы… Они были нежными, сухими и сладкими. Он коснулся их слегка, как если бы целовал хрупкий цветок или приникал к святыне.

Мелит Эврар медленно поднялся, поудобнее перехватывая секиру.

Эмма вдруг мягко выскользнула из рук Ги, встала и подошла к самой воде.

– Эмма! – недоуменно и жалобно окликнул Ги.

Она встряхнула головой, избавляясь от песка в волосах, а затем перебросила тяжелую массу через плечо и принялась торопливо заплетать косу.

Эврар вновь почесал древком секиры висок и погрузился в тень.

Девушка стояла, не оглядываясь. Ги, ничего не понимая, поднялся во весь рост, машинально оправляя одежду.

– Ты обиделась? – осторожно спросил он, чувствуя себя совершенно несчастным и, странное дело, – оскорбленным.

Эмма отрицательно покачала головой.

– Ты боишься меня? – теряясь в догадках, воскликнул юноша.

Она чуть повернулась к нему, и Ги с облегчением увидел знакомые очертания ямочки от улыбки на ее щеке.

– Нет!

Он ничего не понимал. Сердце его все еще билось сильными, торопливыми толчками.

Эмма вдруг приблизилась к нему.

– Если ты хочешь, мы пойдем к древнему камню и, как делали в старину франкские юноши и девы в этих краях, принесем обет верности и любви.

Пожалуй, и это было грешно, но Ги уже было все безразлично. В глубине души он все еще опасался, что Эмма сердится на него, и стремился загладить свою вину. Поэтому, когда девушка углубилась в чащу, он беспрекословно последовал за ней.

Эврар шепотом выругался, поняв, что опять предстоит нелепое кружение в чаще следом за молодой парой. Бог весть какие демоны путают мысли молодых, а заодно и его планы. Он бесшумно обогнул заводь, но, когда стал вброд переходить ручей, вспугнул семью диких уток, и они, вопя и с шумом взбаламучивая воду, поднялись на крыло, на миг заставив съежиться от неожиданности суеверного мелита. Нелепые мысли начали лезть ему в голову, когда он стал подниматься по склону. Эта рыжая девка не боится леса и его духов, и кто знает, может, она сама, как фея, водит с ними дружбу. Он опять непроизвольно повторил жест, охраняющий от лесных духов.

Ги остановил Эмму на самом верху склона.

– Силы небесные! Слышишь?

На миг они замерли.

– Там кто-то есть.

Эмма стояла, прислушиваясь. В темноте Ги едва мог различить ее силуэт.

– Никого, – наконец сказала она. – Видимо, лиса дождалась нашего ухода и начала охоту, вспугнув водяных птиц. Или олень мутит воду, явившись на водопой.

Она спокойно двинулась вперед, и Ги снова последовал за нею. Какая разница, что там в лесу, если с ним его невеста, его будущая супруга… Он улыбнулся, коснувшись пальцем своих губ, еще помнящих пьяную сладость ее рта, и сейчас же едва не налетел на Эмму.

– Молчи! – приказала она.

Сколько Ги ни прислушивался, он ничего не мог уловить, кроме обычных шорохов леса да отдаленных соловьиных трелей.

– Пожалуй, показалось, – выдохнула Эмма. – Будто кто-то шел следом.

– Возможно, это тот же олень… – неуверенно начал было Ги, невольно кладя руку на костяную рукоять кинжала. Почувствовав оружие в руке, он немного успокоился.

– Идем, – сказала Эмма полушепотом. – Идем быстрее. Скоро мы будем там, где никто не сможет причинить нам зла.

Она почти побежала, увлекая за собою Ги. Ее волнение передалось и ему. Видимо, поэтому он и не смог удержать восклицания, когда вдруг прямо перед собой, в просвете деревьев, увидел огромного демона – деревянного идола с треснувшей головой и безобразными кошачьими ушами.

– С нами сила Креста Господня!

Он принялся истово креститься, не в силах отвести глаз от чудовищного образа.

Мягкая ручка Эммы успокаивающе легла ему на плечо.

– Это же всего-навсего деревянный чурбан, Ги. Их много в этих лесах. Одного мы даже притащили в Гиларий и сожгли как святочное полено.

И в доказательство она постучала по деревянному туловищу идола и засмеялась.

– Негоже доброму христианину так бояться мертвых богов.

Ги, пробормотав про себя молитву, вслед за Эммой перешагнул через черную тень идола – словно пересекая некий рубеж.

– Это древнее капище, – раздвигая перед собой гигантские папоротники, пояснила Эмма. – В старину предки приносили здесь жертвы богам, моля о милосердии и удаче. Здесь вокруг стоят еще несколько таких истуканов, рядом с одним из них бьет родник, и жители лесных деревень и даже кое-кто из Гилария приносят к нему пищу, чтобы задобрить духов леса. Но поспешим. Ты еще не видел самого интересного.

Голос Эммы звучал уверенно, словно, перешагнув тень старого бога, она считала себя в полной безопасности. Ги зачарованно осматривался. Таких гигантских дубов он еще никогда не видывал. Похоже, они еще помнили, как по земле Галлии маршировали когорты римлян. Невысокие, корявые, в три-четыре обхвата каждый. Казалось, наименьший из них мог послужить жилищем либо лесному духу, либо, в крайнем случае, нищему бродяге.

– Что это? – воскликнул юноша, увидев на голых ветвях слепленные из глины или воска изображения домашних животных, людей или отдельных частей человеческого тела.

Проследив за его взглядом, Эмма ответила:

– Разве вокруг Тура, где ты рос, не сохранилось ни одной из священных рощ? Что ж, знай, Ги Анжуйский, что люди с молитвами и заклинаниями вешают в местах древних святилищ изображения того, что у них болит, или заболевшей скотины, и, говорят, это очень и очень помогает. Я никогда ничего подобного не делала, ибо матушка считает, что это грех… Однако кто знает, в какое отчаяние впадают люди, когда заболевают их близкие или живность. Что же касается диких углежогов или собирателей лесного меда, то они глубоко верят, что сила священных дубов помогает вернее, нежели молитва в храме, построенном руками смертных.

– Глупцы! – возмущенно вскричал Ги. – Ваш аббат обязан растолковать этим несчастным, что на место, где воздвигаются храмы с крестом, нисходит особая благодать! Что же касается болезней… тут все мы в руке Божьей. Хворь часто является ниспосланным с небес наказанием за грехи, и ежели люди желают излечиться, то должны вести праведную жизнь и с молитвой обращаться к Богу и святым.

Эмма не ответила, да и Ги спустя минуту уже забыл, о чем шла речь. Древние дубы расступились словно по волшебству, и посредине почти совершенно круглой поляны он увидел старинный жертвенник, алтарь забытых богов, вернее его руины, – ушедшие в землю каменные опоры, накрытые покосившейся, потрескавшейся от времени известковой плитой. Ги смотрел на него с каким-то благоговейным страхом. Ранее ему не раз приходилось видеть эти древние дольмены, казалось, созданные руками великанов, но они не занимали его мыслей. Сейчас же, то ли из-за волшебства лунной ночи, то ли из-за таинственности незнакомого леса, то ли из-за того полугипнотического, очарованного состояния, в котором он находился с тех пор, как увидел Эмму, – этот алтарь вдруг показался ему исполненным таинственного смысла.

Лунный свет падал отвесно вниз. Пронзительно, будто голодный демон, расхохоталась прямо над головой сова. Ги почувствовал, как волосы зашевелились у него на затылке.

– Господи помилуй! Зачем ты меня сюда привела?

Эмма же обошла вокруг алтаря, сосредоточенно рассматривая венки живых цветов на каменной плите.

– Надо же, как быстро увяли… Камень еще теплый от солнечных лучей. Тут много и тех, что я принесла…

Поймав устремленный на нее растерянный взгляд Ги, она засмеялась.

– Не сердись, милый. Это обычай. В мае, в утро после Вальпургиевой ночи, мы приносим сюда цветы и ведем вокруг алтаря хоровод. Это хорошее место, – она огляделась, явно не разделяя настроения Ги. – Наверно, старые боги все еще охраняют его от сил зла. Я люблю бывать здесь, греться на солнце, лежа на камне, или даже поплясать здесь в ночь на святого Иоанна.[87]

Ее ровный голос умиротворяюще подействовал на Ги. К тому же обращение «милый» повергло его в состояние, близкое к опьянению. Как он ни старался, но не мог сдержать глупую и счастливую улыбку.

– Но зачем мы здесь?

Она поглядела на дольмен и лукаво улыбнулась. Ее волосы казались потоками солнечного тепла среди белесых лучей луны, а глаза скрывали все тайны ночи. И Ги снова подумал, что перед ним – воплощение феи, владычицы священной рощи в глуши лесов.

Эмма положила ладони на плиту. Ги машинально последовал ее примеру. Теперь они стояли по обе стороны старинного алтаря, и юноша тоже почувствовал кожей оставленное солнцем тепло.

– Мы не собирали вместе цветы на заре, не прыгали через костер. Это нехорошо, но давай же вместо этого по обычаю предков вложим руки в руки и поклянемся над алтарем в вечной любви.

Ги был в восторге. Страхи покинули его, он был рад, что все происходит именно так. Они протянули друг другу руки через плоский камень, но он оказался так широк, что им пришлось почти улечься на него, и это развеселило их. Они, смеясь, тянулись друг к другу, пока пальцы их не переплелись.

– Что нужно говорить? – все еще улыбаясь, спросил Ги.

Лицо девушки стало задумчивым. Она прищурилась, подняв к небу лицо. Видимо, слов обряда она не знала, но рассоединить руки в молчании считала недобрым знаком.

Совсем рядом в ветвях старого дуба ударил соловей. В траве пискнула мышь.

Эмма улыбнулась Ги.

– Повторяй за мной.

Она заговорила медленно, и он повторял следом:

– Клянусь, что не покину тебя, пока ты сохраняешь мне верность. Если же согрешу против тебя, то беги прочь, исполнись ненависти и убей меня, как волка.

Он запнулся, произнеся последнее слово. Их руки разжались, и Эмма, подперев подбородок, с улыбкой стала смотреть на него.

– Что это за клятва? – спросил Ги.

– Я вспомнила, что так клялись друг другу Дафнис и Хлоя. И любовь их выдержала все бедствия и испытания.

Ги поморщился.

– Не знал я, что ты придаешь такое значение сказкам.

– Но разве ты не рад?

Он перестал улыбаться. Голос его прерывался, когда он произнес:

– Я, наверное, и в раю не был так счастлив, как сейчас с тобою.

Он попытался обойти вокруг дольмена, но Эмма, обрадованная его признанием, взвизгнула, захлопав в ладоши, и вмиг оказалась на плите алтаря.

Ги испугался.

– Побойся Бога, Птичка! Никому не ведомо, что таит в себе эта древняя глыба.

Но Эмма уже кружилась, подхватив подол платья, обнажив едва не до колен стройные ноги, округлые и изящные. Ги застыл, как завороженный, а девушка вдруг во весь голос запела:

Средь лесов и среди вод

Леса дух меня зовет:

Ночью тихой, ночью лунной

Выйди к эльфам в хоровод!

Ги вздрогнул.

– Все святые! Что ты поешь? Это опасная песня. Разве тебе не известно, как хитры эльфы и как они опасны. Не поминай их, да еще в таком месте, молю тебя!

Эмма кружилась, смеясь:

– Скажи-ка, монашек, разве не ты говорил, что капитулярии Каролингов запрещают верить в подобное? Впрочем, монахи из Гилария-в-лесу столько раз окропили здесь все святой водой, что прогнали лесных духов куда дальше, чем хотелось бы. Святые угодники! Да ведь и у тебя, и у меня на груди крест, а он всемогущ, и ни одна из древних сил не коснется нас, пока животворящий символ Спасителя оберегает своих детей.

Она вскинула руки над головой и тряхнула распустившейся косой.

Как щебечет соловей

Ночью майской средь ветвей!

Я хочу, чтоб танец эльфов

Закружил меня скорей…

– Эмма! – воскликнул не на шутку обеспокоенный Ги. – Это не игра. Смертный, попавший в сети духов, может пропасть!

Все еще тяжело дыша, она остановилась на камне, глядя сверху вниз на Ги.

– Ты сама как эльф, как королева эльфов! – в невольном восхищении воскликнул юноша. – Поэтому ты, видно, и не боишься их.

– О, нет, – горько вздохнула девушка. – Если бы ты знал, Ги, как мне хотелось бы хоть однажды увидеть этих дивных существ. Женщины, сидя за прялкой, порой рассказывают, что замечали следы на росистой траве после их танцев. Говорят, тому, кто в полночь войдет в такой круг, дано их увидеть. И знал бы ты, сколько я бегала по лесам в самые глухие и темные ночи ради того, чтобы встретиться с ними. Увы, все напрасно. Эльфы или ушли из этих лесов, или боятся людей.

– Как можно стремиться к встрече с нечистой силой?

Эмма обиженно выпятила губку.

– Когда у моей подруги Сизенанды заболела любимая телка, она прибежала в лес, положила нательный крестик на эльфийский алтарь и сказала только: «Господи, помилуй!» И ее телочка вскоре избавилась от лихорадки.

– Суеверие, – хмыкнул Ги. – Ты что же, веришь во все эти фигурки животных, подвешенные на деревьях? Ты ведь христианка, Эмма, ты образованна и умна!

Эмма ответила не сразу. Она села, опустив с алтаря ноги в сандалиях, а Ги встал рядом, облокотясь на камень.

– Что ты имел в виду, когда сказал, что с эльфами человек может пропасть? Это же добрые духи.

И тогда юноша рассказал ей известную историю о том, как жених, ехавший на свою свадьбу, увидел в лесу хоровод эльфов и, очарованный их плясками, немного покружился с ними. Совсем немного, и получаса не прошло. А оказалось, что минуло около тридцати лет, его родные уже умерли, а невеста превратилась в беззубую старуху.

Эмма слушала его, как ребенок, затаив дыхание. Губы ее были чуть полуоткрыты от изумления, тяжелые волосы теперь снова окутывали ее, как накидка, струясь на камень. Когда он умолк, Эмма еще какое-то время молчала, а затем спросила:

– Ты увезешь меня с собою?

И, не дожидаясь ответа, заговорила:

– Ты столько знаешь, столько видел. Я же мечтала только об одном – поскорее покинуть Гиларий-в-лесу. О, Бог свидетель, как я всегда хотела путешествовать, видеть мир! Я никогда не выбиралась из этого леса, но так хотела видеть другие аббатства, богатые поместья, большие города и, может быть, побывать при дворе короля Карла…

Ги лишь улыбнулся. Он уже не мыслил без Эммы своего существования. Как миновавший день, исчезли его сомнения, его отвращение к мирской жизни. Он кивнул, но потом нахмурился:

– Но ведь мир так жесток! Ты жила, как в раю, Птичка, среди этих лесов. Тебя и в самом деле, видно, охраняли здешние духи, даже если ты и не знала об этом.

Она пожала плечами и добавила:

– В любом случае – мы обручены и должны пожениться.

В то же мгновение, словно по волшебству, на соседнем дереве, совсем близко, залился трелью соловей. Вдали отозвался еще один. Кроме этих звуков, мир казался погруженным в колдовскую тишину. Да и был ли еще в этом мире кто-либо помимо них двоих?

Эмма ласково улыбнулась юноше. Ги невольно приблизился, ощутив локтем тепло ее бедра. Знакомое томление вновь охватило его.

– Я не хочу, чтобы ты танцевала с эльфами, – почему-то шепотом проговорил Ги. – Я не хочу состариться и умереть без тебя.

Он сел рядом с нею на камень, обняв ее за плечи. Ее глаза блестели совсем близко и медленно закрылись, когда он поцеловал ее, – нежно, как прежде, у ручья. Но теперь губы раскрылись ему навстречу, словно цветок, и Ги почувствовал, что больше не владеет собой. Он ощутил ее внутренний жар, так схожий с его собственным, и сильнее приник к ней. Голова девушки бессильно запрокинулась, будто ее оттягивала назад масса волос, и увлекаемые этим рыжим потоком, они медленно, не разжимая уст, опустились на древний алтарь.

Ги не знал, кого он держит в объятиях, – живую ли женщину или волшебную фею. Все это было так ново и так необычайно прекрасно для него. Совсем рядом – он чувствовал – в унисон его сердцу бьется сердце Эммы. Словно не веря себе, он приподнялся на локте и взглянул на нее. Ресницы девушки медленно приподнялись, сверкнули лунным блеском глаза. Влажные губы улыбались.

– Я люблю тебя, – прошептал Ги. – Я всегда буду тебя любить.

Она все так же улыбалась – ласковой, чуть дразнящей улыбкой. «Она и в самом деле фея», – подумал он, но тепло ее тела, запах ее волос и аромат смятых ландышей свидетельствовали, что вся она из плоти и крови, и Ги, словно желая удостовериться в этом, нежно коснулся ее груди, такой круглой, теплой, мягкой и упругой одновременно, и сжал ее.

– Не надо, – тихо попросила Эмма.

Но рука уже сама двигалась дальше – коснулась живота, скользнула по гибко поднимающемуся бедру.

– Нет!

Она резко оттолкнула его руку и села. Ги, все еще тяжело дыша, остался лежать на камне, опираясь на локоть. Им вдруг овладела досада. Эта девушка раз за разом дразнит, а потом отталкивает его. Почему она говорит, что ей хорошо в его объятиях, но затем наотрез отказывает ему?

Эмма сидела, не поворачивая головы. По тому, как вздохнул Ги, легко было понять его чувства. Девушка сказала:

– Ты не должен так вести себя со мной, пока нас не обвенчали в церкви. Это грех, Ги!

До него медленно стал доходить смысл сказанного. И хотя обида все еще жила в нем, он обрел власть над собой.

– Ты права. Но, по-моему, ты все-таки боишься меня.

– Я? – В ее голосе мелькнули насмешливые нотки. – Да я и Вульфрада не испугалась бы. Кроме того…

Она осеклась, поняв, что говорит лишнее. Поспешила повернуться, взяла юношу за руки.

– Не сердись, о жених мой!

– Значит, у тебя все-таки что-то было с ним? – сухо спросил Ги.

Было ли? Эмма знала, что Вульфрад рядом с нею начинает дрожать, как крупное животное, и это смешило ее. Но однажды, когда она дразнила его, он вдруг схватил ее и, прижав к дереву, стал целовать, как безумный. Она едва не задохнулась в его могучих объятиях и, пока не попала ему коленом в пах, не могла вырваться. Потом почти полгода они не разговаривали, хотя кузнец и ходил кругами возле нее и гнал прочь от нее всех мужчин – от поселян до молодых монахов. Они и помирились-то только совсем недавно. Однако Ги вовсе незачем это знать.

– Ничего подобного, – сказала она и, выпятив губку, добавила: – Он, словно Даркон, груб и неприятен. А Хлоя…

Тут она улыбнулась.

– Хлое всегда нравился Дафнис.

На этот раз Ги не стал возражать против сравнения с языческими героями.

– Тебя бы я никогда не смог оскорбить, моя Птичка. И ты никогда не прольешь слез по моей вине. В этом клянусь тебе.

Увидев, что девушка поежилась от ночной сырости, он снял с себя хламиду и укутал ее. Так уж получилось, что они остались лежать на старом дольмене, болтая, смеясь, вспоминая свое, детское еще, обручение. Потом по замедлившемуся, чуть охрипшему голосу Эммы Ги понял, что ее клонит в сон. Она ведь почти не спала и предшествующей ночью. Отец тоже поднял его чуть свет. Но, когда Эмма прижалась лбом к его плечу и уснула, он еще долго лежал, глядя, как луна опускается за верхушки деревьев. Это место, этот языческий алтарь, где когда-то приносили жертвы и который стал их первым брачным ложем, больше не пугало его. Наоборот – старые дубы священной рощи и прячущиеся в их тени деревянные идолы казались ему друзьями, что охраняют их. Он не заметил, когда сон овладел его существом.

Возможно, Ги был и не совсем не прав, полагая, что они находятся под охраной древнего святилища. Эврар Меченый так и не смог переступить границу кольца, обозначенного строем деревянных истуканов. Он умел двигаться по лесу бесшумно, как рысь, и долго шел за молодыми людьми на звуки их голосов. Когда же древний идол предстал перед ним, Эврар замер, будто громом пораженный, и холодный пот прошиб его. Ги напугала только неожиданность встречи с образом древнего галльского бога, в темной же душе мелита все еще гнездилось немало старых верований, царила религиозная неразбериха, в которой он и сам путался. Древний идол, возникший перед ним, показался ему едва ли не самим Эсусом или грозным владыкой неба Таранисом. Ноги его подломились, и Эврар медленно осел на колени. Из глубины памяти всплыло видение детства: каменный идол, сидящий со скрещенными ногами, безобразный и огромный, а перед ним дымящийся алтарь и женщина-жрица с седыми косами, вспарывающая серповидным ножом грудь жертвы, чтобы протянуть изображению бога трепещущее, облитое дымящейся кровью сердце. Это впечатление оставило неизгладимый след в его душе, след, который не смогли смыть ни кровь множества убитых им людей, ни поверженные монахами древние изваяния. Поэтому сейчас, ночью, в лесу, перед пустыми глазницами деревянного истукана, он ощутил леденящий страх и медленно сделал старинный жест, оберегающий от сил зла, а затем, словно опомнившись, попытался прочесть молитву, но, как на грех, слова не шли ему на ум, он сбивался, а темный идол стоял перед ним весь в бликах лунного света и, казалось, злорадно ухмылялся.

Эврару стало совсем не по себе, он резко вскочил и двинулся прочь, но через несколько шагов набрел на новое изображение божества, затем еще и еще. Вскоре он понял, что идолы стоят по кругу, словно ограждая собой пространство, в котором находились преследуемые им юноша и девушка. Эврар невольно почувствовал раздражение, а с этим несколько поубавился и его нервный страх, но не настолько, чтобы мелит мог позволить себе вступить в очерченный идолами круг. Он пошарил на поясе, где был зашит костяной амулет-хранитель, и пожалел, что с ним нет его меча, где в рукоять вправлены святые мощи. До него долетел смех молодых людей, песня Эммы Птички. Он не был в силах понять, как эти щенки могут веселиться в столь жутком и таинственном месте. Но покидать его они, кажется, не собирались – он понял это, в очередной раз обойдя вокруг капища. Порой голоса их стихали, но затем он вновь слышал их, пока наконец не наступила тишина. Эврар, стараясь держаться в стороне от древних изваяний, долго вслушивался в безмолвие ночи. Стояла поразительная тишина, умолкли даже птицы в лесу, и только монотонно трещали сверчки да перекликались вдали соловьи.

– Заснули они там, что ли? – пробормотал мелит и вздрогнул от звука собственного голоса, скосив глаза на тень стоявшего за ближними деревьями идола. Все оставалось неподвижным. Эврар не знал, сколько времени он так простоял, прислушиваясь. Час, полчаса, может быть, больше? Напряжение его постепенно уходило. Ни шороха трав, ни треска сучков под ногой, ни голосов. Эврар бесшумно вернулся на то место, где впервые перед ним предстало изображение идола с кошачьими ушами. Здесь они вошли, отсюда могут и выйти, чтобы попасть на известную одной Эмме дорогу к аббатству. Собственные шаги казались Эврару громоподобными. Он не хотел привлекать к себе внимание и поэтому, отойдя за деревья, опустился на покрытый мхом ствол поваленного дерева, скрестил руки на рукояти секиры и, упершись в них подбородком, стал ждать.

Тишина действовала угнетающе. Тени от опускавшейся за деревья луны медленно ползли по земле. Трава покрылась седой росой, поднялся легкий туман. Эврар из последних сил боролся со сном…

…Внезапно он вздрогнул. Сон как рукой сняло. До него донесся какой-то гул, вызывающий щемящее чувство тревоги. Мелит встал, сжимая топорище, и замер, прислушиваясь. Не приснилось ли ему это? Неужели слух обманывал его? Нет, тихо. Ни единый лист не шелохнется. Эврар огляделся, встряхнул головой, прогоняя остатки сна. Все же, видимо, он проспал довольно долго. Лунный свет поблек, небо над головой стало зеленоватым, и крупная звезда, мерцая, одиноко висела над лесом. Рассвет занимался туманный и серый. Стволы дубов обвивала легкая белесая дымка. Смолкли цикады, и даже запахи леса, казалось, впали в предутреннюю дремоту. И тем не менее Эврар был совершенно уверен, что его что-то разбудило. Чутье никогда еще его не подводило.

Лес светлел с каждой минутой. Все плотнее клубился туман. Где-то пискнула пташка. Наконец Эврар решился. Поудобнее перехватил секиру и, словно согреваясь ее гладкой рукоятью и черпая в верном оружии силы, двинулся вперед.

В предрассветном сумраке древний идол почти не пугал его. Эврар теперь смог различить, как он стар – весь в прозелени и потеках, оставшихся после дождей, изрезанный трещинами. Пустые глазницы глядели мимо него, и он осмелился переступить заколдованный круг.

Эмму и Ги он нашел спящими на древнем алтаре. Девушка была закутана в темную накидку графского сына. От сырости утра они прижались друг к другу, а их лица казались невинными лицами детей. Однако мелит вполне мог представить, чем они занимались здесь этой ночью. Его вдруг охватил гнев. О, если этот молокосос лишил девства невесту его герцога!.. Эврар не мог понять, что его больше бесило – мысль ли о соитии влюбленных или то, что они совершили святотатство, расположившись как на ложе на древнем алтаре.

– Какого дьявола!.. Вставайте!

Он с силой ударил франциской о камень, так что сталь зазвенела в его руках.

Влюбленные вскочили, сонно озираясь и ничего не понимая.

– Эврар? – недоуменно пробормотал Ги. – Что случилось? Почему ты здесь?

Мелит от гнева не находил слов. Эмма смотрела на него сквозь пелену сна. Воин также внимательно вгляделся в ее лицо, а затем, схватив за лодыжку, с силой рванул к себе. Девушка едва не упала с камня.

– Язычники! Блудодеи! Кто дал вам волю осквернять древнюю святыню?

Ги поднялся на камне и прыгнул вниз, едва не на плечи мелита.

– Разрази тебя сатана, Эврар! Ты что себе позволяешь? Эмма дочь графа из Байе и моя невеста… Ты обращаешься с ней как с рабыней! Прочь, изыди!

Эмма неторопливо поднялась и невозмутимо спросила:

– Как ты здесь оказался, воин?

Они оба глядели на него, ожидая ответа. Эврар выругался:

– Ад и дьяволы! Не мне ли граф Фульк приказал охранять тебя, щенок? Я полночи провел в лесу, разыскивая вас…

– Что тебе за дело!..

Ги едва ли не с кулаками кинулся на него, но от короткого толчка Меченого полетел на землю.

– Клянусь демонами!.. Немедленно возвращайтесь в аббатство. Вам еще предстоит объяснить, с какой целью вы ушли в лес и чем занимались минувшей ночью.

Он не успел опомниться, как Эмма с силой ударила его в грудь, заставив отступить.

– Кто это здесь приказывает? – воскликнула она, уперев руки в бедра и наступая на воина. – Кто ты? Наемник без рода и племени, продающий за золото свой меч. Я буду вынуждена сообщить графу Фульку, как ты обошелся с его сыном и какие оскорбления нанес нам обоим. Любопытно будет взглянуть, долго ли после этого ты останешься у него на службе.

В первый миг Эврар даже опешил. Кулаки его непроизвольно сжались. Но ударить эту верещащую пичугу он не посмел. Ее пронзительные карие глаза словно удерживали его. Глаза Эда, взгляд Эда Робертина… Ему стало не по себе. Он затряс головой, отгоняя наваждение. В этой рыжеволосой девушке текла кровь Каролингов, и довольно скоро ей придется стать его герцогиней.

Эврар хмыкнул в усы и дурашливо поклонился.

– Не угодно ли будет возлюбленнейшей госпоже проследовать в Гиларий-в-лесу?

Эмма обеими руками отвела упавшие на лицо волосы и милостиво кивнула, словно прощая его.

Эврар опять хмыкнул. В дерюгу одета, а гонор как у настоящей госпожи.

– Угодно, но позднее.

Заявив, что она голодна, девушка взяла руку Ги и повела его за собой. Эврар, потоптавшись, медленно потянулся следом.

Под старым дубом журчал лесной родник. Вода накапливалась в небольшом углублении среди мха и тонкой струйкой исчезала в траве. Рядом стояло какое-то грубое сооружение – маленький алтарь эльфийского божества лесной воды. Там лежали засохшая лепешка и кусок заплесневевшего сыра. Лесные жители по-прежнему приносили жертвы божеству, дабы источник не иссяк. Но Эмму это мало беспокоило. На глазах Эврара она совершила новое святотатство. Разломив предназначенный в жертву хлеб и разделив сыр, они с Ги с жадностью набросились на еду. Жевали, склонялись к роднику и пили черную влагу прямо из углубления, о чем-то шептались и пересмеивались. Эврар, засунув за пояс свою франциску, угрюмо возвышался над ними. Эмма, откинув волосы, посмотрела на него, мгновение поколебалась, а затем, отломив кусок лепешки, протянула его мелиту. Тот лишь повел плечом и равнодушно отвернулся. Девушка, не говоря ни слова, размочила засохший хлеб в воде и продолжала его грызть.

Небо начало розоветь. Утро обещало быть тихим и золотистым. Просыпались дневные птицы, далекий рев тура тревожил покой леса.

– Что ж, мы готовы, – сказала Эмма, обходя мелита.

Здесь явно верховодила она. Теперь девушка шла впереди вместе с Ги, что-то напевая или рассказывая жениху.

«Между ними ничего не произошло, – определил Эврар. – Влюбленные, познавшие вкус грешной плоти, ведут себя иначе. Тех друг от дружки не оторвешь. Эти же словно малые дети».

Он опять почувствовал облегчение, но, скривив в насмешке губы, решил про себя, что другого такого простофилю, как этот Ги, пожалуй, не сыскать. Эдакого рохлю и зарубить не грех. Пусть только девушка выведет их к аббатству. Там придется оглушить и связать ее, оставив в лесу, пока он сходит за лошадьми. А затем… Что ж, тропу до Сомюра он хорошо запомнил. Оттуда в Тур, где его ожидают люди герцога Ренье. Даст Бог, он справится с поручением скорее, чем сам предполагал.

Эврар уже примечал пни, мимо которых проходил ночью. Пожалуй, и здесь он уже не заблудится. Воин ускорил шаги, неторопливо доставая секиру и устремив взгляд на темный затылок Ги. Взявшись за руки, молодые со смехом перепрыгнули через толстый поваленный ствол. Эврар снова приотстал и услышал, как Эмма вдруг сказала:

– Странно, мы уже совсем рядом, а что-то не слышно колокола.

Эврар замер. Остановился и глубоко втянул воздух.

– Стойте – во имя всех богов земных и подземных!

Юноша и девушка немедленно оглянулись, замедляя шаг.

Эврар стоял, сжимая топорище. Все в нем было напряжено, как взведенная пружина. Всем своим естеством, каждой клеточкой его он ощущал только одно.

Впереди была опасность, больше того – там была смерть.

Глава 5

Ни Ги, ни Эмма не поняли, что волновало мелита. Однако смутное беспокойство передалось и им. Эврар пребывал в страшном напряжении, он замер, словно гончая в стойке, и все его существо обратилось в слух. Ноздри воина трепетали. Нет, он не ошибся. Тонкое чутье не подвело его. Он обонял запах опасности.

Ги и Эмма недоуменно глядели друг на друга. Первые косые лучи утреннего солнца уже золотили верхушки деревьев. Без умолку щебетала какая-то утренняя пташка. Пахло лесным разнотравьем, и ничто не предвещало угрозы. И тем не менее Эврар знал, что она существует. Он слышал гомон вспугнутых птиц впереди, еще какие-то смутные звуки. Воздух вместе с благоуханием леса нес в себе сладковато-тошнотворный запах крови. И еще гари, гари пожарища.

Он коротко взглянул через плечо на своих юных спутников. Мысль о необходимости убить Ги теперь отступила на задний план. Что-то подсказывало ему, что сейчас не время, предстоит нечто совсем иное, куда более серьезное.

– Что случилось, Меченый? – вполголоса спросил Ги.

Он сделал им жест приблизиться. Глаза его возбужденно блестели.

– Там что-то происходит! Ни звука!

Они вмиг стали покорны. Его состояние подчинило юношу и девушку. За ним был опыт бойца, а значит, сейчас он стал главным.

Крадучись, Эврар бесшумно двинулся вперед, сделав спутникам знак оставаться на месте. Какое-то время они стояли в неподвижности, но потом Эмма, а за ней следом и Ги двинулись вперед.

Под обросшим большими бородами лишайника старым дубом лицом вниз лежал человек. На нем была темная сутана монаха-бенедиктинца. Шишковатая голова с неровно выбритой тонзурой была обнажена.

– Да это же блаженный Ремигий, – ахнула Эмма.

Эврар шикнул на нее, но девушка уже ринулась вперед и замерла над поверженным телом. Из спины слабоумного торчала тридцатидюймовая оперенная стрела.

– Боже всеблагой и правый!..

Эврар, оглядевшись, приблизился, присел у тела монаха и перевернул его. Тот глухо застонал. Алая пенистая кровь струилась у него из ноздрей, скапливаясь в морщинистых углах рта.

– Отец Ремигий, это я, Птичка! – ласково позвала девушка, погладив юродивого по щеке.

Лишенные ресниц веки медленно поднялись. Взгляд монаха был бессмыслен, потом в нем что-то мелькнуло, на щеке дрогнул мускул, искривив рот в подобии улыбки.

– …Птичка… Э… ма… ма…

– Кто же это тебя, бедняга?

По-детски обиженное выражение мелькнуло на лице брата Ремигия. Он попытался заговорить, но издал лишь слабый задыхающийся звук. Кровь вдруг потоком хлынула из ноздрей и рта, бледность залила лицо, и все с тем же обиженным выражением он испустил дух.

Эмма ощутила тошноту от запаха крови и, судорожно зажав рот, кинулась к кустам. Ги опустился на колени, медленно прочел заупокойную молитву и закрыл глаза покойного. Эврар пребывал в задумчивости, потом резким движением вырвал из обмякшего тела отца Ремигия стрелу. Взглянул на наконечник и нахмурился.

– Мы должны похоронить его по христианскому обряду, – проговорил, поднимаясь с колен, Ги.

Все еще тяжело дыша, к ним приблизилась девушка.

– Аминь, – сказала она тихо. Потом решительно сжала кулачки: – Кто мог это сделать? Кому помешал бродяга-блаженный?

Эврар, покусывая ус, смотрел на кровавый след, виляющий в траве.

– Видимо, его подстрелили в долине. Но он прошел или прополз довольно далеко. Ад и демоны! До чего же выносливы эти полоумные!

Эмма, прищурившись, взглянула на Ги.

– Если это сделали люди твоего отца…

– Нет! – прервал ее Эврар, трогая наконечник стрелы – плоский, с ложбинкой посередине. – Это норманнская стрела.

Он хищно усмехнулся.

– В Гиларии-в-лесу – норманны!

Девушка судорожно вздохнула, глаза ее расширились. Ги потемнел, лицо его мгновенно осунулось.

– Тогда… – сказал он, – тогда нам нельзя туда возвращаться… Видно, само провидение хранило нас, уводя прочь от Гилария, и мы не должны злоупотреблять милостью небес.

Эврар кивнул.

– На этот раз ты прав, мальчик. Нам следует уйти как можно дальше и схорониться в лесу.

Лицо Эммы залила восковая бледность.

– Матушка! – вдруг воскликнула она. – Там осталась матушка!

И прежде чем они успели опомниться, она стремглав бросилась сквозь кусты в сторону аббатства.

Эврар метнулся за ней, ломая сучья и круша подлесок. Девушка неслась, как лань, светлым пятном мелькая среди деревьев. Мелиту приходилось напрягать все силы, чтобы догнать ее. Деревья расступились, явственно донеслись какие-то крики, шум. Эврар на ходу подхватил сухую корявую ветвь и метнул ее в ноги Эммы, а когда она, споткнувшись, стала падать, с глухим рычанием прыгнул и навалился на нее всем телом, вдавливая лицом в мох и жухлую прошлогоднюю листву.

– Тихо, девочка, тихо, – все еще задыхаясь, бормотал он. – В одиночку на норманнов не ходят…

Он едва удерживал ее судорожно рвущееся тело, стараясь заглушить стоны ее протестов. Их догнал Ги и залег рядом в чаще, понимая, что мелит безусловно прав и вмешиваться нельзя. Наконец Эмма утихла. Лишь плечи ее вздрагивали.

– Ты не будешь больше шуметь, рыженькая?

Девушка замотала головой. Тогда он медленно разжал руки, и Эмма подняла мокрое от слез, перепачканное лицо.

Они лежали на самой кромке леса, в кустах колючего терновника. Два шага вперед – и они оказались бы на открытом пространстве. Сквозь прозрачную молодую листву они видели, как едкий черный дым пожарища плыл над долиной. Горели почти все постройки в селении. Огромным костром полыхала церковь. В дыму и копоти шевелились силуэты людей. Норманны! Эврар и Ги тотчас узнали их – рослые, в рогатых или совершенно гладких шлемах, облаченные в кольчуги или буйволовые куртки с нашитыми бляхами, ноги охватывают лохматые обмотки из овчины до колен. Некоторые из воинов обнажены до пояса и расхаживают с окровавленными секирами в руках. Все кончено, это ясно. Сопротивление аббатства сломлено, и норманны хозяйничают в Гиларии как у себя дома. Нападение произошло в предрассветный час, когда бдительность стражи ослабевает, а сон особенно крепок. Эврар опытным глазом определил это, оценив количество жертв и то, как много успели разрушить и сжечь викинги. Селение уничтожено, ворота аббатства выбиты, занялся местами частокол из бревен, и сами норманны тушат его. Разумеется, пожар в монастыре им ни к чему, они пришли грабить.

По склонам, в траве, в русле ручья валялись тела убитых. Трупов было много, перебита была почти половина мужского населения лесной долины – монахи, сервы, литы. Видимо, обитатели Гилария хоть и запоздало, но все же пытались организовать сопротивление, и в отместку норманны устроили бойню, а теперь расхаживали, поминутно оскальзываясь на мокрой от крови траве и переступая через павших. Иные из защитников лежали, раскинув руки, с оперенными черными стрелами в груди, иные, искромсанные страшными ударами секир, плавали в лужах собственной крови, но были и такие, кто еще слабо стонал, выказывая признаки жизни. Норманны хладнокровно добивали раненых, а метавшихся в панике среди пепелищ сервов, перепуганных женщин, плачущих детей и уцелевших монахов сгоняли ударами кнутов и древками копий в небольшую толпу на лугу за горящей церковью. Туда же гнали и скот. Огромный бык оглушительно ревел, пугаясь огня, блеяли мечущиеся овцы. Обезумевшая в суматохе здоровенная свинья с пронзительным визгом пыталась укрыться среди трещавших и дымивших плетней, и несколько норманнов с хохотом и гиканьем гонялись за ней, наступая на трупы павших. Молодая монахиня отчаянно кричала, вырываясь из лап огромного варвара, который, оттащив ее в сторону, к светлому стволу все еще сохранившего гирлянды цветов майского шеста, швырнул ее на землю и торопливо навалился сверху. С воплями к нему поспешили еще трое и столпились, отталкивая друг друга, пока их приятель не насытился. Кто-то из монахов, отсюда нельзя было разглядеть, подняв вверх крест, пытался усовестить норманнов, но его оттолкнули, и монах кубарем покатился обратно в сгрудившуюся в страхе толпу.

Когда дым относило ветром, становилась видна колокольня монастыря, на верхнем ярусе которой через перила свешивалось тело брата-звонаря. Его, видимо, убили еще до того, как он успел ударить в набат. И все же Эврар был уверен, что именно гул этого колокола достиг его ушей в лесу, когда он проснулся, сам не зная отчего. Вырвавшись из толпы, в сторону леса, прямо к их укрытию со всех ног кинулся беловолосый, кричащий в испуге мальчик лет шести. Эврар весь подобрался, увидев, как за ним кинулся норманн, и сжал рукоять секиры. Однако преследователь настиг ребенка еще на полпути, поднял его над головой и с силой швырнул оземь. Крик малыша оборвался. Норманн пнул тельце ногой и, когда мальчик, как тряпичная кукла, откатился прочь, постоял мгновение и, пожав плечами, двинулся назад. В толпе исходила воем женщина, прижимая к себе еще одного, очень похожего на погибшего, светловолосого ребенка.

Эврар перевел дыхание и немного расслабился.

– Ад и демоны! Удача, что он не наткнулся на нас.

Эврар взглянул на своих спутников. Оба были бледны, в широко распахнутых глазах девушки стоял ужас. Следовало хоть ненадолго отвлечь их, заставить думать о другом.

– Видите норманна на высоком гнедом жеребце? Который только что вырвал копье из тела пригвожденного к частоколу серва? Это и есть сам Ролло. Я видел его, когда ездил выкупать герцога…

Он прикусил язык, поймав себя на том, что едва не проговорился. Но его спутники ничего не заметили.

– Вульфрад!.. – простонала Эмма и закрыла глаза. Из-под ресниц текли крупные слезы.

Эврар мгновенно понял. Он не придал значения тому, что полураздетый, прибитый копьем к частоколу франк и есть тот молодой кузнец, что так увивался за Эммой. Да и где уж было его узнать. Голова парня висела, щегольскую красную тунику с него сорвали. И сейчас же Эврар увидел эту тунику, облегавшую некую знакомую фигуру. Немой коробейник! Он подошел прямо к Ролло и заговорил с ним – в этом не было сомнения. Мнимый торговец на что-то указывал Ролло, и оба смеялись. В глубине души Эврара шевельнулся гнев на себя. Как он, десятки раз сталкивавшийся с северными волками, не распознал в немом норманна? Это хищное лицо, рост, немота, чтобы выговор не выдал викинга… Эврар был слеп, думая лишь о дочери Эда. Ведь он знал лучше кого бы то ни было, что норманны редко нападают вслепую, не разведав заранее, где есть пожива. Богатый монастырь в лесу – легкая добыча. Эврар видел, как норманны сгоняют коров, со смехом покрывают крупы коней богато расшитыми ризами, грузят на телеги снедь, покрывала, церковную утварь, бочонки с вином… Проклятье! Если бы он вчера удосужился минуту-другую поразмыслить! И хотя Эврару не было дела до всех этих монахов, литов и сервов, он люто ненавидел норманнов.

Отчаянно визжала свинья, которую норманны наконец повалили и теперь вязали ей ноги. Сбившихся в кучу пленников викинги хлестали, как скотину. Эврар был несколько озадачен тем, что они оставили в живых столько пленных, перебив лишь стариков да больных. Даже детей не отделяли от матерей, а у взрослых щупали мускулы, заглядывали в зубы, предназначая пленников, очевидно, для продажи в рабство. На женщинах и девушках раздирали одежды, разглядывали тела, отбирая понравившихся. Свирепо ругались при дележе. Кричала какая-то женщина, цепляясь за девушку, которую тащил бородатый норманн в остроконечном шишаке. Норманну, видимо, это надоело, он выхватил топор и замахнулся. Девушка отчаянно вскрикнула, вцепившись в его руку, после чего сама освободилась из объятий матери и пошла за воином. Женщина закрыла руками лицо и упала на колени, раскачиваясь из стороны в сторону. Она не видела, как разбойник, намотав косу ее дочери на руку, повалил ее на землю под частоколом аббатства, грозно рыкнув на подоспевшего было другого викинга.

– Сезинанда, – тихо произнесла Эмма и спрятала лицо в ладонях.

«Пусть выплачется, – подумал Эврар. – Но потом надо немедля уходить. Жаль, что нельзя достать лошадей. Но главное, что погони не будет. Пусть Фульк останется в заблуждении, что и его отпрыска, и будущую невестку увели норманны».

Донесся истошный вопль. От гари, от плывшего в их сторону дыма першило в горле. Ги пал лицом в мох, давясь кашлем. Когда он поднял голову, глаза его слезились – то ли от дыма, то ли от увиденного.

– Яко звери лютые, – промолвил он на латыни и сжал крест на груди. – Как человек может уразуметь Божью волю, когда творится подобное? Господи Всемогущий! Почему ты позволяешь торжествовать дьяволу?

Эмма подняла голову. Губы ее распухли, слезы оставили влажные борозды на грязных щеках. Но глаза оставались ясными и упорно искали кого-то.

– Матушка, – тихо сказала она. – Я нигде не вижу моей матушки.

– Нам пора уходить, – глухо сказал Эврар. – Поспешим, пока они не обнаружили нас.

Он внезапно схватил попытавшуюся было вскочить девушку за руку.

– Куда, во имя неба! Тебе не терпится разделить участь своих подруг?

Эмма резко рванула руку.

– Башня Святой Марии цела! Там никого нет. Я должна попытаться хоть что-то узнать о судьбе матери.

Эврар хмыкнул.

– Как же! Оставят эти волки хоть что-то в овчарне, где побывали.

Девушка вновь начала вырываться.

– Да пойми же, пес! Ги, прикажи ему! Он ведь в услужении у твоего отца, он ваш наемник…

Ги кусал губы.

– Это более чем опасно, Эмма. Эти пособники нечистого рыщут повсюду. Эврар прав. К тому же женщине твоего рода не пристало рисковать своей жизнью – таково веление Отца Небесного.

Эмма стремительно повернулась и смерила юношу уничтожающим взглядом. Так могла глядеть лишь дочь короля Эда, его сила чувствовалась и в ней.

– Жалкий трус!

– Эмма, ты должна понять…

Но она уже не глядела в его сторону. Повернулась к Эврару, сжала его руки своими.

– Слушай, мелит! Ради всего, что свято для тебя, помоги мне. Видишь, ее нет ни среди пленных, ни среди тел, усеивающих долину. И если ее нет и в башне, то, возможно, она нашла убежище в лесу… Так уже было много лет назад. Я должна иметь надежду, мелит! Заклинаю тебя прахом твоих предков!

Порфирородная принцесса умоляюще глядела в глаза наемнику-убийце, сознавая, что в том, на что она решилась, только он в силах ей помочь. Ее мольба рвалась из глубины сердца, и непередаваемо прекрасный образ ее матери-королевы возник перед Эвраром. В груди наемника что-то дрогнуло. Казалось, он смутился. «По крайней мере, потом она будет знать, чем обязана мне, и с нею будет меньше хлопот в дороге».

– Идем!

Они крались, как тени. Эврар, за ним Эмма, все еще в накидке Ги, и немного позади сам юноша. Воин приглядывался – не направляется ли кто из норманнов в лес. Но тем хватало дел и в долине. Он видел, как Ролло въехал верхом в ворота монастыря. Несколько норманнов последовало за ним. Другие хлопотали в селении. Старая каменная башня одиноко стояла в дальнем конце долины. Заросли подступали прямо к окружавшему ее частоколу.

«Возможно, и получится», – решил Эврар.

Они выскользнули из леса и, прижимаясь к частоколу, прокрались ко входу и метнулись во двор. Здесь повсюду валялись тела норманнов, пронзенные стрелами.

«Неужели святые сестры оборонялись?» – изумился Меченый.

Внезапно он замер и тут же опрометью кинулся за груду бревен у стены. Эмма и Ги последовали за ним. Все трое затаились, едва дыша и прижимаясь к земле. Из дверей башни доносилась грубая норманнская речь, а затем показались двое – стройный юноша с бледным некрасивым лицом в богатой кольчуге и седой великан в рогатом шлеме, с заплетенной в косу бородой. Старик что-то вертел в руках, юноша искоса разглядывал его находку. Эмма вдруг вцепилась зубами в руку, чтобы не закричать. В лучах поднявшегося над лесом солнца ярко блеснул голубоватыми искрами драгоценный крест ее матери.

Оба викинга, переговариваясь, прошли мимо, и наступила тишина. Эврар взглянул на девушку. Лицо ее было мокро от слез.

– Может быть, вернемся в лес?

Эмма медленно покачала головой.

– Нет, я должна найти ее.

Девушка стремглав кинулась под старую арку башни.

Первый этаж каменного круглого строения, видимо, служил часовней. Рядом с небольшим возвышением в нише валялась поверженная статуя Богородицы. Алтарный покров был сорван. Светильники лежали опрокинутыми, масло растеклось, смешиваясь с кровью убитой дородной монахини. Каменная лестница вела вдоль стены наверх. Эмма стремительно взбежала по ней. Здесь стояли ложа монахинь, с которых уже сорвали белье, и пара ларей, еще не разграбленных. Один был изрублен секирой, но, видимо, так и не вскрыт. Эмма по такой же каменной лестнице устремилась дальше. Эврар и Ги двинулись следом, услыхав наверху ее возглас.

Она стояла на коленях у окна – там, где лежала Пипина Анжуйская. Рядом с графиней покоился длинный лук, ее побелевшие пальцы все еще стискивали его.

– Матушка, – тихо позвала девушка, бережно приподнимая голову убитой. Головного покрывала на графине не было. Ее рыжие, но другого оттенка, чем у Эммы, волосы были в беспорядке. На бледном лице отчетливо проступили веснушки, не заметные ранее.

Девушка охнула, почувствовав на ладонях липкую кровь. У Пипины была страшная рана, нанесенная норманнским топором, перерублена ключица. Осколки кости смешались с плотью и волокнами головного покрывала. Эмма беззвучно заплакала.

Эврар пожал плечами и отошел. Ги начал было читать заупокойную молитву, когда окрик Эммы заставил его остановиться.

– Она дышит! Хвала небесам, она жива!

Теперь приблизился и Эврар. Склонился, приложил к устам женщины лезвие секиры, и оно сейчас же затуманилось. Действительно, графиня жива, но, когда он взглянул на страшную рану, на то, как струилась кровь, он понял, что никакой надежды нет, но почему-то не сказал об этом девушке. Эмма устремилась к небольшому ларчику в нише, не замеченному викингами за связками лекарственных трав. Достала чистое полотно и попыталась наложить повязку. Однако кровь не унималась. Эврар переглянулся с Ги. Юноша обучался в монастыре врачеванию и тоже сознавал, что все бесполезно. Однако и он молчал.

Пипина Анжуйская вдруг слабо застонала. У Эммы дрожали руки, кровь неотвратимо проступала и проступала сквозь белое полотно.

– Матушка, потерпи немного. Бог милосерден… О, матушка!

Золотистые ресницы графини дрогнули. Она нахмурилась, словно только сейчас ощутив боль, и медленно открыла глаза. Графиня смотрела на дочь, не узнавая, однако спустя минуту ее взгляд прояснился.

– Моя принцесса… Ты жива!

– Все будет хорошо! Я вылечу тебя. Мы унесем тебя из этого ада.

Голос девушки дрожал, в нем явственно слышались слезы. Бледная улыбка тронула губы Пипины Анжуйской.

– Нет, ангел мой…

Она коротко застонала, но вскоре едва слышно заговорила:

– Хвала Деве Марии, я еще жива и могу сказать… Ты должна узнать об этом, прежде чем я умру!

– О нет! Нет!

– Слушай меня, девочка. Я взяла грех на душу… Я скрыла… Но оправданием послужит моя любовь к тебе. О, Эмма… Ты так недомогала, что, когда пришла в себя, в твоей головке все смешалось… Я несла тебя на руках через лес, и ты назвала меня матушкой. Ты все позабыла… И немудрено, ты ведь выросла у меня на руках и вскормлена моей грудью.

Она снова застонала.

Эврар нахмурился. Он догадывался, о чем намерена поведать графиня Пипина, но не осмеливался ее прервать. Худший из грехов – помешать исповедоваться умирающему.

– Ты не моя дочь!.. – выдохнула Пипина.

– Что? Что вы такое говорите?

Девушка беспомощно смотрела то на Эврара, то на Ги.

– Она бредит!

– Нет, моя девочка. Ты должна знать, что я была всего лишь твоей кормилицей. Эд, великий король франков, был твоим отцом. Родила же тебя Теодорада из дома Каролингов. Ты их дочь… Но ты была всем, что осталось мне после того ужаса, что я пережила в Байе… Я не могла не откликаться, когда ты звала меня матерью…

Пипина вдруг широко открыла глаза.

– Норманны!.. О, беги, беги отсюда, Птичка! Улетай от этих дьяволов! Они – слуги самого сатаны… Ролло – мерзкий смердящий оборотень. Спасайся, мое сокровище.

– Матушка!

– Молчи. Беги, пока не поздно. И храни тебя Господь от козней этого чудовища. Он мертвец, живой мертвец. Я сама убила его, своей рукой пригвоздила его же мечом к ложу, на котором он истязал меня. Я слышала, как трещат его кости под острием. Он мертв, так спасайся же от него…

Пипина вдруг откинулась на руках Эммы. Последнее усилие сломило ее. Вместе с прерывистым дыханием потоком хлынула кровь. Глаза Пипины стали стекленеть, но взгляд был по-прежнему устремлен на Эмму. Едва слышно она прошептала:

– Храни тебя Христос и Пречистая Дева… Беги…

Взгляд ее остановился. Последнее дыхание слетело с уст, веки опустились, и тело графини обмякло.

Эмма заскулила, как щенок, обхватив ее и притянув к себе. Она рыдала, сцепив зубы и баюкая тело той, кого так долго считала своей матерью. Она целовала ее остывшие веки, бледные губы, еще теплые руки, которые так часто ласкали ее рыжие волосы. Она вся была покрыта кровью Пипины, но не замечала этого.

Ги закусил губы и отвернулся. Эврар тоже поднялся, шагнул к узкому, словно бойница, окну с выбитым ставнем и стал наблюдать за норманнами, похлопывая лезвием секиры по сапогу. В любой момент они могут вспомнить о недограбленной башне и явиться сюда за сундуками. Но Эмму сейчас не оторвать от тела матери. Что ж, женщина, которая в одиночку уложила полторы дюжины норманнов, достойна того, чтобы ее оплакали.

Солнце медленно карабкалось в вышину. Ги тихо молился, стоя на коленях у стены.

Тем временем Эврар с облегчением заметил, что разбойники больше не шарят по долине, а устроили пир. На грубом вертеле жарилась свинья, ощипав два десятка кур, тушки разбойники бросили в уголья сгоревшей церкви, где они и пеклись. Построек аббатства пока не трогали, и Эврар недоумевал – почему. Лошади норманнов были привязаны недалеко от монастырского частокола к вбитым в землю кольям. Внезапно Эврар весь напрягся, обнаружив среди норманнских скакунов своего вороного.

Коня было легко узнать по широкому белому пятну на лбу и белой отметине на правой задней ноге. В лучах солнца переливалась шелковистым блеском его шерсть, словно по бокам и крупу пробегали синие молнии. Пышная грива свешивалась на сторону, султан хвоста едва не касался земли. Могучий и в то же время поджарый, он выгодно отличался от лошадей викингов изящной длинной головой, небольшими ушами и упругой, гибкой шеей. Но для Эврара он был еще и другом, соратником, с которым они вместе пережили немало опасностей. Выносливый, сильный, стремительный, этот конь был обучен для боя, знал, как вести себя в схватке, и в стычках служил как бы третьей рукой. Еще совсем недавно герцог Ренье предлагал за этого вороного господский манс с постройками, но Эврар наотрез отказался. И вот теперь он достался северным варварам! Проклятье!

Эврар сжал зубы, сдерживая клокочущую ярость. Он видел, что норманны обратили внимание на вороного и обступили его. Затем подъехал сам Ролло, спрыгнул со своего коня и стал оглаживать вороного. Сейчас же принесли седло, уздечку, но конь ржал и вскидывал голову, обеспокоенный чужими запахами. Наконец Ролло вцепился в его холку и рывком вскочил в седло, да так, что конь от неожиданности присел на задние ноги, вздыбился и заржал. У Эврара сжалось сердце. Этого жеребчика он еще совсем диким выбрал в табуне, выпестовал его, как дитя, приручил, объездил. А теперь… Конь рвался и плясал под чужаком, вскидывал задом, порывался взвиться на дыбы. Но норманн вцепился в него, как клещ. С силой рвал поводья, сдерживая коленями, мучил, пока вороной не смирился и, оскорбленно взвизгнув и оскалив зубы, рысью пошел по кругу.

– Это тебе не сойдет с рук, вонючий конокрад! – процедил сквозь зубы Эврар. Отвернувшись от окна, он заходил по кругу, пытаясь сдержать бешенство. Ги сидел на корточках возле Эммы, негромко произнося слова утешения, однако девушка словно не слышала его. Она сидела в горестном оцепенении, и только слезы текли и текли из ее широко открытых глаз. Эврар снова подошел к окну. Ролло уже слез с седла, подошел к кострам и получил на кинжале свою порцию мяса. Начищенный до блеска обруч схватывал его длинные волосы. Приняв из чьих-то рук мех с вином, Ролло припал к нему и долго пил. Вино красными струями текло по его груди. Эврар облизал губы. С утра у него и маковой росинки во рту не было, а солнце уже почти стояло в зените. Он видел, что норманны даже пленникам дали поесть.

– Теперь пора уходить, – проговорил он немного погодя.

Ги поднялся.

– Идем, Птичка. Мы возьмем тело графини с собой и похороним его по-христиански в лесу.

Девушка не шелохнулась.

– Умоляю тебя, Эмма. Здесь опасность. Вспомни, ведь твоя мать…

Он осекся. В памяти всплыли слова, которые произнесла Пипина Анжуйская перед кончиной.

– Она умоляла тебя как можно скорее бежать от этих дьяволов.

– Вставай, вставай, – грубо толкнул девушку в плечо коленом Эврар.

Эмма коснулась сухими губами лба Пипины.

– Прощай, матушка. Да покоится душа твоя в мире.

Сложив ладони покойной у нее на груди, Эмма какое-то время разглядывала свои залитые кровью руки, промокшую, набухшую алым холстину платья, а затем резко встала на ноги. Слез как не бывало. На ее лице было упрямое и решительное выражение. И еще – ненависть.

«Вылитый Эд», – невольно подумал Эврар, однако забеспокоился, поняв, что Эмма что-то задумала. Подняв с земли лук графини, девушка негромко проговорила:

– Клянусь всей любовью, что питала к тебе, я не уйду из Гилария, пока не увижу, что у этих пожирателей падали кровь так же красна.

Она бегом бросилась вниз. Окованный железными полосами сундук, который не поддался секирам норманнов, распахнулся, когда девушка нажала потайную пружину. Там оказались одежда и парчовые покровы, а сверху лежали колчаны, туго набитые оперенными стрелами, и еще пара луков. Эмма забросила пару колчанов через плечо и только теперь оглянулась на своих растерявшихся спутников.

– Вы намерены помочь мне или нет?

Не дожидаясь ответа, она вручила им луки и запас стрел. Ошарашенные мужчины не возражали, только Эврар свирепо выругался. Ги в отчаянии воздел руки:

– О небо, что ты задумала? – Голос юноши срывался. – Ты не должна этого делать. Они – исчадие ада, а ты… ты как стебель цветка.

Эмма молча закрутила косу, затолкала ее сзади под головную повязку и набросила капюшон.

– Я свое дело сделаю, остальное – воля Божья!

Ги в отчаянии схватил ее за руки:

– Опомнись, во имя всего святого. Это безумие!.. Все равно этим разбойникам не избежать божьей кары…

Девушка вырвалась и отступила на шаг.

– Уповать на Всевышнего – вовсе не значит сидеть сложа руки! И не становись между мною и моей местью, ибо того, кто вмешается, могут поразить стрелы с обеих сторон.

Эврар догнал ее лишь во дворе.

– Тебя выпороть следует. Мальчишка прав, ты ничто против грубых норманнских псов…

Эмма рванулась.

– Прочь, мелит! Ступай своей дорогой, а свою я отыщу сама!

Но он держал ее крепко, прикидывая в то же время, сможет ли, не поднимая шума, силой затащить девушку в лес. Но она словно читала у него в мыслях.

– Я буду так вопить, Эврар, что норманны примчатся сюда, как охотники на звуки гона. Оставь меня, так будет лучше, ты ведь не хочешь, чтобы тебя плетью, как раба, погнали в стадо.

– Нет, – тряхнул головой Меченый. – А вот тебе, я вижу, страстно хочется стать подстилкой для норманнских волков.

Лицо Эммы стало еще бледнее.

– Моя мать не оставила Байе, пока не отомстила за гибель близких. Сознание этого давало ей покой на протяжении всей земной жизни. Я же…

– Но ты не ее дочь! – в отчаянии воскликнул Ги.

– Я дочь графини Пипины! Только ее я знала и любила!

Эврар, все еще державший ее, злобно усмехнулся.

– Кажется, кого-то сегодня выворачивало наизнанку при одном только взгляде на кровь мертвого юродивого?

Губы Эммы дрогнули в печальной улыбке.

– Это было так давно! Во мне все умерло, мелит, умерло и родилось заново.

Кажется, Эврар готов был в это поверить. Легкомысленный облик Птички исчез навсегда, и это юное прекрасное лицо словно состарилось на десятилетие в считанные часы.

– И ты готова убить человека? – с насмешкой спросил он. – Ты, монастырская воспитанница, добрая христианка? Вспомни, чему тебя учили – и подставь другую щеку.

Он загораживал ей дорогу. Эмма вскинула голову:

– Но Евангелие говорит: «Продай одежду свою и купи меч». А что же до убийства… На охоте я убивала и нежных ланей, и благородных оленей, и свирепых вепрей. Неужели я не смогу поднять оружие против убийц моей матери?

Эврар покосился в просвет между бревнами. На лугу норманны заставили пленных подобрать тела убитых. Теперь в любую минуту они могут заявиться сюда.

– То, что ты задумала, выполнить столь же трудно, как быку пролезть в дымовую отдушину, – медленно проговорил Меченый. И, продолжая глядеть прямо в глаза девушки, с насмешкой спросил: – И как же маленькая Птичка собирается отомстить отряду необузданных викингов?

Эмма какое-то время молчала.

– Я проберусь в монастырь Святого Гилария и спрячусь среди построек…

– Монастырь сожгут, – уверенно прервал ее Эврар.

– Я не буду там долго отсиживаться. Их лошади возле частокола, который в нескольких местах прогорел. Я проберусь сквозь брешь и захвачу коня, но, прежде чем уехать, я заставлю мои стрелы отведать крови убийц моей матери.

– Безумие! – простонал Ги. – Ради двух-трех поверженных врагов ты готова рисковать жизнью, честью, свободой!

Эврар молчал. План девчонки был полон недостатков. Но одно в нем его устраивало. Лошади! Кто знает, может, ему и удастся вырвать вороного из лап этих ублюдков.

– Ты хорошо держишься верхом?

– Я часто ездила на мулах.

Эврар пренебрежительно скривился.

– Не то. Это не боевые кони норманнов.

Она вскинула голову.

– Зато я лучше их знаю леса. Главное – увести их за собой к болотам. Я знаю все тропы через топь, а им придется барахтаться в трясине!

Эврар на миг задумался, затем снял с одного из мертвых викингов шлем и нахлобучил на голову девушки поверх капюшона.

– Не мешает?

Эмма ощутила отвращение. Шлем из толстой кожи со стальными ободьями смердел чужаком. В первый миг она хотела было его сбросить, но увидела, что Эврар и для себя подобрал гладкий шлем с наличием, а другой протянул Ги. Черные глаза воина в прорези шлема казались бездонными провалами.

– Мы идем, – кивнул он. – И да пребудет с нами благословение небес.

Они снова проскользнули в лес и стали красться за стволами. В селении викинги уже сожгли все, что могло гореть. Даже мельницу они зачем-то разрушили, и вода из заводи с глухим шумом хлынула в низину, неся и переворачивая тела убитых. Норманны, глядя на это, хохотали.

Незамеченными они пробрались к зарослям, ближе всего подступавшим к монастырю. Здесь стена частокола и в самом деле в нескольких местах прерывалась, на ее месте дымились груды углей. Им предстояло преодолеть небольшое открытое пространство, но их скрывали от луга, где расположились викинги, постройки аббатства. Норманн, стоявший на страже на площадке колокольни, был обращен к ним спиною, поглощенный тем, что творилось в долине.

Эмма повернулась к Ги.

– Я не смею тебя принуждать. Ты можешь остаться здесь, в лесу. Они тебя не найдут.

Юноша глубоко вздохнул.

– Нет, я не покину тебя. И да свершится воля Божья!

Эмма шагнула к нему и крепко поцеловала в губы.

– Я рада, что не ошиблась в тебе, мой монашек.

А Ги подумал, что именно он ошибался в ней. В этой переполненной жаждой мести молодой женщине чувствовалась непоколебимая сила. Она ни на йоту не напоминала ту веселую Птичку, ту волшебную фею, что танцевала на древнем алтаре при свете луны. И тем не менее оставить ее он не мог.

Втроем они торопливо пересекли открытое пространство и прижались к частоколу. Эврар осторожно заглянул в пролом. Кажется, все тихо. Вокруг высились хозяйственные постройки, доносилось мычание недоенных коров, которых норманны на время заперли в хлеву. Где-то квохтали куры, порой надсадно кричал осипший петух. Викингов нигде не было видно.

Соблюдая осторожность, они проникли вовнутрь. Эврар кивком приказал Эмме, чтобы она вела. Девушка беспрекословно подчинилась. Они обошли птичник, и теперь в просвете меж построек завиднелись силуэты норманнов на мощеном главном дворе монастыря. Слышался чей-то истошный крик. Эмма на миг замерла, обеспокоенно оглянулась на Эврара и, словно почерпнув силы в его сумеречном взгляде из-под железного наличья шлема, решительно двинулась дальше.

Она намеревалась провести их прямиком через коровник к строениям рефектория,[88] откуда недалеко было и до пролома в частоколе, за которым паслись лошади. Занятые попойкой и дележом добычи, викинги не охраняли их.

В хлеву шуршало под ногами сено, и они не сразу заметили фигуру сидящего викинга, занятого дойкой. Тот повернул к ним голову в круглом шлеме, но не распознал в них чужаков. Однако спустя секунду он вскочил, схватившись за лежащий рядом дротик. Эврар оказался проворнее. Одним взмахом франциски он снес норманну голову, и обезглавленное тело, выплеснув фонтан крови, подпрыгнуло и рухнуло, дергаясь и извиваясь. Голова, храня изумленное выражение, откатилась, как кочан капусты, к ногам Ги. Алая струя крови из перерубленной артерии смешалась в подойнике с пенистым молоком. Корова испуганно замычала, чуя ее запах, затопталась в стойле.

Ги отшатнулся:

– Господи, помилуй!..

Эмма медленно опустилась на колени. На устах ее блуждала странная, почти безумная улыбка.

– Как хорошо!.. Господи, как славно…

Она погрузила пальцы в зияющую рану.

– Кровь… Кровь норманна… Сладко… Ты настоящий воин, Эврар.

Мелита невольно покоробило. Эта девочка вся в крови… Никто еще так не благодарил его за убийство.

Корова подалась назад, опрокинув подойник. Эврар напрягся. Совсем рядом послышались голоса. Кто-то шел сюда, и он, торопливо схватив поверженное тело за ноги, оттащил его в сторону, за кучу прелой соломы.

– Сейчас не время для этого! Ги, скорее спрячь голову!

Юноша, бледный как полотно, поднял ужасный обрубок. Но голова внезапно выпала из шлема, за который ухватился юноша, и покатилась в сторону открытой двери.

– Дьявол! Прочь отсюда!

Они бегом покинули хлев. Эмма, завидев в отдалении чей-то силуэт, кинулась к наружной лестнице, и они проследовали за нею в помещение дормитория[89] на втором этаже. Эврар захлопнул за собой дверь и опустил засов. Поначалу ему показалось, что норманны их не заметили, голоса внизу по-прежнему звучали спокойно. Но затем раздались негодующие возгласы, и мелит догадался, что викинги, видимо, наткнулись на отрубленную голову сотоварища.

Меченый отчасти понимал их речь и теперь слышал, что те ошеломленно и зло бранятся. Однако кто и когда зарубил норманна, вновь прибывшие не могли понять.

Эврар огляделся. Эмма и Ги уже стояли в противоположном конце дормитория и, прячась за ставнем, глядели на что-то за окном. Он приблизился и тоже взглянул.

Окно выходило в прямоугольный монастырский дворик, опоясанный галереей клуатра. Именно здесь возвышался большой каменный крест, и теперь на нем было распято обнаженное тело преподобного Ирминона. Аббат глухо стонал, уронив голову. Его бело-розовое тучное тело было исполосовано багровыми рубцами. Нестерпимо несло паленым мясом.

Близ креста был разведен большой костер, в котором викинги калили кузнечный молот. Гигант Ролло, перебрасывая из руки в руку увесистый ломоть монастырской ветчины, от которого он порой откусывал, разглядывал распятого аббата. У костра на корточках сидел «немой» в красной тунике и клещами поворачивал в пламени молот. Рядом стояли еще несколько норманнов, и среди них старый викинг с заплетенной в косу бородой. Он что-то втолковывал Ролло, сокрушенно качая головой.

Наконец Ролло шагнул вперед и заговорил. Это был язык франков.

– Я ценю твое мужество, поп, но твой распятый бог тебе ничем не поможет. Умирать на кресте тебе придется еще мучительнее, чем ему, потому что он-то хоть воскрес потом. Ты же сохранишь жизнь, только если скажешь нам, где золото. Ты смелый человек, и, клянусь, я отпущу тебя с миром, если ты добровольно отдашь нам все.

Ирминон со стоном поднял голову.

– Великая честь для меня – умереть на святом кресте, ублюдок. Тебе, темному язычнику, этого не понять. И потому ждут тебя муки куда страшнее моих, и мне отрадно сознавать, что не минет тебя чаша сия. Нет у меня больше слов для тебя, отродье волка и свиньи!

Ролло невозмутимо откусил ветчины, подал знак.

– Рагнар! – кивнул он «немому».

Тот что-то ответил и засмеялся. Подхватив клещами раскаленный молот, он направился к отцу Ирминону. Аббат рванулся на кресте и стал громко читать молитву. Латинские строки прервались отчаянным, полным безысходной муки воплем, и несчастный без чувств обмяк.

«Немой» Рагнар, сквернословя, швырнул молот в костер. Ролло что-то гневно прокричал, «немой» с готовностью кивнул и обратился к некрасивому юноше, сидевшему поодаль, спиной к кресту. Тот, словно нехотя, поднялся, взял стоявшую рядом с ним посудину и вышел со двора. Рагнар продолжал доказывать свое, теперь уже бородачу с косой. Тот захохотал и хлопнул говорившего по плечу.

– Так вот почему они не сожгли монастырь… – негромко произнес Эврар. – Они не могут обнаружить тайник с золотом. Ну, да это не важно, Птичка, веди дальше.

Ни Ги, ни Эмма его, казалось, не слышали, завороженные страшной картиной во дворе.

Наконец появился посланный за водой молодой норманн и сейчас же вернулся на прежнее место. Бородатый выплеснул воду на аббата. Тот охнул и замычал, приходя в себя. Теперь бородач сам заговорил с ним. Ролло, словно потеряв интерес к происходящему, опустился на корточки возле принесшего воду юноши. Они довольно долго о чем-то совещались.

Ролло лишь покосился, когда кто-то из викингов приволок маленького брата Тилпина, и тот сейчас же заломил руки и заголосил, уставившись на распятого аббата.

Бородатый схватил монаха за шиворот и швырнул прямо к подножию креста.

– Пожалей его! – кричал он по-франкски, тыча в настоятеля корявым пальцем. – Скажи, где золото. Нам известно, что об этом знаете только ты и он. Если скажешь – наш ярл милостив, отпустит вас на все четыре стороны.

Тилпин, рыдая, подполз к кресту и обнял босые ноги аббата.

– Молчи! – сурово велел ему Ирминон. – Будь нем как рыба, сукин сын, святоша Тилпин, или я прокляну тебя в час смерти.

Маленький монах визгливо, сквозь рыдания прокричал:

– Нет золота! Нет золота! Будьте вы прокляты, нет у нас золота!

Теперь его принялся трясти Рагнар.

– Как это нет? Я сам видел его вчера в церкви – сосуды, подсвечники, ковчежцы. Вы с главным попом и другими монахами унесли его. Говори!

Тилпин, отпущенный, пал на четвереньки. Плакал, проклинал, бормотал что-то, стуча кулаками по траве.

Викинги переговаривались, словно не замечая его. Затем бородатый подошел к аббату и, размахивая возле его лица острым кинжалом, что-то проговорил. Ирминон охнул, когда норманн с силой ударил его рукоятью между ног.

Эврар резко отвернулся от окна. Кто-то поднимался по наружной лестнице, рванули входную дверь.

– Ко всем чертям! Бежим! Мы все равно никому не поможем!

Они уже двинулись было, когда новый душераздирающий вопль ворвался в окно.

Ги первым не выдержал и вернулся.

– Дьяволы! Будьте вы прокляты!

Эмма вмиг оказалась рядом. Взглянула – и беззвучно охнула.

Причитал Тилпин. Гомонили викинги. Ролло, растолкав их, прошел к кресту. Преподобный Ирминон, обливаясь кровью, висел, не подавая более никаких признаков жизни. Бородатый норманн отсек ему мошонку и теперь тыкал в лицо брату Тилпину окровавленным куском плоти.

Ролло заорал на него и оттолкнул прочь. Старый разбойник огрызнулся. Теперь он стоял лицом прямо к окнам дормитория. На его груди, на засаленном кожаном панцире, отражая солнце, полыхал крест Пипины Анжуйской.

Дверь трещала от страшных ударов. Эврар взглянул на прыгающий в скобах засов.

– Скорее!..

И сейчас же охнул, кинулся к Эмме, но – не успел.

Он упустил момент, когда девушка выхватила из колчана стрелу. Сухо щелкнула тетива, завизжала стрела. Бородатый викинг, запрокинув голову и хрипя, пытался вырвать из горла смертоносный наконечник, но вскоре, выпучив глаза, с пузырящейся на губах пеной, рухнул на колени и ткнулся лицом в траву.

Воцарилась полная тишина, норманны застыли, не в силах понять происшедшее. К упавшему бросился Ролло, испустив крик, потрясший все вокруг.

– Ингольф!!!

Эврар, ругаясь на чем свет стоит, схватил Эмму и рванул к себе. От толчка вторая стрела ушла мимо цели. Она вонзилась в землю у самых ног Ролло. Норманн вскинул голову. На миг Эмма перехватила полный лютой ненависти взгляд его светлых глаз, но уже в следующее мгновение она бежала, увлекаемая мелитом, по узкому проходу, ведущему из дормитория.

Позади рухнула выбитая дверь. Ги на миг приотстал и, сразив стрелой первого же показавшегося варвара, кинулся следом.

Они миновали узкий проход и оказались на деревянной галерее. Снизу прыгнул как кошка и повис на перилах Рагнар в красной тунике. Он уже почти вскарабкался на галерею, когда Эврар сбил его страшным ударом локтя в лицо.

Во дворе поднялась неописуемая суматоха. Стрелы роем свистели в воздухе, пока они бегом неслись по галерее. Впереди была площадка – одна лестница вела вверх, другая – вниз, и едва беглецы достигли ее, как снизу показался рыжий викинг. Эврар толкнул Эмму наверх, сам же древком франциски парировал удар утыканной шипами палицы и резким движением направил лезвие секиры прямо в лицо норманна. Мимо пронесся Ги, а Эврар уже схватился с новым врагом. Позади раздались неистовые крики. Норманны толпой карабкались на галерею, и Эврар не стал медлить. Пригнувшись, он избежал удара мечом, который не столь опытному воину наверняка размозжил бы голову, затем сделал ложный выпад и, когда противник открылся, что было силы нанес удар по ребрам. Посыпались перерубленные звенья кольчуги, Эврар с силой вывернул из поверженного тела лезвие, схватил осевшего противника, поднял и с размаху метнул в подбегавших норманнов, сбив их с ног… И тотчас взбежал по лестнице, протиснувшись в приоткрытую дверь. Возникшая рядом Эмма пустила стрелу, и Эврар увидел, как пораженный викинг затряс скрюченными судорогой пальцами.

Ги подпер тяжелую дверь дубовой скамьей и задвинул двойные засовы.

– Неплохо! – похвалил, все еще задыхаясь, Эврар. – Куда теперь?

Он огляделся. Теперь они были в скриптории – светлом помещении с большими окнами, прежде затянутыми промасленной холстиной, от которой теперь остались одни лохмотья, трепещущие на сквозняке. Вокруг валялись изломанные пюпитры, на беленой стене висело простое распятие.

– Куда теперь? – вновь спросил он, споткнувшись о разбитый табурет.

Эмма смотрела на него неподвижным взглядом.

На какой-то миг Эврар так хищно оскалился под вздыбившимися усами, что Эмме показалось, что он ее непременно зарубит. Она закрыла глаза, когда он приблизился, и услышала его дрожащий от едва сдерживаемого бешенства голос.

– Думай, маленькая сучка, думай! Это ты завела нас в ловушку.

С шорохом в окно влетела стрела и ударилась о стену, переломившись. В дверь ломились. Эврар укрылся в простенке у окна. Ги со спокойным, сосредоточенным лицом выпускал стрелу за стрелой во двор. Эврар только сейчас вспомнил, что и у него есть лук. Сняв его, он наложил стрелу на тетиву.

– Думай, змееныш! – вновь прошипел он и прицелился в бегущего между строениями норманна.

В дверь колотили чем-то тяжелым, затем раздались удары секиры. Эврар покосился на нее. Мореный дуб толщиною в пять пальцев, но как долго он выдержит? В окно влетела теперь уже горящая стрела. Эмма машинально затоптала огонь. Ги прицелился, но едва успел отшатнуться. Новая стрела просвистела так близко, что оперение задело его щеку.

– Эврар!

Она бросилась к воину.

– Надо выбираться на крышу. Скрипторий – одна из самых высоких построек в аббатстве. На его крыше можно укрыться от стрел. А потом, если мы доберемся по ней до торца здания и спрыгнем на крышу маленькой часовни, то сразу за ней будет сад и частокол. Это прямо возле коновязи.

Эврар поднял голову. Толстые дубовые потолочные балки лежали крест-накрест, а над ними покато поднималась тростниковая кровля, уложенная на поперечные жерди и изнутри промазанная глиной. Выдержит ли она их? В любом случае стоило попробовать.

Он кивком велел девушке занять его место, подобрал уцелевший пюпитр, взгромоздился на него и, сунув за пояс секиру, подпрыгнул и дотянулся до балки. Взобравшись, он прошелся по ней до ската и стал прорубать отверстие. Сухая глина сыпалась прямо ему в лицо, но легко поддавалась. Трещала под ударами топоров дверь, слышался громоподобный голос Ролло – видно, ярл сам пожелал добраться до дерзких франков, осмелившихся убить близкого ему человека.

– Эй, сюда! Живее! – крикнул Эврар.

Закинув за спину лук, Эмма влезла на пюпитр, и он втащил ее наверх за протянутые руки, ощутив на миг, какая она легкая и хрупкая.

– Лезь в дыру! Поползешь на брюхе, чтобы кровля выдержала и стрелы не задели.

Затем он окликнул сына графа:

– Ги!

Юноша пустил последнюю стрелу, обернулся – и застыл с широко открытыми удивленными глазами.

Эврар яростно выругался. Ги медленно опустил голову. Из его груди, пройдя навылет, торчал наконечник стрелы. Какое-то время он смотрел на него, потом покачнулся и осел на пол.

Мелит выпрямился. Девушка стояла у самого отверстия, держась за края, и через его плечо широко открытыми глазами глядела на лежащего на боку, пронзенного насмерть жениха.

– Ги! – отчаянно закричала она. – Ги!

Казалось, еще миг, и она прыгнет вниз. Эврар вовремя оказался рядом. Подхватив Эмму, он напрягся и вытолкнул ее на крышу.

Потом они ползли по шуршащему, опасно пружинящему тростнику кровли. Спрыгнув на крышу часовни, Эврар едва не провалился сквозь нее, удержавшись только на локтях. Эмма помогла ему выбраться. Еще прыжок – и снова неудача преследовала мелита. Упав, он подвернул ногу. Эмма уже продиралась через заросли шиповника, оглядываясь на отстающего, все сильнее прихрамывающего Эврара.

– Обопрись на меня!

Позади раздался яростный вой. Ворвавшись в скрипторий и не обнаружив добычи, норманны пришли в неистовство. Но Эмма и Эврар уже достигли частокола, Эврар подбросил девушку, и та с ловкостью кошки взобралась на стену и скрылась из виду. Эврар ухватился за колья, подтянулся, не обращая внимания на боль в ноге, и сейчас же увидел, как Эмма мечется среди коней, спасаясь от норманна с обнаженным мечом. С высоты частокола Эврар с силой запустил в спину варвара секиру. Она угодила тому меж лопаток, и воин упал. Времени вырвать секиру уже не оставалось, как не было времени добежать до вороного. Эврар сунул ногу в стремя первого попавшегося лохматого жеребчика, ударил в лошадиные бока каблуками и поднял норманнского скакуна в галоп. Мельком он видел, как Эмма, перевесившись через луку седла другой лошади, на ходу перебрасывает ногу через круп, ловя длинный, звенящий металлом, повод.

– Скорее, принцесса!

В ушах засвистел ветер. Промчавшись через взбудораженную долину, с маху преодолев ручей, на всем скаку они вломились в чащу неподалеку от расщепленного ствола дуба.

На краю леса Эврар оглянулся, увидел преследователей и снова хлестнул коня. Незнакомый скакун храпел, порой начинал брыкаться, но Эврар что было силы хлестал его по ушам и колотил в брюхо каблуками сапог. Главное – заставить его немного подустать, и тогда конь будет послушнее.

– Веди, Эмма!

Они бешено неслись по едва заметной тропе, пригибаясь, чтобы избежать столкновения со свисающими ветвями. Их путь изобиловал спусками и подъемами, кони испуганно ржали, совершая прыжки через пни и рытвины. Эмма поначалу держалась впереди, но вскоре Эврар ее обогнал. Шум погони тем не менее слышался все ближе. Оглянувшись, Эврар увидел, что девушка отчаянно подгоняет свою лошадь, но та бежит как бы с ленцой, вяло, и уже вся в мыле. С трудом они одолели очередное препятствие, лошадь Эммы вскинулась и заржала, едва не ткнувшись мордой в землю, и девушка лишь чудом не вылетела из седла. К счастью, Эврар увидел впереди просвет, дорога расширилась, и уже не так опасно было нестись во весь опор. Но и следовавшие едва не по пятам преследователи теперь тоже ускорили ход. Больше Эврар не оглядывался. Его охватили злость и отчаяние. При нем, кроме кинжала, не оставалось никакого оружия, и он чувствовал себя как бы обнаженным. В очередной раз попридержав разгоряченного коня, порывавшегося стать на дыбы, он крикнул:

– Скорее, ради всех богов!

Треск, топот и вой погони казались оглушительными. Эврар слышал их буквально за спиной. Однако беглецы внезапно выехали на широкую открытую поляну и понеслись по ней к ближайшим зарослям. Норманны по-прежнему догоняли. В воздухе засвистели стрелы. Теперь Эврар видел чужаков совсем рядом. Впереди на гнедом жеребце несся сам Ролло. Эврар отчаянно пришпорил коня, заметив, как ярл, привстав на стременах и правя одним корпусом, натягивает лук. Мелит взглянул на Эмму, припавшую к гриве лошади.

Еще немного, и они окажутся в чаще, где стрелы бессильны.

– Налево, Эврар! – отчаянно крикнула Эмма. – По склону, к болотам!

В тот же миг ее лошадь споткнулась и покатилась по траве. На мгновение показалось, что ее тело раздавит девушку, но Эмма вылетела из седла чуть раньше, и ее отшвырнуло в сторону. Там она и осталась лежать без движения.

От неожиданности Эврар резко рванул повод. Конь с диким храпом взмыл на дыбы. Но мелит уже понял, что девушку не спасти. Ее темная хрупкая фигурка неподвижно лежала в самом центре поляны, и расстояние между нею и норманнами стремительно сокращалось.

Резкая боль рванула левое ухо. Стрела! От неожиданности Эврар вскрикнул. Боль тупо отдалась под черепом, и он ощутил запах и тепло собственной крови. Больше ничего сделать нельзя…

Эврар повернул коня и пустил его в карьер, чтобы укрыться от стрел в спасительных зарослях.

Глава 6

Эмма потеряла дыхание от удара о землю, и ей показалось, что она умерла. «Слава Богу!» – подумала она, ибо это значило остаться живой и попасть варварам в лапы!.. О нет, она действительно рада, что все так кончилось… С огромным облегчением она наконец сделала глубокий вдох.

Сознание тотчас стало проясняться. В голове еще слышался звон, но теперь она отчетливо различала, как содрогается земля от топота лошадиных копыт, слышала громкие крики, лязг железа. Они приближались… нет, – удалялись. Зашелестела трава, послышались шаги. Кто-то остановился совсем близко. Эмма медленно открыла глаза. Возле нее стоял юноша, держа под уздцы шумно фыркающую, разгоряченную лошадь. Его богатая кольчуга из поразительно мелких колец блестела на солнце, как чистое серебро. Он был без шлема, и гладкие светло-каштановые волосы плотной завесой спадали до самых глаз.

Эмма узнала его. Это он вышел из башни Девы Марии вместе с убитым ею позже старым викингом, это он ходил за водой для несчастного отца Ирминона… Теперь она глядела снизу вверх на его склоненное к ней лицо, и он казался ей безобразным. Ноздри крупного носа раздувались при дыхании, побелевшие губы закушены, маленький скошенный подбородок вздрагивает. О, сколько ненависти было в этих маленьких синих глазах!

«Сейчас он меня убьет», – решила девушка и все-таки ощутила страх – липкий, холодный, сердце сжалось в ком где-то глубоко в груди.

Молодой викинг оставил лошадь и, подойдя совсем близко, выхватил из ножен у бедра длинный кинжал. Глаза Эммы расширились, она неотрывно смотрела на отражавшее блеск солнца лезвие.

Но молодой викинг почему-то медлил. Опустившись на одно колено подле тела девушки, он внимательно разглядывал ее. Теперь выражение слепой ярости уступило место недоумению. Он медленно протянул руку, словно собираясь снять с головы Эммы шлем, но внезапно резко поднялся на ноги. Снова загудела земля, и их окружило полтора десятка викингов верхом на лошадях. Они носились вокруг, как демоны, темными силуэтами загораживали свет солнца, их кони сатанински ржали. Юноша о чем-то громко спросил, и они все разом бешено загалдели. Соскакивали с седел, толпились вокруг, один из них пнул Эмму сапогом под ребра:

– Вставай, сучий выродок!

Он говорил по-франкски, и Эмма узнала в нем того самого Ролло, которого помешал ей убить мелит. Он снова пнул ее сапогом. Эмма застонала от боли, но едва она пошевелилась, как он резко рванул ее, подняв на ноги. Ролло так сильно сжал ее предплечье, что она вскрикнула. Норманны вокруг по-прежнему шумели.

Эмма стояла, пошатываясь, и совсем близко видела темное страшное лицо их предводителя. Его светлые глаза, казавшиеся сейчас почти белыми, смотрели на нее с бешеной ненавистью, все мускулы на его лице дрожали, ноздри раздувались, дышал он шумно, как разъяренный лев.

– Это ты, щенок, убил моего Ингольфа?

Он неторопливо опустил могучие руки на плечи Эммы, железные пальцы обвили ее шею.

Девушка снова рванулась, почувствовав, что задыхается, но неумолимые тиски сжались еще крепче. Она судорожно хваталась за эти отбиравшие у нее по капле воздух руки, но они были так сильны, что ее усилий хватило лишь на то, чтобы оцарапать их кожу. Норманн с холодным любопытством наблюдал, как побагровело ее лицо, а глаза открылись в ужасе так широко, как никогда. Воздуха не хватало, в ушах стоял гул, грудь разрывалась. В полубессознательном состоянии Эмма сквозь снопы фиолетовых искр в глазах видела, как подошедший к ней первым юноша сзади прыгнул на спину Ролло, что-то крича и пытаясь ослабить его хватку.

Мир перевернулся, она упала на четвереньки, захлебываясь и хрипя, и уткнулась носом в траву. В груди бешено металось и рвалось сердце, кровь все еще шумела в ушах, когда она жадными глотками пила воздух. С ним возвращались свет и жизнь. Она отчетливо видела перед собой высокие шнурованные сапоги своего врага, слышала, как издевательски кричат вокруг викинги. Один из них пнул ее пониже спины, и Эмма сунулась лицом прямо в эти сапоги. В следующий миг она опять оказалась на ногах, и Ролло снова держал ее за плечи. Его глаза светились яростью, сверкали зубы из-за брезгливо искривленных губ. Не отрываясь, он глядел в ее покрытое корой грязи, исцарапанное лицо под съехавшим до бровей шлемом. Стоявший рядом юноша что-то быстро говорил ему по-норвежски. Ролло, не глядя на него, кивнул:

– Ты прав, брат мой Атли. Глупо было бы убить его сейчас. Этот ком блевотины не заслуживает столь легкой смерти. Мы придумаем что-нибудь повеселее. Посадим его на толстый кол или подвесим за ноги, опустив голову в костер, или сдерем с живого кожу и поджарим у него на глазах… Но, клянусь великими богами, всего этого недостаточно, чтобы отплатить за смерть Ингольфа!

Ролло намеренно говорил на языке франков, чтобы пленник понял, какая участь ему уготована. Но в глазах викинга явственно читалось желание убить, и убить немедленно. Однако Эмма от ужаса и перенесенного напряжения уже переступила ту грань, когда действует разум. Даже страх смерти, казалось, отступил. Она видела рядом это ненавистное лицо, чувствовала исходивший от норманна животный запах, и в глубине ее существа поднималась волна неистового гнева, звериной злобы, всепоглощающей ненависти.

– Дьявол! – выдохнула она. – Да, это я убила его! Но и ты убил мою мать, моего жениха, всех моих близких! Вы уничтожили все, что я любила в этом мире, и собачья смерть какого-то поганого язычника не искупит и сотой доли моей утраты!.. И я… я…

Она задыхалась, не в силах найти слова. Каждое давалось ей с трудом. Она хрипела, и горло болело все сильнее. Страха больше не было, и прежде чем она осознала, что делает, Эмма плюнула в ненавистное лицо предводителя норманнов.

Обступившие их язычники пораженно умолкли. Ее била крупная дрожь, но сейчас она не была способна хоть на йоту умерить свой гнев, ей необходимо было дать выход ненависти и отвращению. Эмма попыталась сказать еще что-то, но лишь хрипела, давясь раскаленным шаром в горле…

Ролло смотрел на нее не мигая. Медленно подняв руку, он тыльной стороной сжатого кулака отер со щеки плевок. В следующий же миг этот кулак стремительно врезался в лицо девушки.

Она отлетела на десяток шагов, с силой ударившись спиной и затылком о землю. Шлем, слетев с головы, покатился по траве. Она еще не пришла в себя, когда рывком ее подняли, а стальная рука уже вновь была занесена. Эмма вскрикнула, закрыла глаза и сжалась в комок, но удара не последовало. Медленно приоткрыв глаза, она поймала озадаченный взгляд Ролло, увидела его все еще сжатый для удара кулак. Затем он медленно опустил руку, другой все еще продолжая удерживать девушку за ворот.

Эмма не заметила, что вместе со шлемом с нее сполз и капюшон. Развившаяся коса, выскользнув из-под головной повязки, упала на спину, выбившиеся пряди огненных волос закрыли лицо.

Кто-то из обступивших их викингов присвистнул:

– Надо же! Баба!

– Вижу, – спокойно произнес Ролло, не сводя с нее сумрачного взгляда. – Кровь демонов! И эта мразь в юбке свалила такого героя, как Ингольф!

Эмма не понимала, о чем они говорят. Она висела в руке Ролло, сжимавшей ее у горла, почти не касаясь ногами земли. Из рассеченной скулы струилась кровь. Губы кровоточили.

Рагнар в красной тунике хмыкнул:

– Да это же их Птичка! Это она пела и плясала вчера весь день. А я, когда не нашел ее, решил уже было, что Фульк Рыжий забрал ее с собой! Кровь Локи![90] Она родня Анжуйскому ярлу, и мы сможем взять за нее небывалый выкуп!

Ролло криво усмехнулся. Он видел, как девушка ошеломлена, как она переводит панический взгляд с его лица на лица других норманнов.

– Ну уж нет, клянусь молотом Тора! За все золото Мидгарда я никому ее не отдам. Я придумаю убийце Ингольфа такую кару, воспоминание о которой будет долго веселить мое сердце.

– Жаль, – почесывая рукоятью меча за ухом, проговорил Рагнар. – Признаюсь, она красавица, и я еще вчера присмотрел ее для себя.

– Красавица? – задумчиво произнес Ролло, глядя, как слезы смешиваются с кровью на лице его пленницы. И вдруг захохотал, а затем резко разорвал одежду девушки, обнажив светящееся белизной тело.

Эмма вскрикнула и отшатнулась, пытаясь прикрыться руками. Воины изумленно примолкли, потом кто-то хмыкнул, кто-то помянул Локи, кто-то пробормотал кенинг – «омела злата». Они обступили ее со всех сторон, с жадностью разглядывая. Глаза их светились, как уголья, но сквозь похоть в их взглядах проступало и невольное восхищение. Казалось, сама Фрейя предстала им, блистая совершенной наготой. Пленница была невысокого роста, но вся ее, словно сияющая изнутри, точеная фигурка была совершенной, мягкой, дышащей драгоценностью. У девушки была нежная бело-розовая кожа, изящные плечи, еще по-детски худощавые, а грудь – высока и округла, с маленькими, отливающими перламутром сосками. На удивление тонкая талия плавной линией переходила в округлые, соблазнительные бедра. Плоский живот с темным пушком у лона вздрагивал от рыданий. Длинные, стройные ноги, без малейшего изъяна, оканчивались узкими маленькими ступнями.

Ролло хлестко ударил по рукам, прикрывавшим тело. Когда же Эмма не повиновалась, силой отвел их в стороны, окидывая девушку презрительно-оценивающим взглядом. Наконец он кивнул, словно соглашаясь, что она действительно хороша, и вгляделся в ее перепачканное, измученное лицо. Сквозь грязь и кровь явственно проступали на редкость привлекательные черты. Но в глазах были только ужас, стыд и гнев.

– Птичка, – повторил он, словно пробуя слово на вкус. И вдруг захохотал: – Это тело, эта щепотка мяса на костях исхитрилась убить лучшего друга, какого только боги могут послать смертному!

Лицо его вновь исказилось яростью и болью.

– Мясо! – процедил он сквозь зубы. – Хорошее мясо? – спросил он, видя жадные глаза своих воинов, и вдруг с силой толкнул девушку к ним. – Берите. Она ваша. Делайте что хотите. А то, что останется, сгорит в погребальном костре Ингольфа…

Он повернулся и пошел, словно она больше не занимала его. Гнедой Ролло прядал ушами, косил взглядом туда, откуда раздавались хохот и отчаянные крики. Ролло успокаивающе погладил его по холке. Тяжело, как старик, вставил ногу в стремя, медленно сел в седло и, больше не оглядываясь, неспешным шагом поехал прочь.

Эмма все еще не верила, что все это случилось именно с ней. В нее вцепилось сразу несколько алчущих рук, до боли сжимая грудь, терзая ягодицы, выдирая волосы. Сначала она отбивалась молча. Они так жаждали ее, что не сумели сразу повалить, а с неистовым хохотом толкали друг к другу. Она видела их всклокоченные бороды, оскаленные рты, горящие, как у волков, глаза. И тогда девушка истошно завизжала, отталкивая воинов и, охваченная безумной паникой, пытаясь вырваться. Чье-то лицо оказалось совсем рядом, и Эмма изо всех сил ударила кулаком в ощеренные зубы. Норманн взревел от боли и наотмашь вернул ей удар. Девушка стала падать, но кто-то уже подхватил ее, вцепившись в грудь. Эмма вопила и брыкалась, вырываясь из цепких, словно у лесной нечисти, лап. Но вскоре норманнам надоела эта игра, и теперь сразу множество рук удерживали все ее тело, парализуя движения. Ее кости трещали, она слышала зловонное дыхание у самого лица, ее оглушали их возбужденные крики и урчание голодных зверей. Ее окончательно пригвоздили к земле. Она задыхалась слезами и криком, но хохот и хриплые голоса вокруг становились все громче и громче. Кто-то склонился к ней, и она, не в силах освободить руку или ногу, зубами впилась в бородатое лицо. Сильнейший удар по голове оглушил ее. Наползала темнота, сознание раздваивалось.

«О, Пречистая Дева! – молила девушка. – Сделай так, чтобы это была уже смерть, забери меня к себе, забери меня к матушке! Небо! Пусть я хотя бы лишусь сознания!»

Но она вновь и вновь выплывала из небытия. Норманны воспользовались ее слабостью, чтобы уложить на траву. Но Эмма вновь стала рваться так, что ее пришлось держать, как бы распяв.

Теперь она отчетливо видела, как толстый, обросший почти до глаз норманн опустился на колени между ее пригвожденных к земле раздвинутых ног и, отталкивая мешавших ему приятелей, с хохотом развязал веревочный пояс и стащил с себя штаны. Эмма в ужасе закрыла глаза, чтобы ничего не видеть. Но едва викинг опустился над нею на четвереньки, как девушка внезапно рванулась, освободив ногу. Коленом, что было сил, она двинула насильника в пах, тот взвыл и стал скакать под хохот сотоварищей.

Но это была лишь короткая отсрочка. Сквозь пелену слез девушка увидела перед собой красное пятно. Нарядная туника Вульфрада. «Немой» Рагнар занял место своего неудачливого предшественника. Его рысьи похотливые глаза жадно ощупывали извивавшееся перед ним тело Эммы. Ее кожа блестела от пота, вся она мелко дрожала. Это возбуждало противника все больше и больше.

– Я буду у тебя первым, Птичка, – хищно скалясь, сказал он на ее языке. – Я решил это еще на вашем празднике, когда ты скакала как коза, показывая кому попало свои ноги. Попробуем, какова у тебя кровь, девственница…

Он оглядел своих сотоварищей.

– Хотя… не люблю грязной работы. Придется измазать нарядную одежду, хоть она и красная, как все та же кровь.

Он говорил это по-норвежски, и Эмма ничего не поняла. Ее глаза округлились от ужаса, когда она увидела, как он сначала освободился от одежды, а затем под гогот норманнов потянулся за секирой. «О, пусть он лучше убьет меня! Пусть убьет! Иначе все будет гораздо хуже, чем смерть».

Но, к ее ужасу, Рагнар повернул секиру лезвием к себе и с силой ввел рукоять оружия между ее ног. Эмма сцепила зубы, но не сдержалась, и глухой стон перешел в полный отчаяния и муки крик. Боль молнией пронзила ее, отдалась в мозгу, в сердце. Она кричала и тогда, когда Рагнар отбросил секиру и навалился сверху. Ей казалось, что она глохнет от собственного крика, но из ее горла вырывался лишь приглушенный сиплый звук. Каждый толчок липкого тела норманна отзывался в ней все новой болью.

Пытка была недолгой, но мучительной. Она слабо застонала, когда он встал. Новый варвар, сдвинув на затылок шлем и развязывая пояс, занял место Рагнара.

И тогда насмешливая Эмма, беспечная Птичка, гордая принцесса Анжуйских лесов стала умолять, плакать, просить… Она готова была ползать на коленях перед врагами, целовать их руки, но ее вновь грубо опрокинули на траву. И снова были боль, ужас, нестерпимое унижение. Казалось, ее слезы только распаляют мучителей. Они толпились вокруг, дышали ей в лицо, наступали на нее, рвали волосы. Эмма вскоре перестала понимать, что с ней происходит, и потеряла счет времени. Ее глаза смотрели в никуда, пока окончательно не закрылись.

– Ткни ее ножом! – вопил очередной мучитель, чувствуя, что под ним неживое тело. – Коли, приведи ее в чувство! Я еще не получил своего, а она уже труп. Слабая девка попалась. Я только восьмой, а она уже почти не дышит!

Брат Ролло Атли, как каменное изваяние, стоял в стороне. Взгляд его блуждал, он с трудом глотал воздух. Не первый раз на его глазах насиловали женщин, но, видно, сейчас что-то случилось с ним. Сердце глухо билось о ребра, сотрясая грудную клетку. Ему было по-настоящему больно. Не отрываясь, он глядел на неподвижное лицо распростертой девушки. Даже под слоем грязи нельзя было не видеть, что перед ним само воплощение красоты. Атли был сражен, но вынужден был отступить перед горем и яростью брата и теперь молча смотрел, как сила губит красоту. Девушку убивали, терзая и втаптывая в грязь. Один из воинов его брата достал кинжал и принялся колоть бедро девушки. Выступила кровь, поверженное тело слабо вздрогнуло, на миг открылись огромные темные глаза. Атли показалось, что этот невидящий взгляд устремлен прямо на него. Потом тяжелые ресницы вновь опустились.

– Вы убьете ее! – вдруг, не помня себя, вскричал юноша. – Остановитесь! Я приказываю вам остановиться!

Но его никто не слушал. Лохматый Рагнар, смеясь, оттащил юношу в сторону, когда тот попытался сбросить с девушки очередного насильника.

– Успокойся, Атли. Дождись своей очереди. Ролло отдал ее всем, так что и ты получишь свою долю.

Но молодой норманн вновь ринулся в толпу, выхватив кинжал. Однако теперь воины ополчились против него.

– Убирайся прочь, сын тролля, – прорычал один из них, замахиваясь утыканной шипами палицей на брата предводителя. – Ролло ясно сказал – она наша. Слышишь, мальчишка? Это общая добыча.

Атли в отчаянии взвыл. И вдруг его осенило. Ролло! Он один может остановить их, отогнать эту свору кровавых псов от растерзанной лани!

Атли бегом кинулся к лошади, прыгнул в седло и, хватив ее плетью, с места бросил в галоп. Брат уехал шагом, он не мог быть далеко. Пусть боги помогут скорее догнать его!

Ярл норманнов ехал все так же неспешно, когда услышал позади конский топот и треск кустов. Он придержал коня и оглянулся. Его брат, бледный, взмокший, на полном скаку остановил лошадь так, что она взвилась на дыбы и едва не опрокинулась.

– Ролло! Я заклинаю тебя прахом нашей матери – останови их!.. Не позволяй им замучить девушку насмерть…

Старший брат с недоумением смотрел на младшего. Атли просил, настаивал, умолял. Конь под ним кружился, ломая кусты. Гнедой под ярлом тоже заволновался, Ролло натянул повод, сдерживая его, но лицо ярла оставалось каменно непроницаемым.

– Я был милостив, – сухо сказал он. – Она заслуживает куда худшего. Или ты уже забыл, что она убила Ингольфа?

Но юноша не унимался:

– Ради всех богов Асгарда, брат! Пощади ее! Отдай ее мне. Мне так нужна эта девушка! Я… Я не смогу жить, если ее уничтожат. О, она нужна мне, Ролло! Пощади ее ради моей любви к ней. Вспомни, я никогда ни о чем не просил тебя. Помоги мне, Ролло!

Лицо ярла казалось изваянным из гранита, однако в глазах светилось немалое удивление. Он видел дрожащее, искаженное лицо младшего брата, видел, как тот взволнован. И это все из-за какой-то девки, которая посмела отнять у них самое дорогое – человека, который столько лет был им вместо отца?!

– Откуси себе язык! – рявкнул он. – Кто бы мог подумать, что Ингольф так мало значил для тебя, ты готов осквернить его память, пощадив убийцу. И помни – вторая стрела предназначалась мне. Но ты, пожалуй, лил бы слезы и скулил, даже если она убила бы и твоего родного брата. Она враг, Атли, а я никогда не щадил врагов. Убирайся с глаз.

Он уже хотел было ехать дальше, но младший брат загородил ему дорогу конем. В его синих, обычно таких невыразительных глазах светились такая боль и мольба, что Ролло на миг опешил. Он знал, что его младший брат слаб, что он не любит участвовать в набегах, а если Ролло и заставлял его сопровождать отряд, то Атли всегда держался в стороне, не вступая в схватки, не рвался увенчать себя славой и захватить богатую добычу. И хотя старик Ингольф долго возился с ним, научив довольно сносно владеть оружием, Атли так и не полюбил битвы. Ролло беспокоило его будущее, и единственное, что успокаивало его, так это то, что Атли был весьма сведущ в ведении хозяйства, умел блюсти выгоду, и пока старший брат сражался, отвоевывая свое королевство, Атли успешно вел дела там, где требовалась хозяйская рука, так что сам Ролло нередко советовался с ним. А поскольку боги так и не послали ярлу наследника, он надеялся, что именно младший брат продолжит их род в Нормандии и под его рассудительным правлением укрепится с таким трудом и жертвами созидаемая Ролло держава.

Давным-давно Ролло предрекли, что нить его судьбы переплетается с судьбой младшего брата, и теперь он с нетерпением ждал, когда настанет час и юноша осушит свою брачную чашу.

Однако Атли, как это ни огорчало ярла, совершенно не интересовался женщинами. Ролло и его жена Снэфрид время от времени подыскивали ему красивых наложниц, но юношу они не занимали, он как бы дичился их. Наложницы нередко попросту оставались жить в его доме или переходили к другим норманнам, но Ролло не был уверен, что Атли хотя бы раз разделил с ними ложе. И вдруг – такая ярость и страсть. И все из-за какой-то безумной рыжей девки, осмелившейся поднять руку на старого Ингольфа.

– Пусть земля разверзнется у тебя под ногами, Атли! – вскипел Ролло. – Ты можешь попытаться сам забрать у них свою девку, но учти – я и пальцем не пошевелю, чтобы помочь тебе. Для меня она всего лишь ведьма, предавшая лучшего из викингов наипозорнейшей смерти – смерти от руки женщины. И оставь меня. Я еду, чтобы приготовиться к тризне по Ингольфу.

Он попытался объехать юношу, но тот вновь загородил ему дорогу.

– Ролло!.. Ты не хуже меня понимаешь, что не в моих силах вырвать девушку из их лап.

Ролло хищно улыбнулся.

– Что ж, если тебя так распалила эта рыжая сучка – будь мужчиной, завоюй ее мечом!

Атли на миг опустил голову и вздохнул глубоко, с едва скрываемой дрожью.

– Хорошо, Ролло… Я готов.

Он вскинул голову, и его брат с удивлением увидел слезы в глазах юноши.

– Я готов сражаться за нее. Но видят боги, эти звери там, на поляне, эти тролли, исполненные похоти и злобы, просто так мне ее не отдадут. В пылу ярости они нападут на меня, даже не глядя на то, что я брат их предводителя. Я ничто для них. Ты же… Они самого Одина не почитают так, как тебя. И уж если в том единственном случае, когда я просил тебя, ты отказал мне… Похоже, что я для тебя значу столь же мало, как и для них, и ты не будешь огорчен, когда прольется моя кровь.

– Трус! – взревел ярл. – Ты сидишь в седле, и меч твой с тобою, а ты скулишь, словно тебе уже вспороли брюхо и намотали кишки на секиру!

Атли ничего не ответил. Повернув коня и что есть силы пришпорив его, он поскакал назад. Ролло провожал его взглядом, пока силуэт юноши не исчез за деревьями, и только тогда пожал плечами.

– Как я могу забрать у них добычу?

Однако с места Ролло не тронулся. Он понимал, какая опасность ожидает Атли, вздумай он вступить в единоборство с разъяренными воинами. И он ни в чем не сможет упрекнуть их, если они убьют Атли в единоборстве, когда он первым обнажит оружие. Неужели эта проклятая девка так любезна его брату? Он и видит-то ее в первый раз. Хотя, как знать, может, именно эта рыжая и сделает его брата мужчиной, разбудит в нем тягу к женщинам?

Взмыленный после погони, конь под ярлом уже остыл и теперь тянул повод, стараясь достать губами до ближних кустов. Он уже начал нетерпеливо бить копытом в землю на тропе, а Ролло все сидел, колеблясь и не зная, на что решиться. Смерть Ингольфа Всезнайки, безумная страсть младшего брата, возбужденные воины, которые ни за что не захотят отдать добычу, – все перемешалось у него в голове. Наконец беспокойство за Атли заставило Ролло опомниться.

– Ведьма! – процедил он сквозь зубы. – Эта рыжая не иначе как околдовала мальчишку, если он готов взять ее после всех тех, кто тешился ею, если готов даже умереть за нее. Да падет на нее проклятье Одина!

И, круто развернув жеребца, он погнал его назад.

Глава 7

Эмма пришла в сознание от сдавленного звука собственного стона.

– Тише, потерпи, сейчас станет легче, – шептал рядом мягкий женский голос.

Эмма продолжала слабо стонать. Ее тело казалось ей одной жестокой болезненной раной. Низ живота, грудь, горло, лицо горели, как в огне. Казалось, в нем нет ни единой частицы, которая не причиняла бы боль. Волнами накатывалась нестерпимая дурнота. Эмма вздрогнула, почувствовав болезненный укол.

– Все, теперь, когда я зашила разрывы, немного отпустит, а отвар дубовой коры еще притупит боль. Бедная моя девочка, что они с тобой сделали!

Прохладная мягкая ладонь легла на ее пылающий лоб. Это было приятно. Эмма медленно приподняла опухшие веки. Белое расплывчатое пятно над нею стало приобретать очертания. Постепенно проступило круглое простодушное лицо с мягкими пепельными волосами, покрытыми плотно облегающим голову чепцом, завязанным под подбородком. В светлых глазах стояли слезы, полный подбородок дрожал.

– Тетсинда, – просипела девушка, узнав подругу каноника Сервация, монастырского лекаря. И тотчас на нее обрушились воспоминания – набег на монастырь, смерть матери, она сама, подвергшаяся жестокому надругательству…

Эмма вновь застонала, закрыв глаза. Память причиняла не меньшую боль, чем тело, которое отныне словно и не принадлежало ей, превратившись в постыдный объект поругания и жестокости. Мука, отчаяние, стыд – вот все, что теперь означала для нее собственная плоть, а воспоминания были той солью, что разъедала эту рану.

Тетсинда почти беззвучно всхлипывала.

Бережно приподняв голову девушки, она стала поить ее из плоского деревянного сосуда отваром трав. Эмма пила, хотя каждый глоток отдавался в горле сильной болью.

– Пей, девочка, пей, – приговаривала Тетсинда. – Это крепкий отвар крапивы, он остановит кровотечение. Бедняжка, сколько крови, сколько крови… Но ничего, Птичка, женщинам часто приходится переживать подобное, надо только постараться как можно быстрее все забыть. Главное – ты осталась жива. А вот маленькая Инда не выдержала, да и эта молоденькая монахиня, сестра Агата, тоже умерла. Ее убили норманны, когда натешились. Проткнули копьем, словно куропатку вертелом. Их предводитель бранил язычников за это. Он и тебя спас, привез всю в крови, перебросив через седло. А его брат Атли, узнав, что я разбираюсь в травах, велел мне вылечить тебя.

По лицу Эммы прошла судорога. Ролло! От одного звука этого имени жгучая ненависть хлынула к груди. А вместе с ненавистью проснулись телесные силы. Медленно, несмотря на протесты Тетсинды, она приподнялась на локтях.

– Лежи, лежи, – настаивала женщина. – У тебя щека рассечена, и я наложила примочку с отваром гвоздики и беладонны, чтобы не так больно было, когда я начну зашивать. Успокойся, я сейчас тобой займусь.

Но Эмма уже широко открытыми глазами оглядывалась вокруг. Она лежала на куске грубой ткани, расстеленной в кустах возле частокола старой каменной башни в конце долины. На ней не было никакой одежды, тело покрывал темный теплый плащ. Рядом трещали и сыпали искры два воткнутых в землю факела – чтобы Тетсинда могла различить, что делает. Однако основной свет шел откуда-то сбоку. От малейшего движения Эмму пронзала острая, как адский меч, боль, но она повернула голову и стала неотрывно глядеть на гигантский пожар там, где когда-то находились постройки Святого Гилария. Пламя ревело, выплевывая в темное ночное небо языки черно-багрового пламени, даже здесь, в дальнем конце долины, воздух колебался и дрожал от потоков жара, распространяемого горящим строением. На фоне этого адского багрового зарева метались черные силуэты норманнов.

Тетсинде все же удалось уложить Эмму. Она велела ей потерпеть и стала осторожно зашивать рассеченную скулу мягкой вареной жилой. Сцепив зубы, девушка сдерживала стоны. Толстуха Тетсинда, чтобы отвлечь ее, тихонько говорила:

– Это они устроили погребальный костер для этого, как его там, – Ингольфа. Других убитых норманнов тоже отнесли туда. В старину так хоронили и франков. Мы все смотрели на это, ибо язычники заставили нас. Старика Ингольфа, по которому так скорбит их предводитель, они поместили в главном зале капитула, в руки ему вложили его меч, в ногах убили его коня, а в головах… Что, Птичка? Трудно? Потерпи. Так вот, в головах положили девушку, бедняжку Касьянду, сестру Вульфрада. Таков обычай безбожников. Ролло сам задушил ее ремнем. И это я видела своими глазами. Потом Ролло вышел, запер дверь и поднес факел к кровле. Огонь побежал по сухим, пропитанным смолой доскам. Силы небесные, ведь все сгорело – часовня, клуатр с галереей, дормиторий, хозяйственные дворы… А язычники устроили пиршество перед огнем, пьют, поминая своих умерших. Но я уповаю, что окаянные души этих демонов из огня прямиком отправятся в адское пекло, будь они трижды прокляты!

Последние слова Тетсинда произнесла дрожащим от ненависти голосом и горько заплакала.

– Звери… Моего маленького Ходо убили… Сломали, как куклу, прямо у меня на глазах. А Серваций… О, бедный, бедный мой Серваций – да судится ему царствие небесное, в кое он так верил! Его утыкали дюжиной стрел, как ежа, когда он с секирой в руках выбежал им навстречу. Надеюсь только, что смерть его была легка, и он умер сразу. У меня теперь только Юдик остался. Ишь, как полыхает, – вновь покосилась она на пожарище. – Аббатство было такое большое, а к утру небось только груда пепла останется…

Эмма вдруг забеспокоилась, не отрывая глаз от огня. С трудом разлепив запекшиеся губы, вымолвила:

– Ги? Там?..

Тетсинда сокрушенно покачала головой.

– Знаю, все знаю. Сгубили твоего красавчика жениха. Я видела, как его поволокли и словно падаль бросили под кустом. Ролло, устроив тризну по своим издохшим псам, не позволил хоронить тела наших. Сказал – пусть о них позаботятся голодные волки. Он весь почернел от ярости и все горюет по убитому Ингольфу. Кто был ему этот старик? Ты слушаешь меня, Птичка?

У девушки снова был отрешенный взгляд.

– Матушка… – тихо прошептала она.

Тетсинда вздохнула, ничего не ответив. Склонившись над Эммой, она осторожно обрезала нити сухожилий, сказав, что шов получился совсем небольшой. Эмма почти не слушала ее. Где-то в глубине ее сердца теснились рыдания, но она не могла плакать. Рука Тетсинды вновь легла ей на лоб.

– У тебя жар, Птичка. Погоди, я дам тебе глотнуть липового отвара.

Но, когда женщина попыталась приподнять голову Эммы, та уже ничего не сознавала, дышала с хрипом, порой тихо постанывая, а полуприкрытые глаза отражали свет словно стеклянные.

Эмма пришла в себя во второй раз под мерное покачивание носилок из козьих шкур, куда ее уложили. С удивлением она увидела над собой небесный свод в обрамлении крон деревьев. Запахи леса – мха, сырой земли, свежей зелени, шиповника и мяты, – такие знакомые с детства, действовали на нее успокаивающе. «Мне приснился дурной сон, – думала девушка. – Это мой лес, мой край, и со мной здесь не может случиться ничего плохого. Все это было наваждением, которое надо поскорее забыть».

Она задыхалась от телесного жара, глаза горели, словно засыпанные песком. От толчка на ухабе она ощутила боль и глухо вскрикнула. Ей невыносимо захотелось умереть. Она снова все вспомнила!

Постепенно Эмма осознала, что происходит. Ее окружали люди – слышались приглушенные голоса, шарканье ног, долетал запах пыли, конского пота, раздавались чьи-то рыдания и резкие звуки незнакомых голосов. Совсем рядом застучали подковы, и чья-то тень повисла над ней. Чуть скосив взгляд, Эмма увидела едущего рядом верхом молодого норманна с гладкой челкой, доходящей до глаз.

«Как он некрасив, – подумала она, разглядывая юношу при свете дня. – Неправильное худое лицо, бледная нездоровая кожа, крупный мясистый нос с широкими ноздрями…» Однако когда тот осторожно улыбнулся ей, лицо его стало приветливым и добрым.

– Ты очнулась, Птичка? – Он говорил на ее языке почти без ошибок. – Не волнуйся, скоро мы прибудем в Сомюр, и там за тобой будет хороший уход. Ты поправишься, вот увидишь, ты поправишься. Все забудется, поверь. Отныне все будет хорошо.

«Хорошо уж никогда больше не будет». Ей мучительно хотелось ответить ему, высказать, как она ненавидит и его самого, и его собратьев и желает всем им смерти, а еще более – себе самой. Она не хочет жить, и пусть он, если так добр, оставит ее в покое или, что было бы куда лучше, добьет ее…

Носилки опять тряхнуло, и она зажмурилась, сдерживая готовый вырваться крик.

– Эй вы там, поосторожнее!

Он что-то еще говорил, но Эмма уже вновь проваливалась в спасительное оцепенение и мрак. Она цеплялась за это забытье, пряталась в нем, как под плащом, стремясь укрыться от боли и страданий в милосердном бархатном мраке обморока…

Когда она снова открыла глаза, ночную тьму озаряло тихое пламя одинокой свечи. Эмма лежала на широком, покрытом шкурами ложе, перед ее глазами был сводчатый потолок с перекрестьем толстых балок. Стены из грубо тесанного камня были округлены, и девушке в первый миг показалось, что она у себя, в башне Девы Марии. Но в скромной обители сестер-бенедиктинок никогда не водилось таких богатых бронзовых треножников. Такой изысканной резной мебели – ларей, скамеек, покрытых овчинами, удивительно изящных точеных табуретов на скрещенных ножках. И хотя стены оставались голыми, со следами копоти, пол устилали мягкие козьи шкуры, а на выступе стены у окна стоял, поблескивая серебряными боками, кувшин, полный голубых колокольчиков и нарциссов. Эмме еще никогда не доводилось видеть столь роскошного покоя. Она слегка изменила положение тела – и под меховым покрывалом зашуршало сено, дохнув ароматом трав. И в тот же миг Эмма увидела тени людей на стене и вся сжалась в комок, однако в следующее мгновение облегченно перевела дух. Воин несомненно был все тот же юноша-норманн, но рядом с ним на скамье у окна сидела Тетсинда. Чуть дальше, на лавке, лежал ее сын Юдик, видимо спящий, и женщина ласково перебирала его короткие светлые волосы. Она спокойно беседовала с викингом, и слух девушки уловил в ее речи имя «Эмма». Юноша поднял голову, и их взгляды встретились. Он сейчас же поднялся, сделал к ней несколько шагов и остановился, словно колеблясь. Тетсинда бережно сняла с колен голову сына и приблизилась к ложу.

– Хвала Господу, ты пришла в себя!

Она коснулась головы девушки и улыбнулась.

– И жар спал. Вот видите, господин Атли, я же говорила, что после снадобий, которыми я ее поила, ей непременно станет лучше.

Эмма судорожно сглотнула. Горло все еще болело, но не так, как прежде.

– Где я?

– Ты в Сомюре, Птичка. Три дня ты провела в беспамятстве, а потом лихорадка сменилась сном. Ты крепко проспала несколько часов и наконец перестала бредить.

Теперь приблизился и норманн.

– Ты боишься? – спросил он, увидев, как в страхе широко распахнулись глаза девушки. – Я не сделаю тебе ничего плохого.

Но выражение ужаса так и не покинуло ее лица.

– Хочешь, чтобы я ушел?

Она молчала, и тогда он повернулся и покинул покой. Только после этого Эмма смогла вздохнуть свободно.

Тетсинда хлопотала вокруг нее, поправляя изголовье, поудобнее устраивая девушку и без умолку выкладывая новости. Всех пленных из Гилария привели в Сомюр, вернее в то, что осталось от некогда богатого и большого города, и загнали в угол между церковью и остатками городской стены. Ее же, Эмму, поместили в одну из уцелевших башен. В ее первом ярусе норманны держат награбленное, а здесь, наверху, располагается покой, где господин Атли, брат ярла Ролло, велел устроить ее. Он не так уж и плох этот юноша-язычник. Такого жилья нет, наверное, и у принцесс. А Тетсинде даже удалось уговорить его, чтобы к ней пустили ее сынишку, и теперь мальчик при ней. Их хорошо кормят, и никто им не угрожает, даже позволяют ходить где вздумается.

– Ты хочешь есть? – неожиданно спросила Тетсинда.

К своему удивлению, Эмма почувствовала, что действительно голодна. Однако она отрицательно покачала головой.

– Нет. Я хочу только одного – умереть. Оставь меня, Тетси. Я не буду жить после того, что со мной случилось.

– Глупости, – замахала руками женщина. – Не для того я тебя так выхаживала, чтобы ты теперь уморила себя голодом. Это страшный грех, Птичка. Даже твоя мать не сделала этого, пережив не меньше.

Упоминание о матери заставило болезненно сжаться сердце девушки.

– У нее была я, ей было ради кого жить. А у меня теперь не осталось ни одной близкой души…

Она осеклась, вспомнив о том, что говорила Пипина перед кончиной. Она, Эмма, не была плотью от ее плоти и крови, и графиня из Байе также потеряла все, когда нагрянули норманны. Однако в голове Эммы все еще не укладывалось, что Пипина Анжуйская ей, в сущности, чужая, а у нее где-то должна обретаться родня. «Могущественная родня», – подумала она, вспомнив, из какого она дома. Однако мысль, что в ее жилах течет королевская кровь, все еще казалась ей нелепой. Особенно сейчас, когда она была совершенно растерзана, подверглась насилию, стала последней рабыней норманнов.

Тетсинда вышла и вскоре вернулась вновь, неся глубокую миску.

– Молоко, – улыбаясь сказала она, – парное, теплое.

Эмма наблюдала, как она разбивает в миску яйцо, другое, потом кладет немного меда, а затем из тыквенной бутыли темной струйкой льет вино. Вино было отличным, даже со своего ложа девушка слышала его терпкий сладковатый запах, она закрыла глаза, но желудок ее терзал настойчивый спазм. Разум был угнетен и подавлен, но стремившееся к выздоровлению тело требовало подкрепления.

Тетсинда, постукивая деревянной ложкой, долго взбивала приготовленную смесь, присев на край ложа.

– Ты только погляди, какое чудо, – сладко приговаривала она. – Какой аромат, и пена будто цветок – розово-желтая…

– Я не буду этого пить, – упорно повторила Эмма. – Я хочу умереть… – Она недоговорила, и голос ее задрожал.

– Это грех, – вновь повторила Тетсинда, в ее голосе теперь слышались нетерпеливые нотки.

– Бог простит, его милосердие беспредельно.

– При чем здесь Бог?! – Теперь Тетсинда говорила громко и сердито. – Если у тебя достает сил упрямиться, значит, найдутся и для того, чтобы жить. Я, что ли, избежала этого?.. И Сервация, и сына моего убили на моих глазах, а со мной сделали что хотели. И другие женщины… Уж коли ты до сих пор не умерла, значит, тебе суждено жить. Забудь все, время – лучший врачеватель.

– Нет, оставь меня.

Тетсинда прищурилась.

– Если не будешь есть, я насильно волью это в тебя! Тебе придется жить, Птичка, иначе этот волчонок Атли убьет моего сына. Так он сказал. А он не лжет.

Эмма покосилась на спящего на лавке мальчугана и вспомнила, как убили его брата-близнеца. Выхода не было, вздохнув, она потянулась к миске.

– Вот и умница, благослови тебя Христос, – сразу оттаяла Тетсинда. – Тебе еще повезло, что ты приглянулась этому Атли. Он даже запретил своим норманнам подниматься сюда. Все, что необходимо, приносит сам – и еду, и свечи. А я сама видела – когда кому-то из этих разбойников приспичит, хватают любую и тут же, как сучку, валят ее при всех… Так что не гневи его, будь послушна. Подружка твоя Сезинанда – умница. Ее один бородатый язычник заприметил, так она, чтоб не достаться сразу десятерым, так и ластится к нему, так и льнет… Что поделаешь, девочка, у каждого свой крест, и как бы ни было тяжко, приходится его нести.

Эмма в изнеможении откинулась на подушки. Тетсинда вытерла ей губы и сама допила остаток смеси. Потом расположилась у ложа на расстеленных шкурах, и вскоре девушка услышала ее негромкий храп. Не мигая, она глядела на одиноко мерцавший огонек свечи. Не было мыслей, не было желаний, в этом мире существовала только боль. Слезы давно иссякли, и горе сухо жгло глаза. Ее заставляли жить, но зачем? Чтобы стать игрушкой в руках жестокого мальчишки-норманна? Эмма в глубине души позавидовала спокойно спящей Тетсинде. Ей сохранили сына, и она готова была выносить и дальше унижения, издевательство, рабство. Эмма же не могла вообразить, за что ей уцепиться, чтобы удержаться на плаву, наполнить свои дни и жить дальше, заново учась радоваться. Она чувствовала, что в горле тяжелым комом стоят непролившиеся слезы. Заплачь она – наверное, стало бы легче, но боль разрасталась в ней, не находя выхода в слезах. Сухими глазами она глядела, как колышется пламя свечи, как оплывает воск. В окно доносилось свежее дыхание майской ночи, в тростниковой кровле шуршали мыши, из темноты долетал крик совы, вылетевшей на охоту. Сено подстилки одурманивающе пахло. Эмма не заметила, как уснула.

С этого дня она начала поправляться. Но выздоровление не коснулось ее души и сердца. Молчаливая, замкнутая, сосредоточенная, она целые дни проводила в постели, уставившись в одну точку. Тетсинда порой отчаивалась, глядя на нее, и недоумевала.

– Все прошло, все уже позади, – твердила женщина, не понимая, как этого не сознает Эмма. Ведь над ней больше не издеваются, она выздоравливает, к ней так хорошо относятся. А этот Атли – воистину, будь он христианином, его можно было бы и полюбить, пусть он и не бог весть какой красавец. Что еще вбила себе в голову девушка, если каждый раз, как он приходит, она отворачивается к стене или зарывается с головой в одеяло? Другой бы уже давно сволок ее с постели и заставил делать что угодно – небось и сапоги бы пришлось снимать с господина, и рубаху ему чинить, и ночные сосуды за ним выносить, да еще и ублажать по ночам. А Эмма глядит на него, словно это сам Антихрист или, в лучшем случае, вовсе не глядит. Нет, эту рыжую гордячку чересчур балует ее ангел-хранитель. Вон, взглянуть только на остальных: согнали, как скот, в тесный угол, где все вместе и едят, и нужду справляют, и спят. А Эмма возлежит, как царица Савская, на мехах и таращит глаза в потолок, ровно узрела там царствие небесное! Ох, прогневит она когда-нибудь этого Атли, выгонит он ее в общее людское стадо, а тогда и ей, Тетсинде, придется идти туда же с мальчонкой.

Однако порой, когда Тетсинда глядела на застывшее лицо девушки, усеянное еще не сошедшими кровоподтеками, с багровым шрамом, пересекающим скулу, и вспоминала смеющуюся певунью, что дотошно расспрашивала Сервация о целебных травах, нянчилась с их малышами, распевала песни на святках или при сожжении чучела зимы во время карнавала, ее невольно охватывало искреннее сострадание. Тогда Тетсинда придвигала поближе к ложу девушки свою прялку и, щипля кудель, негромко принималась рассказывать то, что, как ей казалось, способно отвлечь девушку от мрачных мыслей. Брат Тилпин, едва оправившись от побоев, стал служить мессы среди пленных. Наверно, Эмма слышит стройное пение за амбарами? Сезинанду увез из Сомюра викинг. Норманнов вообще-то не так много сейчас в городе – уезжают, приезжают, должно быть, грабят где-то в округе. Вчера привели еще пленных, углежогов и собирателей дикого меда из дальних деревень, а часть прежних пленников куда-то угнали. Бог весть, сколько невольников нужно этим язычникам! Ярл Ролло следит за ними, приказал хорошо кормить, а монахам, которые искусны во врачевании, велел ходить за ранеными. Увели же как раз тех, кто был в состоянии выдержать дальний переход. Бородатый викинг вместе с ними увез и Сезинанду – усадив в седло перед собою. Скот, который содержат прямо в базилике бывшего монастыря, тоже по частям перегоняют куда-то. Она на днях ходила поглядеть на свою рыжую однорогую корову, и та признала бывшую хозяйку. Норманны заметили ее и позволили подоить животину, говоря, что теперь она может приходить каждое утро для дойки. Что ж, может, не такие уж они и звери, эти язычники…

Тетсинда не знала, слушает ли ее Эмма. Глаза ее оставались отсутствующими. И тем не менее она слушала, порой поражаясь словам Тетсинды. Хотя как знать, может, за эти простодушие и уживчивость и полюбил ее угрюмый Серваций, именно оно и растопило лед в его душе, когда монах, озлобившийся и отрешенный, появился в Гиларии-в-лесу. В душу же Эммы слова Тетсинды не проникали. Не было сил ничего чувствовать, не было желаний. Птичка, дитя радости, веселья и безмятежности, умерла в ней, а вновь народившееся существо было слишком слабым, увечным и растерявшимся, чтобы понять – кто оно и как теперь жить. Щебетание сменилось суровой замкнутостью, радость и полнота жизни – угнетенной подавленностью. Только когда к ней приближался малыш Юдик, Эмма немного отвлекалась от своих мрачных мыслей. В селении близ Гилария, где все знали друг друга, еще девочкой-подростком она помогала Тетсинде нянчить двух забавных белоголовых близнецов Юдика и Ходо. И сейчас, когда Юдик усаживался возле нее, что-то лепеча и показывая ей пойманных жуков и пестрые камешки – остатки мозаики церквей Сомюра, ее взгляд смягчался. Мальчику, похоже, никто не препятствовал бродить среди развалин города, забираться на скалу с гротами, где на самом верху стоял разрушаемый непогодой старый римский форт Трункус. Он, как и Тетсинда, уже не вспоминал о погибших отце и брате, новая жизнь, казалось, его вполне устраивала. Тетсинда порой ворчала на Юдика, что он таскает в покой всякий хлам, но, видя, как теплеет взгляд девушки, когда она слушает болтовню малыша, не слишком препятствовала ему. Как-то мальчик простодушно спросил, чуть шепелявя из-за недостатка верхних зубов:

– А почему ты совсем теперь не поешь, Птичка?

И такой неописуемый ужас вдруг отразился на лице Эммы, что Тетсинда подзатыльниками выгнала сына, а потом бросилась к побледневшей, лежавшей с закушенными губами Эмме и стала умолять:

– Поплачь, поплачь, моя Птичка! Господь дал женщинам слезы, чтобы умерить их страдания. А если хранить все в себе… Это как забродивший мед. Не дашь ему выхода – разорвет бочонок…

Но плакать Эмма не могла.

По утрам, когда тягучий звук рога возвещал начало дня, в башню приходил Атли. Вид у него обычно был несколько смущенный, даже в движениях сквозила робость. Он шептался с Тетсиндой у порога, взъерошивал волосы Юдика, клал принесенную провизию на ларь у камина и приближался к Эмме. Однако останавливался на полпути и опускался на табурет в нескольких шагах от кровати. Говорил он негромко, с расстановкой. Обычно он рассказывал о своем брате Ролло, восхищаясь им. Атли живописал, какой тот непревзойденный воин и предводитель. Его брат решил основать новое королевство на землях франков, поэтому и воюет без передышки. Но на Луаре он, по сути дела, впервые. Ему нужны богатства этого края, а также здешние люди, чтобы переселить их в те земли, что франки зовут Нормандией. Это пустынный, но плодородный край, и Ролло намерен заселить его земледельцами, дать им наделы, позволить вести свое хозяйство. Одно время он посылал доверенных людей, чтобы убедить былых беженцев переселиться в те края, но из этого ничего не вышло. Франки боятся довериться норманну, да их и нельзя судить за это. Предшественники его брата приходили только с тем, чтобы грабить, Ролло же хочет обосноваться здесь навсегда. Он готов отдать пахотным людям земли и позволить им молиться тому богу, который им по нраву. Религия Ролло не занимает, так как он, как и большинство норманнов, верит в своих богов, а уж если христиане предпочитают ползать на коленях перед крестом и поклоняться своему распятому Богу – это их дело. Его вполне устраивает миролюбие их веры. Одно скверно – франки так глупы и недоверчивы, что от них нельзя ничего добиться иначе, чем через пролитие крови.

Эмма отворачивалась. Она не могла этого слушать, не могла внимать лицемерным речам. Ей хотелось взвыть, закричать, заставить Атли подавиться его лживыми, насквозь прогнившими словами. Она видела воочию миролюбие его старшего брата, испытала его на себе. Поверить? О нет! Трижды – нет! Эмма с детства наслышалась рассказов об этом Ролло, который напал на город Байе, хотя и клялся год не вершить набегов в тех краях. Он погубил графа Беренгара, затопил кровью город, убивал детей, насиловал женщин… Да человек ли он вообще? Чтобы не взорваться, слушая бессмысленные речи этого юнца (Эмма не заметила, когда ее страх перед Атли сменился презрением), она принималась думать о своей жизни до того, как жителей и монахов Гилария «облагодетельствовал» этот самозваный король Нормандии. Она жила под защитой сильного монастыря (память рисовала пожарища и непогребенные трупы, оставленные на растерзание волкам), добрый аббат Ирминон принял ее под свое покровительство, наставлял в вере и всячески баловал (нагое, вздутое, окровавленное тело, распятое на кресте), а ворчливый брат Тилпин обучал ее грамоте и разрешал читать удивительные древние святки (избитый в кровь старик, рыдающий у ног варваров, пытающих его настоятеля). Здесь, в тиши лесов, нашла наконец успокоение и мир Пипина Анжуйская (страшная рана, из которой торчат осколки кости, стеклянные глаза ее приемной матери). Там прошли ее поистине счастливые детство и юность, там она пела песни и бродила в лесах в поисках эльфов, а каноник Серваций научил ее идти по следу и бить пушного зверя стрелою в глаз, чтобы не портить мех («его пронзили сразу несколько стрел» – сказала Тетсинда). Она жила полная сознания могучей власти своей красоты (пригвожденное тело приятеля детства Вульфрада), водила хороводы и гадала на суженого с подружками (Сезинанда в лохмотьях, насилуемая у частокола озверевшим разбойником), здесь познала первую, еще робкую любовь (Ги, пронзенный навылет норманнской стрелой).

Эмма сцепила зубы и с бесстрастным лицом продолжала слушать Атли, болтавшего, как обычно, о том, как благороден и справедлив его могущественный брат Ролло.

Глупая Тетсинда, пожалуй, и верила россказням юноши. Она озабоченно спрашивала, какой надел назначают крестьянам в Нормандии и разрешено ли иметь там землю одиноким вдовицам. Атли, улыбаясь, отвечал, что если вдовица еще хороша собой и здорова, то она недолго останется в одиночестве. Увы, мужчин в Нормандии куда больше, чем женщин, и пленницам не приходится прозябать без защитника.

Эмма невольно повернулась и взглянула на потупившуюся Тетсинду. Менее двух недель прошло со дня гибели Сервация, которого она так ревновала ко всем женщинам округи, и вот – она уже мечтает о новом хозяине. Впрочем, может, она и права. Жизнь есть жизнь, и как уцелеть в этом мире одинокой женщине, да еще с малым ребенком на руках…

Эмма перевела взгляд на подшучивавшего над вдовой Атли. Этот болезненного вида юноша вызывал у нее только отвращение. Но сейчас она глядела лишь на проступившую при повороте головы жилу на его худой шее, на неприкрытую воротом туники ключицу. Как сладко было бы вонзить туда лезвие кинжала, увидеть, как этот несносный болтун захлебнется собственной кровью! Она невольно улыбнулась этой мысли и вдруг почувствовала смутный зуд в ладонях, жаждущих ощутить рукоять оружия. Кровь зашумела в ушах, сердце вздрогнуло, словно дремлющая потайная сила всколыхнула все ее существо. Она наконец поняла, для чего стоит жить. Месть! И не так, как прежде, когда она погубила своим безрассудством Ги и едва не заставила лишиться жизни мелита Эврара (девушка ничего не знала о судьбе Меченого, но чем больше думала об этом, тем сильнее в ней билась надежда, что хотя бы вавассору Фулька Рыжего удалось спастись). Нет, теперь она дождется своего часа, тщательно продумает все, чтобы нанести неожиданный и самый болезненный удар…

Эмма вновь отвернулась, поймав устремленный на нее взгляд юноши. Сейчас в ее глазах можно было прочесть многое.

– Мне уйти? – с робостью спросил он.

«Этот дурень ничего не заметил», – натягивая на лицо меховое покрывало, подумала она и услышала легкие шаги, когда Атли направился к выходу.

Когда она осталась одна, то сейчас же стремительно встала и заметалась по покою, словно зверь в клетке. Подойдя к стоявшей возле стены посудине с водой, Эмма наклонилась, разглядывая свое лицо. Нездоровая припухлость уже спала, сошли синяки. А шрам на скуле стал совсем крошечным. Приподняв длинную холщовую рубаху, она с интересом разглядывала себя. Кожа все еще была покрыта желтыми пятнами, а с груди и живота еще не сошли ссадины, оставленные железными пластинами панцирей насильников. Однако не это главное. Три дня назад она почувствовала наконец, что самое страшное, что могло произойти после пережитого ужаса, миновало ее. Хвала небесам – она не была беременна!

Скрип двери заставил ее резко опустить край одежды. Тетсинда обрадованно улыбнулась, увидев поднявшуюся с ложа болезни девушку.

– Принеси воды. Я хочу вымыться, – властно, будто приказывала всю жизнь, велела Эмма.

Погрузившись в бадью с теплой водой, она стала так скрести и тереть свое тело, словно пыталась вместе с грязью смыть всякое воспоминание о пережитом ужасе. «Я не должна думать об этом, все это следует забыть, – мысленно приказывала она себе. – Иначе я всякий раз стану вспоминать о своей беспомощности и не смогу быть сильной, когда придет пора отомстить».

Тетсинда принесла ей бледно-зеленую плотную тунику и сандалии с ремнями, оплетавшими лодыжки, а затем расчесала длинные густые волосы девушки, ставшие блестящими и пушистыми после купания.

– Да ты у нас красавица хоть куда, Птичка! Даже этот рубец тебя не портит. Я хорошо зашила его, и со временем он почти исчезнет.

После этого она предложила Эмме прогуляться, но девушка наотрез отказалась. Ей все еще невыносима была мысль о похотливых мужских взглядах и шепоте за спиной. Она ограничилась разглядыванием города в окно башни.

Сомюр действительно лежал в руинах. Большинство деревянных построек сгорели, и теперь там, где стояли дома, оставались лишь каменные трубы да кое-где опорные столбы, под которыми пепелища зарастали сорными травами. Немногочисленные каменные строения также пребывали в запустении, покрытые мхом и лишайниками. В оконных проемах рос чертополох, в трещинах между камней покачивались на ветру молодые деревца. Мощная городская стена была полуразрушена, местами от нее остались лишь груды щебня. Однако на тех ее участках, что уцелели, виднелись темные силуэты стражников-норманнов, вооруженных копьями, бдительно несших службу, ибо, как отметила Эмма, викингов и в самом деле было в городе не так уж и много. И тем не менее чувствовалось, что варвары обжили это место. На пустыре – там когда-то была главная площадь, а сейчас одиноко высились несколько полуразрушенных, римских еще, колонн, обвитых плющом, – паслись кони норманнов. За ними виднелись несколько наспех сколоченных времянок и навесов, где на шестах висела конская упряжь. Стояли какие-то повозки, слышался стук молотков и визг пил. Там, где высились старые колонны, среди груд обломков Эмма заприметила беспечно игравших детей пленных франков. Кажется, норманны не опасались, что они убегут, и не мешали их играм, так что осмелевшие малыши порой вертелись под ногами рослых северян и даже болтали с ними. Неподалеку среди руин пылали костры, викинги из огромных котлов раздавали подходившим пленным франкам еду, и те уносили ее куда-то за руины, где, видимо, и находилась их стоянка. Двое других пленных, сидя у колоды с грязной водой, острыми черепками соскребали жир с помятых котлов, еще несколько сгребали навоз, куда-то гнали овец, таскали вязанки хвороста.

Прямо напротив окна Эммы располагалась кузница под наспех сколоченным навесом, и двое обнаженных до пояса норманнов с длинными, схваченными узкими ремешками волосами мерно били по наковальне, на которой вишнево светилась длинная полоса заготовки. Еще один, склонившись над копытом лошади, осматривал ослабевшую подкову. На первый взгляд открывшаяся ей картина казалась почти мирной, если бы здесь не было такого множества вооруженных воинов, а ветер не приносил бы порой запаха крови и нечистот от ютящихся где-то пленных, если бы не виднелись вдали на шестах отрубленные головы тех франков, кто выказал неповиновение или чем-то задел норманнов. И хотя большинство язычников просто сидели, греясь на солнышке, вид у них был воинственный, а смех слишком напоминал Эмме о событиях прошлых дней. Норманны вскоре заметили глядевшую в окно девушку, повернули головы в ее сторону, а один из них приветливо помахал рукой. Эмма, сжав зубы, впилась пальцами в гранитную плиту подоконья. «Я должна разучиться бояться их. А главное – не думать о том, что им известно, что произошло со мною».

Вечером в башню снова пришел Атли, принеся две связки свечей и несколько факелов. На Эмму он глядел с немым восхищением. Тетсинда накрыла стол, причмокивая губами от вида яств: куропатки, приготовленные с клюквой, запеченная свинина, отварная морковь и овсяные лепешки с пылу с жару, которые надлежало есть, макая в горьковатый вересковый мед. Атли был оживлен и вновь повествовал о своем непревзойденном брате. Тот должен вскоре вернуться, и тогда они тронутся в путь, в земли, где Эмме ничто не будет угрожать, ибо там и Ролло, и Атли почитают как правителей.

Эмма едва удостаивала Атли редким словом.

– Можно было хотя бы улыбнуться, – сердито выговорила ей Тетсинда, когда юный норманн ушел. – Прежде ты ни на одного парня не могла глянуть, чтоб не очаровать его. А теперь и надо бы, да ты упрямишься, словно хочешь накликать беду. Что, если варвар разгневается? В этой Нормандии его брат равен королю. Даже могущественным Каролингам не под силу с ним справиться. А Атли близок к нему. С ним ты будешь как под дланью Христовой. Я же и дальше с радостью стану прислуживать тебе.

Следующие дни Эмма целиком провела у окна. С невольным удивлением и негодованием она глядела, как ее соотечественники постепенно примиряются с властью норманнов. Тощий брат Авель с готовностью помогал в кузнице. Варвары хлопали его по плечу, угощали вином из своего меха.

Тетсинда деловито сновала по двору, порой перебрасываясь словечком с бездельничающими норманнами. Один из них помог ей поднести тяжелый ушат. В углу находился колодец, из которого, вращая скрипучий ворот, воин в рогатом шишаке тащил бадью с водой. Рядом толпились дети, радостно визжали, когда хохочущий викинг брызгал на них. Растрепанная незнакомая девушка гнала от реки гусей, на ходу перешучиваясь с заигрывающими с нею воинами. Эмма с изумлением глядела на нее. Неужто эта девка в лохмотьях вместо одежды не испытала насилия и ярости норманнов? Слабы разумом эти люди или, наоборот, цепки и умны в своем стремлении выжить, раз могут так скоро примириться с уготованной им участью рабов? Она испытывала стыд и досаду за соотечественников. Отводя взгляд, Эмма глядела на широкую гладь Луары, блестевшую за развалинами стен. Среди искрящихся бликов на воде покачивались длинные силуэты кораблей викингов с оскаленными драконьими мордами. Именно на них люди ярла Ролло приплыли в эти края. Налетавший ветер приносил теплый запах ближнего соснового леса. Над старым Сомюром возносился к небу крутой откос скалы, изрытый темными провалами пещер, невольно напоминавших норы ласточек-береговушек. На вершине маячили выветренные развалины крепости. Нежная зелень уживалась с грубым камнем, пускала корни на руинах, находя эту почву весьма благоприятной для жизни. Камень и зелень живописно венчали эту возвышенность, господствующую над сверкающей Луарой.

В некий день воин на выступе скалы протяжно затрубил в рог. Норманны мгновенно засуетились, хватаясь за оружие. Теперь их оказалось куда больше, чем Эмме казалось поначалу, и скорость, с какой из дремавших на солнце бездельников они превратились в отборных воинов, невольно поразила ее. И все же сердце забилось. Что сулил этот глас трубы? Как знать, может, и на этих покорителей франков найдется управа?

Но надежда вскоре погасла. Викинг что-то прокричал со стены, и норманны, отложив оружие, отправились приветствовать возвращавшихся своих. Вновь прибывшие въезжали на площадь оживленные и торжествующие, радостно окликая встречающих. Их лошади под попонами из церковных риз ржали, перебирая ногами и звеня золочеными наборами поводьев. Почти все викинги были в чешуйчатых кольчугах или тяжелых кожаных панцирях с нашитыми сверху железными пластинами. За плечами или у седельных лук висели большие овальные щиты из твердого дерева, обтянутые кожей или обитые бронзой. Вооружены они были длинными копьями или дротиками со стальными наконечниками, а у бедра почти каждого висел длинный меч или тяжелая секира. На головах ладно сидели кованые шлемы, большей частью с позолоченными украшениями в виде турьих рогов. Впереди ехал предводитель с длинными, развевающимися по ветру волосами, но его голову венчал лишь кованый, ярко сияющий обруч.

Эмма почувствовала, как при взгляде на него у нее стало тяжко в груди, сердце сжалось в комок, а затем застучало, словно сорвавшись с цепи. Волна ненависти обожгла ее. Она почти беззвучно зарычала, и пальцы ее непроизвольно сжались. Воочию, совсем рядом, она видела злейшего врага, человека, сломавшего ее жизнь. Не отрываясь, не мигая она смотрела как он, остановившись напротив ее окна, несколько тяжеловесно после долгой езды выбрался из седла. Донесся звон поводьев, брошенных одному из франков-рабов.

– Не давай ему стоять!

Эмму пронизала дрожь при звуках этого голоса.

– Клянусь! – зашептала она, задыхаясь, словно в забытьи. – Клянусь светлой памятью той, что вскормила и взрастила меня, той, что пронесла меня младенцем на руках из Байе до Анжу, что я отомщу тебе и заставлю омыться кровавыми слезами эти волчьи глаза!

Она видела, как к ярлу подбежал его брат, и они обнялись, смеясь. Ролло оживленно обратился к Атли, но вдруг поднял голову – и их взгляды встретились. В следующий миг Эмма в безотчетном страхе отступила от окна и застыла в глубине покоя, сотрясаясь от дрожи.

– Не смей! – приказала она себе. – Тебе нельзя так вести себя, если ты хочешь осуществить задуманное. Ведь теперь осталось полагаться только на себя и поэтому следует быть сильной. Господь милосерден!

Когда она вновь приблизилась к окну, Ролло уже не было. Эмма видела, как норманны расседлывают лошадей, как рабы вываживают их по кругу, давая остыть после скачки. Вскоре показался обоз, что следовал за передовым отрядом. Повозки с колесами едва ли не в рост человека нестерпимо визжали немазаными осями, слышалось фырканье мулов. Возницы-норманны с довольным видом поднимали дерюжные покровы, демонстрируя сотоварищам то золотую дарохранительницу, то богатое оружие, то тяжелые свертки богатых тканей. За обозом гнали сотни лошадей, коров, даже свиней. Последними двигались утомленные, покрытые пылью пленники. Они растянулись длинной вереницей, прикованные друг к другу за шею цепями, руки их были связаны ремнями. Эмма заметила, что среди пленных много мужчин в хороших туниках и с военной выправкой, как у вавассоров. Немало было также и женщин, многие из которых вели с собой или несли на руках детей. Их не связывали, как мужчин, а по прибытии на место первыми отвели к котлам, где варилась похлебка. Мужчин же не расковывали до поры. Внимание Эммы привлек богато одетый густобровый мужчина, бывший, видимо, главным среди пленных. К нему льнула красивая женщина в платье из расшитого сукна. Она не оставила его и тогда, когда остальным женщинам начали раздавать похлебку. Женщина сидела понуро, вытирая без конца струящиеся слезы.

Эмма поняла, что на этот раз разбойники изрядно поживились в каком-то богатом поместье или скорее городе. Это же подтвердила и Тетсинда, уже все проведавшая и явившаяся рассказать девушке.

– Представь, Птичка, на этот раз люди Ролло разгромили и сожгли крепость Шинон и захватили самого виконта Тибо с супругой.

Эмма вспомнила, что Пипина Анжуйская не раз упоминала, что виконт Тибо был соперником графа Фулька и оба они без устали боролись за власть на Луаре. Теперь же, скованный и поруганный, виконт понуро сидел среди других пленных, свирепо взглядывая на жену, когда та принималась что-то ему говорить.

Весь остаток дня Эмма провела у окна. Она видела, как пленные под свист бичей норманнов таскали в сторону кораблей тюки с добычей и фуражом для скота. Здесь же Эмма увидела и Атли. В руках у него был свиток, куда он заносил количество награбленного. Пленников увели с площади, и викинги, почистив и отправив пастись лошадей, привольно расположились у костров, приводя в порядок оружие, беседуя и беспрестанно прикладываясь к тяжелым бурдюкам. Многие тут же и валились, опьянев. В отблесках пламени Эмма видела стоявших на стенах сторожевых воинов, ни на миг не терявших бдительности. Она видела, как Ролло сам обошел посты, а затем подсел к одному из костров и включился в беседу. Эмма слышала его смех, и всякий раз ее охватывал приступ удушливой ненависти.

Когда стемнело, в башню поднялся Атли. Сегодня он выглядел хмурым и озабоченным. Тетсинда, которая опасалась спускаться вниз, ибо на площади было полным-полно пьяных норманнов, накрыв на стол, присела у дальней стены с Юдиком, чтобы не мешать беседе. Однако Эмма и Атли молчали. Эмма почти не прикасалась к еде, юноша же ел жадно, лицо его казалось осунувшимся и утомленным.

– Ролло взял Шинон, – наконец сказал он, отставляя чашу с сидром. – В Сомюре слишком много пленных и добычи, поэтому большая часть завтра будет отправлена по Луаре во владения моего брата.

Он внимательно поглядел на девушку из-под светлой челки.

– Я завтра уеду. Ролло одному мне доверяет перевозку пленных и груза.

Эмма безотрывно глядела на него.

– А я? – спросила она с невольным беспокойством в голосе. – Что будет со мною?

– Я не могу взять тебя с собой. Плаванье обещает быть опасным и трудным. Слишком много добычи, и мне придется за всем наблюдать. Со мной отправится и большая часть воинов, а такая красавица, как ты, на корабле может стать источником раздоров. Ролло приказал оставить тебя здесь.

У Эммы все поплыло перед глазами. Она побледнела, непроизвольно рванув шнуровку у горла. Она до сих пор не могла избавиться от неприязни к Атли, однако вынуждена была признать, что уже привыкла чувствовать себя под его защитой и покровительством.

Остаться же в лапах оборотня Ролло… От страха и отчаяния она почувствовала дурноту.

Заметив, что ей не по себе, Атли торопливо шагнул к ней, и девушка схватила его за руку.

– О, я прошу тебя, Атли, не оставляй меня одну!

Юноша был тронут мольбой, звучавшей в голосе своей неукротимой красавицы. Он с осторожностью улыбнулся:

– Но это невозможно. Ролло приказал мне.

Рядом возникла Тетсинда, выбравшаяся из своего угла.

– О, благородный господин Атли, не оставляйте нас без своего высокого покровительства! Что мы будем делать без вас? Кто нас защитит?

– Ролло, – ответил молодой норманн. – Он дал слово, что будет охранять и заботиться о вас. Он не обидит вас. Надо только быть покорной, Эмма.

И хотя его последние слова относились к девушке, при этом Атли выразительно смотрел на Тетсинду, ибо, невзирая на то, что все эти дни Эмма была спокойна, он чувствовал в ней дремлющую энергию сопротивления.

Однако сейчас девушка казалась только растерянной и испуганной.

– Ради всех ваших богов, Атли! Возьми меня с собой.

Она взглянула на него, и сердце юноши затопила нежность. Однако он сокрушенно покачал головой.

– Нет, Эмма. Ролло прав, и мне не стоит отправляться в плаванье с тобой. Я скоро вернусь, и тогда ты проделаешь путь в Нормандию со всеми удобствами, как благородная дама, а не жалкая пленница.

Эмма резко оттолкнула его руки.

– Ролло, всегда Ролло! Как можно полагаться на слово этого кровавого оборотня, живого мертвеца? Этого чудовища?

Атли с любопытством спросил:

– Отчего ты называешь моего брата оборотнем и живым мертвецом?

Девушка прищурилась.

– Потому что мне известно, что, еще когда я была ребенком, его убили, пригвоздив мечом в разграбленном им же Байе.

К ее изумлению, Атли расхохотался.

– О, Один! Нет, клянусь, Ролло был бы поражен, узнав, какие ходят слухи на Луаре! Нет, Эмма, в Байе был убит не мой брат, а его отец Рольв Пешеход, на которого Ролло-младший удивительно похож. Их беспрестанно путают, а еще чаще принимают за одно лицо. Но поверь, мой брат всегда бывает крайне недоволен, когда ему приписывают деяния и славу его отца.

– Кровавую славу, – медленно проговорила Эмма.

Она не могла определить, что чувствует, узнав, что Ролло вовсе не оживший мертвец. Разве что суеверный страх перед ним ушел. Но облегчения она не ощутила. Какая разница, отец или сын Ролло разграбили город Байе и убили графа Беренгара и ее молочного брата, отец ли, сын ли, – оба они кровожадные хищники. Каково зерно, таков и росток…

На другой день Эмма наблюдала за отплытием судов. Туда все еще сносили тюки с добычей, сгоняли скот, перво-наперво лошадей, которых северные язычники ценили превыше остального. Девушка видела, как Ролло долго, с наслаждением оглаживал великолепного вороного жеребца, который, если она не ошибалась, принадлежал прежде Эврару Меченому. Потом на корабли погнали людей, сначала женщин с детьми, потом мужчин. У Эммы сжималось сердце, когда она узнавала лица поселян из Гилария-в-лесу. Викинги, очевидно, отобрали главным образом мастеров. Она видела, как шли одноглазый великан кузнец Одо – отец Вульфрада, следом шорник и гончар из Гилария и многие другие. Монахов викинги не ставили ни в грош. Эмма заметила, как насильник Рагнар грубо пнул старого брата Тилпина. Тот, кряхтя, поднялся на ноги и, поскольку за ним никто не следил, пошатываясь, отошел в сторону и уселся на обломок стены, упершись локтями в колени и свесив голову. Брат Тилпин был растерян и угнетен и, очевидно, не знал, что делать. На него никто не обращал внимания. Эмма подумала, что, решись старик уйти куда глаза глядят, его бы никто не стал удерживать. Однако маленький брат-ключарь сидел, не двигаясь, потом с кряхтением поднялся и зашлепал босыми ногами в сторону, где размещались остальные пленные. У Эммы защемило в груди при виде жалкой фигуры ее ворчливого наставника.

Когда три драккара, равномерно вздымая ряды весел, исчезли за поворотом реки, среди руин Сомюра воцарилась тишина. Оставшиеся викинги, сидя на земле, лениво бросали кости, полировали наконечники копий либо пели какие-то нескончаемые заунывные песни. Эмма замечала фигуру их предводителя в темном плаще то на стенах с часовыми, то беседующим с норманнами, следившими за приготовлением пищи в котлах. Девушку всякий раз бросало в дрожь при одной мысли, что этот язычник вознамерится подняться в башню. В какой-то момент Эмме показалось было, что он направляется в ее сторону, и она похолодела. Однако когда Эмма вновь выглянула в окно, то увидела, что Ролло сидит без рубахи на низкой скамейке и, вращая ногами точильный камень, правит на нем лезвие длинного кинжала. Его мощные мускулы лоснились на солнце.

Эмма невольно коснулась шрама на скуле, оставленного кулаком варвара. Она видела, как Ролло взял щит и, протерев его, стал бриться, глядя в него как в зеркало. Она отметила, что делает он это левой рукой, и нахмурилась, вспомнив, что Пипина Анжуйская всегда строго отчитывала молоденькую сестру Агату, которая тоже была левшой, добавляя, что все истинные христиане пользуются правой рукой, а левши – дьяволово семя. Но скромная и бессловесная сестра Агата (упокой, Господи, ее смиренную душу), с ее кроткими серыми глазами и ласковой улыбкой, была сущий ангел, Ролло же, обладавший неимоверной силой, подвижностью, дьявольским громким смехом и топорными ухватками, был сам сатана.

«Хоть бы ты перерезал себе глотку, язычник!» – пожелала Эмма, наблюдая, как он скребет кожу сверкающим свежеотточенным лезвием.

И в самом деле – Ролло, вздрогнув, отвел от лица кинжал. С довольной улыбкой Эмма увидела, что струйка крови стекает по его подбородку и Ролло, склонившись к своему отражению, разглядывает ее. Неожиданно он повернулся и посмотрел прямо в ее сторону. Эмма в страхе спряталась за ставнем. «Неужели он почувствовал мой взгляд? Воистину, это сам нечистый!»

Она долго не осмеливалась взглянуть на своего врага, пока ее внимание не привлек лязг стали. Осторожно приблизившись к окну, она увидела, как Ролло, держа в каждой руке по мечу, ловко отбивался от двоих наседающих на него норманнов. Схватка их была столь яростной, что девушка не сразу поняла, что это всего лишь потешный бой. Ролло нападал, отступал, парировал удары. Молнии клинков сверкали сквозь поднятую сражавшимися пыль, то скрещиваясь со звоном в брызгах искр, то со свистом рассекая воздух. Несмотря на то, что на ярла наступали с двух сторон, он отбивался со спокойной уверенностью и даже порой кричал что-то шутливое своим противникам. Его литые мускулы перекатывались под смуглой блестящей кожей, сплетаясь, как змеи. Несмотря на внушительную комплекцию, викинг двигался удивительно легко, пожалуй, даже грациозно. Каждое его движение выдавало звериную гибкость и силу мышц. Несмотря на то, что бой был потешным, силы и стремительности его ударов хватило бы, в случае небрежности противников, чтобы тотчас отправить их в иной мир или, при благоприятном исходе, тяжело ранить. Но и противники Ролло не уступали ему в мастерстве. Столпившиеся вокруг викинги возбужденно шумели, подбадривая бойцов. Привлеченные схваткой дети с восторгом глазели на нее, хлопая в ладоши и смеясь. Даже возившиеся со скотиной женщины бросили работу, приблизились и застыли, не в силах отвести взгляд.

Эмма вдруг тоже поймала себя на том, что, как завороженная, следит за поединком. Это поразило ее. Что могло быть захватывающего в опасной игре этих палачей? Она и раньше не раз видела, как бьются в селении парни на палках или упражняются, приезжая в Гиларий, вавассоры Фулька Рыжего. Ей нравилось наблюдать за ними, но ничего, кроме любопытства, она не испытывала. Сейчас же на какое-то время она даже забыла о своей ненависти к норманнам, захваченная красотой и совершенством поединка.

«Как грозная песня… Песня?.. – печально подумала она. – Боже, храни бедных франков от столь искусных воинов тьмы».

Она видела, как Ролло, не переставая улыбаться, поймал на сверкающее лезвие меча клинки своих противников, оттолкнул их и, отскочив, вновь ждал нападения, сверкая ослепительными зубами. Помимо воли Эмма испытывала смутное влечение к варвару и гневалась на себя за это. В конце концов она процедила сквозь зубы со ставшей уже привычной злостью:

– О, чтоб вы искромсали друг друга, пожиратели падали!

Но несмотря на то, что поединок длился довольно долго и продолжался в неослабевающем темпе, выносливость не подводила северных воинов, а ловкость и изощренность их выпадов, казалось, не имеют себе равных.

Наконец Ролло, увернувшись от одного из противников, свалил его неожиданным ударом ноги. Левой же рукой, отбив выпад, он задел мечом оставшегося на ногах бойца. Случись такое в настоящем бою, этот разящий удар мог бы оказаться смертельным, но Ролло успел умерить на полдороге силу клинка и отскочить в сторону. Однако на плече противника все же проступила кровавая отметина. Воины вокруг зашумели, громкими криками выражая одобрение предводителю, а тот, неудержимо смеясь, помог подняться упавшему викингу и подошел глянуть на рану другого, сделав по пути знак женщинам. Одна из них тут же приблизилась, и Эмма с негодованием узнала в ней Тетсинду.

Больше она не смотрела на площадь. Отступив в глубь башни, Эмма опустилась на колени и стала читать молитву, ибо испытывала странное волнение и чувствовала, что сейчас ей просто необходима умиротворяющая сила Господнего слова.

Ближе к вечеру среди норманнов началось заметное оживление. Они вновь развели костры и принялись забивать скот. По рукам снова пошли гулять бурдюки с вином. Когда же туши жарившихся животных зарумянились, норманны приказали пленникам отнести их куда-то. Следом катили бочонки с вином.

Эмма, отойдя от окна, одиноко сидела на своем ложе, поджав ноги. Скоро небо в проеме окна окрасилось в багрово-лиловые тона заката, и в башне стало темнеть. Тетсинды все не было. Пришел Юдик, и Эмма немного отвлеклась, накормив его остатками обеда. Мальчик набегался за день и вскоре стал задремывать, сонно бормоча, что сегодня ему один воин давал подержать свой кинжал и угощал сладким.

Когда окончательно наступили сумерки и в окошко заглянула первая звезда, появилась наконец и Тетсинда. Вдова была оживленна, от нее попахивало вином. Приблизившись, она разложила на меховом покрывале перед девушкой светлую ткань и стала неловко зажигать светильники.

– Что это?

Тетсинда высекла наконец огонь и подправила язычок фитиля в лампе. Эмма с удивлением увидела на ложе замечательное женское платье из прекрасно выделанной белой шерсти с мягким ворсом.

– Это велел тебе надеть господин Ролло, – важно проговорила Тетсинда. – Он приказал мне доставить тебя к норманнам на пир.

Эмма немедленно вскинула голову.

– Я никуда не пойду.

– Так я и знала, – сокрушенно кивнула Тетсинда, но затем опустилась у ложа на колени и стала ловить руки девушки, которые та в раздражении вырывала.

– Послушай меня, Эмма. Ты ведешь себя, как неразумное дитя. Твоего защитника Атли здесь нет, и если этот норманн велел, то разумнее будет подчиниться. Они ведь все равно тебя туда притащат, но лучше все-таки не гневить их. Ведь ты же не хочешь, чтобы все повторилось? Пока этот Ролло настроен благодушно и, даст Бог, не причинит тебе вреда. Будь же умницей, Птичка. Ты ведь для них такая же рабыня, как и я.

Эмма прикрыла глаза, пытаясь справиться с омерзительной дрожью во всем теле. Возможно, Тетсинда и права. Но как тяжело свыкнуться с мыслью, что ты всего лишь невольница!

– Но наряжаться я не стану. Мне не нужны его подношения!

Тетсинда ласково погладила мягкую ткань платья и покачала головой.

– Его возмутит пренебрежение, с которым ты относишься к его дару. Он бешеный и может прибить если не тебя, так меня. За то, что не исполнила приказ.

Она не без лукавства покосилась на девушку, но спрятала улыбку, увидев, что Эмма, покорно вздохнув, стала распускать шнуровку туники.

Тетсинда с готовностью принялась помогать: подала платье, приняла старую одежду, суетилась, оправляя складки.

Эмма растерянно оглядела себя. Она еще никогда не носила столь длинных одеяний, полностью закрывающих ступню. Ткань была удивительно мягкой, но чуть покалывающей, что невольно напоминало прикосновение мыльной пены. Эмму несколько смутило, что одеяние столь плотно облегает ее, однако Тетсинда с одобрением оглядывала девушку. Это светлое, словно из тумана, платье в темном покое подчеркивало изящество ее стана и безупречную красоту рук. Тетсинда схватила гребень и стала торопливо приглаживать длинные распущенные волосы Эммы, но та нетерпеливо отвела ее руку.

– Ты меня, как товар на продажу, прихорашиваешь.

Впервые за три недели Эмма вышла из своего добровольного заточения. Ее окружили запах дыма, навоза, сена и нагретого солнцем камня, отдающего вечерним сумеркам свое тепло. Осторожно приподнимая подол, она перебиралась через груды щебня и нечистот. Вокруг нее звучала чужая речь, глухо зарычала большая собака, мимо которой она проходила. Эмма старалась не глядеть по сторонам, однако, когда они оказались на широком, мощенном еще римлянами плацу, истертые плиты которого наполовину ушли в землю, она невольно огляделась. И первое, что увидела перед собой, – полуразрушенный Сомюрский собор. Когда-то это было внушительное здание с массивными стенами из светлого известняка, узкими арочными окнами и сводчатым главным входом, от которого к плацу вели высокие ступени. Прежде у собора, по-видимому, была величественная колокольня, теперь же в сумеречное небо врезался один почерневший остов. На светлых стенах над порталом также были видны следы копоти, ступени искрошились и поросли травой, врата были выбиты, а внутри метались красноватые отблески факелов и слышался возбужденный гул и звон металла.

Эмма поежилась, когда они миновали массивную, черную от копоти арку, и в лицо пахнуло спертым воздухом, насыщенным запахами пота, горелого мяса и чадом факелов. Она невольно задержалась, медля в проходе, широко открытыми глазами глядя на открывшееся зрелище.

Перед нею тянулся вдаль длинный зал крипты с рядом квадратных каменных колонн, подпиравших массивную толщу свода. Везде были заметны следы былого пожара, трещины, витал затхлый дух старой гари, смешанной с пылью и сыростью запущенного помещения. Темное облако дыма от факелов и разведенных в центре крипты на плитах пола костров стояло в воздухе, не позволяя целиком разглядеть толпу пирующих норманнов. Дым ел глаза, щипал в горле. Однако, немного привыкнув, Эмма различила длинные столы из грубо сколоченных досок, стоявшие вдоль ряда колонн и заваленные всякой снедью. Норманны сидели, развалясь на скамьях, или лежали прямо на полу. Даже пируя, они не расставались с доспехами и оружием, хотя многие из них и сняли шлемы, водрузив их здесь же, на столах, среди объедков. Они пили из рогов и бурдюков пиво и вино, пожирали мясо, отхватывая его огромными кусками от едва обугленных туш быков и свиней. Черный от дыма свод со слабыми следами былой росписи гулко перекатывал эхо речей, рева, ругательств. Некоторые из пирующих пели, отбивая такт рукоятями кинжалов и рогов по столам. Испуганные пленники едва успевали подносить все новые кувшины с пивом и мехи с вином. Под столами, среди объедков и храпящих пьяных тел, возились лохматые псы, с рычанием грызя огромные кости. С викингами за столом находились несколько захваченных ими женщин, некоторые из них были совершенно пьяны, сидели с равнодушными лицами или смеялись, иные же плакали, слабо вырываясь из цепких объятий варваров. Одну из них какой-то норманн насиловал, опрокинув через скамью. Юноша-франк наигрывал на свирели, и несколько норманнов, пьяно покачиваясь и толкаясь, пытались плясать. В дальнем конце крипты, на возвышении, где ранее располагался алтарь, виднелась широкая, покрытая шкурами скамья. На ней, развалясь и хищно посмеиваясь, восседал Ролло. К его плечу бессильно припала головой абсолютно пьяная, бессмысленно озиравшаяся вокруг супруга виконта Тибо. Платье ее было разорвано, грудь обнажена. Обняв ее за шею мускулистой рукой с широким золотым наручьем, Ролло медленно поил несчастную виконтессу из широкой золоченой чаши вином. Женщина пыталась пить, борясь с мучительной икотой. Ролло улыбался и ласково целовал ее в висок. Все еще с улыбкой, он повернулся, взглянул в глубину крипты, и лицо его медленно застыло. Он машинально отставил чашу и небрежно оттолкнул женщину.

Сквозь завитки дыма и колеблющиеся тени к нему медленно приближалось ослепительно прекрасное видение. Невесомо грациозная фигура девушки, феи, валькирии – он не знал, чья, – в длинной белой одежде, обворожительная и изящная, с длинными волосами, окутывающими ее подобно плащу из красно-золотистой пышной пряжи. Ролло, как зачарованный, следил за тем, как Эмма, придерживая край платья, переступала через пьяных, любовался ее походкой – прямой, со свободно развернутыми плечами, придававшей величавость ее невысокой хрупкой фигуре. Перед ним был образ светлого альва, неведомо как попавшего в это дымное, грязное, смрадное помещение. Ролло слышал также, как в зале смолкает гомон, видел, как ошарашенно расступаются пляшущие викинги. Она прошла между них, словно не заметив, гордо откинув голову и глядя прямо ему в глаза, и он увидел прекрасное лицо с широко расставленными темными звездами глаз, с нежной, гладкой, смугловато-бледной кожей и ярким, свежим, как у ребенка, ртом.

Она оказалась совсем близко, и он поймал ее взгляд – дерзкий и испуганный одновременно. Теперь он ее узнал!

Зажмурившись, Ролло затряс головой, словно отгоняя наваждение. Красавица, так поразившая его, эта валькирия из облака, была всего лишь той грязной и дерзкой девчонкой с опухшим от слез и побоев лицом, которую он отдал своим людям, а потом едва отобрал ради безумной страсти его брата Атли.

– Клянусь Валгаллой! – невольно пробормотал он, приходя в себя, и, заметив красноватый рубец на ее скуле, вспомнил, как дерзка была эта злая девчонка, осмелившаяся плюнуть ему в лицо, вспомнил также, что именно она отняла жизнь у его верного старого Ингольфа, и где-то в глубине его души шевельнулся отголосок былой ярости. Лицо его стало жестким. Ролло медленно поднялся и шагнул к ней.

Девушка невольно отшатнулась, но сдержала себя и, сжав кулачки, осталась стоять на месте, закрыв глаза и дрожа, словно в ожидании новых побоев. Она казалась такой беззащитной, но вместе с тем, несмотря на испуг, и такой храброй, что Ролло невольно смягчился.

Спустившись с возвышения, он обошел ее вокруг, разглядывая с явным интересом и добродушным удовольствием. Светлое мягкое платье скорее подчеркивало, чем скрывало, совершенство ее тела, но Ролло помнил его совсем обнаженным, живым и трепещущим. Он подошел к ней совсем близко.

– А ведь мой брат Атли был не так глуп, когда выбрал тебя, – негромко проговорил он по-франкски.

Больше он не произнес ни слова, но остался стоять, с улыбкой глядя на нее. Эмма медленно открыла глаза. Викинг стоял совсем близко, и она ощущала исходящий от него запах вина и дыма коптящих факелов. Девушка почувствовала себя крохотной и беспомощной рядом с ним, но усилием воли медленно подняла голову, разглядывая своего врага. Знакомые сапоги со шнуровкой, в которые заправлены черные замшевые штаны, мягко облегающие длинные, сильные ноги викинга… Темно-коричневая кожаная безрукавка до середины бедер, зашнурованная по бокам, но внизу шнуровка ослаблена, открывая богатый чеканный пояс, с левой стороны которого свисает меч с богатой рукоятью, рдеющей крупным рубином, а с другой – простой кинжал в костяной оправе. На руках Ролло блестели широкие браслеты, а на груди висело простое ожерелье из медвежьих клыков. От этого полудикаря исходило такое ощущение мощи и мужской силы, что Эмме понадобилось все ее мужество, чтобы прямо взглянуть в лицо своему врагу.

На этом гладко выбритом лице с энергичным подбородком блестели серые, как сталь, и холодные, как лед, глаза. В них ясно читались ум и сила воли, а также властность. И что-то еще. Искра какой-то до времени спрятанной насмешки. Эмма смотрела прямо в эти немигающие жесткие глаза, пока не услышала, как Ролло негромко спросил:

– Что помутило твой разум, девушка, если ты решилась выступить против воинов севера?

У него был низкий глухой голос. Эмма гордо выпрямилась.

– А разве норманны привыкли, что на землях франков им никто не оказывает сопротивления? Разве есть закон где-либо в подлунном мире, разрешающий грабить и убивать безнаказанно?

Казалось, этот ответ не удовлетворил викинга. Взгляд его оставался столь же выжидательным. И тогда Эмма с дрожью в голосе добавила:

– Твой седой пес убил мою мать!

Лицо его оставалось столь же неподвижным, однако взгляд изменился. Эмме даже показалось, что в нем мелькнуло понимание. По крайней мере спустя минуту он сказал:

– Убитый тобой человек был мне вместо отца.

«А Пипина Анжуйская – вместо матери мне», – подумала девушка и вдруг поняла, что они с Ролло схожи в том, что оба только что потеряли близких. И еще ей пришло в голову, что родной отец этого варвара тоже убит, и не кем иным, как ее приемной матерью.

– Тебя выбрал мой брат, – сказал после продолжительного молчания норманн. – Только это и спасло тебя. Скажи, была ли ты ему послушной рабой? По твоим глазам этого нельзя прочесть. Может, я ошибся, подарив тебе жизнь?

– Спросите об этом у самого Атли.

– Ты дерзка, девушка. – Он взял ее за подбородок и заставил глядеть себе в глаза. – Возможно, я оказал брату плохую услугу, подарив ему тебя. Тебе нужен такой хозяин, как я, который сумел бы справиться с твоей гордыней.

У Эммы все похолодело в груди. Она решительно вырвалась.

– Разве вы обманете своего брата? Ведь вы обещали Атли, что не тронете меня, больше того – будете охранять?

Ролло вдруг улыбнулся дерзкой, дразнящей улыбкой.

– А ты сама-то хочешь, чтобы тебя охраняли? Разве я тебе не нравлюсь? Если нет, то почему ты полдня разглядывала меня из окна своей башни?

Эмма едва не задохнулась от бешенства и обиды. Она видела, каким взглядом окинул ее с головы до ног варвар.

– Пусть меня возьмет Локи, если я не ошибся, не оставив тебя сразу себе.

Эмма испуганно попятилась, но Ролло успел поймать ее за локоть. В тот же миг один из галдевших вокруг норманнов что-то во всю глотку выкрикнул на своем языке. Ролло усмехнулся.

– Знаешь, что он сказал? Он говорит, что уже пробовал тебя там, на поляне, и хоть ты и царапалась, как кошка, но кожа у тебя сладкая.

Больше Эмма не могла выдержать. Резко вырвав руку и подхватив платье, она стремительно кинулась прочь. Громкий смех Ролло, как проклятие, несся ей вдогонку.

Она бегом пересекла широкую площадь и оказалась в тени какого-то строения. Только здесь она обнаружила, что ее не преследуют. Прижавшись лицом к холодной каменной стене, она дрожала и тихо постанывала сквозь зубы от страха и безмерного унижения. Но время шло, и она постепенно стала успокаиваться, а затем, уже замерев, оглянулась назад. Она была совсем одна, если не считать сидевших неподалеку у костра норманнов. Они пили из бурдюков вино и, кажется, не замечали ее. Из освещенного портала собора долетали взрывы громового хохота.

– Я должна бежать, – тихо прошептала девушка, понимая, что иначе ей не избегнуть посягательств ярла. Даже данное брату слово вряд ли удержит его. Да и какие представления о чести могут быть у варвара?

– Я должна бежать, – снова повторила она, и сама вдруг удивилась простоте и разумности этой мысли. Ее никто сейчас не преследовал, норманны, очевидно, были уверены, что ей некуда идти одной. И действительно, большинство пленниц из тех, которым позволялось передвигаться по городу, никуда не уходили из страха перед дикой природой и своей беззащитностью. Норманны, по крайней мере, представляли собой защиту от других разбойников и диких зверей. Однако Эмма слишком ненавидела этого норманна, а теперь, когда он обратил на нее внимание, она предпочла бы погибнуть от когтей хищников или умереть с голоду, чем достаться ему. К тому же, удайся побег, и у нее появится шанс спастись, если она попадет к франкам. Франки теперь, когда она совсем одна, также могли представлять угрозу для беззащитной женщины, однако у нее есть дядя Фульк. Если она встретит франков и докажет, что она племянница Фулька Анжуйского, ее, вероятно, не тронут. И тогда, с Божьей помощью и при заступничестве Девы Марии, ей удастся спастись. Главное теперь – бежать, бежать как можно скорее, прямо сейчас.

Эмма медленно двинулась вдоль каменной стены, сложенной из огромных глыб. В темноте она оступилась и упала, обнаружив, что под наскоро сколоченным деревянным навесом лежит скошенное для скота сено. Оно было еще свежим и пахло лугом, однако если поджечь его, оно быстро разгорится и отвлечет внимание норманнов.

Какое-то время Эмма размышляла – пока не услышала негромкое ржание лошадей на пустыре с остатками колонн, где они паслись, привязанные к вбитым в землю кольям. Эмма подумала, что, если ей удастся захватить лошадь, ее побег может пройти более гладко и она скорее сможет добраться до Анжера.

Рядом послышались шаги. Девушка замерла. Мимо прошел один из норманнов, что-то напевая, остановился у стены и стал мочиться. Потом двинулся в сторону стога сена и, кряхтя, устроился в нем на ночлег. Эмма подождала, пока его сонное бормотание не перешло в храп, и шмыгнула к своей башне. Здесь было тихо. Тетсинда еще не возвратилась, а Юдик сладко посапывал на скамье у стены.

Эмма бесшумно проскользнула мимо мальчика. Трут и кресало лежали на обычном месте. Она схватила их и почувствовала, что от напряжения дрожит словно в лихорадке. От одной мысли, что сделает с нею Ролло, если ее побег не удастся, к горлу подступала тошнота. Она тряхнула головой, отгоняя страх, и направилась к двери. На миг мелькнула мысль, что следовало бы переодеться в старую, более темную одежду, но в ту же минуту на деревянной внешней лестнице послышались шаги. Если это Ролло, если он вновь хочет заставить ее пережить эту муку, боль и стыд… Эмма в отчаянии кинулась к двери. Слава Богу, это оказалась всего лишь Тетсинда.

– Ты куда это?

– Мне нужно выйти по нужде.

– Зачем же куда-то идти? Ни к чему это. Видит Бог, ты понравилась этому Ролло. Они только о тебе и толковали, когда ты убежала. Этот норманн куда краше своего прыщавого братца Атли. И потом – он станет королем. Ты ничего не проиграешь, сменяв юнца на него.

– Ради всех святых, Тетси, мне уже невтерпеж!

Женщина кивнула и пошла укрыть сына. Она была заметно под хмельком и не обратила внимания на необычное поведение девушки.

Эмма стремительно сбежала по лестнице и, стараясь держаться в тени, прокралась к навесу с сеном. Оно лежало недалеко от входа в башню, где норманны складывали награбленное, и, если она устроит здесь пожар, им будет вовсе не до нее.

Осторожно выбив искру, она подожгла пучок сена. Повалил едкий дым. Девушка забросила тлеющее сено повыше на стог и со всех ног кинулась туда, где на фоне звездного неба темнели силуэты старых колонн.

В наступившей темноте, освещаемой лишь отблесками дальних костров, она бесшумно прокралась к стене, на которой висела конская упряжь, схватила первую попавшуюся уздечку и метнулась к лошадям. Те стали пятиться, зафыркали. Их глаза тревожно отражали свет дальних костров.

– Тише, тише…

К ней пришло воспоминание о ее предшествующем плачевном побеге, когда она не смогла ускакать от норманнов. Не лучше ли было отправиться пешком, так легче раствориться в ночи… Однако, вспомнив о проклятом светлом платье и понаблюдав минуту за многочисленными силуэтами стражников, она поняла, что сможет преодолеть их заставы только стремительным рывком в то время, когда их отвлечет пожар.

Сжав в руках уздечку, она стала осторожно подкрадываться к ближайшему рослому коню.

– Хороший, умница… Я тебя не обижу, не бойся…

Конь шарахнулся от незнакомого запаха, негромко, но тревожно заржал.

– Зачем ты шумишь, мальчик? Не бойся меня!

На деле она и сама боялась огромного угольно-черного жеребца, прядавшего ушами и зло косившего огненным глазом. Стараясь скрыть страх, Эмма сглотнула слюну и решительно направилась к лошади.

– Вот и молодец, – проговорила она, выдергивая кол из земли и притягивая к себе коня за веревку. Она стала гладить его по храпу, приговаривая ласковые слова. И когда конь, казалось, немного успокоился и перестал сердито фыркать и бить копытом в землю, она набросила узду и вложила в зубы животного удила.

В этот миг позади раздались неистовые крики, кто-то начал бешено колотить в бронзовое било. Эмма оглянулась и увидела яркие отсветы пожара и со всех ног бегущих в сторону огня норманнов. Лошади вокруг нее заволновались. Конь Эммы заржал, зафыркал и стал пятиться, увлекая девушку за собой. Какой-то норманн пронесся совсем рядом, лишь чудом не заметив среди лошадей светлый силуэт пленницы.

Теперь у нее уже не оставалось времени на раздумье. Решительно рванув поводья, она схватилась одной рукой за гриву, а другой уперлась в круп и, подпрыгнув, перевалилась на спину коня. Потом, почти ничего не видя из-за облепивших лицо волос, она резко натянула левый повод, разворачивая скакуна. Рывком головы откинув назад медные пряди, Эмма что было силы ударила пятками под ребра животного, заставляя жеребца ускорить ход. Конь бешено заржал и стал шарахаться из стороны в сторону, вскидывая задом. Сжимая его бока коленями и натягивая повод, лишь чудом не слетев на землю, девушка заставила коня смириться, перейти на рысь, а затем, все убыстряя ход, устремиться к проходу между руин стены. Когда она подъехала к нему вплотную, откуда-то из мрака выскочил громко вопящий викинг и кинулся наперерез. Эмма опять ударила пятками коня, и тот, дико храпя и роняя клочья пены, на всем скаку сбил с ног пытающегося остановить его норманна.

Теперь все. Размашистым галопом Эмма мчалась вдоль светившейся во мраке широкой Луары. Она не видела, как под нею проносится земля, ощущая лишь энергию и мощь коня. И ее охватило блаженство.

Это была свобода!

Глава 8

Огненные языки, казалось, стремятся достичь звезд. Уже трещали расположенные рядом с навесом постройки. Пламя лизало ведущую в башню дверь. Какой-то норманн, завывая, катался по земле, в то время как другие пытались погасить тлеющую на нем одежду.

Изнемогая от жара, Ролло выкрикивал отрывистые приказания своим людям. Следовало выстроить их в цепь к реке, чтобы передавать сосуды с водой для тушения пожара. Какой-то из викингов предложил заставить делать это пленных, но Ролло ответил оплеухой – пока заставишь этих франков подчиниться, огонь может пробраться в башню, и того гляди пропадет все добытое в набеге. К тому же многие из них, как, например, люди виконта Тибо, еще не окончательно смирились.

С Ролло едва не столкнулся выскочивший из мрака седой викинг.

– Ярл! Пленница Атли сбежала! Она отвязала лошадь и унеслась, как бешеная, порази ее Локи!

Ролло яростно выругался.

– Рыжая ведьма! Клянусь копьем, я доберусь до нее. Но сейчас главное – огонь.

– Ролло, но она захватила твоего коня!

– Что?! Она угнала гнедого?

Лицо его окаменело, желваки вспухли и заходили под кожей.

– Проклятье! Куда она поскакала, Мезанг?

Дознавшись, куда направилась беглянка на его любимце, Ролло отдал последнее распоряжение и со всех ног бросился к лошадям. Кто-то из викингов потянулся было следом, желая участвовать в погоне, но ярл властно бросил, что справится с этим сам, и велел продолжать бороться с огнем. Торопливо взнуздав первую же попавшуюся лошадь, Ролло взвился в седло и галопом покинул Сомюр.

Ночь швыряла в лицо свежий ветер. Ролло резко остановил коня на склоне, прислушался и свистнул особым переливчатым посвистом. Сквозь трели сверчков едва слышно донеслось отдаленное ржание гнедого. Ярл вонзил шпоры в бока своего коня и погнал его на звук. Он хорошо изучил эту местность и знал, что лежащая впереди заболоченная низина у реки переходит в сплошную топь. И эта дикая кошка, похоже, двигалась именно туда.

Он скакал достаточно долго, пока тропа не привела его на широкое открытое пространство. В зеленоватом призрачном свете ночи он чуял дыхание болот, раскинувшихся на месте старого русла реки. Он натянул повод – и лошадь под ним вздыбилась и стала брыкаться и ржать. Ролло только сейчас понял, что второпях оседлал соловую кобылу Мезанга, упрямую и злую, с которой не так-то просто было сладить. Он это почувствовал, едва не вылетев из седла, когда кобылица стала бешено кидать крупом. С трудом приведя ее к повиновению и ругаясь сквозь зубы, он всмотрелся в дымку над болотами. В блеклом сиянии выглянувшего из-за облаков молодого месяца он различал бездонные окна стоячих болотных вод, окруженные черными тенями трав и мхов. То там, то здесь из воды, подобно призракам, поднимались нагие, мертвые стволы деревьев. Несло протухшей стоячей водой и кисловатым духом торфяника. Тихо шелестел высокий, почти вдвое выше человеческого роста, тростник. Со всех сторон гремели хоры лягушек. Ролло напрягал слух, ожидая услышать топот копыт или отдаленный всплеск воды, но вокруг было тихо. Через болото вела тропа, но беглянка не могла знать ее, а следовательно, не могла ехать быстро. Вряд ли она двинулась и в объезд, так как на узкой тропе вдоль реки они бы непременно встретились с ней… Он снова свистнул. Соловая под ним испуганно забилась, заржала, и сейчас же из гущи тростника совсем неподалеку донеслось жалобное призывное ржание гнедого.

Лошадь под ним мотала головой и упрямилась, когда он направил ее прямиком в заросли. Будь сейчас день, он бы легко обнаружил след беглянки по сломанным и помятым стеблям растений. Сейчас же он ехал только на звук. Гнедой ржал тонко, словно плача, слышались шумные всплески воды. Ролло, похолодев, догадался, что конь угодил в трясину. Соловая окончательно стала, ему пришлось спешиться и взять ее под уздцы. Ноги, чавкая, погружались в жидкую грязь. Кобыла храпела и с силой тянула назад. В конце концов Ролло бросил повод, и лошадь, обиженно фыркая, кинулась туда, где было суше. Викинг оглянулся, но тут гнедой забился в трясине совсем рядом, и Ролло, раздвинув тростник, увидел его.

С первого взгляда он понял, что конь погибает. Его уже засосало по грудь, и не оставалось никакой возможности его спасти. Девушки нигде не было видно, но викинг о ней сейчас и не думал. Он окликнул коня. Тот притих, но через миг снова забился, погружаясь все глубже. Ролло в отчаянии сжимал кулаки. Он не мог даже пристрелить коня, чтобы избавить от мучений, и вынужден был бездействовать, пока последние звуки предсмертной борьбы не слились с отчаянным ржанием, и все стихло. Где-то пищала водяная крыса, невозмутимо выводили свои рулады лягушки.

Ролло повернулся и, с трудом вытаскивая ноги из болотной жижи, выбрался на сухую тропу.

– Будь ты проклята! – пробормотал он, помышляя лишь об одном человеке, об этой рыжей, которая стала ему врагом. Она убила Ингольфа, помутила разум его брата, погубила его лучшего скакуна – и скрылась. Ролло всей душой желал, чтобы черная трясина стала и ее последним прибежищем. Но он не мог быть в этом уверен, и при одной мысли, что эта ведьма могла спастись, ощутил такой прилив бешенства, что, сжав кулаки и запрокинув голову, испустил такой вопль, что его эхо еще долго перекатывалось в лесу, смешиваясь с отдаленным хохотом филина.

Именно в эту минуту Эмма дрогнула. Она поняла, что пропала, еще когда конь под ней, сбившись с тропы, стал увязать все глубже в трясине. Спрыгнув с седла, она попыталась хоть как-то помочь ему – обдирая в кровь руки, ломала хворост и тростник, чтобы сделать настил, на который мог ступить скакун, из последних сил тянула за повод, пока не поняла, что и саму ее начинает засасывать. Схватившись за корень торчащего из жижи пня, она с величайшим трудом, всхлипывая от отчаяния и страха, выбралась на кочку. Все мышцы болели, жалость к погубленному животному смешивалась со страхом при мысли о погоне. Тут она и услышала приближение Ролло. Затаившись в камышах и кусая руки, чтобы не закричать от страха, она закрыла глаза, помышляя лишь о том, как не выдать своего укрытия. Но животный вопль норманна лишил ее остатков самообладания. Словно обезумев, она рванулась с места и ринулась прочь, ничего не различая перед собой. Позади она слышала голос, шум шагов, звуки ломаемых с треском зарослей. Теперь и она кричала, захлебываясь, задыхаясь от бега. И вдруг почувствовала, что опоры под ногами больше нет и она погружается в ледяную черноту.

Прикосновение скользкой тины на миг отрезвило Эмму. Она со стоном рванулась изо всех сил назад, словно позабыв о присутствии врага. Все вокруг нее колебалось, двигалось, вздыхало, булькало. Прожорливая пасть болота готова была снова разверзнуться. Она уже погрузилась выше бедер, когда вспомнила о Ролло. Он был из плоти и крови, как и она, он был человеком, и в безумной надежде Эмма оглянулась.

Он возвышался рядом, словно угрюмая скала. Склонив голову, Ролло наблюдал, как она неотвратимо погибает той же смертью, что и его любимец-конь. И эта его гранитная, непреклонная неподвижность заставила застыть на ее губах зов о помощи. Кто угодно, только не он. Две страшные силы – человек и природа – были едины в желании уничтожить ее.

Больше она не оглядывалась. Неимоверным усилием воли Эмма взяла себя в руки и молча продолжала бороться за жизнь. Ближайшая сухая кочка, поросшая жесткой травой, выглядывала из воды в трех локтях от нее, но Эмма чувствовала, что если и дотянется до нее, то от этого усилия погрузится в топь по самое горло.

Задыхаясь и стараясь не замечать леденящего душу присутствия Ролло, она мучительным усилием повернулась всем корпусом, чувствуя, что собственное тело почти не повинуется ей. Пальцы ее вцепились в кустики чахлой травы – у самых сапог молча наблюдавшего за ней варвара. Теперь ей удалось немного продвинуться, но внезапно жестокий удар сапогом в лицо свел на нет все ее усилия.

Она отчаянно закричала и погрузилась в трясину почти по грудь. Ноги отказывались повиноваться, тело словно больше не принадлежало ей.

– Зверь! – выкрикнула она, откинув голову. – Будь ты проклят, дьявол!

Ролло неторопливо опустился на одно колено и, опершись на него локтем, продолжал следить за ее отчаянными попытками выбраться.

– Давай, давай, бранись, маленькая сучка. Давно уже я так не развлекался, как сейчас, глядя, как ты барахтаешься в грязи.

Ненависть словно придала ей сил. Эмма снова отчаянно рванулась, но лишь еще глубже увязла в трясине. Черная жижа доходила теперь до подмышек, ей с трудом удавалось держать руки на поверхности.

– Пресвятая Дева!..

Нет, она больше не издаст ни звука. Закрыв глаза и молча покорившись своей участи, Эмма начала шептать слова молитвы. Но сбилась и вновь в безумном страхе стала глядеть на черный силуэт норманна. «Молчи, – приказывала она себе, пытаясь сдержать рвущийся горлом крик. – Он не должен насладиться твоими стенаниями».

Но едва мутная жижа коснулась подбородка, она завопила, как помешанная. Кричала безумно, истошно выла, захлебываясь мутной грязью…

Она не почувствовала боли, когда Ролло, намотав на руку ее волосы, резко рванул ее вверх, перехватил за плечи и одним движением освободил от жадной пасти трясины. Эмма лежала, все еще хрипя и задыхаясь, у его ног, грызя в истерике землю, пока он не стал трясти ее так, что ей показалось – сейчас оторвется голова, а затем с размаху наградил несколькими звонкими пощечинами, от которых в ушах зазвенело, а щеки обожгло словно огнем. Ярл поднялся, а она, все еще всхлипывая, осталась, покачиваясь, стоять на четвереньках, не в силах поверить, что спасена.

Однако, когда миновали мгновения первого потрясения, Эмма с ослепительной ясностью поняла, что самое худшее еще впереди. От этого человека исходило сумрачное свечение ненависти. И хотя Ролло не двигался, она понимала, что полностью находится в его власти и он сможет сделать с ней все что захочет.

– Ты убьешь меня? – тихо спросила девушка, присаживаясь на корточки, но все еще не в силах поднять голову.

– Убью, – шумно выдохнув воздух, ответил он. – Но не сейчас, ибо только тролли убивают в темноте. Это случится позже. Потом… Когда я не буду связан словом моего брата. Пора идти!

Подняв Эмму, ярл потащил ее за собой. Они с трудом продрались сквозь заросли и ступили на сухую тропу. Лошадь, на которой приехал Ролло, скрылась, и приходилось двигаться пешком. Ярл так сжимал запястье пленницы, что ей казалось – еще немного, и кость хрустнет.

Идти пришлось долго. Справа слабо блестела гладь реки. По сторонам угадывались тени огромных сосен. Каким-то особым чутьем Ролло угадывал дорогу и шел быстро, не разжимая хватки, иногда подталкивая девушку. Каждый раз, когда Эмма спотыкалась, путаясь в тяжелом от налипшей грязи, непривычно длинном платье, он причинял ей боль, выворачивая руку так, что сустав едва не выходил из плеча. Она стонала сквозь зубы, боясь еще больше разозлить викинга. Но постепенно сквозь страх, боль и усталость пробилась поразительная мысль – сейчас ей ничего не угрожает! Ролло не тронет ее! Это было невероятно. Ради слова своего брата Атли ярл умерил гнев. Впервые в груди Эммы шевельнулось теплое чувство к некрасивому юноше. И хотя она не собиралась становиться его рабыней, однако сознавала, что покровительство Атли даст ей время, чтобы вновь собраться с силами, чтобы… О, она никогда не откажется от мысли о побеге и мести!

Ролло вдруг остановился как вкопанный.

– Тише!

Эмма покорно застыла, почувствовав лишь, что железная хватка ослабела. Затем Ролло совсем оставил ее и припал к земле ухом. Девушка удивленно глядела на него, не понимая, что могло его насторожить. Эврар Меченый вел себя точно так же, когда чувствовал опасность. Но что могло случиться?

– Идем, – почти беззвучно приказал он, увлекая Эмму в сторону леса. Его напряжение передалось и ей. Лес казался глубоко спящим. Однако вскоре к его сырым запахам примешался еще и горьковатый запах дыма. Ничего удивительного, если учесть, что Сомюр уже близок, но теперь Эмма различала сквозь обычные звуки ночи какой-то невнятный гул, крики, лязг железа, визг. Это было знакомо ей, и она, невольно позабыв, кто стоит рядом, вскрикнула:

– Норманны!

– Нет, – твердо сказал Ролло. – Викинги никогда не нападают ночью. Их час – рассвет. Хотя в этих землях, где дети севера забыли заветы предков, все может статься.

Он торопливо зашагал, увлекая Эмму за собой. Вскоре начался подъем. Теперь Эмма уже отчетливо слышала шум, пронзительные выкрики, ржание лошадей. В лесу стало светлее от отдаленного зарева. Ролло по-прежнему тащил ее вверх. Подъем становился все круче, норманн двигался столь стремительно, что девушка едва поспевала за ним. Еще не отдохнувшие от борьбы с трясиной мышцы нестерпимо болели, сердце тяжело стучало. Наконец они оказались на какой-то возвышенности, и Эмма поняла, что они находятся среди руин крепости, высящейся на скале над Сомюром. Под ногами хрустел гравий. Эмма больно ударилась коленом о какой-то выступ. Ролло, не сбавляя скорости, выхватил меч.

Они миновали какую-то глубокую арку и очутились у самого края скалы среди камней рухнувшей стены. Здесь Ролло остановился и, прежде чем девушка опомнилась, толкнул ее на груду камней, опустившись рядом, и стал напряженно глядеть вниз. Отдышавшись, Эмма тоже приподнялась на локтях.

Первое, что она увидела, – пылающий драккар у пристани на реке. Горели и деревянные постройки города. Воздух был полон удушливым запахом горелого мяса. Тлели даже кучи навоза, и едкий дым, поднимавшийся наверх, нес с собой нестерпимое зловоние. Наконец сквозь завитки дыма она разглядела картину боя. Кто-то еще отбивался, кто-то уже бежал. Словно демоны носились среди панически мечущихся викингов Ролло огромные всадники в островерхих или яйцеобразных стальных шишаках, кольчугах и развевающихся в огненных отблесках плащах. Их мечи поднимались и опускались, отражая огни. Кони с храпом взвивались на дыбы, неистово ржали. Внезапно Эмма, едва не задохнувшись от радости, узнала одного из этих всадников. Он выделялся в толпе своим ярко-синим плащом, на который падали длинные рыжие косы.

Эмма едва не подпрыгнула.

– Фульк Рыжий! О небо! Да это же франки!

Она почти кричала, но Ролло зажал ей ладонью рот и прижал голову Эммы к своей груди, не обращая внимания на ее отчаянные попытки освободиться. Однако от мысли, что здесь франки, силы Эммы удваивались. Впрочем, с таким же успехом она могла пытаться опрокинуть голыми руками утес, на котором они сейчас находились. Постепенно силы ее истощились, и она затихла. Глаза же, продолжавшие глядеть вниз, расширились – она была поражена тем, что видела.

Люди Фулька Рыжего, напавшего на Сомюр, не щадили никого. Эмма видела, как с тупой жестокостью они разили и оборонявшихся норманнов, и метавшихся и вопивших в панике пленных. Их тяжелые, ошалевшие от бойни кони врезались в толпу, топча всех, кто оказывался на пути. Вооруженные, закованные в доспехи вавассоры клинками и горящими факелами наносили удары направо и налево, губя вместе с язычниками женщин, монахов и детей. Бешеный набег не оставлял времени для раздумий, и франки графа Анжуйского стремились истребить как можно больше обитателей лагеря, пользуясь паникой и всеобщей неразберихой. Эмма видела, как темная сгорбленная фигурка брата Тилпина выдвинулась вперед, разведя руки крестом, но взбесившийся конь какого-то вавассора взвился над нею, и огромное копыто опустилось на хрупкое темя старого монаха. Воин какое-то мгновение сдерживал коня, кружа над поверженным телом, и Эмма с изумлением и ужасом признала в нем Эврара Меченого. В следующий миг он уже несся вперед, настигая убегающего норманна. Взметнулся меч – и язычник ткнулся лицом в грязь.

У полуразрушенного Сомюрского собора норманнам все же удалось оказать сопротивление нападавшим. Тесно прижавшись, составив щит к щиту, группа викингов раз за разом отбивала атаки нападающих. Многие из них падали, но ряды молниеносно смыкались, и франки вновь упирались в несокрушимую стену щитов. Норманны отбивали их наскоки, рубили ноги лошадей и тут же добивали упавших всадников. Однако не прошло и нескольких минут, как с тыла на них напали пленники, добывшие в этом аду оружие, и в их высоком чернобородом предводителе Эмма узнала виконта Тибо. Предсмертный хрип и вопли ярости сливались с лязгом железа и гулом огня. Норманны все еще отбивались, но ряды их редели. На телах павших продолжалась кровавая сеча – франки Тибо в бешенстве бросались на неукротимых воинов графа Фулька.

Эмма не заметила, когда хватка Ролло ослабла. Нахмурившись, он молча глядел, как истребляют его людей. Теперь, когда их строй был смят, они бились каждый по отдельности, но атакуемые с обеих сторон викинги то и дело падали, обливаясь кровью и громко взывая к Одину. Тем временем рядом франк сшибался с франком. Поистине это была настоящая бойня, где каждый убивал того, кого мог задеть своим оружием. Среди озверевших воинов в панике метались женщины и дети.

Эмма не могла вымолвить ни слова. Она уже не помышляла о побеге, ибо утратила ощущение собственного «я». Она больше не видела ни лица Ролло, ни его бессильно лежащих на ее плечах ладоней. Она видела, как Фульк Рыжий, соскочив с коня, медленно двинулся навстречу Тибо, и они стали биться с такой яростью, словно никогда и не помышляли больше ни о чем. Фульк был в доспехах, но Тибо моложе, подвижнее и искушеннее во владении мечом. Отбив очередной выпад Фулька, виконт с такой молниеносной быстротой обрушил на голову графа меч, что тот, хоть и был защищен шлемом, выронил оружие и зашатался. Тибо занес оружие для смертельного удара, но тут же отскочил – на него на полном скаку несся Эврар Меченый. Тибо увернулся, Эврар пронесся мимо и рванул повод, разворачивая храпящего, грызущего удила коня. Тибо, поняв, что против конного ему не устоять, со всех ног кинулся прочь, а вавассор, потеряв его в суматохе из виду, спешился и принялся поднимать на ноги графа Фулька.

Норманны были почти все перебиты, но бой не шел на убыль, схватки не прекращались. Люди виконта, оказавшиеся в меньшинстве, теперь более помышляли о бегстве, чем о сражении. Отбиваясь, они отступали. Некоторые вавассоры Фулька, не видя больше противника, принялись грабить добычу викингов. Ловили мечущихся лошадей, гнали пленных, истошно ревел осел, которого один из вавассоров тянул за голову, а другой – за хвост. У башни, откуда воины Фулька вытаскивали награбленное норманнами, образовалась настоящая свалка. Истошно кричали женщины. Эмма вдруг увидела Тетсинду, которая стояла молча, прижимая к груди безжизненное тельце Юдика. Но ее тут же схватили двое франков, опрокинули навзничь и стали насиловать прямо на трупе сына. Воины ничего не замечали вокруг. Горячка боя перешла у многих из них в горячку плоти, в болезненную похоть.

В полумраке близ развалин стен в отблеске пожара Эмма видела убегавших людей Тибо. За ними с громкими криками и рыданиями бежала жена виконта в разорванном платье. Сам Тибо вдруг остановился и, едва она его догнала, ударом свалил ее на землю и дважды вонзил в грудь женщины меч. Не оборачиваясь, он пустился догонять своих.

Эмма, застонав, закрыла глаза и опустилась на камни. Тяжелая рука викинга легла ей на плечо.

– Кончено. Идем. Здесь больше нечего делать.

Увлекаемая ярлом, она двигалась как сомнамбула. Долетавший снизу монотонный вой, в котором сливались крики, мольбы и плач, словно толкал ее в спину, лишая мыслей и воли, заставляя покорно следовать за викингом.

– Эта ночь принадлежит дьяволу, – тупо шептала она.

Ей казалось невероятным, что ее народ, франки, могут быть так же жестоки, как и ненавидимые ею норманны. Привыкшая к мирной жизни под охраной монастыря, она только теперь начинала открывать для себя юдоль зла и насилия, в которой ей теперь предстояло жить. Куда бы она ни шла, всюду ей суждено было видеть силу и безжалостность вооруженного, слабость, рабство и беспомощность слабого, унижение побежденного, алчность победителя. И, похоже, ей уже никогда не удастся оказаться среди последних…

Они спустились к реке в четверти лье от Сомюра. Ролло отыскал в камышах лодку, столкнул ее в воду, проверил, нет ли течи. Неожиданно на дне он наткнулся на какой-то сверток. Развернув его, ярл одобрительно хмыкнул: сухари, моток веревки, бурдюк с вином. Видимо, его люди приготовились поудить на рассвете. Когда Ролло приказал Эмме сесть в лодку, она беспрекословно подчинилась, и ярл догадался, что ее поразило в увиденном. Это было странно. Что же она такое, если, достигнув брачного возраста, видела мир, словно вылупившись из яйца? И вместе с тем и сил, и дерзости у нее предостаточно.

Отталкиваясь шестом, он вывел лодку на глубину и, взявшись за весла, стал грести. Эмма сидела на носу лодки, ничего не замечая вокруг, оглушенная и ошеломленная. Ролло вдруг почувствовал, что испытывает к ней нечто похожее на жалость. Девушка что-то почти беззвучно шептала. Молилась, наверное, как молятся все христиане. Но когда ярл прислушался, приподняв весла, то понял, что она повторяет одно и то же:

– Как они могли?.. Ведь они христиане, не язычники…

Ролло вновь налег на весла.

– Не бывает набега без крови и смерти, – вдруг негромко проговорил он. – Как ты жила все это время, если тебе это внове?

Эмма вздрогнула от звуков его голоса. Оглянулась, словно только сейчас поняла, что происходит с нею. Река казалась тихой и ласковой, но от воды поднимались испарения, и Эмму в мокром, облепленном грязью платье стала бить дрожь. Она сжалась в комок, обхватив плечи руками и поджав ноги.

– Куда ты меня везешь?

Ролло не ответил.

Позади них небо было окрашено заревом пожара. Там оставались ее соотечественники, франки, а она по-прежнему была невольницей язычника. Ее вдруг посетила простейшая мысль: сбеги она от Ролло и дождись, когда вавассоры ее дядюшки придут в себя, она могла бы пробраться к графу, который взял бы ее под свое покровительство. Даже если он ранен, ее защитил бы Эврар Меченый, который знает, кто она. Но теперь… Она глядела на плескавшуюся за бортом воду, размышляла, что можно было бы попробовать прыгнуть и попытаться вплавь достичь берега. Она даже перестала дрожать и напряглась, хотя прекрасно понимала, что от Ролло не так-то просто сбежать. Но иного случая может просто и не представиться. Поэтому, дождавшись момента, когда ярл взглянул, отвернувшись, на противоположный берег, Эмма привстала и… лодка тотчас качнулась, и сильнейший удар свалил ее на дно.

– Ты таки бешеная девка, упрямая маленькая сучка, – бормотал Ролло, придавливая ее коленом. – Но видят боги, тебе не следует больше испытывать мое терпение. Сегодня твои соотечественники перебили моих людей, а ты утопила моего жеребца. Клянусь священными браслетами Одина, ты еще дышишь только потому, что меня связывает слово, данное брату. Однако, если ты еще хоть раз разозлишь меня, я почту себя свободным от всякого долга и сломаю твою хрупкую шею, как стебель тростника.

Эмма слушала его свистящее от едва сдерживаемой ярости дыхание, сжавшись от ужаса. Она и без этого знала в глубине души, что ей не отделаться от Ролло, но, сцепив зубы, продолжала твердить себе, что ее время еще придет.

Вскоре Эмма услышала, как лодка заскребла днищем и уткнулась в берег. Ролло грубо выволок Эмму на сушу и рывком поставил на ноги, обмотав вокруг ее запястий веревку.

– Мы идем. И ради самого неба, не вздумай выкинуть что-нибудь еще.

Он шагал впереди, увлекая ее за собой. Эмме приходилось почти бежать. Их окружал густой мрак нескончаемого хвойного леса. Под ногами пружинила палая хвоя. Когда Эмма спотыкалась и падала, Ролло грубо дергал веревку, принуждая ее подняться и снова идти, и казалось, этому не будет конца. Она стала задыхаться.

– Куда ты меня ведешь?

Он не ответил, только сильнее рванул веревку.

Когда небо стало сереть и над седой от росы травой поднялся туман, они миновали бор и вступили в густой лиственный лес. Вокруг, словно колонны, стояли стволы огромных буков и ясеней. Порой в сумеречном свете раннего утра проступали очертания каменных глыб и валунов, покрытых плющом. Викинг и его пленница теперь пробирались через густой, цепляющийся за ноги подлесок. Порой Ролло вскидывал голову, определяя направление по бледнеющим звездам, и продолжал путь, не сбавляя темпа. Лишь страх и гордость заставляли Эмму поспевать за ним, но теперь она была так утомлена, что то и дело спотыкалась, и ее удерживала лишь натянутая веревка, переброшенная через плечо викинга.

Когда он наконец резко остановился, Эмма уткнулась в его спину, в ужасе отшатнулась и, уже совсем без сил, опустилась на землю. Дышала она хрипло и тяжело.

– Пречистая Дева, смилуйся надо мною!

Все ее тело, каждая мышца нестерпимо болели, в голове стоял звон. Веревка на запястьях впилась в кожу.

– Я сейчас умру, – задыхаясь, сказала она не то себе, не то своему мучителю. Ролло хмыкнул.

– Вот было бы славно. Ты избавила бы меня от лишних хлопот.

Какое-то время он стоял, вглядываясь в преграждавшую им дорогу реку. Густые ветви деревьев склонялись с берегов до самой воды. Ролло оглянулся на пленницу. Вся перепачканная болотной грязью, изможденная, почти без сознания. Это существо смело противостоять ему!

– Ладно, – сказал он после непродолжительного молчания. – Если я намерен живой и невредимой возвратить тебя брату, придется сделать передышку. Ты рада?

Эмма уже почти ничего не понимала. Ее чудовищно знобило, и зуб не попадал на зуб. Однако едва она осознала, что варвар не намерен больше продолжать путь, как тут же свернулась клубком прямо там, где упала.

Ролло с презрительной усмешкой взглянул на нее. Эмма уже спала, когда он проверил опутывающую ее руки веревку и, обмотав другой ее конец вокруг пня, устроился рядом, заложив руки под голову. Он смотрел на светлеющее в вышине небо. Меч у бедра причинял ему неудобство, но с ним он чувствовал себя надежно, как со старым другом. Он слушал шум пробуждающегося леса, рев туров и медведей, хриплый лай рысей, зная, что звери, как и тролли и трусливые христиане, боятся света дня. Их время – ночь. День же создан для сна. Поэтому Ролло заслонился согнутой рукой от света и спокойно уснул.

Он проснулся спустя пару часов, бодрый и окрепший, словно провел ночь на пуховой перине, и прищурился от солнечного света. Что-то мешало ему, он вздрогнул, резко приподнялся и замер в недоумении и растерянности. И сейчас же насмешливая улыбка скользнула по его губам. Во сне его жалкая пленница прильнула к лежавшему рядом теплому и сильному телу викинга. Своим бедром он ощущал ее живот, голова покоилась у него на плече, кисти связанных рук она положила под щеку. Она спала крепко, но по лицу ее пробегали тени, она то напряженно хмурилась, то что-то бормотала, вздрагивая, и Ролло сквозь одежду чувствовал эту дрожь. Он замер, прислушиваясь к ее сонному лепету:

– Спаси меня!..

Ролло осторожно освободился. Сейчас, спящая, она казалась такой беспомощной и слабой, что он снова ощутил что-то напоминающее жалость. В этой своей бесчувственной покорности и беспомощности она вовсе не походила на ту шипящую дикую кошку, готовую то ли броситься в лицо, то ли бежать, не разбирая дороги.

– Спаси меня… – вновь пробормотала она.

Опершись на локоть, ярл вгляделся в ее лицо. Девушка была грязной, волосы слиплись от болотных вод, белая ткань ее платья приобрела невообразимые оттенки – от буро-зеленого до песочно-серого. Ткань еще не окончательно просохла, и девушка дрожала под ней даже во сне. Непроизвольно она вновь потянулась к согревавшему ее телу, уткнулась головой в грудь ярла и, поджав колени, свернулась в клубок, чем-то напомнив ему котенка. И вновь Ролло усмехнулся и вытащил травинку из слипшихся от грязи волос. Даже такой – измученной, жалкой и дрожащей – она казалась ему привлекательной. Невиданно длинные ресницы… При взгляде на ее губы Ролло вдруг вспомнились те удивительные цветы, какие он видел, когда несколько лет назад побывал в Миклгарде. Их взращивали за оградами садов базилевса, и безбородые евнухи именовали их розами.

Девушка негромко застонала во сне:

– Нет… нет…. не надо!

Ролло нахмурил брови, вспомнив, как швырнул ее, плачущую, своим озверевшим от похоти людям. Сейчас в глазах его читались печаль и запоздалое сожаление. Встряхнув головой, он поднялся. Что сделано, то сделано. В любом случае ему не следует забывать, что эта спящая франкская девушка причинила ему немало боли. Больше того – она его враг.

Без Ролло Эмма вскоре проснулась от холода. Еще ничего не сознавая, она приподнялась, села, покачиваясь и дрожа. Связанные руки по-прежнему причиняли ей боль. В тот же миг она вспомнила все. Огляделась. Ее врага не было рядом. Она не знала, где он, но на то, что она по-прежнему пленница, указывала веревка. Ни секунды не раздумывая, Эмма попыталась освободиться, но спутанные руки почти не действовали, узел не поддавался, и, придя в отчаяние после нескольких безуспешных попыток, она стала с остервенением грызть стягивающие ее руки путы. И только теперь заметила Ролло.

Сильными движениями рассекая воду, он плыл против течения. На ветке у берега висела его одежда, у ствола стоял меч в ножнах. О, если бы добраться до оружия и улучить момент, когда ярл, ничего не подозревая, будет выходить на сушу! Девушка с силой отчаяния впилась зубами в узел, но вскоре вынуждена была отказаться от этих попыток… Тем временем ее враг приближался. Ролло нырнул и появился из воды недалеко от берега. Отфыркиваясь, он поднялся на ноги, отбросив назад длинные, потемневшие от влаги волосы. Не глядя в ее сторону, он стоял, глубоко вдыхая прохладный воздух, и его мокрая кожа бугрилась под напором мышц.

Эмма и не заметила, как загляделась на него. Среди девственного леса его сила и львиная грация движений невольно завораживали. Так должен был выглядеть первый человек, созданный по образу и подобию Бога. Без меча… Нагой, как в шестой день творения, он был виден девушке вполоборота, и влага на плечах Ролло, на его, словно отлитой из светлой бронзы, груди отражала свет солнца. Эмма не сразу заметила, когда он повернулся и взглянул в ее сторону. Даже не сразу опомнилась, когда это воплощение сказочного кентавра медленно, словно бы нехотя, двинулось к берегу. Она по-прежнему неотрывно разглядывала его и, лишь когда Ролло оказался совсем близко, вспыхнула и стыдливо отвернулась. А уже в следующий миг вспомнила, что она полностью в его власти.

– Не приближайся ко мне!

Она рванулась, стремясь укрыться за удерживающим ее пнем, и натянула до предела веревку.

Ярл поднял свой пояс, вынул из ножен кинжал, рывком притянул девушку к себе и перерезал терзающие ее запястья путы.

– Ступай, помойся. Ты похожа на болотную кочку.

Он отошел в сторону, а Эмма все сидела, растирая онемевшие руки. Ролло не смотрел на нее, неторопливо одеваясь. Она перевела дух. Оттого, что он не посягнул на нее, ей хотелось смеяться. И хотя все ее тело чесалось от засохшей и осыпающейся грязи, Эмма радовалась, что не привлекает викинга. Поэтому она продолжала упрямо оставаться на месте и тогда, когда тот повторил приказание. Однако язычник не стал повторять приказания в третий раз и попросту швырнул отчаянно вопящую девушку в воду у берега.

Она едва не задохнулась в ледяной воде. Потом вдруг поняла, что она не так уж и холодна. Эмма присела раз-другой, а потом погрузилась с головой и с наслаждением стала сдирать с себя грязь. Вода принесла облегчение. Исчезла даже непрекращающаяся, мешающая согреться дрожь. Блаженствуя, девушка плавала и ныряла, смывая с платья и волос следы болотной грязи. Мысль о том, чтобы раздеться, не приходила ей в голову, ибо она видела, что норманн сидит на берегу, не спуская с нее глаз, очевидно опасаясь, что она может попытаться спастись вплавь. Эмма неплохо умела держаться на воде, но она видела, как плавает Ролло, и понимала, что всякая попытка бежать таким образом обречена на провал.

Она долго плескалась, несмотря на то, что снова изрядно продрогла. И лишь когда Ролло приказал ей выходить, повиновалась, уже на ходу отжимая воду из волос. Ступив на берег, она отпрянула, едва не натолкнувшись на викинга.

Ролло крепко схватил ее за руку и удержал, что-то пробормотав на своем языке. Она не поняла его, но ее испугал его взгляд. Только сейчас Эмма заметила, что мокрая ткань облепила ее тело, не скрывая ничего, даже как бы подчеркивая каждый его изгиб. Она рванулась, не в силах разжать железную хватку его пальцев.

Ролло неторопливо разглядывал ее с ног до головы. Дыхание его стало тяжелым, глаза горели. Взгляд ярла задержался на прерывисто вздымающейся груди девушки, крепкой и круглой, с торчащими под мокрой тканью сосками. Шея Эммы, вся в каплях влаги, была округлой и белой, а в бездонных глазах стоял страх. О, он видел, что она совсем иначе смотрела на него совсем недавно, когда он нагим вышел к ней из воды. Тогда Ролло улыбнулся ей.

– Не стоит так бояться. Тебе знакома лишь боль, это правда. Но только когда двое сливаются в одно, можно узнать, для чего боги дали людям столько плоти. Нет ничего слаще ее, девочка, а наслаждение поможет тебе позабыть о пережитом ужасе. Ты, как сама Фрейя, создана для любви.

Его хриплый, срывающийся голос еще больше испугал Эмму. Она видела, что он находится словно в забытьи и говорит, путая франкские и норвежские слова. Взглянув в его безумные, затуманенные глаза, она завопила и стала отчаянно вырываться, едва ярл попытался притянуть ее к себе. Запястье выскользнуло из пальцев Ролло, и в панике она бросилась обратно в воду, но викинг вмиг настиг ее, обхватил поперек тела и вынес на берег.

– Успокойся, успокойся, говорю тебе!

И откуда у такой мелкой пичуги столько сил? Несколько минут кряду Ролло не мог сладить с этим взбесившимся зверенышем. Острая боль обожгла его лицо, когда ей удалось высвободить руку. Он едва успел отшатнуться, иначе лишился бы глаза. Ярл с силой заломил руки Эммы, схватил ее за волосы и, запрокинув голову девушки, стал целовать ее горло.

– Не смей кусать меня! – вскричала она – и вдруг затихла, обмякла в его руках. Ролло был бы удовлетворен, если бы не странная неподвижность ее тела. Он удивленно заглянул в лицо Эммы и увидел побледневшие полуоткрытые губы и закатившиеся глаза. Ярл растерянно ослабил хватку, и девушка выскользнула из его рук, как тряпичная кукла.

– Эй, что с тобой? Ты не умерла?

Он приподнял ее голову, слегка похлопал по щекам. По лицу Эммы прошла дрожь, ресницы медленно опустились, но в себя она так и не пришла. Теперь она была в его власти, но Ролло не была по душе любовь с трупами, и это обмякшее бесчувственное тело погасило весь его пыл. Подняв девушку на руки, он отнес ее в тень и уложил там, глядя на нее с сожалением. Она была легка, как перышко, такая хрупкая и обольстительная. Бледность щек оттеняла глубокую черноту ресниц и бархатный изгиб бровей, рыжие волосы, тяжелые, красно-медные, оттягивали бессильную голову назад. Ролло уже давно не видывал столь красивых женщин. Сейчас он не пытался сделать ей ничего плохого, наоборот – хотел быть с ней нежным, несмотря на все, что было.

Ролло отошел подальше и сел у воды. Он был обескуражен. Он всегда гордился тем, что знал, как ласкать женщин, как разжечь ответное желание даже в самых строптивых пленницах. У него была превосходная наставница – Снэфрид, жена. Ярлу не дано было знать, где она выучилась колдовству любовных ласк, но даже после самых красивых пленниц он неизменно возвращался к ней. Но именно благодаря Снэфрид он разучился любить, если женщина не становилась как воск в его руках. Ему нравилось одерживать победы в любовных забавах, это было как игра, как поединок, из которого он стремился всегда выходить победителем. Ролло отчасти презирал тех, кто брал женщин силой, во хмелю, а потом хвастал своими победами. Это походило на то, как навешивают на себя побольше медных украшений, отказываясь от чистого золота. Именно поэтому он не тронул поначалу эту рыжую. Кроме того, уж слишком он ее тогда ненавидел. Но сейчас… Он стремился покорить ее, заставить понять, что он сильнее ее во всем. Она вопила о своей ненависти, а ему вдруг стало любопытно, какова же она в слабости и любви? И все же он никак не ожидал, что эта рыжая бестия от страха впадет в беспамятство, едва он захочет приласкать ее…

Ролло огляделся. Что-то уж слишком долго не приходила она в себя. Он взял запястье девушки и почувствовал отзвуки ударов сердца. Они были слабы, едва заметны. Он задумчиво потер переносицу, потом вернулся к воде и, набрав пригоршню, стал брызгать в лицо Эммы. Девушка глубоко вздохнула, слегка повернула голову. Тогда он оставил ее, сел в стороне и стал разворачивать сверток с провизией. Ничего с этой девкой не случится, а им уже пора продолжать путь, и теперь самое время подкрепиться.

Эмма пришла в себя не сразу. Села. Ее мутило, свет резал глаза, голова была неподъемно-тяжелой. Но едва она увидела Ролло и вспомнила, чего он от нее добивался, вся сжалась, готовая бежать в любую минуту. Но норманн преспокойно грыз сухари, прикладываясь к меху с вином. Порой он поглядывал на нее через плечо, однако испугавшего ее выражения на его лице уже не было. Эмма перевела дух. Ролло приблизился к ней.

– Возьми, поешь. Нам предстоит долгий путь, а ты выглядишь так, словно и не отдыхала.

Девушка с трудом заставила себя проглотить пару сухарей. Она по-прежнему испытывала слабость, но тяги к еде не было. Зато вино, кислое и терпкое, пила с видимым удовольствием. Оно дало ей силы встать и идти.

Ролло, как и вчера, двигался впереди, Эмма, озираясь, следовала за ним. Она никогда прежде не подумала бы, что лес может пугать. Но эти глухие места, этот беззвучный полумрак застывшей полуденной чащи невольно вызывал в ней легкую жуть, заставляя ускорять шаги и помимо своей воли поспевать за норманном. Если бы она обнаружила тропу или какой-либо намек на жилье, она непременно постаралась бы сбежать от своего страшного проводника, но в такой глуши всегда можно нос к носу столкнуться с медведем или с вепрем-секачом, Ролло же вооружен и сумеет постоять за себя.

Лес вздымался густой стеной. Склонялись друг к другу вековечные исполины, повитые диким виноградом и отсвечивающие серебром лишайников. Были тут и приземистые дубы, и корявые вязы, стоявшие бок о бок с березами, рябинами, ясенями. Порой густую листву, как башни, пронизывали темные силуэты елей. В непроходимых зарослях кустарников вдруг вырастали мшистые, изъеденные временем скалы. Вокруг стояла душная, усыпляющая тишина. Все твари умолкли, сраженные полуденным зноем. Одна только черная ворона промелькнула меж стволов, уселась на кривом суку вяза и принялась настырно каркать.

Ролло улыбнулся. Птица Одина. Это было доброй приметой, указывало, что его бог не забыл о нем.

Порой викингу приходилось браться за меч и прорубать дорогу в зарослях. Его пленница выглядела бледной и утомленной и при малейшей заминке устало прислонялась к стволам, тяжело дыша. Он видел, как она падала, тяжело, как старуха, поднималась и, пошатываясь, брела дальше. Девушка казалась сонной, взгляд ее был бессмысленным, щеки багровели нездоровым румянцем, а когда он окликнул ее, чтобы узнать, в чем дело, очнулась и поглядела на него мгновенно расширившимися глазами. Взгляд как у дикого животного, которое вот-вот прянет в чащу. Что ж, упрямства у нее еще хватает, а значит, нечего о ней и беспокоиться.

Дорогу им преградила река.

– Сможешь плыть?

Эмма кивнула, а затем спросила:

– Долго ли еще идти?

– Пока не доберемся до Ловаля. Там уже мои владения, а в крепости – мои люди. Но идти туда, если не сможем найти хорошей дороги, долго.

Почему он объясняет ей это? Может, оттого, что в этой глуши приятно чувствовать, что ты не один.

Он уже почти переплыл реку, когда увидел, что девушку сносит течением. Пришлось возвращаться. Когда он вытащил ее из воды, она не могла держаться на ногах, словно холодная вода лишила ее остатка сил. Ролло решительно встряхнул Эмму, приложил ладони к ее лбу и почувствовал жар еще до того, как девушка резко отвернула голову.

– Сможешь идти или тебя нести?

Она поглядела на него с гневом, и викинг, пожав плечами, двинулся вперед. Пробираясь по склону, на ходу сорвал побег дикого щавеля и, жуя, оглянулся. Его пленница, едва не на четвереньках карабкаясь следом, зацепилась за корягу. Платье затрещало, разорвавшись до колена, но она, покачнувшись, все-таки удержалась на склоне.

Дальше дорога шла через лес, лежавший на равнине. Мох и густая, по пояс, трава заглушали звук человеческих шагов. Со всех сторон надвигалась живая стена ветвей. В стоячем воздухе, в жарком полумраке пряно пахло нагретой зеленью. Лишь изредка солнечный луч пробивался сквозь кроны. Только однажды они вышли на открытое пространство, и перед ними открылись давно заброшенные постройки древних времен. Полуосыпавшиеся римские колонны, почерневшие от времени, представляли собой угрюмое зрелище, которое не могла скрасить и нежная зелень окружавших их кустарников и ползучих растений в цвету.

Эмма без сил рухнула на землю, едва заслышав голос викинга, объявившего привал. Он сказал также, что узнает эти места и вскоре они выберутся на старый римский тракт, по которому будет куда легче идти. Но Эмма едва слушала его. В ушах стоял гул, собственное дыхание обжигало, все тело сотрясала лихорадочная дрожь. Приоткрыв тяжелые веки, она увидела, что варвар сидит на обломке колонны, глядя на нее, и жует сухари. Потом Ролло приблизился, она попыталась подняться, но ничего не вышло. Викинг приподнял ее и поднес к губам девушки мех с вином. Эмма покорно отпила. Викинг что-то со злостью пробормотал сквозь зубы на своем языке и сразу же перешел на франкский:

– Ты вся горишь. Сказались ночь в болоте и сырость. Ты оказалась слабее, чем я думал.

Эмма поперхнулась вином и закашлялась.

– Оставь меня. Брось здесь, и у тебя не будет обузы.

– Нет. Это невозможно. Придется все же тащить тебя на себе.

Она попыталась возразить, даже поднялась было, но Ролло прикрикнул на нее, путая скандинавские и франкские слова. Девушка поняла только, что к ночи необходимо выйти к какой-то реке, а она, едва переставляя ноги, задерживает его.

– Я пойду сама, – упрямо повторила Эмма.

Тогда он обмотал веревку вокруг ее талии и зашагал, увлекая девушку за собой. Эмма спотыкалась, но шла, пока, зацепившись ватной ногой о корень, не рухнула плашмя, и Ролло даже немного протащил ее по земле. Однако, едва он приблизился, она нашла в себе силы подняться и с вызовом взглянуть ему в лицо. Она ожидала увидеть в этих хищных глазах злость и ярость, поэтому несколько растерялась, заметив, что ярл улыбается.

– Все демоны! – проговорил Ролло. – Будь у твоих соотечественников хоть сотая доля твоего мужества, я бы еще подумал, стоит ли мне сражаться во Франкии за свое королевство.

Эмма вздернула подбородок.

– Разве викингу Ролло неведомо, сколько раз франки наносили поражения его соплеменникам?

Она ненавидела эту улыбку, стремилась взбесить его, но вызвала лишь смех.

– Но ведь викинги побеждали франков куда чаще. Разве не так? Так ты сможешь идти?

Теперь он был серьезен. Эмма кивнула, но внезапно накатила волна слабости, она покачнулась, и когда Ролло подхватил ее под локоть, к досаде девушки, все ее вышедшее из повиновения тело прильнуло к этому могучему воину, олицетворяющему собой все, что она ненавидела. Она хотела отпрянуть, но какой-то миг промедлила, околдованная его мощью. Ролло не удерживал ее, но ей стоило усилия, чтобы отдалиться от него, и тут мрак снова объял ее, и Эмма обмякла, растворилась в нарастающем, заполняющем мир гуле.

– Проклятье! – выругался Ролло. – Эта рыжая падает в обморок, едва я прикасаюсь к ней, словно я оборотень. Впрочем, какое мне дело до этого. К тому же мой брат вряд ли будет доволен, если я ее потеряю в лесу.

Он вновь обмотал запястье Эммы веревкой, потом поднял бесчувственное, пылающее жаром тело. Закинув ее руки себе за голову, он подхватил девушку под бедра так, что она оказалась у него на спине – в точности, как носят крестьяне своих детей в дальних переходах…

Когда Эмма вновь пришла в себя, то не сразу поняла, что с нею происходит. Ясно было одно: больше нет этой муки – переставлять не желающие слушаться ноги. Ей было удобно, ее не знобило. Теплое тело норманна согревало ее, и хотя слабость по-прежнему оставалась, это не было уже так тяжело и изнурительно.

И только теперь она почувствовала, что норманн несет ее на спине. Эмма завозилась, пытаясь избавиться от боли в стянутых веревкой руках.

– Сиди спокойно. Не мешай мне.

Она испуганно замерла, осторожно оглядываясь вокруг. Ролло все же выбрался из леса на заброшенную старую дорогу, где кое-где уцелели остатки плит, указывавшие, что строили ее еще во времена римского владычества. Дорогой давно не пользовались, по крайней мере никто не пытался привести ее в порядок. Молодой лес и кустарник подступали вплотную, сужая некогда широкий тракт до простой тропы. Вековые деревья, возвышавшиеся по сторонам, походили на гигантские колонны, отлитые из чугуна. Солнце клонилось к закату, было очень тихо и парило, как перед грозой. Однако в зарослях, почувствовав близость ночи, пробуждалась какая-то жизнь. Залаяла лиса, протрубил олень, мелькнула темная тень – волк-одиночка, уходящий в чащобу.

Ролло шел без устали сильным, широким, размеренным шагом, словно не замечая своей ноши. Лишь его дыхание, отчетливо слышимое в безмолвии леса, сделалось чуть более шумным. Эмме было удобно у него на спине и (это удивило ее) – спокойно. Во всем виновата ее болезнь, путающая мысли и погружающая ее в бессильное, полудремотное состояние. Голова девушки клонилась на плечо норманна, она слышала под кожаной курткой гулкие удары сердца язычника, сливавшиеся с ударами ее собственного. Порой, когда он поудобнее устраивал ее на спине, она вздрагивала, приходила в себя и снова ощущала страх и какое-то странное смущение. Ткань разорванного платья почти полностью обнажила ее ногу, она чувствовала влажное тепло его рук, поддерживающих ее бедра. Надо было что-то сделать, чтобы не позволить ему так обращаться с собой, но теперь она сознавала, что не может больше идти и все, на что у нее еще хватает сил, – это время от времени приподнять голову и взглянуть на дорогу.

Теперь появились знаки, указывавшие, что они не одни в этом мире. Попадались руины каменных построек, несколько раз она видела обгорелые остовы хижин с закопченными очажными трубами. Вблизи одного из таких обугленных строений она увидела на толстом суку четыре растерзанных, обглоданных зверьми и исклеванных птицами трупа. Вокруг стоял удушающий смрад, лохмотья гнилого человеческого мяса свисали из дыр их одежды. Несколько ворон, раздосадованно каркая, слетели при их приближении с останков тех, что когда-то были людьми. Тела повешенных качнулись и зашевелились, словно провожая взглядом одиноких путников.

Эмма вздрогнула и в страхе уткнулась лицом в затылок норманна. Его волосы пахли речной водой. Они были мягкие и шелковистые, спадали копной до лопаток, их удерживал лишь кованый обруч на челе. Ролло слегка повернул голову, почувствовав, как девушка прильнула к нему. Эмма сейчас же отпрянула.

– Ты что же, никогда прежде не видела повешенных? Так кто ты такая, клянусь Тором, если не ведаешь этой жизни?

– Я знаю достаточно, чтобы понять, кто друг мне, а кто враг, – недружелюбно пробормотала девушка. Но спустя минуту уже мягче добавила: – Ты, наверное, устал. Сейчас мне немного лучше, и я, пожалуй, смогу идти сама.

Ролло не отвечал, продолжая двигаться все тем же ровным, размеренным шагом. Эмму задело, что он как бы и не слышит ее, хотя она и говорила так, как этот варвар вряд ли заслуживал.

– Даже взнузданный мул устает, проделав такой путь, – добавила она.

Ролло хмыкнул.

– Если бы этого мула не оказалось с тобой, ты бы провалялась до ночи в лесу и тобой полакомились бы дикие звери, Птичка.

Она вздрогнула, услыхав свое прежнее прозвище. В груди у нее что-то болезненно повернулось.

– Если бы этот мул не встретился на моем пути, я бы и сейчас спокойно жила в аббатстве и не познала бы ужас насилия, горе утраты и рабство.

Она произнесла это с едва скрываемой злобой и сейчас же испугалась своих слов. Но Ролло будто ничего и не слышал, и Эмма в конце концов успокоилась.

«Мое время еще впереди», – решила про себя девушка, и эта мысль заставила ее удовлетворенно вздохнуть.

Ближе к ночи поднялся ветер. Деревья зашумели, небо стало заволакиваться тучами, скрывавшими и без того скудный свет вечерней зари. Эмма чувствовала себя совсем скверно и бессильно лежала на спине Ролло, уткнувшись лбом в его плечо. Норманн даже сквозь одежду чувствовал пламя ее лихорадки, слышал тяжелое хриплое дыхание. Если их сейчас застигнет дождь, эта рыжая совсем пропадет. Что же до реки Майен, по течению которой он рассчитывал идти до Ловаля, сегодня, видимо, ее не удастся достичь. Неплохо бы найти какое-нибудь убежище, где они могли бы укрыться от дождя и переночевать. Ролло припомнил, что вскоре должны показаться у дороги руины какого-то монастыря. Там он и решил сделать привал.

Быстро темнело. Ветер раскачивал деревья, сгибая верхушки. Лес стонал. Теперь Ролло шел, с трудом переставляя ноги, и его ноша, казавшаяся столь невесомой вначале, теперь изрядно тяготила его. Наконец он перевел дух. Впереди завиднелся возвышающийся над дорогой утес, а на нем – темные развалины стен. Зубчатая башня, замшелая и выветренная, словно призрак, маячила на фоне неба. Ролло, обнажив на случай неожиданностей меч, стал подниматься по осыпающемуся склону.

Ветер неожиданно стих, и когда викинг, озираясь, входил в ворота, от которых остались лишь пилоны, упали первые тяжелые капли. Ролло на миг застыл. Строения стояли пустые, ничто не указывало на присутствие зверя или человека. Ни души. Здесь, должно быть, даже призраков нет. Но Ролло все же начертал в воздухе знаки предохраняющих рун. Дождь припустил сильней. Находящаяся в полубеспамятстве девушка тихо застонала.

Постояв еще минуту, ярл решительно шагнул в темный проем старой башни. Теперь он мог наконец разжать пальцы и снять с шеи обвивавшие ее кольцом руки девушки.

С тихим стоном Эмма осела на камни. Ролло облегченно вздохнул. Только теперь он мог позволить себе почувствовать, как устал.

Глава 9

Эмма сквозь ресницы видела его смутный силуэт у огня. Варвар приблизился и стал поить ее из плоской глиняной чаши подогретым вином. Зубы девушки стучали о край сосуда, напиток обжигал.

– Ну вот, – негромко проговорил Ролло. – Теперь ты согреешься, а когда уснешь, тебе станет легче.

До нее смутно донеслись раскаты грома и шум дождя. Пахло дымом, сырой землей и пылью.

– Где мы? – выдохнула Эмма, натягивая до горла жесткую кожу буйволовой куртки, которой Ролло ее укрыл.

– В монастыре.

– Как славно…

Ролло криво усмехнулся.

– Чего еще и желать. А теперь спи. Тебе необходимо прийти в себя и набраться сил.

Эмма уловила мягкую интонацию в его голосе и слегка улыбнулась. Так, с улыбкой на устах, она и уснула…

Проснувшись, она приподнялась на локтях и огляделась. Она лежала на куче привядшего папоротника, накрытая рваной дерюгой, а поверх нее еще и безрукавкой Ролло. Самого норманна нигде не было видно. Эмма негромко окликнула его. В ответ на ее голос послышался какой-то звук, подобный шелесту дождя. Эмме стало не по себе. Она снова обвела взглядом их пристанище. Золотистые закатные лучи наискось проникали в прорехи кровли, по краям которых колыхались побеги папоротника. Их тени скользили по плотно пригнанным камням стен старой башни. Выщербленный мозаичный пол был покрыт слоем земли, местами там и сям виднелись груды щебня и мусора, а посреди – темное пятно золы от недавнего костра. Однако Ролло нигде не было видно. Место было глухим, ничто ныне и не напоминало о монастыре, о котором ей говорил ярл, и тем не менее здесь явственно ощущалось чужое присутствие. Она снова уловила какое-то движение, и ей стало совсем страшно.

– Ролло! – воскликнула она.

В ответ раздался пронзительный, режущий слух писк. Эмма в ужасе подскочила. Из-под кровли посыпалась какая-то труха, и, подняв глаза, она увидела, как рой потревоженных летучих мышей бурым потоком устремился в оконный проем.

Эмма не успела перевести дыхание, как совсем рядом прозвучали шаги. Каменный выступ загораживал от нее вход, и норманн появился неожиданно, как привидение, и тем не менее девушка была рада еще одному живому существу в этом забытом Богом месте. Облегченно вздохнув, она без сил упала на подстилку.

Викинг глядел на нее с едва скрываемой насмешкой. Казалось, он понял, что ее испугало, и в глазах его плясали веселые искорки. Ролло был полураздет, через плечо его свисала туша убитой лани, кровь которой стекала ему на сапоги.

– Можно бояться норманнов, но не летучих мышей, – заметил он.

Эмма почувствовала себя уязвленной.

– Где мы? – сухо спросила она. – Что это за место? Что со мной было? Ты уходил, оставив меня одну? А если бы я сбежала во время твоего отсутствия?

Ролло сбросил убитую лань на пол.

– Ну, раз у тебя столько вопросов на языке, значит, дела твои пошли на поправку.

Он присел рядом и положил ладонь на лоб девушки, когда же она попыталась вырваться, нажал сильнее, вдавив ее голову в листья подстилки.

– О, у тебя уже спал жар! Еще день-другой, и мы сможем двинуться в путь.

Он отошел. Эмма слышала, как он чиркает кресалом, высекая огонь, сгребает в кучу хворост. Он вел себя с ней так, словно она неразумное дитя. Снисходительно, но властно. Эмма слегка повернулась, наблюдая, как он раздувает трут, а когда хворост запылал, викинг набросал сверху толстых поленьев и принялся свежевать тушу.

– Прежде всего тебе надо подкрепиться. У нас сегодня будет великолепное жаркое из молодой оленины. Жаль, приправить его нечем.

Щурясь от повалившего от сырых дров дыма, он ловко разделывал лань, пачкаясь свежей кровью. В этих безлюдных местах не составляло особого труда подстеречь у водопоя непуганых животных. Единственное, чего он опасался, – что Эмма решится, очнувшись, бежать. От такой упрямицы можно было ожидать чего угодно, она же, не зная этих мест и еще будучи слабой, непременно погибла бы в когтях диких зверей.

Эмма же в это время двусмысленно улыбалась каменной кладке стены. О, нет, она вовсе не хотела и дальше оставаться пленницей этого варвара, но предпочитала молчать о своих планах. Сейчас она нуждалась в Ролло, хотя по-прежнему боялась его и ненавидела. Что ж, пусть враг думает, что она смирилась. Тем неожиданнее будет для него ее исчезновение.

Запах зарумянившегося мяса заставил ее повернуться к огню. Ролло, смастерив вертел, вращал на нем тушу. Вытирая глаза тыльной стороной ладони, он взглянул в ее сторону и белозубо улыбнулся.

– Проголодалась? И немудрено. Ты заснула вчера вечером, а сейчас, погляди – уже закат.

Облокотясь на руку, Эмма молчала. Что решил этот язычник? Неужели он думает, что, если протащил ее на своей спине несколько лье и поделился курткой, она забудет все зло, что он ей причинил? Ролло почувствовал ее взгляд и криво усмехнулся.

– Будь у твоих глаз разящая сила, от меня осталась бы только куча пепла.

– А чего бы ты хотел, северный волк? Ты погубил все, что мне было дорого, уничтожил всех, кого я любила, а меня…

Она не договорила, опасаясь, что своими речами пробудит его гнев. Однако лицо викинга оставалось насмешливо-равнодушным.

– Грубые слова – монета нищего, девушка. Хотя мудрые люди говорят, что всякая женщина не более чем мешок, набитый бранью.

Эмма отвернулась. Она понимала, что ведет себя неразумно, но была так слаба и беспомощна перед могучим викингом… Ее бессильная злость лишь веселит его.

– Бог тебя покарает, – тихо сказала она. – Рано или поздно. Жизнь злых людей длинна, но и им не избежать возмездия.

Ролло не спеша вращал вертел.

– В том, что я убил твоих близких, нет ничего странного. Давно известно, что в мире царит вражда, как на небе, так и на земле. День наступает на ночь, зима борется с летом. И в этом кипящем котле битвы я не хочу оставаться в стороне. Лучше быть вороном, чем падалью, которой он питается. Одни лишь боги взвешивают жребии и дают победу тому, кто им угоден.

– Ясное дело, – саркастически улыбнулась девушка. – Люди из Гилария-в-лесу напали на норманнов, и только милость ваших богов помогла вам отбиться.

– Если бы ваш монастырь надежно охранялся, вы сумели бы постоять за себя, – спокойно отвечал Ролло. – Но вы были столь беспечны, что если бы не я, то другой разграбил бы его. Вы были слабы и неразумны, мы же – сильны и целеустремленны. Сильный всегда повергает в прах слабого. Почему ваш рыжий граф ускакал, не оставив вам отряда? Вы могли бы обороняться.

Эмма вздохнула.

– Наш добрый настоятель, да почивает душа его в мире, слишком полагался на свои силы. К тому же Гиларий находился в такой глуши…

– Он попросту был глуп, ваш аббат, – резко прервал ее Ролло. – На Луаре уже давно идет молва о богатом аббатстве в лесах. Найти его не составило труда. И этот поп поплатился за свою беспечность. Говорю тебе – так или иначе, Гиларий-в-лесу был обречен.

Эмма молчала. Несмотря на всю свою ненависть, она понимала, что в словах ярла есть крупица истины.

Какое-то время они оба молчали. Ролло оставил вертел и теперь глядел на пленницу. Теплые блики падали на рыжие распущенные волосы девушки. Когда она не злилась и не сыпала проклятиями, то была поистине прекрасна. Чистота и благородство явственно светились в тонких правильных чертах ее лица.

– Мне сказали, что ты родня Фульку Анжуйскому. Кажется, племянница.

Эмма с гордостью вскинула голову.

– Да. Я дочь его сестры графини Пипины из Байе, которую твой приятель Ингольф убил. Поэтому я радуюсь, думая, что смогла отомстить ему.

Ролло нахмурился.

– Я не советовал бы тебе, девица, ворошить уголья, которым лучше и вовсе погаснуть.

Жесткая складка обозначилась в углах его рта, глаза пристально сощурились. Эмма сжалась и откинулась на своем ложе, натянув до подбородка дерюгу. Она была еще так слаба…

Какое-то время она глядела на пролом в кровле. В вечернем небе с визгом носились стрижи. На стенах с потеками птичьего помета шевелились блики костра. Вверх медленно тянулись завитки дыма. Внезапно пламя заколебалось, отпрянуло, и огромная тень варвара, вставшего во весь рост, легла наискось стены.

– Пипина из Байе… – негромко прорычал он. – Пипина из Байе!..

Эмма взглянула на Ролло и задрожала. Лицо ярла было искажено бешенством, и, кажется, она понимала причину. В два шага Ролло оказался рядом с нею, притянул ее к себе за плечи и, глядя в закинутое лицо девушки, в расширившиеся от страха глаза, захрипел:

– Так ты, змееныш, отродье той шлюхи, что лишила жизни моего отца?!.

Эмма вдруг поняла, что это конец.

– Нет, нет! – затрясла она головой, задыхаясь от охватившего ее ужаса. – Я всего лишь ее приемная дочь… Я не родня ей, мы чужие по крови. Пипина лишь опекала меня после того, как норманны убили ее сына.

Ролло какое-то время пристально глядел на нее, затем грубо оттолкнул.

– Приемная дочь… А где сама Пипина? О, ее же убил Ингольф! Что ж, истинный викинг сумел отомстить за смерть друга. А ты…

– А я отомстила за нее. Я любила ее, Ролло, как мать.

Она произнесла это, запинаясь. Ярл зажал рот девушки ладонью, задышал тяжело, но спустя минуту отвернулся. Однако его спина выражала крайнюю степень напряжения, граничащего с мукой. Эмма была поражена. Будь она на его месте, она бы не медлила с местью.

Наконец Ролло перевел дух и спросил:

– Это правда? Или ты отреклась от Пипины, чтобы спасти свою жалкую жизнь?

Эмма вдруг ощутила боль и стыд. Ей казалось, что сейчас из малодушия она и в самом деле предала Пипину из Байе.

– Это правда, – проговорила она. – Как правда и то, что я любила ее, как мать, не помня иной. Можешь убить меня, но я обязана была отомстить за ее гибель.

– Это я всегда успею, – глухо сказал викинг. – А кто же ты такая, что графиня из Байе решила удочерить тебя? Где твоя семья?

Эмма молчала. Хуже не будет, если она скажет правду. Но мысль о том, что ее родители были королями, вовсе не волновала Эмму и по-прежнему казалась странной. Викинг не поверит ей, как и самой ей не верилось.

– Тому, кто медлит с ответом, наверняка есть что скрывать.

– Я была просто покинутым ребенком, – с дрожью в голосе сказала девушка. И, чтобы сменить тему, добавила: – Если не ошибаюсь, жаркое уже обуглилось.

Ролло принялся возиться со стряпней. Эмма же снова отвернулась к стене. Она испытывала некоторое облегчение, поняв, что Ролло не убьет ее, но и ощущала мучительную боль от того, что так легко отреклась от Пипины. Она любила свою приемную мать и не могла вообразить, что предаст ее в один миг. Ей хотелось плакать, губы ее вспухли и задрожали, она всхлипнула. Но и только. С той ночи, как пал Гиларий, она не могла больше плакать. И от этого боль и стыд становились все более жгучими.

Ролло слышал ее сухое рыдание. Он почти не помнил человека, давшего ему жизнь, она же любила женщину, загубленную Ингольфом. И тем не менее он чувствовал, что поступает милосердно, оставляя ей жизнь, ибо правда на его стороне. Даже если она солгала. Вид пленницы пробуждал в его душе скорее снисхождение, чем гнев. К тому же она была так слаба и беззащитна и, несмотря на ее измученный, болезненный вид, оставалась на редкость привлекательной. Возможно, эта проклятая Пипина из Байе и взяла ее к себе из-за того, что девочка была так хороша собой.

Когда мясо было готово, Ролло отнес добрую часть пленнице.

Эмма не ожидала, что после того, как он узнал о Пипине из Байе, он станет делиться с ней. Еще больше она удивилась, когда Ролло налил из бурдюка вина в плоскую старую чашу и, подогрев его на угольях, поставил перед ней.

– Когда доешь, выпей все. Это поможет тебе избавиться от хвори.

Она поглядела на него изумленно.

– С чего бы это коту величать мышь подружкой, если она у него в когтях?

Ролло ответил взглядом, разящим, как кинжал.

– Потому, что эта мышка – его добыча. Она принадлежит ему. А я привык держать мое добро в сохранности.

Больше они не сказали друг другу ни слова.

После еды Эмма почувствовала себя лучше, а вино согрело ее.

Она крепко уснула, а когда открыла глаза на другое утро, то чувствовала себя куда лучше. Ушла слабость, ее больше не лихорадило. Однако снова шел дождь, в проем крыши лило, и Ролло, привалившись к стене, с отсутствующим видом полировал лезвие меча. Сталь голубовато сверкала, когда он переворачивал клинок, длинный и отточенный, как бритва. Ярл смотрел на него нежно, как на близкое существо.

– Его зовут Глитнир, – сказал он, заметив, что девушка наблюдает за ним. – Что означает «блистающий». Им владел до меня мой отец Ролло Пешеход. Это знаменитое оружие, и его, говорят, выковали подземные гномы. Все стихии участвовали в его создании: земля, из которой добыта руда, огонь, подчинивший ее воле кузнеца, воздух, его охладивший, и вода, закалившая металл. Когда-то Глитнир обладал магической силой и мог рассекать камни, масло. Мало найдется в Мидгарде мечей, равных ему. Однако его нельзя было вынимать из ножен при женщинах. А уж после того, как он побывал в руках графини Байе… – Ролло испустил тяжелый вздох и бросил на пленницу суровый взгляд. – Его магическая сила исчезла.

И тем не менее, несмотря на тяжкие воспоминания и явную враждебность, Ролло опять накормил Эмму и напоил ее вином.

– Я клятвенно обещал брату, что стану заботиться о тебе, – то ли себе самому, то для пленницы вновь начал было он и добавил задумчиво: – Ему, как и всякому мужчине, нужна женщина, чтобы чувствовать себя дома.

Эмма хмуро взглянула на него и принялась за еду. Ей нужны были силы, чтобы бежать, и она знала, что воспользуется любой случайностью, любым промахом норманна, чтобы осуществить задуманное. Об этом она и молилась на исходе того же дня, прося Пречистую Деву и всех святых помочь ей вырваться из лап язычника.

Ролло сквозь пламя костра с ленивым любопытством наблюдал за девушкой. Он не мешал ей, но, когда Эмма осенила себя крестным знамением в последний раз и вновь легла, спокойно заметил:

– Все вы, христиане, готовы преклонять колени и гнуть хребет перед богом бедняков. Слабые людишки, вы почитаете слабого Бога. Слыханное ли дело верить, что, если тебе дают оплеуху, надо тут же попросить другую. Ваша жалкая вера – удел трусов.

– То-то были трусливы люди графа Фулька, перебившие норманнов в Сомюре, – огрызнулась девушка.

– Нам просто не повезло, – кивнул Ролло. – Чаши весов удачи порой колеблются.

Эмма глядела на него во все глаза.

– В нашем Священном писании, где слилась воедино вся мудрость мира, сказано не только о том, чтобы добром платить за зло и тем самым останавливать вражду. Там говорится также, что пришедший с мечом от меча и погибнет. И ты, Ролло, сам был свидетелем того, как это свершилось, и твои люди расстались с жизнью от рук тех, кто почитает Спасителя.

– «Спасителя»! – усмехнулся норманн. – Ваш Христос позволил казнить себя позорной казнью на кресте!

Эмма вздохнула.

– Господь, позволив себя распять, явил свою величайшую любовь к людям. На что способны ваши боги ради вас? Наш же Спаситель даровал надежду всем людям, отдав жизнь, – как же нам не почитать его?

– Он отдал жизнь, ибо был слаб и не сумел постоять за себя!

Теперь Эмма разозлилась не на шутку. Этот варвар, это чудовище посягнуло на то, что было ей дорого, превыше всего – на ее веру!

– Разве вы, язычники, в силах понять, что означает платить добром за зло? Господь отдал своего Сына, ибо он любит всех людей, даже забывших его. Он обрек свою плоть и дух на мучительные страдания, дабы Христос, приняв на себя все грехи человечества, явил нам надежду на спасение. Вот она, истинная сила в мире, где царят зло и насилие. Его любовь оказалась сильнее людской ненависти. А что могут ваши жалкие боги, за что стоит им поклоняться?

– Своих богов я могу умилостивить жертвами, а далее буду надеяться лишь на себя и на свой меч. Я сам решу, как мне быть, и не желаю зависеть от воли некоего существа, бога или человека, которое не в силах постоять даже за себя.

У Эммы опустились руки. Этим медным лбам никогда не уяснить, что любовь и доброта есть сила, достойная преклонения.

– Ваши Боги вознесены людьми, самими же людьми. Вы придумали их, чтобы в страхе поклоняться им. Мой же бог суть истина хотя бы потому, что он существовал, ибо люди никогда не додумались бы выдумать себе распятого Бога. Даже ближайшие сподвижники Христа, Петр и другие ученики, пришли в ужас от позорной смерти Бога. Святой Павел возненавидел его, решив, что, раз он позволил себя распять, он вовсе не высшее существо. И понадобилось воскресение Христово, чтобы они осознали, что всякого, кто уверует, ожидает спасение.

Ролло задумчиво потер переносицу.

– Я не знаю этих Павла и Петра. Откуда мне ведомо, что они не солгали, утверждая, что Христос встал из могилы?

Эмма посмотрела на него с жалостью.

– Скажи мне, язычник, сколько стран ты объездил? Если мой Бог так ничтожен и слаб, почему именно моя вера завладела людьми и оказалась столь могучей, что множество королевств признали ее?

– Воин, умеющий постоять за себя, никогда не примет ее, клянусь кровью Тора! Почему ваш Христос не хочет помочь вам, а позволяет норманнам одерживать победу за победой?

– Да потому, что христиане – люди, они несовершенны и много грешат, забывая заповеди Его! Их поражение – всего лишь кара за отступничество и маловерие.

– Хо! Волею Одина – мы свободные воины, а послушать тебя, выходит, что мы не сами приплыли в эти земли, а ваш Бог привел нас, разрешив истреблять франков. Стоит ли поклоняться ему, девица, коль он так жесток? Где же та великая любовь, о которой ты без умолку толкуешь?

Эмма вспыхнула.

– Господь Бог не вмешивается в людские дела с тех пор, как вывел евреев из Египта. Он – высший судья, поставленный над ними. Вы посланы нам во испытание, и лишь в Судный день Он решит, как поступить со своими детьми. Но, как бы ни грешили люди, Писание учит нас: «Всякий верующий в него, да спасется».

Она вновь легла, глядя на свод. Какой смысл спорить с этим полудикарем, который так погряз в своем невежестве, что ему никогда не понять – сколько бы ни торжествовало зло, жизнь продолжается лишь благодаря любви и милосердию. Ведь порой и клинок устает от крови, и тогда только вера и согласие позволяют вновь расцвести жизни.

– Господи, помоги мне! – шептала она. – Не оставь своей милостью. Дай ускользнуть от этого варвара, избавиться от него…

Случай не заставил себя долго ждать. Проснувшись на другой день на рассвете, Эмма увидела, что ее враг все еще погружен в сон, раскинув свое могучее тело на каменной плите у стены. Эмма осторожно поднялась. Болезни как не бывало. Два дня отдыха, сытная пища и теплое вино вернули ей силы. Она поднялась, проскользнула мимо дымящегося костра, осторожно приблизилась к викингу и присела на корточки, чтобы удостовериться, крепко ли тот спит. Ролло дышал беззвучно, и лишь приподнимавшаяся грудь подтверждала, что он жив. Во сне черты лица его разгладились, он казался моложе. Сейчас это словно высеченное из гранита лицо показалось ей даже красивым. У девушки возникло странное желание коснуться его, провести рукой по выпуклой обнаженной груди воина. Однако она мгновенно взяла себя в руки.

Прежде всего следовало удостовериться, крепко ли спит Ролло. Эмма негромко окликнула его, потом осторожно коснулась его руки. На темном загаре его кожи проступали белесые следы давних шрамов. Когда Эмма провела пальцем по одному из них, Ролло улыбнулся во сне, слегка вздрогнув. Рядом валялся пустой мех из-под вина. Видимо, Ролло опорожнил его, пока она спала, этим и объясняется его столь глубокий сон. Что ж, возможно, более удачного случая ей больше не представится. Она уже хотела встать, но тут ее осенила иная мысль. Прямо перед ней у бедра викинга виднелась гладкая костяная рукоять его кинжала. Выхватить его и ударить! Спящий, полуобнаженный, сейчас он беззащитен перед ней, как дитя. Если у нее достанет сил, то одним ударом она может отомстить за всех.

Эмма осторожно взялась за рукоять и потянула клинок из ножен. Лезвие поначалу двигалось легко, пока не показался какой-то знак, вырезанный на блестящей стали. Теперь оружие шло туго, цепляя край ножен. Эмма потянула сильнее – и невольно звякнула металлическим кольцом, удерживающим кинжал на поясе. Ролло что-то пробормотал во сне и заворочался. Похолодев, Эмма отскочила, выждала минуту, стараясь успокоить дыхание, а затем, не дожидаясь, пока ярл пробудится, со всех ног кинулась прочь.

Что-то подсказывало ей, что, если она двинется по дороге, Ролло вскоре нагонит ее. Поэтому, перепрыгнув через потрескавшиеся плиты, она прямиком кинулась в заросли, раздвигая ветви кустарников. Так она бежала, пока не начала задыхаться. Ей пришлось присесть на покрытую мхом кочку. И все-таки она была еще слаба. Отдышавшись, Эмма задумалась, как ей быть дальше. Лес стоял вокруг густой стеной, но, несмотря на свое одиночество, она не боялась его. Радость вновь обретенной свободы придавала ей смелости. Она слышала, как вдали куковала кукушка, у самого уха жужжали пчелы, стрекотали цикады. Беспечно щебетали птицы, а на поляне Эмма приметила среди высокой травы яркие пятна ягод. Сладко запахло земляникой.

Она прочла благодарственную молитву и принялась собирать землянику. Целая поляна земляники, что может быть лучше! Покончив с едой, она хотела вернуться к дороге, но какой-то шум заставил ее изменить направление. Через несколько минут девушка вышла к реке, где по уступам камней сбегал небольшой водопад. Эмма обрадовалась. Если на старой дороге она рисковала за целый день не встретить ни единой живой души, то у реки обязательно должно быть жилье. Поразмыслив немного, она двинулась вверх по течению.

Однако уже к полудню девушка впала в отчаяние. За это время она трижды миновала небольшие селения, но всякий раз они оказывались разрушенными. Ее встречали обугленные остовы хижин да трупная вонь непогребенных тел. Не было ни малейших признаков жизни – ни кудахтанья кур, ни мычания коров. На вытоптанном огороде ей удалось подкрепиться репой, и, напившись из реки, она продолжила свой путь.

Порой ее охватывал ужас. Она не могла отделаться от ощущения, что за ней все время кто-то наблюдает. Казалось, сам лес смотрит на нее. Но и не только лес – кто-то живой и крайне опасный. Кто мог подумать, что встреча с живым существом может так пугать. Но девушка уже убедилась, насколько она слаба и беззащитна, и поэтому начинала дрожать даже от мысли, что встретит одичавших в этом краю людей. Она знала также, что лес не может быть столь безлюден, каким кажется на первый взгляд. Здесь должны быть стоянки углежогов, искателей дикого меда, стеклодувов, заготовщиков корья для дубления кож. Если бы она встретила их, то попросила бы убежища, ибо помнила, что когда лесовики попадались ей в окрестностях, то, как бы ни были они дики, но всегда отличались миролюбием. Однако после пережитого ей казалось, что мир совершенно изменился, и теперь она не была уверена ни в чем. Поэтому всякий раз, когда раздавался треск сучьев или начинали пронзительно стрекотать сороки, Эмма замирала с бьющимся сердцем, а затем торопливо продолжала путь.

Ближе к закату она явственно расслышала скрип уключин с реки и со всех ног кинулась под прикрытие кустарника. Оттуда, холодея, она глядела, как мимо медлительно проплыла большая, весел на двадцать, лодка норманнов. Ее нос высоко вздымался над шеренгой круглых пестрых щитов вдоль борта, парус был приспущен. Впереди стоял длиннобородый воин в шлеме, украшенном позолоченными крыльями, внимательно вглядываясь в берега, а позади щитов виднелись только косматые головы гребцов да их потные обнаженные плечи. Эмма долго сидела, затаясь в зарослях, даже когда лодка исчезла из виду и скрип уключин стих за излучиной реки.

В чаще подлеска послышался шорох, и мимо нее, топоча копытцами, пронеслось вспугнутое стадо ланей. Пронзительно закричала сойка. Эмма вздохнула и зашагала вдоль берега. Теперь дорога шла в гору, каменистые уступы нависали над водой, а над ними колыхались ажурные кроны медно-красных в лучах заката сосен. Земля под ногами была мягкой после дождя, пружинила опавшая хвоя. Девушка шла по самой кромке обрыва над рекой, когда что-то заставило ее остановиться.

Сосны росли лишь на скалах, дальше же начиналась непроглядная стена лиственного леса. Именно оттуда исходила опасность. Порыв ветра взметнул ее волосы, зашелестел в кустарниках. Эмма напряглась, выжидая. Теперь стало ясно, что ее напугало. Ветер принес отчетливый запах немытого человеческого тела.

Их оказалось трое. Одежда из грубого холста и истертых сырых кож, голые ноги оплетены ремнями, слипшиеся волосы стянуты в косицы и перевязаны тесьмой. В руках у предводителя был дротик, у двоих остальных – широкие тесаки тусклой стали. Однако на груди одного из незнакомцев болтался оловянный крест, и Эмма на какой-то миг ощутила облегчение. Однако их угрюмые, покрытые жирной грязью лица не внушали доверия. Уже шагнув было навстречу этим троим, девушка невольно попятилась.

– Говорил я вам, что она не дух. Смотрите – ноги в грязи, платье порвано, – обратился невысокий воин с дротиком к своим сотоварищам. Он говорил по-франкски, но Эмма с трудом разбирала его диалект.

– Мое имя Эмма, – сказала она. – Я племянница графа Анжу. Я бежала от норманнов, но заблудилась в этом лесу. Если вы добрые христиане и хотите получить награду, отведите меня в город Анже и увидите, что Фульк Рыжий щедро одарит вас.

Она говорила уверенно и властно, и воин с дротиком заколебался, почесывая немытую гриву и оглядываясь на товарищей. Те, однако, лишь осклабились, тотчас напомнив Эмме ухватки норманнов.

– Родня Фулька Рыжего? – переспросил один, и Эмма похолодела, заметив, как он плотоядно косится на ее обнаженную ногу, не прикрытую разодранным платьем. Это был рослый краснорожий мужлан, отощавший и грязный, но с выправкой военного. Только сейчас Эмма заметила, что у него вырваны ноздри. – Так ты, выходит, племянница этого пса? Пусть меня повесят, если сегодня я не воспользуюсь случаем получить с него плату за все, что мне задолжал этот трупоед.

– Тебя и в самом деле повесят, урод, если ты причинишь мне малейшее зло! – стараясь, чтобы ее голос не дрожал, воскликнула девушка.

Лицо разбойника вспыхнуло яростью.

– А кто об этом узнает, девица? Никто не помешает нам потешиться славненькой козочкой столько, сколько мы пожелаем, а потом мы перережем тебе глотку, чтобы не болтала лишнего, и забросаем камнями в первой же лощине.

– Но и выкуп не худо бы было получить, – проговорил нерешительно тот, что пониже, но франк с рваными ноздрями лишь замахнулся на него, а третий разбойник, узколобый, с темными раскосыми глазами, глубоко спрятанными под мохнатыми надбровьями, решительно шагнул к девушке.

Она успела отскочить и метнулась прочь, но, поняв, что бежать некуда, остановилась на самом краю обрыва, сцепив руки.

– Еще шаг – и я прыгну вниз!

Вряд ли бы их это остановило, но внезапно на лицах разбойников появилась растерянность. Эмма почувствовала, как почва на краю обрыва вдруг подалась под ногами, перед ней зазмеилась широкая трещина, и девушка с отчаянным криком полетела вниз.

Чудом ей удалось ухватиться за подмытые ливнями корни сосны и повиснуть над пропастью. Она взглянула вниз и крепко зажмурилась. Далеко внизу, в пене потока, громоздились острые камни.

– О, Иисусе всемогущий!..

Ее крик вознесся над пропастью. Эмма пыталась достать ногами до глинистых выступов отвесной стены, но они рассыпались в прах, едва она их касалась. Эхо ее крика перекатывалось в лесу за рекой. Прямо над собой она увидела лица разбойников.

– Ну что, девица, удобно ли тебе там? – насмешливо бросил воин с рваными ноздрями. – Давай, бросай эти корешки, а мы поглядим, что останется внизу от родни проклятого пса Фулька.

Эмма извивалась изо всех сил, и на какой-то миг ей все же удалось опереться ступней на выемку в утесе, перевести дух и даже перехватить руку поудобнее.

– Давай, давай, крошка! – хохотали наверху. – Карабкайся, а уж мы тут примем тебя прямо в распростертые объятия.

Эмма поняла, что надеяться больше не на что. Закрыв глаза, она стала читать молитву, понимая, что ее час настал. И вдруг сверху до нее донесся душераздирающий вопль. В следующий миг тело низколобого разбойника, извиваясь в воздухе, пронеслось мимо нее. Эмма, так ничего и не поняв, проследила, как оно рухнуло в воду и камнем ушло на дно. Она закинула голову. Сверху донесся лязг железа, и еще один крик, полный ужаса и боли, полетел над рекой.

И сейчас же глаза ее изумленно расширились – она увидела склонившегося над самым обрывом викинга. В руках у него был окровавленный меч.

– Ролло!.. – выдохнула Эмма, не сознавая, ужасается ли она или испытывает облегчение.

Лицо ярла было мрачно, губы плотно сжаты.

«Как он отыскал меня? О, небо, что сделает он со мной за побег?»

Ее слабеющие руки скользили, в глазах стоял ужас. Она отчаянно закричала, чувствуя, как уходит из-под ноги уступ, на который она опиралась.

– Молчи! – рявкнул Ролло. Когда же она умолкла, спокойно продолжал: – Не трать силы. Тебе понадобится продержаться совсем чуть-чуть. Сейчас я тебе помогу.

Викинг всадил клинок в землю и подошел к сосне, на корнях которой висела Эмма. Достав веревку, он обмотал один конец вокруг пояса и, закрепив узел, обвязал ее другим концом вокруг ствола. Эмме казалось, что Ролло двигается неимоверно медленно, как призрак из сна. Но самым ужасным было то, что, спустившись, викинг оказался в стороне от нее, их разделяло добрых четыре локтя.

У девушки иссякли последние силы. От слабости и страха пылала голова, руки жгло огнем, а тело казалось налитым свинцом.

– Я больше не могу, – тихо простонала она. – Я не выдержу и минуты.

Хватая воздух, она увидела, как Ролло стал раскачиваться, отталкиваясь ногами от склона. С каждым разом он оказывался все ближе, пока последним отчаянным усилием ему не удалось схватиться за корень, на котором висела девушка. От этого движения корень дрогнул, пальцы Эммы разжались, и она, отчаянно крича, стала падать…

И сейчас же почувствовала, что висит в воздухе, схваченная Ролло за запястье. Веревка все еще раскачивалась, и они ударялись об осыпающийся обрыв. Когда же ее колебания наконец замерли, Эмма, цепенея от ужаса, поглядела вниз.

– Оставайся спокойна, – властно проговорил Ролло.

Она видела, как его лицо исказилось от напряжения. Медленно согнув локоть, он поднял ее к себе, и Эмма тотчас, словно репей, вцепилась в его тело, обвив его руками и ногами.

– Теперь хорошо, – задыхаясь, сказал он. – Переберись ко мне на спину, чтобы я мог вытащить нас обоих.

Это ей удалось не сразу. Когда же она оказалась позади него и у Ролло были теперь свободными обе руки, он стал осторожно взбираться по веревке. И вдруг застыл, что-то пробормотав на своем языке. Эмма взглянула наверх – и похолодела.

Волосяная веревка была недостаточно прочна, чтобы удерживать сразу двоих. Несколько прядей там, где она терлась об утес, лопнули, и теперь она грозила в любой миг оборваться.

– Боже всеблагой и правый, смилуйся…

Ролло шикнул на нее:

– Лучше попробуй вскарабкаться мне на плечи, а оттуда ты уже сможешь выбраться наверх.

– А ты?

– Делай, что говорю. Старайся не совершать резких движений.

Сцепив зубы, Эмма попыталась подтянуться. Норманн, как мог, помогал ей. Наконец ей удалось встать ему на плечи и, цепляясь за корни сосны, упасть на траву. Извиваясь ужом, она проползла еще какое-то расстояние и бессильно перевернулась на спину, все еще задыхаясь и дрожа. От гула пульсирующей в ушах крови она несколько минут ничего не понимала. Мышцы рук и плечи мучительно ныли, ладони были ободраны в кровь. Сердце билось так, что казалось, все тело сотрясается. Она даже не видела, как на утес взобрался Ролло, пока его гигантский силуэт не заслонил от нее свет солнца. Викинг не спеша вернул в ножны меч и стал сматывать веревку.

Пожалуй, она испытала облегчение от того, что он уцелел, не сорвался в пропасть. Но уже в следующий миг девушка думала иначе. Он спас ее, это так, но он враг ей, а она его рабыня. Должно быть, так же он спасал бы свое добро, корабль, коня… О коне лучше не вспоминать. Ведь Эмма погубила его скакуна.

Услышав, что она дышит ровнее, Ролло приказал:

– Вставай, нам надо идти.

– Я не могу.

– Можешь.

Он рывком поставил ее на ноги.

– Клянусь Одином, нам не следует здесь задерживаться. Один из этих бродяг успел скрыться и, похоже, приведет сюда других головорезов.

Это подействовало. Только теперь Эмма заметила окровавленный труп воина с дротиком и, когда Ролло зашагал прочь, едва не вприпрыжку бросилась за ним. Когда они прошли уже достаточное расстояние и девушка успокоилась, поняв, что Ролло не намерен наказывать ее за побег, она спросила:

– Как вышло, что ты оказался здесь?

Викинг вдруг рассмеялся.

– Ты голосила, как ошпаренная ослица. Вот я и услышал.

Эмма от удивления не заметила преграждающий дорогу корень и растянулась во весь рост. Поднялась, машинально потирая ушибленное бедро.

– Как же так?.. Неужели мои крики… О, святые угодники! Я ведь шла целый день, и…

Она умолкла, поймав его насмешливый взгляд.

– Да, ты хорошо шла, рыжая. Я едва поспевал за тобой.

Увидев, как она оторопела, Ролло снова рассмеялся.

– Кинувшись в лес, ты оставила за собой такую колею, как сервы, корчующие лес. Ты не дала себе труда достаточно далеко уйти и стала ползать, собирая землянику. Было забавно наблюдать за тобой. Когда же ты пошла вдоль Майена в нужном направлении, я решил вообще тебя не трогать. А поверни ты в другую сторону, к Анжу, мне бы пришлось вмешаться. Клянусь мечом, я был весьма доволен тобой. Ты хорошо шла, а главное, мне не пришлось ни волочь тебя на веревке, ни нести на спине. Чего еще желать?

Эмма закусила губу, едва не застонав от сознания своего бессилия перед этим человеком и собственной бестолковости. Ведь порой ей казалось, что за нею кто-то наблюдает, но у нее не хватило ума затаиться и выждать. Что ж, в другой раз она будет осторожнее, ибо ни за что не откажется от мысли о побеге.

Однако и Ролло извлек урок из происшедшего. Когда стемнело и они уже не могли идти дальше, он развел костер в одном из гротов обрыва и, обвязав один конец веревки вокруг пояса девушки, другой закрепил за корягу, торчащую из осыпи. Глядя в ее сердитое, обескураженное лицо, он скупо усмехнулся.

– Клянусь, ты, должно быть, родня Локи, если все время искушаешь судьбу. Поэтому стоит побеспокоиться о тебе, как я и обещал брату.

Затем он развел у входа костер, от которого повалил дым, прогнавший комаров и речную мошкару, но беспощадно евший глаза.

Ролло извлек из свертка захваченные им куски жареной оленины, подогрел их на угольях и подал один кусок пленнице. Эмма проголодалась после долгой дороги и пережитого страха, желудок требовал свое. Ролло с иронией наблюдал, как она жадно рвет зубами мясо.

– Птичка… – проговорил он, перемалывая свой кусок. Девушка вздрогнула и вопросительно взглянула на него. – Птичка, – повторил викинг. – Что за странное имя? Разве так христиане называют своих детей?

Она проглотила мясо и сказала, не глядя в его сторону:

– Это не имя. Так меня прозвали в Гиларии-в-лесу.

Ролло недоуменно поднял бровь.

– Отчего же Птичка, а не кто-нибудь еще?

Эмма ответила лишь после паузы:

– Я много пела. Вот почему.

– О! – Ролло засмеялся. – Это славно. Если ты такая певунья, то спой мне. Хотя бы в награду за то, что я спас твою жизнь.

Сквозь клубы дыма он увидел, как боль и скорбь проступили на ее лице, сменившись недоброй усмешкой.

– Разве смеет раб награждать своего господина?

Ролло с интересом разглядывал ее. Она была поразительно хороша собой, но было в ней и что-то еще, что влекло его. Откуда эти упорство, мужество, горделивая повадка, несмотря на все неудачи и беды? Она не похожа на обычное дитя сервов, которое одинокая Пипина взяла себе в утешение. В ней чувствуется порода. Простые пахотные люди скоро смиряются с судьбой, принимают ее такой, как она есть, чтобы жить. Эта же рыжая все время играет с огнем, несмотря на свою беспомощность и хрупкость. И на слабоумную не похожа – он помнил, с каким упорством пыталась она загнать его в тупик, доказывая могущество своего Бога.

– Кто же ты? Чья кровь течет в тебе? Если ты не родня четы из Байе…

Он не сомневался, что тогда девушка сказала ему правду. В страхе люди не лгут.

– Кто же ты? – вновь повторил он. – Как звучит твое имя, данное при крещении?

Помолчав немного, она ответила:

– Эмма.

– Эмма, – медленно повторил он. Имя текло по губам, склеивая их, как мед.

Он смотрел, как, насытившись, она укладывается, стараясь поглубже зарыться в принесенные им в грот сухие листья. Не прошло и нескольких минут, как Эмма уснула. Минувший день был тяжел для нее. Ролло еще какое-то время наблюдал за нею, вспоминая, как она прильнула к нему, когда озябла в первую ночь. Где-то в глубине его души шевельнулся отзвук нежности к ней, но он отогнал это чувство. Сегодня они вдвоем висели над бездной, задыхались, слившись в смертном объятии, но для девушки это было совершенно безразлично. Она просто цеплялась за него, думая лишь о своей жизни. Он был никто, больше того – врагом, из-за которого погибла ее приемная мать. Он сам отдал ее на растерзание своим воинам. Но и она была ему врагом, ибо эта беспомощная Птичка запятнала себя кровью Ингольфа. Все смешалось. Ролло почувствовал, как от сумятицы в мыслях ломит виски. Он снял удерживающий волосы обруч, встряхнул головой.

– Странную нить прядут норны для меня, если сегодня я рисковал жизнью, спасая эту бестию…

«Разве вам, язычникам, неведомо, что значит платить добром за зло?» – вспомнил он. Сегодня он поступил именно так, то есть по-христиански. Иначе и не назовешь. Эта мысль позабавила его. Он поудобнее устроился на жестком ложе и лежал, глядя на пробегающие по поленьям синеватые язычки, сквозь дрему вслушиваясь в звуки ночного леса…

На следующее утро они вновь пустились в дорогу. Следуя за Ролло, Эмма спросила:

– Если ты вчера все время шел за мной по пятам, то должен был заметить норманнскую лодку, шедшую по реке на веслах. Отчего ты не окликнул своих?

Ролло поглядел на нее, словно она внезапно лишилась разума, и покачал головой.

– Ты даже не Птичка, ты цыпленок, только что вылупившийся на свет, который считает, что все, кто попадается ему на глаза, только и ждут, чтобы понянчиться с ним. Неужели ты полагаешь, что эти викинги кинулись бы ко мне с распростертыми объятиями, вместо того чтобы заковать в цепи, едва я заговорил бы на их языке? Учти, девочка, чужак скорее приставит тебе нож к горлу, чем поделится куском. Встреча с твоими соотечественниками должна была убедить тебя в этом. И уж если христиане поступают так друг с другом, то что говорить о людях севера, стремящихся урвать для себя долю пожирнее.

В его словах была горечь, однако настроение изменилось к лучшему, потому что теперь он уже хорошо знал местность, по которой они двигались. Лес кончился, по сторонам тянулись невысокие холмы, в заболоченных низинах пищали болотные птицы, в воздухе мелькали то цапля, то кулик. На возвышенностях курчавились рощи. Но над всем этим благодатным краем висела давящая, тяжкая тишина. Прозрачный воздух летнего дня был отравлен дыханием смерти: то проплывал в стороне горбатый силуэт виселицы, то среди густых полей темнели раздутые туши падали. Там и сям на склонах виднелись развалины каменных построек, в низинах лежали пепелища сгоревших селений. Живые существа, едва завидев их, спешили скрыться. Издали они казались не людьми, а какими-то истощенными подземными тварями, выползшими на свет из мрачных расселин. Если же удавалось различить их лица, то обнаруживалось, что те выражают лишь озлобление, угрюмое беспокойство. Лишь однажды кучка людей не уступила им дорогу, но, едва разглядев их, Эмма похолодела. Это были изъеденные проказой уроды. Они молча остановились, повернув к путникам свои багровые львиные морды, покрытые волдырями и язвами. Один из них безъязыко замычал, взмахнув рукой. Эмма схватила Ролло за руку, и викинг сошел с дороги, увлекая ее за собой. Но еще долго ей казалось, что их взгляды жгут ей спину. Ролло тоже перевел дух и убрал руку с рукояти меча.

– Не терплю их, – уронил он сквозь зубы. – К тому же в этом диком краю они далеко не безобидны и порой сбиваются в настоящие шайки убийц.

Эмма сказала с горечью:

– Именно вы сделали это с когда-то сытым и богатым краем свободных франков. Плодоносный сад превратился в вонючий пустырь.

Ролло лишь пожал плечами.

– Это не моя земля. В моих владениях все по-другому. А эти земли, по сути, ничьи. Несколько «королей моря» оспаривают ее друг у друга, но своими распрями и усобицами только разоряют ее. Когда я возьму этот край под свою руку, сюда вернется жизнь.

– Хотелось бы верить, – съязвила Эмма.

– Когда мы вступим в мои владения, ты сама убедишься, как я могу править. В Нормандии люди могут спокойно жить, заниматься своим делом и молиться своим богам. Я люблю, чтобы в моих землях был порядок. Лишь на границе, где постоянно случаются стычки с Робертом Нейстрийским, пожалуй, такое же запустение. Но уж тут ничего не поделаешь. Там, где идет война, земля пустеет, а люди дичают.

– А что из себя представляет Роберт Нейстрийский? – вопросом перебила викинга девушка. – Какой он? Ты видел его?

– И не раз, – спокойно ответил Ролло. – Что ж, он настоящий вождь, ни в чем не уступающий людям с севера.

Эмма обрадовалась, услыхав такой ответ. Человек, о котором так уважительно отозвался норманн, был ей родней, ее дядей по отцовской линии, и то, что даже варвар почитает его, наполнило ее гордостью.

– Да, с ним не совестно скрестить меч, клянусь священными браслетами Одина. Но я никогда не отказываюсь вести с ним переговоры, особенно когда приходит пора сбора урожая. Порой мы даже охотимся с ним вместе и пьем, как братья, из одной чаши, но это еще не означает, что, когда заканчивается перемирие, мы не готовы перерезать друг другу глотки. Но он достойный противник, я был бы счастлив в день, когда поднял бы на своем копье его отрубленную голову.

Эмма, помрачнев и уйдя в себя, не сразу заметила устремленный на нее испытующий взгляд норманна.

– Скажи, отчего рыжая Эмма с берегов Луары так интересуется герцогом Нейстрийским?

Эмма с независимым видом повела плечом.

– Ежели ты правитель в тех краях, то, должно быть, тебе доводилось видывать и Карла, нашего короля?

Ролло хмыкнул.

– Нет, не довелось. Он присылал ко мне своих послов, но от этого Каролинга в делах войны и мира столько же толку, сколько от глухаря на току. Мне лучше спросить совета у своего коня, чем чесать языком с этим недоумком.

– Силы небесные! Как можешь ты, варвар, с таким пренебрежением отзываться о помазаннике Божьем? Он милостью Господней повелитель этих земель…

– Так уж и повелитель. Герцог Роберт – да, тут нечего сказать. А Карла сами подданные прозвали Простоватым. И, клянусь богами, это еще мягко сказано. В его несчастной голове роится больше желаний, чем шершней в гнезде, а сил исполнить их не больше, чем у ослицы, вознамерившейся произвести на свет благородного скакуна. Король! Да из него такой же венценосец, как из меня девственница.

Эмма окончательно возмутилась:

– Хорошо, но взгляни на себя. Ты отвоевываешь себе королевство мечом, нападая, как волк из зарослей. У тебя нет на это прав по рождению, и ты знаешь это. В тебе нет и унции истинного величия!

Ролло спокойно кивнул.

– Да, это так. Но тем надежнее будет моя власть, опирающаяся на право сильнейшего.

– Сильнейшего! – фыркнула девушка. – Вся твоя слава зиждется лишь на пролитой крови и порабощении беззащитного люда. Ты строишь свое королевство на хребтах побежденных. Грабеж, насилие и смерть – вот адский путь, которым ты следуешь.

– Отчего же? – поднял брови Ролло. – Мои подданные довольны мной, а с моей властью считаются и Робертин, и Каролинг.

И он принялся рассказывать ей о своей земле, о том, сколько приходится прилагать усилий, дабы его люди не страдали от набегов, и как непросто дать законы, приемлемые и для норманнов, и для франков.

В ответ Эмма заметила, что нечто подобное говорил ей и Атли, но ей не верится, чтобы изверг с севера, которому пролить чужую кровь проще, чем помочиться, стал бы заботиться и о франках.

– Добрая птица не гадит в своем гнезде, – заметил Ролло. – А Нормандия вот уже несколько лет принадлежит мне. И если я берусь за меч и отправляюсь в набег, то только для того, чтобы расширить пределы своих владений или пополнить казну. Но точно так же поступают и франки. Когда же меня нет в моих землях, там прекрасно управляется Атли. Именно поэтому я и решил сделать его своим наследником.

– Атли? Ты хочешь передать власть брату? Разве у могучего Ролло нет сыновей, которым он мог бы вручить наследство?

Она увидела, как в углу губ норманна залегла горькая складка.

– Клянусь Одином, у меня есть дети, но все они рождены от наложниц. Моя же жена, Снэфрид, так и не подарила мне долгожданного наследника.

Эмма какое-то время раздумывала.

– Обычно мужчина, когда его жена бесплодна, берет в дом другую женщину, и тогда мать его детей считается законной его женой.

– Это так, – согласился Ролло. – Но только в том случае, если его жена не такая женщина, как Снэфрид Лебяжьебелая. Я никогда не откажусь от нее, даже если мне не придется продлить свой род.

Он умолк, и Эмма услышала, как Ролло, отвернувшись, подавил тяжелый вздох. На миг она испытала нечто похожее на жалость. Нет худшего несчастья для человека, чем не иметь потомства, не оставить свои владения сыновьям, не продлить ветви дерева своего рода. Но разве этот палач с севера не заслуживает подобной участи за те злодеяния, которые он совершает? Странно лишь, что мужчина так держится за свою бесплодную жену, обрекая тем самым свое имя на забвение. Эмма вдруг почувствовала жгучее любопытство, а с ним и тайную зависть к этой Лебяжьебелой, способной внушить мужчине такую страсть и покорность. Эмма невольно окинула своего спутника быстрым взглядом. В этом человеке все дышало властностью и неукротимой силой, и все же, оказывается, он всего лишь под каблуком у жены.

– А эта твоя Лебяжьебелая – какая она? И не колдунья ли она случайно? – спросила Эмма, ломая голову над тем, какими средствами можно было удержать при себе такого, как этот норманн. Наверняка что-то здесь нечисто.

Ролло вдруг резко обернулся к ней, схватил за руку и повернул к себе.

– С чего ты взяла, что Снэфрид – колдунья? Кто тебе говорил?

Лицо его вмиг изменилось, став почти свирепым.

– Я… Мне… – испуганно забормотала Эмма, но Ролло внезапно зажал ей жесткой ладонью рот. Он стоял, замерев, настороженно прислушиваясь к чему-то.

– Ты слышишь?

Да, теперь и она начала различать.

Неясный гул и грохот долетали из-за холма, который им предстояло обогнуть. Эмма не успела опомниться, как Ролло схватил ее за руку и увлек за собой на холм, на котором среди белесых известняковых скал клубились густые заросли боярышника и куманики. Она едва не задохнулась от бега и, когда они оказались наверху, припала к камню, все еще тяжело дыша. Немного придя в себя, Эмма подползла к расселине среди скал – и замерла, не в силах отвести глаз от открывшегося ее взору зрелища.

Никогда в жизни она не видела ничего подобного. По старой, вьющейся среди холмов дороге медленно двигалось ощетинившееся древками копий огромное войско. Шум его постепенно нарастал, приближаясь и превращаясь в слитное гудение, в котором стук копыт сливался со звоном доспехов и несчетными голосами людей. Войско двигалось, растянувшись, как змея. Всадники попарно ехали на добрых конях, и ветер трепал флажки на их копьях, а солнечный свет, искрясь, отражался от их доспехов, отсвечивая золотом на бронзовых шлемах и холодной синевой на железных панцирях. Конных было необычайно много, что особенно поражало в этих безлюдных местах.

Впереди войска развевались долгохвостые парчовые стяги с ярким изображением золотого корабля на алом фоне и вышитой надписью, а также огромные голубые полотнища с серебряной фигурой какого-то святого. Эмма поняла, что перед ней – франки, войско какого-то могущественного сеньора, если не самого короля, и вся напряглась, прикидывая расстояние до них, а также удастся ли обогнать Ролло. Местность была открытая, ее непременно должны были заметить, следует только точно выбрать момент…

Ролло, казалось, прочел ее мысли. Он навалился на нее сверху, едва она попробовала пошевелиться, и приставил к горлу острие кинжала.

– Только издай звук, и вмиг захлебнешься собственной кровью, – прошипел он ей в ухо.

Эмма едва не разрыдалась от страха, отчаяния и безысходности. Внизу, менее чем в тысяче локтей от нее, были ее соотечественники, и не какие-то там подозрительные бродяги, а благородные франки, воины, духовенство, вавассоры. Они помогли бы ей, они бы вырвали ее из плена, но она ни на миг не сомневалась, что викинг выполнит свою угрозу, если она посмеет не повиноваться. Все, что ей оставалось, – слушать доносимые ветром обрывки знакомой речи, латыни или франкского наречия, вслушиваться в звучный смех да глазеть. С тоской и мукой она вглядывалась в их длинноусые лица. Перед нею проплывали каски с петушиными гребнями и блестящие шишаки, надетые поверх кольчужных наплечников, она скользила взглядом по длинным, овальным или треугольным щитам, обитым сталью, по лиловым сутанам белого духовенства и темным рясам сопровождавших войско монахов.

Невольно взгляд ее задержался на ехавшем во главе войска рослом всаднике. Грудь и круп его чудесного белоснежного жеребца были украшены золотыми цепочками и богато отделанной металлом сбруей. Правил он им с легкостью и грацией искусного наездника. Малиновый плащ из переливающейся ткани, казалось, горел огнем за его спиной под порывами ветра. Его кольчужный капюшон был откинут на спину, шлема не было вовсе, и длинные волосы, как золотой ореол, выделяли его среди других конников. Она даже различала черты его спокойного, властного лица, темный изгиб бровей и такие же темные глаза, зорко вглядывающиеся в даль. Когда он миновал подножие холма и его скрыли от нее спины и шлемы его воинов, Эмма еще долго искала глазами его силуэт, окруженный отблесками малинового и золотого. Что-то говорило ей, что этому человеку можно довериться, он не причинил бы ей вреда. Вздохнув, она уныло стала глядеть на последних всадников арьергарда. Один из них повернулся к напарнику, и Эмма различила узкое лицо под коническим шлемом, длинные усы, даже темный рубец шрама на щеке. Она непроизвольно вздрогнула.

– Эврар Меченый!

– Тихо, Птичка, тихо, – лезвие уткнулось ей в горло.

Эмма вдруг ощутила прилив неукротимой ярости, но вынуждена была в бессилии лишь скрежетать зубами. Эврар знал, кто она, он подтвердил бы этому блистательному вельможе, что она родня Фулька Анжуйского, более того – он знал, что она племянница самого короля Карла! Но войско исчезло, как сон, за рощей, и лишь ветер волочил по дороге шлейф пыли. Она рванулась под все еще удерживающим ее телом викинга.

– Оставь меня, язычник!

Когда Ролло отпустил ее, она еще долго стояла, вглядываясь туда, где исчезли франки.

– Нам в другую сторону, Птичка.

– Скажи, кто это был? Я говорю об их предводителе на белом коне.

Ролло стал спускаться с холма, увлекая ее за собой.

– Вы, христиане, часто говорите – помяни дьявола, а он уж здесь. Мы утром говорили с тобой о Роберте, герцоге Парижском, а теперь ты имела возможность лицезреть брата короля Эда воочию.

– Брата короля Эда? Моего…

Она недоговорила, почувствовав, что задыхается.

– Это был сам герцог Нейстрийский, а ты… Ты не дал мне…

Она вдруг пронзительно завизжала и, позабыв свой страх, как фурия, кинулась на Ролло.

Викинг легко поймал ее запястья, однако она изо всей силы лягнула его в колено. В следующий миг Эмма уже катилась по склону холма, отброшенная викингом. Но едва она поднялась и увидела приближающуюся к ней прихрамывающую фигуру, как вновь с яростью дикой кошки бросилась на Ролло и тут же снова оказалась на земле.

– Ублюдок! – кричала она, швыряя в него комья земли вместе с травой. – Рано или поздно я убью тебя! Я вырву твой срам и поджарю на твоих же глазах. Выкидыш шлюхи, отрыжка блудодея!

Ролло с недоуменной усмешкой наблюдал за ней.

– Ну и ну, рыжая! Когда мы вступим в мои земли, я прикажу своим людям затыкать уши, когда ты решишь начать ругаться, иначе они от смущения не будут знать, куда девать глаза. А то и вовсе разбегутся.

Эмма тяжело дышала, глядя на него снизу вверх полными ненависти глазами.

– Я все-таки разделаюсь с тобой. Видит Бог, ты еще будешь ползать на брюхе.

В глазах огромного викинга плясали веселые искорки.

– Я еще не встречал более грозной девицы.

И тут Эмма снова сорвалась:

– Убей меня, пес! Убей, или, клянусь небом, твой черед наступит раньше!

Ролло кивнул.

– Что ж, столь милосердные мысли вполне могут прийти в такую хорошенькую головку. Однако странно, почему же ты не прикончила меня там, среди руин, когда я спал и был полностью в твоей власти? Что за нелепое великодушие? А, должно быть, это оно самое и есть, это ваше христианское всепрощение.

– Христос отвернулся бы от тебя, язычник! А не убила я тебя лишь потому, что на твоем кинжале какой-то знак, который помешал его вынуть, а я опасалась разбудить тебя прежде, чем ты расстанешься с жизнью.

– Ага, так, значит, ты все-таки пыталась? Выходит, только руна на моем кинжале спасла меня?

Все так же улыбаясь, он подошел к ней и склонился, упершись ладонями в колени.

– Ты что же, Птичка, и в самом деле думаешь, что тебе под силу одолеть меня?

– Я убью тебя, – процедила Эмма сквозь зубы.

Он выпрямился и вдруг выхватил и вонзил в землю перед ней свой меч.

– Что ж, убей.

Вслед за этим викинг отступил на шаг и засмеялся.

– Ну что же ты, рыжая? Я отдал тебе свой меч. Убей же меня. Хей-хей! – воскликнул он, словно погоняя коня.

Все еще не веря, Эмма медленно поднялась на ноги, положила руки на гарду меча и, сделав усилие, вырвала его из земли. Боже, как тяжел он был! Глядя на насмешливое лицо викинга, она собралась с духом и бросилась на него с мечом. Ролло стоял не шевелясь, но, когда острие было в дюйме от его груди, увернулся, резко отступив в сторону. Эмма, словно камень, посланный из пращи, пронеслась мимо и растянулась на траве, все еще сжимая меч.

– Не ушиблась?

Ролло был уже рядом и поднял ее.

– Ничего, с первого раза, бывает, и не получается, – улыбался он. – Зато теперь уж ты непременно разделаешься со мной.

Это было бесконечно унизительно! Вновь и вновь она наскакивала на него с мечом, но всякий раз он уклонялся. Эмма делала резкие выпады, описывала в воздухе круги клинком, наступая на викинга, и даже, не выдержав, метала в него меч, словно дротик. Однако сколько она ни старалась, доводя себя до изнеможения, проклятый язычник по-прежнему оставался недосягаем.

– Ты слишком ловок, – задыхаясь, сказала она, от стыда не будучи в силах глядеть ему в лицо. – Ты опытный воин, а я владею только луком и пращой.

– Ловок, говоришь?

Ролло потер переносицу.

– Что ж, обещаю, что буду стоять не шевелясь, когда ты будешь наносить свой удар. Однако и ты должна постараться поднять меч повыше и обрушить его на меня, как дровосек опускает топор на колоду.

О, как она его ненавидела! Ролло встал, вытянувшись струной, и скроил на лице совершенно испуганную мину. Эмма свирепо сверкнула глазами и, поплевав на ладони, поудобнее перехватила рукоять. Собравшись с силами, она вскинула оружие, но проклятый меч, замерев на миг вертикально над ее головой, стал заваливаться назад, выворачивая ей кисти. Она машинально попятилась, пытаясь его удержать, но запуталась в платье, споткнулась и в конечном счете оказалась на земле. Меч, со звоном ударившись о камень, отлетел далеко в сторону.

Ролло хохотал как сумасшедший. Он опустился рядом с нею на колени, вытирая выступившие от смеха слезы, и Эмма крепко зажмурилась, чтобы не видеть его.

– Чтоб тебе сгореть в аду, – обронила она сквозь сжатые зубы, а потом, стараясь вложить в свои слова как можно больше яду, спросила: – Ты ведь грозил мне самыми страшными карами, когда схватил в лесу. Отчего же ты теперь щадишь меня? Почему возишься со мной, тащишь за собой через всю страну?

На этот раз Ролло ответил серьезно:

– А почему бы мне не делать тебе добро, покуда я в силах терпеть тебя среди живых?

Кажется, ей все-таки удалось задеть его. Она посмотрела на викинга и с удивлением подумала, что не заметила, куда девался ее страх перед ним. Ролло, разглядывая ее, придвинулся ближе.

– К тому же, как я уже говорил, ты моя собственность, а я берегу все, что принадлежит мне.

– Я принадлежу не тебе, а твоему брату.

– Клянусь Валгаллой, мне отрадно, что ты наконец это осознала.

Эмму испугал взгляд, каким он глядел на нее. Он был теперь серьезен, прежнего веселья не было и в помине.

– Да, – вздохнул он. – Ты его пленница. И какая!

Эмма не успела увернуться. Он вдруг провел кончиками пальцев по ее щеке, скуле, скользнул ладонью по шее и вырезу платья. Ее пробрала дрожь, но Ролло тут же навалился на нее, прижав ее руки к земле. Сейчас он видел ее широко открытые, полные ужаса глаза и чувствовал бешено рвущееся в груди сердце.

– Только когда я умру, – помертвевшими губами выдохнула она.

Ролло сделалось грустно, он отпустил девушку, поднялся и подобрал меч. Где-то в глубине души он вновь испытывал чувство разочарования, даже досады.

«Я не должен забывать, что она убила Ингольфа», – напомнил он себе, но в ушах его звучал отчаянный крик Эммы: «Он убил мою мать!» Хотя Пипина из Байе была всего лишь ее приемной матерью, она отомстила за нее, а Ролло понимал и уважал месть. Впрочем, ведь Ингольф мстил за своего друга Пешехода, убив эту женщину, не зная ее и вряд ли понимая, что расплатился за друга. Бесконечный замкнутый круг! Теперь он сошелся на нем. Он отдал эту девушку своим людям, но он же и спас ее. Она ненавидит его, но он не желает ей зла. Может, и прав их Христос, утверждавший, что зло влечет за собой новое зло. И так жаль, что их с этой нестерпимо прекрасной девушкой разделяет стена ненависти и страха. Но он больше не будет причинять ей зло. Впервые в жизни викинг, кажется, понял, что означает подставить для удара другую щеку, тем самым преграждая дорогу потоку ненависти и отчуждения. Нет, он не станет мстить за Ингольфа.

Эмма, все еще задыхаясь и дрожа, смотрела на него.

– Если ты со мной это сделаешь, клянусь, твой брат об этом узнает!

Как ни странно, но это была и в самом деле угроза. Ролло кивнул, соглашаясь:

– Хорошо. Я обещаю, что тебе нечего будет сообщить Атли.

Эмма ощутила облегчение. Пусть он язычник, лесной зверь, но она знала, что его слову можно верить.

Глава 10

Утро занималось тихое и ясное. Вода небольшой речной заводи отливала жемчугом сквозь пелену легкого утреннего тумана. Ни ряби, ни волн, ни легчайшего дыхания ветра.

Ролло полулежал на длинной коряге, выступающей над водой, вглядываясь в просвечивавшее сквозь толщу илистое дно. В руке его был зажат остро отточенный дротик, и едва он заметил лениво шевелящий плавниками среди водорослей темный силуэт крупного лобастого налима, как ловко нанес короткий удар.

– Есть!

Эмма стояла на коленях у костра, переворачивая на ореховом вертеле жарящуюся рыбу, но, услышав всплеск, оглянулась. Ролло спрыгнул с коряги на берег. На его остроге билась, мерцая светлым брюхом, толстая рыбина.

– Сегодня у нас будет не завтрак, а вейцла.[91]

Он сбросил с древка утихшего налима и принялся его потрошить. Рыбина напоследок конвульсивно дернулась, ощутимо шлепнув норманна хвостом по щеке. Ролло рассмеялся, косясь на свою молчаливую спутницу. Лицо девушки оставалось бесстрастным. Мгновение спустя Ролло протянул ей дротик:

– Не хочешь ли немного развлечься охотой?

Эмма взяла примитивную острогу и повертела ее в руках, глядя на Ролло так, что он невольно подумал, что сейчас она вновь бросится на него с этим оружием. Но недавние попытки сразить его мечом, видимо, чему-то ее научили, и девушка молча пошла к реке. Взобравшись на выступающую над водой корягу, она села, склонясь над водой.

Ролло подкладывал в огонь хворост, когда позади раздался всплеск. Оглянувшись, он увидел девушку, выбирающуюся из воды. Вид у нее был обескураженный.

– Не вышло? Кого ты там увидела?

– Это была щука.

– Щука? Не беда. С этой хищницей всегда много возни. Попробуй еще.

В тот же миг девушка, все еще стоя по колено в воде, вновь нанесла удар дротиком, затем еще один, после чего бросилась плашмя в воду, чтобы схватить добычу. Брызги поднялись столбом, вода замутилась илом, но руки ее остались пустыми.

Ролло не мог удержаться от смеха. Сердитое лицо Эммы еще больше развеселило его. Но внезапно он перестал смеяться, заметив, что девушка насторожилась, глядя куда-то поверх его головы. Викинг тоже оглянулся и стремительно встал.

На поросшем дубами и каштанами прибрежном склоне среди стволов виднелась фигура воина в отполированном стальном шлеме. Увидев, что Ролло положил руку на рукоять меча, незнакомец вскинул гнутый рог и подал громкий протяжный сигнал.

И сейчас же из лесу ему ответил такой же вибрирующий звук рога, и послышались перестук копыт и лязг металла.

Их было около тридцати. Все на сытых конях, с круглыми щитами у бедра и в боевых шлемах. Норманны! Их предводитель вскинул руку, останавливая свой отряд, и стал разглядывать путников у реки. Лицо его скрывало кованое наличие шлема, на темени которого блестела золоченая фигурка вепря. Наконец он сделал резкий жест, и несколько всадников спешились, вынув мечи, и стали спускаться по склону.

– Эмма, оставайся сзади. Заберись на корягу, – коротко приказал Ролло.

Но девушка, отшвырнув дротик, повернулась и, бросившись в воду, поплыла прочь. Ролло негромко выругался и, выхватив Глитнир и кинжал, повернулся лицом к окружавшим его воинам. Боковым зрением он заметил, как еще двое, на ходу сбросив шлемы и сапоги, с разбегу кинулись в воду за беглянкой.

Ролло больше некогда было следить за девушкой. Удары посыпались с нескольких сторон, и ему пришлось пустить в ход сразу и меч, и кинжал. Один из противников сделал коварный выпад снизу, но Ролло стремительно отвел его и нанес с левой руки двойной удар – направо и назад. Первый противник упал с разрубленным коленом, а нападавший сзади захрипел, поймав лезвие меча животом, и стал оседать. Тем временем Ролло кинжалом парировал удар нового нападавшего и молниеносным взмахом клинка снес его оскаленную голову.

– Один! – взревел он, торопливо меняя позицию и отбивая все новые удары.

Теперь его атаковали слева и справа, в лоб и со спины.

Ролло только и оставалось, что вертеться, как жернов, уворачиваться и нападать. Очередной воин, дико завывая, покатился по земле с перерубленной ногой, в то время как Ролло с силой вонзил кинжал в глазницу атакующего спереди. Тот рухнул, судорожно вцепившись в лицо, залитое хлеставшей фонтаном кровью, Ролло же, ногой отпихнув нового врага, разрубил чью-то шею и рикошетом разбил шлем вместе с черепом напавшему слева и замахнувшемуся тяжелым топором.

В пылу схватки Ролло не заметил, что по его плечу заструилась кровь. Сейчас он весь был словно разящий огонь – могучий, гибкий, пляшущий. Мощные мускулы, подчиняясь траектории меча, то опадали, то вновь вздувались узлами. Новый внезапный выпад – и очередной враг с отчаянным воплем отступил, цепляясь скрюченными пальцами за вспоротый живот. Подкравшегося сзади воина Ролло умудрился пнуть каблуком так, что тот рухнул прямо в костер, вскочил и, завывая, бросился в воду – тушить загоревшуюся одежду. Следующий враг, промахнувшись, также отведал лезвия Глитнира и заголосил, хватаясь за кровавую культю правой руки. Его запястье, все еще сжимавшее меч, упало ему под ноги.

Однако в этот же миг Ролло, поворачиваясь, чтобы отразить новый выпад, потерял равновесие, поскользнулся и упал на мокрый от крови песок, растянувшись во весь рост. Один из воинов тут же занес над ним меч.

– Довольно! – вдруг прозвучал сверху голос предводителя нападавших. – Он нужен мне живым.

Однако захватить даже поверженного Ролло оказалось не так-то просто. Норманны навалились на него толпой, но только с огромным трудом им удалось обезоружить его, оторвать руки ярла от горла одного из противников, в которое тот вцепился мертвой хваткой, заломить их и скрутить за спиной. Только после этого они смогли поднять викинга на ноги и подвести к неторопливо съехавшему по песчаному склону предводителю. Кожаная безрукавка Ролло была изодрана и висела лохмотьями, открывая его вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь. Глаза ярла горели, а лицо, руки и шея блестели от пота и крови.

Предводитель нападавших, не глядя на него, сделал знак, и один из его людей, соскочив с коня, принялся добивать раненых. Тем временем Ролло умудрился ударить еще одного из норманнов головой в лицо, другому угодил ногой в пах, и тот, по-собачьи визжа, вскинул руку с мечом для удара.

– Прекратить! – вновь подал голос предводитель. Теперь он глядел на пленника, машинально оглаживая взволнованную запахом крови лошадь.

– Я сразу узнал тебя, Ролло-левша, – негромко проговорил он. – Хочешь, я подарю тебе жизнь, конунг Нормандии?

– Смотря по тому, кто мне ее дарит.

– Герик Дан, свободный ярл. Плен у меня не будет для тебя позором. Я правитель, равный тебе.

Ролло криво усмехнулся.

– Герик Дан, или, как еще прозывают тебя, Герик Злой. Что ж, я мог бы сам об этом догадаться, когда ты велел добить своих людей.

Герик равнодушно махнул рукой.

– Досадная обуза в пути. Мы же… О, Мльнир,[92] что там еще?

Позади Ролло слышал отчаянный крик Эммы и плеск воды. Повернув голову, он увидел, как воины Герика вытаскивают на берег визжащую и отбивающуюся Эмму. Один из них швырнул девушку к ногам коня Герика. Она вскинула голову и поползла в сторону. Найдя глазами Ролло, она вскочила и кинулась к нему.

Герик захохотал.

– Все силы зла! Рыжая молоденькая шлюха! И какая красотка! Вот с кем я тебя застал, нормандец. И не диво. Я давно был наслышан, что женщины бегают за тобой, Ролло-левша, словно кошки за торговцем рыбой. Похоже, что мы немного помешали вашему завтраку.

Он вновь захохотал. Воины вторили ему. Эмма в ужасе озиралась. Только сейчас она заметила, что стоит, изо всех сил вцепившись в пояс Ролло. Почувствовав его насмешливый взгляд, она отвернулась, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

– Кто же эта кошечка? – сквозь смех спросил Герик. – Мнится мне, что она достаточно хороша, чтобы и я взял ее к себе на ложе.

– Ты не сделаешь этого, Герик. Эта девушка из хорошего франкского рода, и она невеста моего брата Атли. Ты же, я надеюсь, достаточно могущественный предводитель, чтобы не поступить с нами вероломно.

Эмма ничего не понимала из того, о чем говорили норманны. Викинг на коне перестал смеяться, почесал бритую скулу рукоятью хлыста, не спеша расстегнул и снял шлем. Он оказался довольно молод. Хищное, бледное лицо с ястребиным носом, зеленые, как морская вода, глаза. Уголок рта оттягивает белесый шрам, придавая этому довольно привлекательному лицу брезгливо-надменное выражение. Длинные, белокурые, с рыжеватым отливом волосы гладко зачесаны назад и схвачены в косицу тонким ремешком. Эмма отвернулась. Ей стало не по себе от того, как разглядывал ее этот воин.

– Красивая девка, клянусь Мльниром. Твой Атли вовсе не дурак. Однако что делаешь ты вместе с ней в моих владениях? Или ты решил поискать с нею уединения, чтобы подготовить к брачному ложу, ведь недаром говорят, что твой брат хил от рождения?

– Я не стану отвечать, пока у меня связаны руки.

Герик кивнул и огляделся.

– Клянусь Тором! Ты шел через моих людей, как взбесившийся вепрь сквозь свору гончих! Однако я обещаю освободить тебя и даже верну тебе меч, если ты дашь слово больше не поднимать оружия.

– Ты предложил мне почетный плен, Герик, ведь так? Я даю свое согласие.

– О, я и забыл, что Ролло Нормандский гордится верностью данному слову не менее, чем доблестью в сражениях.

– Тогда развяжи меня, иначе твои люди решат, что ты сверх меры осторожен.

Эмма видела, как один из норманнов перерезал веревки, другой подал Ролло меч. На нее, казалось, никто не обращает внимания, лишь предводитель не сводил с нее своих странно блестящих глаз. Ролло шагнул мимо нее к зеленоглазому викингу и о чем-то заговорил с ним. Оставшиеся в седлах норманны спешились и стали разжигать почти погасший костер, собирать разбросанную рыбу. Из чересседельных сумок появилась провизия. Ролло уселся среди пришельцев и вел себя спокойно, словно не он бешено бился с ними несколько минут назад. Эмму как бы и не замечали, зато Герик по-прежнему не отрывал от нее глаз. Когда по рукам пошел мех с вином, он своей рукой поднес его девушке.

– Пусть невеста Атли Нормандского выпьет за нашу встречу, – проговорил он по-франкски.

– Невеста Атли? – удивилась девушка.

– А что здесь странного? Или ярл Ролло солгал?

Он что-то спросил по-нормандски у сидевшего у огня Ролло. Тот ответил на языке Эммы:

– Атли выбрал ее. И ты должен уважать волю моего брата и не зариться на чужое добро, Герик. Иное недостойно свободного ярла и такого правителя, как ты.

Герик с насмешкой перевел взгляд с Ролло на Эмму. Девушка молча взяла у него мех и сделала глоток. Ролло хотел оградить ее от посягательств Герика, и в то же время сам Герик, с его мягкой улыбкой и обходительными манерами, почти не внушал Эмме опасений. Она бы легко обманулась, если бы не помнила леденящих душу рассказов о нем, коих наслушалась с детства.

Она сидела у костра, ела скверно прожаренную рыбу и наблюдала, как норманны сложили рядами тела своих убитых, закрыли им глаза и сжали ноздри. Каждому на грудь положили его оружие и шлем. Затем воины стали рубить сосны. Очистив стволы от ветвей, они принялись сооружать плот, работая споро и ловко. Ролло после того, как ему перевязали плечо, взялся помогать им. Павших уложили на плот, набросали сверху хвороста и столкнули его в воду. Когда плот медленно стал отходить от берега, увлекаемый течением, норманны зажгли несколько стрел в пламени костра и пустили их в сторону уносимого рекой погребального сооружения. Оставив в воздухе дымный след, стрелы одна за другой вонзились в плот, подожгли хворост.

Герик, подняв руки, что-то коротко проговорил на своем языке, и все викинги повторили за ним его слова. Даже Ролло, от руки которого и пали эти норманны. Во всем этом обряде была некая мрачная торжественность, но, когда пылающий плот исчез за излучиной, все словно позабыли о нем и стали, болтая и смеясь, шумно собираться в дорогу. Ролло отдали одного из коней павших норманнов, Эмме Герик подвел другого, с улыбкой придержав стремя, когда она садилась верхом. Девушка поблагодарила его кивком, но тут же вздрогнула, ощутив, как Герик провел ладонью по ее обнажившейся из-под рваного платья ноге. Она рванула повод так, что лошадь под ней заплясала и пришлось сдерживать ее.

– Достаточно ли навыка у твоей будущей родственницы, Ролло, чтобы справиться с конем? – вкрадчиво спросил Герик, не сводя с девушки глаз. – Возможно, ей было бы лучше ехать в седле впереди меня.

Эмма растерянно взглянула на Ролло.

– Достаточно, – сухо бросил он, следя за тем, как Герик, чему-то улыбаясь, надевает шлем и садится в седло.

Отряд двинулся крупной рысью вдоль реки, потом вброд пересек ее русло. Миновав заросли, норманны оказались на широкой равнине и здесь пустили коней в галоп. Местность вокруг была по-прежнему дикая и пустынная. Дорога, по которой они следовали, то взбегала на пологие холмы, то спускалась в лощины. Слева тянулась болотистая низина. Порой они миновали заброшенные пахотные поля, где еще видны были следы плуга, но терновник и колючий дрок уже стояли там такой плотной стеной, что кони едва пробирались через нее.

Время от времени показывались оставленные жителями селения. Ветер носил по земле клочья трухлявой соломы с ветхих крыш, слепые оконца покинутых хижин мертво смотрели на проезжающих, в канавах попадались выбеленные солнцем черепа. И вновь в низинах блестела вода болот и шелестели серебром листьев старые тополя, высились возведенные на заре христианства кресты, да древние менгиры[93] укрывались среди дрока и терновника.

На склоне холма они видели пасущихся туров, но, не замедляя бега коней, проследовали мимо. Зато табун одичавших лохматых лошадей явно привлек внимание викингов. Они сдержали своих разгоряченных коней и долго наблюдали за яростным боем двух жеребцов, крича и пересмеиваясь. Эмма не могла знать, что на их родине конные бои – одно из излюбленнейших зрелищ, и сейчас северяне получали огромное удовольствие, пытаясь даже делать ставки на того или другого коня.

Эмме эта остановка дала возможность перевести дух и поудобнее устроиться в непривычном седле с высокой лукой. От неудобного положения у нее затекли ноги, ныла спина, но викинги не обращали на нее ни малейшего внимания, за исключением Герика, но девушка боялась показать тому, что ей плохо, чтобы ненароком не оказаться у него в руках. Ролло, увлеченный зрелищем, казалось, окончательно забыл о ее существовании.

– Почему ты не ловишь этих прекрасных коней? – спросил он Герика, когда они вновь тронулись в путь. Теперь они ехали легкой рысью, дабы дать передышку лошадям, к тому же от Герика не укрылось, что рыжая девушка непривычна к долгим переходам верхом.

– Представь на минуту, что оказался на спине одного из них, – ответил тот. – А разве ты у себя в Нормандии не разводишь таких же дикарей?

– Не совсем так, – ответил Ролло. – За ними наблюдают специальные конюхи, отлавливают самых статных и скрещивают с подходящими кобылами. Мои люди ездят на отборных конях.

– То-то ты оказался пешим в моих владениях, – хмыкнул Герик.

– Я ведь уже сказал, что вынужден был пуститься в путь, когда моих воинов перебили люди Фулька Анжуйского. Их было во много раз больше, чем нас, и меня не было с ними в то время, когда явились франки.

– Как же! – вновь ухмыльнулся Герик. – Думается мне, что ты просто испугался быть убитым вместе со всеми, о, левша Ролло Нормандский!

Ролло бросил на Герика сумрачный взгляд.

– Никто не может упрекнуть меня в трусости, Герик Дан. К тому же тот, кто не страшится по-глупому сложить голову, не слишком опасен для своих врагов.

– Но уж во всяком случае не бежать от Фулька вместе с красоткой! Я столько раз бил рыжего анжуйца, что мне просто смешно слышать, что знаменитый Ролло так и не рискнул скрестить с его воинами меч. Похоже, что удача отвернулась от тебя, когда ты решил посягнуть на земли, которые я облюбовал для себя.

– Не так уж и крепка твоя власть в этих краях, Герик, коль они лежат в таком запустении, а сам ты не решаешься ехать без сильного отряда. Другие норманны беспрепятственно шныряют здесь на своих ладьях, а Роберт Нейстрийский пересекает их со своим войском так спокойно, словно гуляет под стенами Парижа.

– Клянусь Мльниром, ты ни о чем не ведаешь, Ролло! Я сам позволил Роберту пройти через эти земли в Бретань в обмен на то, что он разрешил мне провезти через Нейстрию выкуп, который мне заплатил Орлеан.

На какое-то время воцарилось молчание. Герик оглянулся, послав из-под стального наличия улыбку ехавшей следом Эмме. Ролло заметил ее, но, казалось, его это не тронуло.

– Зачем Роберту понадобилась Бретань? – равнодушно спросил он.

Герик повел плечами, почесал под мышкой.

– Там наконец-то подох старый пес герцог Алейн, которого бретонцы именовали Великим. Герцог Корнуайский Гурмгайлон пожелал взять власть в свои руки и пригласил Роберта Нейстрийского, чтобы заключить с ним соглашение, обещает принести ему за это присягу на верность.

– А он не глуп, этот Гурмгайлон, если обратился к Роберту, а не к Карлу Каролингу, – заметил Ролло, наблюдая, как Герик вновь ловит взглядом Эмму. – Не собьемся ли мы с пути, датчанин? Что-то ты вовсе не следишь за дорогой.

Герик усмехнулся и пришпорил коня.

Они ехали целый день, делая небольшие остановки, чтобы накормить лошадей. Ролло был мрачен. Они все более удалялись от его владений в глубь Бретани, но он был теперь всего лишь пленником и вынужден был подчиняться. Герик в пути казался настроенным миролюбиво, шутил, вел с Ролло долгие разговоры, выкладывая последние новости. Но Ролло ни на миг не забывал о прозвище, каким сами викинги наградили датского ярла, и о том, что он славился своими безумными вспышками слепого гнева. В бою Герик становился подобным берсеркам, но иной раз священный гнев мог охватить его без всякой видимой причины, и тогда воин превращался в безумца, сеющего вокруг себя смерть. Не пришлось Ролло по вкусу и то, какое внимание уделял Герик пленной девушке. Он твердил себе, что, в сущности, ему безразлично, если датчанин решит потешиться с ней, но он знал, в какое отчаянное состояние впадает эта рыжая, едва ее касается мужчина. В лучшем случае теряет сознание. Герика такой пустяк не остановит. Хуже будет, если девушка ему воспротивится, и датский викинг изрубит ее в куски. Что тогда он скажет Атли? Ролло не оставалось ничего другого, как молить богов, чтобы Герик умерил свой пыл или чтобы его образумил его отец Гвармунд, к которому, как сказал датчанин, они сейчас и направляются.

При мысли о Гвармунде Ролло только качал головой, представляя, какой небывало громадный выкуп может назначить за него этот алчный старик. Некогда Гвармунд слыл одним из первых ярлов Франкии, под его знаменем сражалось немало свободных «королей моря». Потом его искалечили в бою, и он стал плохо владеть правой рукой, и воины один за другим оставили его. Немало этому способствовала и ставшая едва ли не нарицательной жадность Гвармунда, его нежелание справедливо делить добычу. С тех пор старый ярл затаился в глуши Бретани, в то время как его сын Герик продолжил его дело, удачными набегами почти полностью разорив Нант, не раз грабя Анжу и Тур. Не так давно, как слышал Ролло, Герик совершил рейд по Луаре к Орлеану, но город сумел откупиться от ярла. Учитывая, что Герик был жаден не в меньшей степени, чем его отец, Ролло понимал, отчего Злому понадобилось соглашение с герцогом Нейстрийским о перевозке добычи. Меньшим, чем караван судов, здесь, видимо, обойтись не удавалось. А теперь Герик сумел пленить и его – конунга Нормандии. Поэтому-то он так и весел. Да и за «невесту» Атли тоже потребуют изрядный куш. Проклятье, дорого встанет его казне эта рыжая! Может, и в самом деле стоит отдать ее Герику?

Ролло оглянулся. Девушка ехала, почти повиснув на луке седла. Почувствовав его взгляд, Эмма надменно вскинула подбородок и постаралась выпрямить спину, сцепив зубы, чтобы удержать стон. Упрямая девка, пропади она пропадом! Не нужна она Атли. Лучше и в самом деле отделаться от нее, сплавив зеленоглазому берсерку, который, похоже, не вызывает у нее такого отвращения, как он сам. От последней мысли Ролло почувствовал злость. Отвернувшись, он хлестнул коня, убыстряя ход.

Лошадь Эммы рванулась следом, и ей едва удалось сдержать ее – иначе она могла бы вылететь из седла. До чего же езда на этих упрямых созданиях отличалась от спокойной трусцы послушных мулов! Девушка дала себе клятву, что если останется жива, что было сомнительно, то непременно научится как следует ездить верхом. Пока же она неслась следом за жеребцами Герика и Ролло, вцепившись в холку кобылы и сжимая зубы, чтобы не застонать от боли в седалище и бедрах, от нестерпимой ломоты в пояснице.

Ближе к вечеру местность стала более обжитой. Попадались сторожевые вышки норманнов, селения, в которых бродили мрачные, изможденные люди. Рахитичные дети с раздутыми от голода животами цеплялись за юбки матерей – бесполых существ неопределенного возраста. Мужчины молча снимали колпаки перед норманнами. В одном из таких селений отряд остановился на ночевку. Эмма долго от боли не решалась сойти с седла, а когда все же осмелилась, то едва не упала. Ее подхватили чьи-то сильные руки. Эмма вздрогнула, поняв, что это Герик, но без сил уронила голову ему на плечо. Он подхватил ее на руки и внес в хижину. Девушка была так утомлена, что не возражала, когда он уложил ее на покрытые овчиной нары. Датчанин шутя обратился к ней, но она только полусонно улыбалась в ответ. В этот миг пламя чадящего светильника заколебалось, и она увидела, как, подняв занавешивающую дверной проем шкуру, в хижину вступил огромный силуэт Ролло. Эмма невольно приподнялась на локтях. Викинги о чем-то заговорили – громко, словно бранясь. Потом Герик засмеялся, и они вышли. Эмма уронила голову на овчину в изголовье и провалилась в сон.

Только проснувшись следующим утром, она огляделась. В хижине стоял полумрак. Свет сочился лишь через дверной проем с откинутым пологом. В нос бил тяжелый смрад. Повернув голову, девушка увидела за дощатой перегородкой корову. Двое голых ребятишек играли засохшим пометом прямо у ее ног, и корова задумчиво лизала голову одного из них. У двери на земле сидела женщина, кормя грудью третьего ребенка. Лицо ее было отрешенным, словно в забытьи.

Эмма привстала на ложе и принялась отчаянно чесаться. Все вокруг было покрыто слоем жирной копоти и грязи. Одному богу известно, сколько блох в этом хлеву! Она трясла головой, что есть силы скребла в волосах, потом, сев, стала отряхиваться, словно надеясь, что зуд от этого утихнет. И только когда немного пришла в себя, заметила, что женщина смотрит на нее полными ужаса глазами. Дети тоже испуганно юркнули за спину матери.

– Не бойтесь, я не причиню вам вреда. Я сама пленница норманнов.

Кажется, женщина не поняла ее. Эмма улыбнулась и осенила себя крестным знамением.

– Слава Иисусу Христу!

Но женщина глядела на нее все с тем же тупым страхом. Эмма пожала плечами и поднялась. Тело по-прежнему ныло, но голова была ясной. Она прохромала к двери, но резко остановилась, увидев сидевшего на иссеченной колоде перед хижиной Ролло. Он угрюмо взглянул на нее через плечо.

– Еще немного, и солнце перевалило бы за полдень. Однако добрый Герик позволил высокородной госпоже отоспаться всласть.

Эмма не понимала причины его раздражения. Ролло встал и втолкнул ее обратно в хижину.

– Сиди здесь, я принесу тебе поесть.

– Но мне нужно…

– Невелика важность. Здесь мочатся прямо в доме.

– Я не… – попыталась воспротивиться Эмма, но, увидев выражение лица норманна, вовремя умолкла.

Когда Ролло ушел, она все же вышла на порог и встала, оглядываясь. Она не заметила, как рядом с ней оказался Герик.

– О, вовсе не стоит так меня бояться, – улыбаясь, проговорил он, когда Эмма подалась назад. – Вы ведь невестка Ролло, а он сейчас в известном смысле мой гость.

Датчанин ослепительно улыбался. У него были великолепные зубы, и шрам не портил лица. Герик был немного ниже Ролло, но так же крепко сбит, его корпус казался даже мощнее. «Какой странный цвет у этих глаз», – невольно подумала девушка.

– Ролло сообщил мне, что вы задержали отряд из-за меня. Выходит, мне следует поблагодарить вас.

– Видимо, так. Хотя это, в сущности, пустяки. К той жизни, которую ведем мы, франкской девушке нелегко привыкнуть.

Он протянул руку, едва не коснувшись шрама на ее скуле. Эмма отвела голову.

Герик состроил обиженную гримасу, но потом улыбнулся, глядя на нее сверху вниз. Но глаза его оставались серьезными.

– Это правда, что вы и Атли сговоренные жених и невеста?

Эмме вдруг нестерпимо захотелось выставить Ролло лжецом перед его соплеменниками, унизить его, сообщив Герику, что она всего лишь рабыня этого хилого мальчишки и никаких речей о брачном союзе меж нею и братом Ролло никогда не велось. Однако этот красавчик сжег Сомюр, истребив половину его жителей, и что-то в ней противилось, подсказывая, что этот язычник не лучше самого Ролло.

– Что ж, раз Ролло сказал, так оно и есть, – выдохнула она.

В этот момент появился и сам ярл. Подозрительно поглядев на них, он протянул Эмме миску бобов с мясом и кружку молока. Она молча ушла в хижину и стала есть, сидя на овчине, но под голодными взглядами детей кусок не шел ей в горло.

Отдав им миску, Эмма вышла во двор, где викинги уже седлали коней. И вновь она засмотрелась на Герика. Его позолоченный шлем с вепрем сиял в лучах солнца, сверкали узорные бляхи на толстой коже куртки. Датчанин стоял, подтягивая подпругу своего высокого пегого жеребца. Длинная грива коня была заплетена в косицы, и даже хвост подвязан и перевит лентой. Морду скакуна покрывал вызолоченный плоский конский налобник. Эмма вздрогнула, заметив, что Герик время от времени поглядывает в ее сторону, и забеспокоилась, ища глазами Ролло.

Он появился из-за угла, ведя в поводу двух оседланных лошадей. Когда она положила руку на скользкую кожу седла, то невольно всхлипнула, представив, что ей придется снова пережить во время перехода. Но, чувствуя на себе пристальный взгляд Ролло, упрямо сжала губы и вложила ногу в стремя. Тотчас Ролло схватил ее за щиколотку и вывернул ее так, что она едва не упала, повиснув на луке.

– Что ты делаешь? Отпусти меня!

Лошадь шарахнулась, и Эмма все же оказалась на земле. Присев на корточки, Ролло разглядывал ее обнаженную ногу, всю в кровоподтеках и ссадинах.

– Далеко ты сегодня верхом не уедешь, – заметил Ролло. – А Герик намерен двигаться, нигде больше не останавливаясь, до самой усадьбы своего отца.

Эмма поднялась, гневно глядя на ярла и одергивая платье.

– Я намерена ехать. Разве у меня есть выбор?

– Я мог бы посадить тебя на коня позади себя, – предложил Ролло.

– Или я, – раздался голос Герика.

Викинги переглянулись. Эмма ощутила, что эти воины соперничают из-за нее. Это ее удивило, но и придало ей некоторую уверенность. Она не доверяла ни одному из них, но помнила древнее изречение – когда двое дерутся, радуется третий.

– Я поеду сама, – тихо, но твердо возразила она.

Ролло пожал плечами и, обхватив ее талию, легко подсадил в седло. Однако едва они тронулись в путь, как она закусила губы, чтобы сдержать стон. Через какое-то время она как будто приноровилась к поступи коня, однако каждый удар копыта отдавался в ее теле, причиняя тупую боль.

Теперь они вновь двигались через лес. Каменистая тропа то вела вверх, то спускалась в низины. Лошади, опасаясь осыпей, переступали осторожно, ища твердой опоры. Дремотно шелестели вековые дубы, щебетали птицы. С противоположного склона доносилась усердная дробь дятла. В колючем кустарнике среди осыпей орали сойки. Из-под копыт лошадей с шумом катились мелкие камешки. Норманны двигались в молчании – путь над обрывами не располагал к праздной болтовне. Эмма с силой натягивала повод лошади, не давая ей взглянуть вниз, где сквозь листву просвечивала вода и слышался шум водопада. Лошадь нервничала, приседала на задние ноги, упиралась. Болели руки, ременный повод врезался в пальцы. Она увидела, как Ролло, легко справляющийся с конем одной рукой, оглядывается на нее. Сейчас она и в самом деле жалела, что отказалась от места у него за спиной. Там было бы надежнее…

Наконец они миновали вершину холма, копыта коней, высекая искры, звонко застучали по гладкому камню, дорога стала спускаться под уклон. Внизу кудрявились буки, каштаны, глянцево-зеленый остролист, над ними высились дымчатые пирамиды серебристых елей. Они уже почти спускались в долину, когда им пришлось проехать под огромным дольменом, сложенным из таких гигантских гранитных блоков, что он напоминал ворота в замок великанов. Эмма заметила, с каким почтением и суеверным страхом глядят варвары на это сооружение, чертя в воздухе какие-то языческие знаки и шепча заклинания, и невольно усмехнулась. В этом она была сильнее – ее вера давала ей возможность снисходительно глядеть на бездушные алтари поверженных богов древности.

Еще ниже она разглядела остатки давно заброшенной каменоломни – темные, обвалившиеся отверстия пещер в отвесной гранитной стене. Левее возвышались еще несколько языческих каменных столбов, таких огромных, что приходилось вскидывать голову, чтобы увидеть их вершины, вознесшиеся над кронами деревьев. Один или два из них упали, рассыпавшись, и теперь лежали уродливыми остовами, утопая в зарослях папоротника и ползучего голубого барвинка.

В остальном местность казалась столь дикой, что только птицы да ящерицы могли облюбовать ее для проживания. Поэтому, когда из-за груды камней показалась лохматая сгорбленная фигура, кони викингов шарахнулись, испуганно заржав, а Эмма от неожиданности столь резко рванула повод, что ее конь вздыбился, захрапел, а сама она, не удержавшись в седле, сползла на каменистую осыпь.

Но оказалось, что это всего лишь старуха, одетая в ветхие лохмотья, столь древняя, что каменные столбы казались ее ровесниками. От нее несло смрадом тления, а безумно горящие глаза перебегали с одного варвара на другого. Но норманны уже опомнились, справившись со смущением, что их ухитрилось напугать столь безобидное существо.

– Убирайся с дороги, старая ведьма! – прикрикнул Герик, наезжая на нее конем.

Старуха вдруг зашипела и взмахнула клюкой у самой морды животного. Конь в страхе шарахнулся и заплясал, удерживаемый твердой рукой всадника.

– Проклятье на твою голову, трухлявая карга! – вскричал викинг. – Уйди, не заставляй меня поганить чистую сталь твоей гнилой кровью!

– Я бы не советовала тебе так торопиться, Герик Злой!

– Ты знаешь меня, ведьма?

Старуха, не отвечая, обвела взглядом викингов, задержалась на Ролло, потом с усмешкой взглянула на поднявшуюся с земли девушку. Ее беззубый провалившийся рот растянулся в презрительной гримасе.

– Знаю ли я тебя, Герик? Я знаю все! Знаю и то, что ты везешь с собой свою смерть. И я бы не советовала тебе спешить, ибо твой час близок, и скоро, скоро демоны тьмы поволокут твою проклятую душу на свой шабаш. Ибо не на мне, а на тебе, кровопийца, проклятье!

Даже со спины Эмма могла определить, как напрягся Герик. Он дернул повод, задирая коню голову, и глухо, по-звериному, зарычал.

Старуха в испуге стала отступать, торопливо стуча клюкой, но Герик по осыпи догнал ее.

– Стой, старая гнилушка! – глухо выкрикнул он. – Уж не ты ли прокляла меня? Кровь Тора! Пусть моя смерть и близка, но твой час уже настал!

Он выхватил меч. Старуха пронзительно заверещала и кинулась прочь, пытаясь вскарабкаться выше, но скользила по осыпающейся щебенке, пока вновь не оказалась прямо перед Гериком. Викинг, не переставая рычать, одним взмахом снес ей голову. Страшный обрубок покатился по склону, распугивая гревшихся на солнце ящериц. Обезглавленное тело забилось в конвульсиях, разбрызгивая густую кровь.

Герик еще какое-то время кружил на месте, потом словно опомнился и стал неистово хохотать.

– Глядите – у нее алая кровь, а не черная! Вечно эти уродливые старые бабы пытаются изображать из себя колдуний и прорицательниц!

Он вытер клинок о гриву коня, швырнул его в ножны и с довольной ухмылкой оглядел своих людей. Взгляд его остановился на бледном, как мел, лице все еще стоявшей на земле девушки. Он улыбнулся еще шире и, поймав за повод ее лошадь, подвел к ней.

У Эммы дрожали руки, когда она попыталась сесть в седло. Повиснув на стремени, она сорвалась, едва не упав снова.

– Понятно, – кивнул Герик. – Дорога слишком длинна. Садись ко мне в седло, ты сможешь немного отдохнуть.

Эмма со страхом взглянула на кровавый след на гриве его коня, резко повернулась и направилась к Ролло. Ярл молча протянул ей руку и с легкостью втащил ее на лошадь, где она устроилась позади него.

– Вот теперь я вижу, что вы почти родня, – засмеялся Герик, но в голосе его был яд. Он хлестнул коня и понесся прочь.

Ролло, чтобы не отстать, пришпорил также и своего. Тот прянул так стремительно, что Эмма, повиснув на поясе Ролло, изо всех сил вцепилась в него. Когда же она наконец приноровилась к аллюру, то невольно поразилась тому, что толкнуло ее выбрать именно Ролло, как бы добровольно отдавая себя под его покровительство. Ролло по-прежнему вызывал в ней неприязнь и страх, но Эмма чувствовала, что рядом с ним куда безопаснее, чем с учтивым Гериком, которого пролитая кровь так веселит.

Когда лошади сбавили ход, она разжала охватывающие стан Ролло руки и взялась за луку седла. Перед нею были отливающие шелком темно-русые волосы викинга. Порой они касались ее лица. Она еще чувствовала твердую упругость мужского тела, которое только что сжимала, и больше не испытывала прежнего ужаса от этой близости. И это не нравилось Эмме. Телесная мощь и врожденное обаяние этого полудикаря начинали подчинять ее, и она заставила себя вспомнить все зло, которое он причинил ей. Убитая мать, разграбленное аббатство в лесу, то, как он безжалостно отдал ее воинам, как издевался и унижал ее… Знакомое чувство ненависти вновь вскипело в ней.

– Будь ты проклят! – тихо прошептала она.

– Что ты сказала? – повернул голову Ролло и, когда девушка не ответила, крикнул: – Сейчас начнется крутой спуск! Держись крепче.

Глава 11

Весь день они ехали, делая короткие остановки, чтобы позаботиться о лошадях, съесть лепешку и умыться у ручья. Пыль и пот застилали глаза. Когда попадались небольшие селения, в которых хозяйничали норманны, они пополняли запас провианта и снова трогались в путь. Всякий раз, когда Эмма ощущала на себе любопытные взгляды встречных варваров, она испытывала страх и невольно прятала лицо за спиной Ролло. Самого нормандского ярла некоторые из викингов тоже узнавали. Иные громко приветствовали, иные разглядывали с открытой неприязнью, были и такие, что разражались бранью и угрозами. Ролло лишь посмеивался, слушая их. Герику даже пришлось однажды вступиться за своего пленника. В этих краях его знали все и явно признавали его главенство.

Когда опустились сумерки, отряд въехал в чащу густого леса. Тропа едва виднелась среди вековых деревьев, из глубины чащобы слышался одинокий волчий вой. Герик велел зажечь факелы и продолжать путь. Эмма так устала, что все время дремала, склонив голову на плечо Ролло. Ей было удобно. Викинг весь день заботился о ней, давал ей еду, старался ехать так, чтобы она не испытывала неудобств. Теперь же, обессиленная, она прильнула к нему, а когда в дреме стала сползать с коня, обвила торс викинга руками. Она слышала, как Герик и Ролло переговариваются в пути. Не раз ей казалось, что в их чужеземной речи звучит ее имя, но она так устала, что ей было все безразлично. В конце концов она уснула.

Ее разбудил убыстрившийся аллюр коней. Эмма очнулась, протирая глаза и ничего не понимая. Уже светало. Клубился туман. Роса прибила пыль, цепями бус свисала со склоненных над головой ветвей. Эмма поежилась от сырости и, освободив руки, схватилась за луку седла. Всадники подгоняли и подгоняли лошадей.

Лес неожиданно кончился. Сквозь занавес тумана блеснула вода.

Герик придержал коня и привстал на стременах:

– Клянусь Мльниром, вот и мой кер![94]

Он указал хлыстом на высокие строения, словно плывшие над рекой в густом тумане. Воины весело загалдели, даже усталые кони оживились, пошли резвей, чувствуя близость конюшни.

Когда они приблизились, Эмма увидела, что усадьба стоит в речной излучине. С трех сторон ее защищает река, а с суши – глубокий ров, также заполненный водой. За рвом вздымались земляные насыпи, которые венчала мощная стена из огромных нетесаных глыб. За нею виднелись крыши деревянных построек, а над ними возвышались две древние четырехгранные башни, сложенные из римских кирпичей. Подъемный мост, опиравшийся на каменные арки, при их приближении начал неторопливо опускаться.

Герик трижды протрубил в рог, и на стене показались норманны, приветствующие своего предводителя. Все выглядело вполне мирно, но у Эммы невольно сжалось сердце при взгляде на мощь этих стен. Удастся ли ей покинуть их когда-либо? Чем обернется для нее этот новый плен?

Едва въехав в широкие ворота, ведущие во двор, Герик принялся подпрыгивать в седле и завывать по-волчьи, так что конь под ним забеспокоился и заплясал. Его люди вторили предводителю. Эмме стало жутко, словно она попала в царство оборотней. Из всех углов несло тлением, прямо у ворот громоздилась куча навоза. На фоне светлого неба посреди двора отчетливо вырисовывалась оскаленная человечья голова, надетая на острие пики. Борода в сосульках запекшейся крови, сморщенная желто-синяя кожа. Теплый ветер шевелил пыльные, свалявшиеся пряди волос. При виде ее Герик захохотал, сорвал с шеста, звучно чмокнул в губы, а затем, словно играя в мяч, подбросил и поймал. Эмма в ужасе отвернулась. Лаяли, натягивая цепи, огромные черные псы. Викинги подняли неимоверный грохот, колотя оружием о щиты, приветствуя возвратившихся. Отряд окружили, засыпали воинов вопросами. Герик отвечал, и его ответы, видимо, пришлись по душе воинам. Они заголосили, и еще яростнее загремели щиты.

Ролло и Эмма оказались в стороне. Собравшихся занимали лишь Герик и то, что он сообщил. Ролло перекинул ногу через холку и неторопливо сошел с коня. Затем осторожно опустил на землю девушку.

– Если хочешь остаться невредимой, не забывай, что ты невеста моего брата.

Эмма ничего не ответила, продолжая осматриваться. Некогда мощеный двор теперь походил на раскисшее болото. Плиты ушли в зловонную жижу, сквозь них проросли крапива и чертополох. Здесь же бродили свиньи, а какие-то лохматые, мрачного вида люди вилами выгребали навоз из ближнего хлева. Строения в основном были деревянными: риги, амбары, длинные кладовые из грубо отесанных бревен, жилые постройки с высокими кровлями, с вырезанными на коньках оскаленными драконами. Только стена и старые башни были сложены из камня. Башни казались темными гигантами. Одна из них была наполовину разрушена и стояла в низине, с двух сторон окруженная водой. Зато другая находилась неподалеку от входа, и хотя ее фундамент был покрыт мхом, а по стенам вился плющ, кровля была новой, а окна закрывали ставни из светлого дерева.

Оглянувшись, Эмма увидела, как по крутым ступеням длинного строения, примыкающего к башне, тяжело спускается седоусый, еще крепкий норманн. Одна рука его, сухая и искривленная, висела вдоль туловища, ноги на франкский манер были перевиты ремнями, расшитая на рукавах золотом зеленая туника вся в пятнах и обтрепана по краям, а длинные седые волосы, словно корона, стягивал широкий обруч с грубо шлифованными пестрыми каменьями. У него были такие же зеленые, как и у Герика, глаза и крючковатый нос. Старик усмехнулся, обнажив стертые гнилые зубы, и обнял одной рукой подошедшего к нему сына. Викинги вокруг зашумели. Герик что-то сказал, и тот громко захохотал. Затем Герик указал на Ролло. Старик застыл, злорадно усмехаясь, и торопливо сошел с крыльца. Ролло возвышался над ним почти на голову, и старый норманн глядел на него снизу вверх. Среди злорадно пересмеивающихся данов Ролло так выделялся своей статью и держался с таким достоинством, что Эмма ощутила нечто похожее на гордость за него. Когда один из воинов Герика попытался его подтолкнуть, Ролло лишь слегка повернул голову, и дерзкий попятился, стараясь затеряться за спинами соотечественников.

После этого Герик, старый викинг и Ролло поднялись на крыльцо и вошли в дом, причем Ролло так ни разу и не оглянулся на Эмму. Она осталась стоять посреди двора, испуганно озираясь. Только теперь норманны обратили все свое внимание на нее, разглядывая с жадным любопытством и откровенной похотью. Она ничего не понимала в их речи, хотя порой они обращались к ней и на ее языке. Ее опять охватывал ужас, обступившие ее даны казались дьяволами, дикарями. Эмма чувствовала, что еще мгновение – и она с криком кинется следом за Ролло. Наконец сквозь толпу к ней пробралась рослая мужеподобная женщина с волосами, скрытыми ярким покрывалом, стянутым узлом на затылке. Враждебно оглядев Эмму, она сделала ей знак следовать за нею.

Они прошли в башню по узкой, спрятанной в толще стены лестнице, миновали несколько пролетов и оказались в верхнем помещении. Эмма огляделась. В стене были прорублены два длинных узких окна, закрытых ставнями с рядами круглых, затянутых бычьим пузырем отверстий, скупо пропускавших дневной свет. Обстановка, насколько можно было судить в полумраке, была довольно богатой: длинные скамьи, покрытые расшитыми покрывалами, в нише стены – турьи рога, оправленные в серебро. Широкое ложе с поднятым изголовьем по углам было украшено резными столбиками и покрыто светлым мехом северного волка. В его изножии возвышался великолепный сундук, покрытый резным орнаментом и отделанный костью. Пол из необожженной глины, сквозь которую местами еще проглядывают остатки прежней великолепной мозаики. Стены, некогда выбеленные, теперь потемнели, а над золочеными светильниками виднелись пятна жирной копоти. Подняв голову, Эмма увидела развешанные на толстых балках под сводчатым потолком овчины. Воздух в помещении был тяжелым и спертым.

Приведшая Эмму женщина прошла в глубь помещения и с кем-то заговорила. Только теперь девушка увидела, что в резном кресле близ холодного очага сидит обложенная подушками женщина. Когда она поднялась, то оказалась безобразной, опухшей от водянки старухой. Одета она была так же, как и та, что привела Эмму, – в платье с длинными рукавами, поверх которого накинут длинный прямоугольный передник, соединенный лямками через плечи с таким же передником на спине. Две драгоценные нагрудные застежки крепили передник к платью над грудью, с одной из них свисали на цепочках мелкие предметы, позвякивающие при всяком движении, – ключи, гребень, маленький нож. Обе женщины держались властно и с достоинством, а к Эмме выказывали брезгливое любопытство. Когда старуха что-то сказала, Эмма увидела, что у нее остался лишь один нижний зуб, словно у ведьмы. Однако, когда та приблизилась к ней, девушка с удивлением почувствовала исходящий от нее сильный аромат благовоний. Взгляд у нее был суровый и оценивающий.

– Я невеста Атли Нормандского, – осмелилась произнести Эмма.

– Невеста! – повторила старуха по-франкски. – В каком хлеву они тебя нашли? Хотя, если тебя отмыть… Атли Нормандскому боги не дали сил, зато он получил от них внимательные глаза и светлую голову. Этот щенок всегда знал, что следует выбирать.

Она опять что-то проговорила по-скандинавски. Ее товарка вышла и вскоре вернулась с несколькими женщинами, имевшими вокруг шей медные обручи рабынь. Они внесли обитую медью деревянную лохань и несколько кувшинов с горячей водой. Едва осознав, что от нее требуется, Эмма мгновенно выскользнула из грязного платья и опустилась в душистую теплую воду, куда женщины добавили листьев вербены, едва не мурлыча от удовольствия.

Старуха, опираясь на клюку, бродила вокруг растирающих пленницу рабынь.

– Невеста Атли! Хо! Может, это и так. Но этот щенок Атли, как и мой Герик, тоже, видно, предпочитает христианок дочерям Одина. Хотя есть и резон – ведь на своих-то руку не поднимешь, они потомки богов Асгарда. Герик, уж если считать, пять раз был женат, и все на христианках. Сейчас ему тоже нужна жена. Пожалуй, он решит оставить тебя, ибо все его христианские сучки рожали ему одних дочерей. Стыдно сказать – у такого героя, как Герик! Видит Фригг, если бы он не был столь могущественным и богатым ярлом, способным прокормить сотню бесполезных ртов, то уж лучше бы мы отнесли их в лес на растерзание зверям. Я-то сама Гвармунду рожала одних сыновей. Из них вышли герои, хотя ни один и не стал берсерком, как мой младший. И все равно я уверена, что никто из моих шестерых не минует встречи с великим Одином в Валгалле!

Эмма, полузакрыв глаза, таяла в воде, не слишком прислушиваясь к тому, о чем говорит старуха. Та, видимо, была глуховата и вдобавок бормотала невнятно из-за отсутствия зубов, путая франкские, бретонские и скандинавские слова. Теплая вода проникала в поры, смывала грязь, размягчала кожу. Потом Эмму старательно натерли щелоком, затем грубым мылом из сала с древесным углем и, наконец, ополоснув водой, стали натирать розовым маслом. Для этого ей пришлось встать во весь рост, придерживая над головой узел мокрых тяжелых волос, и она поневоле заметила, что на тупых лицах рабынь появилось восхищенное выражение. Рослая скандинавка что-то сказала старухе. Та приблизилась, коснулась мокрой кожи пленницы оценивающе, но и с какой-то злобой. Эмма смутилась.

– Так ты говоришь, что ты невеста Атли? – снова повторила старуха. – Как утверждает Ролло, хорошего рода. Что ж, тогда за тебя придется потребовать много, очень много золота. Гвармунд должен взять за тебя не меньше, чем стоит усадьба с рабами. А если нормандцы заартачатся, то Герику следует оставить тебя себе. Моему мальчику нужен сын.

На этот раз девушка поняла смысл того, что говорила старуха. Глаза ее расширились от ужаса. Но когда та протянула скрюченные пальцы, чтобы попробовать упругость ее груди, резким ударом остановила ее руку, и тотчас старуха с неожиданной силой огрела ее клюкой по плечу.

Эмма, как была, нагая, одним прыжком выскочила из лохани и вырвала у карги клюку. Рабыни в ужасе завизжали, разбегаясь во все стороны. Эмма уже замахнулась было для удара, но внезапно обнаружила у самого горла нож здоровенной скандинавки. Та вырвала из ее рук палку и сильным ударом сбила ее на пол.

Старуха невозмутимо наблюдала за происходящим. Приняв клюку, она проговорила:

– Будет толк. У таких непременно должны рождаться сыновья.

– Кто она такая? – спросила Эмма у растиравших ее рабынь, когда старуха, стуча посохом, удалилась. Испуганная молоденькая рабыня – почти девочка, но уже с явственно круглящимся под дерюжным платьем животом – заморгала, глядя на Эмму с не меньшим испугом, чем на стоявшую в углу здоровенную скандинавку. Но та ответила на хорошем франкском:

– Это фру Хревна, королева, жена благородного конунга Гвармунда и мать ярла Герика.

– Королева, – хмыкнула Эмма вполголоса и спросила: – А где сейчас ярл Ролло?

– Отдыхает.

– Ну так передай ему, что мне необходимо с ним поговорить.

Ей необходимо было сообщить ему, что замыслила эта карга в отношении ее, Эммы, и своего сына. Однако независимо от того, передала скандинавка ее слова или нет, Ролло не появился ни в этот день, ни в последующие. Эмма вскоре поняла, что ее бдительно стерегут – за дверью все время стоял кто-либо из воинов-датчан. Ее хорошо кормили, каждый день давали теплую воду для мытья, одели в хорошую одежду, рабыни холили ее, умащивая кожу душистыми притираниями, расчесывали волосы щеткой из конского волоса, так что они стали блестеть, словно только что отполированная медь.

Старая Хревна каждый день поднималась к ней в башню, один раз даже вместе со своим сухоруким мужем, и они о чем-то подолгу беседовали на своем языке, разглядывая девушку. Эмма вновь высказала просьбу о встрече с Ролло, но они никак не реагировали на ее слова. Герик, слава богу, не показывался, зато почти ежедневно присылал ей дорогие подарки – ларец слоновой кости с гребнями, мешочек с душистыми притираниями, золотую фибулу в виде драконьей головы. Эмму серьезно беспокоили эти дары, и она всячески пыталась от них отказаться, но, похоже, с ее мнением тут никто не намеревался считаться. Ролло же совершенно позабыл о ней. Эмма нередко видела его в окно – то он возился в кузне, то среди шумной толпы данов смирял буйного жеребца, то попросту сидел с Гериком на ступенях, попивая брагу и слушая, что ему толкует датский ярл. С Гериком он вел себя как с ближайшим другом. Эмма видела, как они отправляются на охоту, как весело и шумно возвращаются с добычей. В отличие от Герика Ролло даже не глядел в сторону ее окон.

В один из дней Герик, будучи в приподнятом настроении, с отрядом викингов покинул усадьбу. Возвратились они лишь на другой день, а за ними следовал обоз с награбленным добром. Старый Гвармунд лично осмотрел поклажу и остался доволен, выдернув из тюка для своей старухи расшитое золотом тонкое покрывало с длинной блестящей бахромой. Герик сам руководил разгрузкой, и Эмма слышала сверху, как викинги повторяют: «Орлеан, Орлеан». Внезапно она увидела стоявшего в стороне Ролло, который внимательно глядел на нее. Эмма обрадовалась и сделала ему жест, как бы приглашая ярла подняться к ней, но он молча отвернулся и стал разглядывать оружие, которым была завалена одна из повозок.

– Чтоб тебе пропасть, язычник, – выругалась Эмма. – Из-за тебя я здесь, из-за тебя все мои беды, а тебе и дела нет до этого. Надеюсь, я доживу до того дня, когда тебя сгложет проказа!

Вечером в усадьбе было шумно. Повсюду пылали костры и веселились викинги. Эмма, понаблюдав немного из окна, решила было укладываться спать, однако дверь ее покоя неожиданно распахнулась, и на пороге показался Герик.

Эмма отпрянула, прижалась к стене. От страха закружилась голова.

Герик Злой был явно пьян. Он нетвердо стоял на ногах, глаза его возбужденно блестели. Датский ярл был одет в лиловый шелк, на его шее покачивалась тяжелая золотая гривна. В руках его блестели еще какие-то золотые украшения.

– Как ты хороша в нашей одежде, Эмма Анжуйская, – пробормотал он, медленно приближаясь к ней. Герик улыбался, но из-за шрама улыбка его сейчас снова походила на волчий оскал.

Словно сквозь туман, Эмма видела, как он приблизился, швырнул принесенные украшения на ложе, а затем, схватив один из браслетов, надел ей на руку. Взгляд его был полубезумен, но полон веселья.

– Это все тебе, для тебя…

Позвякивая золотом, он выбрал массивное ожерелье из спаянных вместе чеканных сверкающих медальонов, набросил на ее шею, провел по нему кончиками пальцев и вдруг негромко зарычал, с силой сжав ее грудь. Совсем рядом она видела его багровое, покрытое каплями пота лицо, оскаленные зубы, и вдруг все ее существо охватил безумный ужас, ей показалось, что кошмар насилия готов повториться. Болезненно вскрикнув, Эмма рухнула на ложе, корчась в судорогах, и милосердная тьма беспамятства поглотила ее.

Герик недоуменно взглянул на девушку и потрогал ее носком башмака. Видя, что Эмма не приходит в себя, он поднял ее и, перебросив бесчувственное тело через плечо, понес к выходу.

Когда он с Эммой на плече вступил в пиршественный зал, Ролло было рванулся, но затем заставил себя оставаться на месте. Герик прошел мимо него к длинным поперечным скамьям, за которыми сидели женщины, швырнул девушку на стол, точно мертвую дичь, и что-то проговорил. Те тотчас принялись приводить ее в чувство, Герик же направился к высокому месту за одним из длинных столов, где восседали его отец и, как почетный пленник, Ролло.

– Я едва успел надеть на нее ожерелье, как она точно провалилась в Хель, – сказал он, ни на кого не глядя. – Похоже, она боится золота.

– Она боится мужчин, я ведь говорил тебе, Герик.

– Что же тогда намерен с нею делать твой брат?

– Это его дело. Ты обещал не трогать ее, Герик. Ты дал слово ярла.

Герик взял кусок баранины и впился в него крепкими зубами. Среди объедков на пиршественных столах валялись помятые золотые чаши с грубоотшлифованными каменьями, драгоценные украшения, тяжелые серебряные кувшины. Герик любил похвалиться добычей и поэтому, хоть его отец и ворчал, не смог побороть искушения выставить для всеобщего обозрения полученное в качестве выкупа золото, вывалив его из кожаного мешка прямо на стол. Он не опасался, что кто-либо из его людей позарится на сокровища. В отличие от своего отца он слыл щедрым и достойно вознаграждал своих воинов. К тому же быть уличенным в воровстве среди своих у викингов почиталось хуже смерти – величайшим позором. Что же до рабов, то им некуда было бы его сплавить, в случае же поимки вора ожидала мучительная смерть. Поэтому золото праздно блестело среди луж вина и обглоданных костей, и только Гвармунд сгребал его поближе к себе, с восхищением разглядывая самые ценные украшения, иные протягивая и Ролло, чтобы норвежец удостоверился, какие богатства текут к бретонским данам.

Ролло, однако, оставался мрачен, не отрывая глаз от Герика. Тот жадно обгладывал с кости мясо. Скверно прожаренная, подгоревшая баранина хрустела на его зубах. Жирный сок стекал по рукам, и время от времени ярл слизывал его, в то же время наблюдая за двумя нагими до пояса рабынями, что под хохот его викингов боролись в центре зала. Одна из них была молода, худа и беременна, другая – изможденная хмурая женщина с отвислой тяжелой грудью. Викинги шумели, подбадривая их, делали ставки, бранились, когда считали, что бой идет недостаточно азартно. Двум наблюдавшим за схваткой воинам то и дело приходилось вонзать в спины женщин дротики, подталкивая противниц друг к другу. Женщины визжали, рвали друг на друге волосы, обливаясь слезами, то и дело падали на посыпанный песком глиняный пол и катались по нему под громовой хохот норманнов. Герик, казалось, тоже увлекся боем, однако не забывал поглядывать и на поперечный стол.

Там датчанки уже привели в чувство пленницу и усадили ее рядом с собой на краю скамьи.

Эмма испуганно озиралась. В светлой скандинавской одежде и темном переднике, прихваченном нагрудными украшениями, она походила на девушек его родины. Ее длинные медные волосы сверкали, как пламя, рассыпанные по плечам. Высокий лоб, тонко вылепленный нос, пухлые алые губы – все завораживало датского ярла. Он не замечал, что за ним пристально наблюдает Ролло, давно догадавшийся, что Герик вознамерился завладеть девушкой. На его слово не приходилось полагаться, ибо он терял разум, когда дело касалось женщин. До сих пор Эмму спасал от его посягательств лишь строгий запрет Гвармунда – не трогать ценную пленницу, ибо старый ярл надеялся получить за невесту Атли хороший выкуп. Зато его жена, фру Хревна, наоборот, настаивала, чтобы девушка досталась сыну, потому что пришлась по вкусу Герику, а ему как раз нужна новая супруга, чтобы дать роду наследника. Ролло знал, что Герик уже неоднократно вступал в брак, выбирая девушек-христианок из хороших бретонских или франкских родов, и его жены оканчивали свою жизнь поразительно быстро – одних он калечил, и они погибали от ран, других ярл убивал в припадке ярости, а одна из женщин покончила с собой сама. И когда Ролло представлял, что очередной жертвой Герика станет Эмма… С одной стороны, он всячески стремился выполнить данное брату обещание и сохранить девушку для Атли, с другой же, вспоминая, какой ужас испытывает эта рыжая по его вине перед насилием, и зная, что ее ждет с Гериком, он начинал испытывать нечто напоминающее угрызения совести. Эмма была так хороша, так беспомощна и забавна… Нет, он не хотел отдавать ее Герику, хоть поначалу ему казалось, что его пленница заглядывается на датского ярла. И это злило его, хотя он и уверял себя, что дело в том, что он стремится уберечь свою собственность. Потому-то он и согласился, узнав, какой выкуп требует Гвармунд за его будущую невестку. Цена была баснословной, и Герик тут же посоветовал Ролло отречься от девицы, отдав ее ему. Но Ролло ответил отказом, и это взбесило ярла, хотя он и не смел пойти против воли отца.

Уже были отправлены гонцы в Нормандию, когда прибыл обоз с добром из Орлеана. Теперь даже непомерная алчность Гвармунда была несколько утолена, и он уже не так цеплялся за выкуп, назначенный за рыжую христианку. К тому же и Герик, и старая Хревна все больше склоняли его к тому, что девушку следует оставить себе. И Ролло становилось все труднее удерживать ярла.

Громкие крики отвлекли его. Беременная рабыня все же оказалась подмятой своей соперницей, и та теперь сидела верхом на ней, отчаянно колотя по голове. Герик, смеясь, разнял женщин, громко возвестив, что победила старшая. Обе они были в крови и судорожно рыдали. Ярл небрежно толкнул их к выходу и все еще с улыбкой повернулся к Эмме. Внезапно он жестко проговорил, обращаясь к Ролло:

– Мне нужна эта девушка, Рольв. Освободи меня от данного слова. Я хочу ее. Тебе не к лицу жадность.

Ролло отрицательно покачал головой.

– За нее уже назначен выкуп, Герик. Твой отец все решил. Она станет твоей только тогда, когда Атли отступится от нее и не пришлет денег.

Ролло говорил твердо. Ему ли было не знать, что брат никогда не откажется от этой пленницы.

Герик вспыхнул. Схватил рог с вином, но пить не стал. Тяжело дыша, он смотрел на Ролло.

– Я знаю, что у тебя на уме, левша. Думаешь, я не заметил, как ты сам поглядываешь на нее? Не Атли она нужна, а тебе. Но ведь красота твоей Снэфрид Сванхвит известна всему свету. Зачем тебе еще одна красавица? Нельзя все забрать себе!

Ролло сознавал, что Герик готов взорваться. Не глядя на него, он задумчиво катал по столу шарик хлебного мякиша.

– Нет, Герик. Эта рыжая анжуйка принадлежит Атли. Я клянусь тебе в том памятью своих предков. И я дал слово брату, что буду оберегать ее.

– Не зли меня, Рольв! – Голос ярла засвистел. – Не стремись показать, что упрямства в тебе более, чем благоразумия. Не забывай, что вы оба в моих руках.

– Я не думаю, Герик, что тебе понравится, когда люди станут говорить, что ты лжец и не держишь слова.

Лицо Герика подергивалось от гнева, становясь то иссиня-багровым, то, наоборот, мертвенно-бледным. Зеленые глаза стали лунно-желтыми. Однако он не двигался, и, лишь когда рог с треском лопнул в его руках, стало видно, какая бешеная злоба клокочет в нем.

Неожиданно в их разговор вмешался Гвармунд, также заметивший, что его сын на грани потери рассудка.

– Ролло, эта женщина – невеста твоего брата. Но раз она не пленница, а невеста, ей самой и решать, хочет ли она стать женой твоего слабосильного брата. И если она свободна, то, возможно, ей предпочтительнее получить мунд[95] от Герика, чем от Атли?

Ролло по-прежнему играл хлебным мякишем. Наконец он сказал:

– Она не скандинавка, чтобы решать за себя. У франков не принято спрашивать женщин о согласии.

Он покосился туда, где по-прежнему сидела Эмма. Скандинавские жены не обращали на нее внимания. Девушка выглядела подавленной и несчастной, порой она бросала тревожные взгляды в сторону большого стола.

Ролло криво улыбнулся.

– Я не думаю, что она согласится, Герик. Однако вижу, мне не предлагают выбора. Что ж, спроси сам. Если она скажет «нет» – мы окончим этот разговор. Слышишь, ярл? И ты больше не станешь докучать мне, словно капризная женщина. Ты был свидетелем нашего уговора, Гвармунд.

Герик с такой силой хватил кулаком по столу, что плохо сколоченные доски разошлись. Затем он повернулся и направился туда, где сидели женщины. Схватив Эмму за руку, он выволок ее на середину зала, выбрал из кучи золота, высившейся перед отцом, зубчатый венец из светлого электрона, изукрашенный жемчугами и желтыми топазами, и надел его на голову перепуганной христианки.

– Разве она недостойна стать мне женой и бретонской королевой?! – во всеуслышание выкрикнул он, обращаясь к присутствующим. – Сама Фрейя не так прекрасна, как эта девушка!

С жадным любопытством следившие за происходящим даны разразились громкими одобрительными возгласами, поднимая полные до краев роги:

– Слава ярлу Герику! Слава его королеве!

Эмма ничего не понимала в происходящем, испуганно озираясь. Она видела, что викинги поднимают чаши и рога, не сводя с нее глаз. Тяжелый венец давил на лоб. Зачем Герик надел его на нее?

Наконец этот странный викинг обратился к ней на ее языке:

– Все женщины любят золото, дева. Дело мужчин – дарить его своим избранницам. И этот венец станет твоим, если ты, Эмма из Анжу, согласишься стать моей супругой и королевой! Я хочу, чтобы мы как можно скорее выпили брачную чашу и отправились делать нашего первого сына. Во имя всех богов, дева, скажи мне «да»!

В первый миг Эмма опешила. Она бросила растерянный взгляд в сторону Ролло, но норманна, казалось, ничего не интересует, кроме подбрасываемого им на ладони хлебного шарика. И тогда Эмма решила, что викинг отказался защищать ее. Герик! Этот человек предлагал ей больше, чем дали бы другие на его месте. Он, по крайней мере, сулил ей супружество. Однако было нечто в хищном, красивом лице этого викинга, что повергло ее в ужас. Этот безумный блеск в его глазах, эта таящаяся в уголках искривленного рта свирепая жестокость…

– Я польщена честью, которую вы оказываете мне, господин Герик. Но я связана словом и вынуждена сказать – «нет».

Она покачала головой. Это движение не осталось незамеченным, и шум в зале мгновенно стих. И сейчас же Эмма, леденея, услышала то страшное, негромкое рычание, исходившее, казалось, из недр существа ярла. Глаза Герика наполнились безумием и неимоверно расширились, ноздри раздулись. Он с силой схватил ее всей пятерней за лицо и тряхнул так, что блистающий венец скатился с головы Эммы и со звоном ударился об пол.

– Повтори!.. Повтори, что ты сказала, франкская сучонка! Ты осмелилась отказать мне? Мне, Герику, прозванному Злым?

Даже если бы Эмма и захотела, она не смогла бы ничего ответить, до того сильно обезумевший датчанин сжимал ее лицо, сдавливая нежные кости. Она только глухо застонала от боли, с ужасом заметив выступившую в углах его губ пену. Казалось, ярл сейчас сплющит, сломает ее скулы. Пальцы Герика скользнули по ее щекам, большой разжал губы и проник в рот, словно викинг намеревался вырвать язык девушки. И тогда она инстинктивно, что было силы вонзила в него зубы.

Герик взвыл и отшвырнул ее. Кто-то из норманнов испустил сухой смешок, однако тишина все равно оставалась зловещей. В следующий миг Ролло рывком перебросил свое тело через стол и, прежде чем кулак Герика настиг девушку, на лету перехватил его руку за запястье.

– Остановись, ярл! Вспомни наш уговор…

Ролло осекся, поняв, что Герик больше не владеет собой. Его лицо побелело и дергалось, по подбородку текла слюна, а в глазах горело лишь одно неукротимое желание – убить. Следующий удар обрушился на самого Ролло. Ролло охнул, но сумел отстранить от себя ярла. Герик ревел быком и разрывал на себе одежды, а затем ринулся на осмелившегося остановить его.

В зале поднялся невообразимый шум.

– Простой поединок! – вопили викинги. – Простой поединок до смерти! Один! Один!

Это был один из самых излюбленных видов поединков северных ярлов. Однако вряд ли Герик что-либо соображал. И хотя Ролло сумел поймать его руки, он молниеносно вырвался и схватил Ролло за плечи, намереваясь добраться до горла, когда же норвежец увернулся, в руках ярла остались клочья его разорванной туники.

Краем глаза Ролло заметил склонившегося вперед Гвармунда. Старый ярл уже понял, что его сыном овладел священный пыл боя, и теперь его уже не остановить. И хотя нормандец был почетным пленником, Гвармунд понимал, что даже ему не следует сейчас преграждать путь ярости сына. Ролло приходилось рассчитывать только на самого себя. Они с Гериком могли рвать, ломать и терзать друг друга как угодно, пока один из них не будет побежден, а значит – мертв, ибо обезумевшего берсерка могла остановить только гибель противника.

Ролло дважды увернулся от протянутых к нему рук Герика, но тот все же успел рвануть его за плечо, окончательно располосовав тунику. Теперь оба были обнажены по пояс, а на плече Ролло остались кровавые отметины, словно от когтей рыси. Герик, продолжая реветь, как медведь-шатун, вновь кинулся на него, вытянув перед собой похожие на драконьи лапы скрюченные пальцы. Ролло уклонился и нанес сильный удар в лицо противника. Тот отшатнулся, откинув назад голову, но уже в следующий миг стремительным прыжком настиг Ролло. Последовал резкий удар в висок, который мог бы оказаться смертельным, если бы Ролло не спас удерживающий волосы стальной обруч. На миг все поплыло вокруг него, а Герик уже успел обхватить его корпус, сцепив руки за спиной Ролло, и сжал с такой чудовищной силой, что норвежец почувствовал, как хрустнула кость. При этом Герик зубами рвал мышцы его плеча.

Ролло рванулся изо всех сил, но скользкие от пота руки противника не ослабили хватки. Ролло чувствовал запах собственной крови. Герик продолжал рвать его зубами, стремясь добраться до горла. Напрягая всю мощь мышц, Ролло стал наносить Герику удары под ребра, но обезумевший берсерк был нечувствителен к боли, его руки сжимались все теснее, и Ролло начал задыхаться, чувствуя, как прогибаются и трещат кости. К тому же Герик уже грыз его ключицу.

Тогда нормандский ярл схватил его за волосы и стал отдирать от себя, вырывая длинные светлые пряди вместе с клочьями кожи. На какой-то миг он все же отделил от себя голову берсерка и не уследимым глазом движением нанес удар пальцами в глаза Герика и одновременно – коленом в пах.

Теперь ему наконец удалось вырваться из медвежьих объятий и с болью перевести дыхание. Противник ревел, тряс головой, но уже в следующий миг снова кинулся на норвежца. Стараясь не дать ему передышки, Ролло с размаху ударил его кулаком в темя, потом еще и еще. Ему казалось, что он молотит гранитную глыбу. Адская боль пронзала его руки, достигая почти до самых плеч. Герик же лишь едва покачивался и не переставал реветь, выпучив налитые кровью глаза, весь залитый пеной. Его слепая ярость мешала ему обдумывать удары, однако и встречные выпады Ролло не причиняли ему вреда. Ролло приходилось чаще уворачиваться, чем бить самому, боль в треснувшем ребре мешала как следует вздохнуть. Вложив весь вес тела, он ударил Герика под ложечку и заставил его покачнуться, но в тот же миг сам получил удар такой силы, что, не удержавшись на ногах, рухнул на пол. Дыхание его пресеклось, и он едва успел собраться, когда Герик обеими ногами прыгнул ему на живот. Мышцы выдержали удар, но поврежденная кость заявила о себе такой болью, что нормандец не мог сдержать невольного крика.

Берсерк услышал его, ибо, завывая и хохоча, с новой силой навалился сверху, обхватил шею Ролло и стал душить, урча, как оборотень. Ролло вцепился в его пальцы, с огромным усилием отдирая их по одному и ловя так необходимый сейчас воздух.

Гул собравшейся вокруг толпы то нарастал, то словно растворялся в шуме гремящей в ушах крови. Герик уже почти сидел на нем. Ролло, стиснув зубы, мучительно напрягая каждый мускул, сопротивлялся, пытаясь избавиться от душащих его рук. И когда ему наконец удалось разомкнуть их хватку, он лбом в стальном обруче нанес сокрушительный удар Герику в переносье. Нос датчанина был сломан, лицо залилось кровью, но боли он по-прежнему не ощущал. Вряд ли Ролло что-либо выгадал, если бы сила его удара не сбросила с него ярла. В тот же миг он резко откатился в сторону и тяжело поднялся на ноги. Однако Герик уже был тут как тут и, бросившись на Ролло, нанес страшный удар сомкнутыми руками между лопаток. Тогда Ролло из последних сил обернулся и ударил берсерка головой в живот, отбросив его, но, не справившись с силой толчка, тоже стал падать. Лишь чудом ему удалось устоять на четвереньках, а Герик, упав, тут же вскочил, как на пружинах, и с визгом кинулся к Ролло.

Викинга спасло лишь то, что он успел набрать полные пригоршни песка и швырнуть его в глаза ярлу.

Ослепленный берсерк споткнулся, взревел, мотая головой, и тотчас Ролло, стоя на коленях, нанес стоящему рядом ярлу удар обеими кулаками в поясницу, от которого тот рухнул на землю. Не раздумывая и не чувствуя больше боли в ребрах, Ролло навалился сверху и, захватив под мышку голову ярла, стал резко отгибать ее назад. Вскоре рык Герика перешел в хрип, он отчаянно хватал и царапал удерживавшие его руки. Кровь и пот застилали Ролло глаза, он сцепил зубы, с ужасом чувствуя, как немеют от страшного напряжения его мышцы. Собрав все силы, он резко откинулся – и услышал, как затрещали сломанные позвонки Герика.

Он не отпускал его, хотя и чувствовал, как ослабли руки ярла, как вздрагивало в конвульсиях его тело. Ролло все еще продолжал сжимать его, памятуя, что и полумертвые берсерки способны на смертельный удар. И лишь когда тело под ним окончательно обмякло, он ослабил хватку, но так и остался лежать сверху, все еще не веря, что победил, что голыми руками убил берсерка Герика, что остался жив. Однако надолго ли?

Постепенно сознание его стало проясняться. Медленно, опираясь на руки, он стал подниматься и наконец выпрямился.

В зале стояла тишина. В свете коптящих плошек он видел застывших в безмолвии данов. Они не шевелились, словно все еще не веря, что их непобедимый предводитель больше не встанет. Ролло, покачиваясь, стоял над поверженным противником. Из его рассеченной брови струилась кровь, каждая мышца, каждый нерв его тела мучительно ныли. Сквозь мглу он видел бледный силуэт Эммы. Широко открытыми, испуганными глазами девушка смотрела на него.

Ролло отвернулся от нее и поднял руки:

– Один! Ты даровал мне победу!

Викинги расступились, и, опираясь на клюку, к телу сына медленно приблизилась фру Хревна. Герик лежал не шевелясь, голова его была неестественно вывернута.

– Мертв, как селедка, – негромко сказала она, коснувшись сына концом посоха, и повернулась к мужу. – Время готовить тризну.

Гвармунд, мрачный и сразу сгорбившийся, проговорил:

– Слава богам, что он упал грудью вниз. Как говорят старые люди, человек, умерший сердцем к земле, будет отомщен.

Теперь он в упор глядел на Ролло. Тыльной стороной кисти тот вытер кровь с лица.

– Ты можешь назначить любую виру за убитого.

– Могу, – согласился Гвармунд. – Думаю, что смерть убийцы моего сына будет достойной платой за смерть Герика.

В зале раздался приглушенный ропот. Один из викингов сказал:

– Сами боги даровали Ролло победу, раз он смог одолеть берсерка. Ты разгневаешь их, если убьешь того, с кем была его воля.

Другой добавил:

– Это был честный поединок. Герик первым кинулся на Ролло. И твой сын еще прежде обещал сохранить ему жизнь. Нарушив его слово, ты запятнаешь честь рода.

Гвармунд резким движением разметал золото перед собой и выпрямился.

– Всем известно, что раненый медведь хватает первую попавшуюся жертву. Ролло ранил меня в самое сердце, и мне плевать на все. Мой последний сын, мой Герик мертв, а я должен пощадить его убийцу? Я никогда не давал Ролло слова, как это сделал мой сын, я ничем не связан с левшой-норвежцем!

– Это так, но люди решат, что ты запятнал честь рода, мстя человеку, честно победившему в поединке.

– Один, Тор и Локи! – взвыл Гвармунд, воздев к закоптелому потолку здоровую руку. – Этот норвежский пес убил единственного оставшегося у меня сына, он оборвал мой род, и некому больше продлить мое семя в Мидгарде. У меня осталась только месть, и пусть никто не говорит, что я не в своем праве!

Он ткнул в Ролло пальцем.

– Мой сын сейчас переходит Тунд,[96] и я клянусь великим Тором, что уже завтра поутру ты присоединишься к нему и станешь в Валгалле его прислужником, ибо словно раб взойдешь на погребальный костер моего сына. Ты и эта рыжая. Раз мой сын пожелал ее, он ее получит если не здесь, то в заоблачном мире Одина.

В зале поднялся гул. И хотя некоторые викинги выражали сомнение, большинство пришло в восторг, узнав, что великий Ролло, гроза всех франков и викингов в Виланде, будет предан смерти у них на глазах как простой тралл.[97] Они вопили и бряцали оружием в знак одобрения, ибо были злы на него за то, что он изгнал их из своих владений на севере Франкии, лишив тем самым положенной добычи.

Ролло рванулся было к Гвармунду, но его скрутили кинувшиеся со всех сторон даны.

– Если ты так поступишь, Гвармунд, – выкрикнул Ролло, – то, похоже, на месте твоей крепости вскоре поднимется могильный курган, а за ним и многие другие! Или ты считаешь, что я так слаб, что за меня некому отомстить?

Гвармунд в ответ захохотал и снял с крюка на стене позади того места, где сидел Ролло, его меч.

– Я возьму твой Глитнир себе. Я уже стар, но мне будет отрадно видеть, как он пьет кровь норвежцев.

Эмма плохо понимала, что происходит вокруг, но отчаянно закричала, когда в нее вцепилось сразу несколько рук. С нее сорвали богатое ожерелье, скрутили за спиной и связали в запястьях ремнями руки, затем подняли и куда-то понесли. Она извивалась, пытаясь достать зубами волочащие ее руки. Потом ее с размаху швырнули в какое-то темное сырое помещение, она покатилась по земле и сейчас же, извиваясь, встала на колени.

Следом в дверной проем втолкнули Ролло. В отличие от Эммы у него были связаны руки и ноги, и он не сумел сразу подняться. Даны что-то кричали, стоя в дверях, но наконец тяжелая дверь захлопнулась, и послышался сдвоенный лязг задвигаемых засовов.

Эмма брезгливо огляделась. Они находились в каменном старом строении с сырым земляным полом. По всей видимости, это была та самая отдаленная и заброшенная башня. Над головой был потолок из брусьев, подпертый столбами, слышался скрип шагов – наверху кто-то был. Свет в помещение проникал через небольшое, забранное решеткой оконце. Сквозь него долетали плеск воды, какие-то дальние отсветы. Ролло все же сумел приподняться и теперь сидел, опираясь связанными за спиной руками о стену. Голову он откинул, и Эмма могла различить его залитое кровью лицо, утомленно закрытые глаза. Она вспомнила, как он бился с Гериком, и невольно поежилась, вновь испытав ужас, который только что пережила. Силы небесные – как могло выйти, что она волновалась за своего злейшего врага?!

Отвернувшись, Эмма поднялась и подошла к окну. Оно было невысоко от пола, – видимо, фундамент башни ушел в землю, – и девушка, привстав на носки, могла заглянуть в него. От башни углом тянулась каменная стена. Окрестности были залиты водами реки, тянуло тиной и гнилью. В стене виднелась зарешеченная арка, сквозь которую и прорвалась вода при поднятии уровня реки. На гребне шевелились силуэты стражников, свет костров играл на остриях их пик. Когда Эмма прижалась виском к краю проема, то смогла увидеть и мелькание огней в крепости. Слышались какие-то крики, визгливый с подвывом плач женщин и глухие удары топоров. Что-то происходило.

– Они готовят пролом в стене, чтобы поутру вынести через него тело Герика, – неожиданно проговорил Ролло.

Эмма вздрогнула от неожиданности и оглянулась. Не поднимая век, Ролло пояснил:

– У нас принято выносить умерших через пролом в стене, а не в дверь, чтобы они потом не нашли дороги обратно и не тревожили живых.

Эмма торопливо зашептала слова молитвы, но Ролло прервал ее.

– Ты молишься за упокой его души? – желчно спросил он.

Теперь он смотрел на нее, и взгляд его был сухим и жестким.

Эмма какое-то время молчала. Связанные за спиной руки затекли и стали ныть.

– Что они сделают с нами? – спросила она.

Ролло вновь прикрыл глаза, а затем поведал о замысле Гвармунда.

Девушка пришла в ужас.

– Выходит, лучше мне было согласиться стать женой ярла Герика?

Ролло усмехнулся.

– Да уж, но теперь из-за меня ты не сможешь изменить решение. Но чтобы ты, Птичка, снова не стала винить меня во всех своих бедах, скажу, что быть женой ярла Герика Злого – тяжкое испытание.

– Мне тоже это казалось, – тихо ответила девушка.

Тогда Ролло рассказал ей о судьбе прежних жен датчанина. Эмма слушала его, ужасаясь, но в то же время и удивляясь тому, что они мирно беседуют, по-прежнему оставаясь врагами, хотя ничто не послужило их примирению. Что ж, даже лиса не трогает зайца, когда они спасаются на одном бревне от паводка. Спасаются? Смешно сказать!

– Ролло, ради всего святого, надо что-то делать! – не выдержала девушка.

– Я знаю, – спокойно отвечал он. – Не торопи меня. Дай немного передохнуть.

Он сказал это так просто, что в душе Эммы ослепительно вспыхнула надежда. Однако, когда она огляделась, ее вновь охватило отчаяние. Массивные, как скалы, стены, забранное решеткой окно, за ним – водоем, также окруженный высокой стеной. За окованной железом дверью слышались голоса стражи, над головой поскрипывали брусья под ногами датчан. Выхода не было. И все же, как ни странно, присутствие Ролло вселяло в нее толику уверенности.

Пока ее союзник-враг отдыхал, она стала пытаться ослабить стягивающие руки ремни. Ничего не получалось, но девушка не оставляла попыток. Мельком взглянув на Ролло, она заметила, что тот смотрит на нее, улыбаясь.

– Что, не выходит?

Она не отвечала, только сердито тряхнула головой.

– Послушай меня. Если ты можешь двигать руками, постарайся достать из ножен мой кинжал. Они взяли мой меч, но в свалке не позарились на простой нож с костяной рукоятью. Даже Один порой совершает ошибки, чего же ожидать от тупоголовых датчан?

Еще не совсем понимая, что он задумал, Эмма придвинулась к викингу спиной и после нескольких безуспешных попыток все же извлекла кинжал. На сей раз он вышел из ножен куда легче, словно чувствуя, что его хозяину необходима помощь. Даже руна на лезвии не помешала.

– Что теперь?

– Постарайся перерезать мои путы.

Это оказалось непросто. Руки Эммы совершенно онемели и не слушались. В конце концов Ролло выругался и велел ей хотя бы вонзить клинок в землю. Когда она выполнила это, ярл повернулся и стал тереть ремни, связывавшие запястья, о лезвие. Минута – и он освободился. Разрезав путы на ногах, Ролло встал, разминая затекшие конечности, и шагнул к двери, прислушиваясь.

– А я? – напомнила Эмма.

Не произнося ни слова, он направился к окну и стал вглядываться в сумрак.

– Но я? – вновь спросила Эмма. Теперь в ее голосе слышалось беспокойство. Она перевела дыхание, лишь когда Ролло наконец разрезал сдерживающие ее ремни. В первый миг девушка и слова не могла вымолвить от боли. В тишине она стала растирать покрытые грубыми рубцами запястья.

– Они не войдут? – спросила она шепотом.

– Нет, – спокойно ответил Ролло. – Одни лишь христиане беспрестанно донимают своих пленников, присылая к ним длиннополых монахов. Викинги же дают им возможность спокойно подготовиться к смерти.

На этот раз Эмма не была склонна вдаваться в религиозные споры. Она смотрела на Ролло, ожидая, что он станет предпринимать. Викинг по-прежнему вглядывался во тьму за окном. Затем осторожно ощупал кладку, удерживающую прутья решетки. У Эммы невольно округлились глаза, когда она увидела, как Ролло, упершись ногами в основание стены, обеими руками взялся за перекрестье стальных прутьев и что есть силы рванул решетку на себя. Спина викинга изогнулась дугой, на руках вздулись жгуты. Решетка дрогнула, посыпалась известковая крошка. Ролло ослабил хватку, перевел дыхание и в следующий миг рванул с новой силой. Глаза его заливал пот, мышцы, казалось, лопнут от напряжения, но вот наконец последний отчаянный рывок – и кованые прутья вместе с обломками кирпича вышли из гнезд.

У Эммы невольно вырвался приглушенный возглас, но Ролло дал знак ей молчать. Сдерживая свистящее дыхание, он прислушивался. Тень охранника на стене на миг замерла, но в крепости в эту ночь стоял такой шум, что он, видимо, ничего не заподозрил. Над головой по-прежнему слышались звуки шагов, но к ним, судя по всему, никто не собирался спускаться.

Осторожно отставив решетку в сторону, Ролло кивком указал девушке на открывшееся отверстие. Она молниеносно подчинилась и с кошачьей ловкостью скользнула в него.

Вода подступала к самому подножию башни. Не раздумывая, Эмма опустилась в нее. Стараясь не производить шума, она держалась на воде, наблюдая, как Ролло, сначала просунув голову и локоть, затем другую руку, протиснулся сквозь узкое отверстие. В воду посыпались мелкие камешки, но в воде Ролло был бесшумен, как угорь.

– К стене!

Однако тут их ждала неудача. Стена оказалась слишком высокой и, хоть была сложена из неотесанных камней, на несколько локтей в высоту была осклизлой от тины и водорослей. Не было ни малейшей возможности вскарабкаться наверх. Пробраться незамеченными через многолюдную из-за внезапной смерти ярла усадьбу не представлялось возможным. Эмма впала было в отчаяние, но Ролло внезапно погрузился с головой у перегороженной решеткой арки. Его долго не было, и девушка уже стала беспокоиться, когда голова норманна показалась на поверхности совсем рядом с нею. Отдышавшись, Ролло шепнул:

– Внизу решетка не достает до твердого дна на добрый локоть. Если спуститься по ней и поднырнуть, мы окажемся на свободе.

Не говоря ни слова, Эмма набрала побольше воздуха в легкие и ушла в глубину. Ролло последовал ее примеру. Они едва не столкнулись под водой, но норманн опередил девушку и первым достиг дна. Почувствовав под руками вязкий ил, Ролло распластался на нем и, держась за острые прутья решетки, пополз в просвет головою вперед. Рядом он слышал движения Эммы. Извиваясь по дну, он наконец оказался по другую сторону преграды, с силой оттолкнулся от дна, и его подхватило течение реки. Вынырнув, Ролло с жадностью набрал полную грудь воздуха. Казалось, легкие сейчас разорвутся. Затем он неторопливо поплыл в сторону берега, но внезапно замер. Вокруг было совершенно тихо, едва слышно плескалась вода да шуршал у берега тростник. Девушки нигде не было. Мгновение Ролло прислушивался. Потом не выдержал:

– Птичка!

Это было опасно, можно привлечь к себе внимание стражников, но рыжая бестия, воспользовавшись моментом, могла попытаться улизнуть от него. Однако эта гнетущая тишина пугала. Нигде поблизости не чувствовалось движения живого существа.

– Птичка! – вновь чуть громче окликнул Ролло.

Молчание.

– О, великий Тор!

Развернувшись, Ролло поплыл к стене. Глубокий вдох – и он погрузился у решетки в зыбкий мрак. Он опускался, пока не достиг дна и не обнаружил здесь колеблемое течением тело девушки.

Наверное, Ролло испустил проклятие, так как внезапно глотнул воды. Эмма не смогла всплыть, зацепившись платьем за острия решетки. Он рванул ткань что было сил, но их уже оставалось немного. Грудь, казалось, вспухла и вот-вот разорвется. На миг он представил, какой ужас пережила Эмма, не сумев подняться к поверхности. Судорожным движением викинг выхватил кинжал и рассек острием ткань. Обхватив тело девушки, он оттолкнулся от решетки и, благословляя течение, стал подниматься к поверхности.

Вынырнув, он задышал со стоном, пытаясь удерживать голову Эммы на поверхности. Однако тело ее тут же начало медленно уходить в глубину. Поддерживая ее за спину, Ролло развернул Эмму к себе так, чтобы ее лицо оказалось вровень с его. И тут же затих, услышав прямо над собой на стене голоса датских викингов.

Оттолкнувшись и стараясь не поднимать шума, Ролло стал грести к берегу. И внезапно понял, что очень спешит, не обращая внимания на стражников.

Вытащив Эмму на берег позади зарослей камыша он, зная, как всякий «король моря», что следует делать в таких случаях, склонился над Эммой. Он с силой втягивал в себя воздух и раз за разом с упорством вдувал его прямо в ноздри девушки, в ее вялые губы. Одновременно с этим он мерно надавливал на ее грудную клетку. Необходимо было заставить ее задышать, сделать хотя бы один вдох.

– Ну же, Птичка! Ты ведь такая упрямая!..

Один лишь вдох! Когда ему приходило в голову, что она уже не откроет глаза, его охватывала слепая ярость. Она была такая крохотная, но такая смелая, такая хрупкая, но такая дерзкая! В ней ключом била жизнь, несмотря на все, что ей пришлось пережить. Она оставалась гордой, несмотря на все унижения, стойкой и упрямой тогда, когда многие уже давно бы склонили голову. Ролло и не заметил, как она стала дорога ему. О, если она сейчас умрет!..

Его сломанные ребра ныли при каждом вздохе. Сердце бешено стучало, но Ролло не оставлял своих попыток. Он знал, что следует продолжать их, даже когда кажется, что надежды уже нет. Он сам был свидетелем, как побежденные Эгиром, захлебнувшиеся викинги приходили в себя и потом еще долгие годы сражались, забыв, что едва не отправились в Хель. Поэтому Ролло продолжал ритмично накачивать тело девушки воздухом, моля своих богов и даже мысленно обращаясь к Христу.

Неожиданно он ощутил едва заметное движение, толчок. Он не сразу смог поверить в это. Тело девушки снова дрогнуло, колени согнулись, она закашлялась. Ролло просиял:

– Молодец, рыжая!

Он все еще давил ее грудную клетку, но легкие девушки уже заработали. Из носа и рта потекла вода, после чего Эмма стала жадно хватать ртом воздух. В ее горле что-то клокотало, она кашляла и стонала. Но Ролло знал – она выкарабкается.

Только теперь он позволил себе оглянуться. Сложенная из глыб стена была совсем близко. Стоны девушки могли привлечь внимание, поэтому Ролло обхватил ее одной рукой за плечи, а другой – под колени, поднял и, моля Бога, чтобы внимание стражников по-прежнему занимала тризна, а не освещенное луной пространство за кером, бросился в сторону леса.

Глава 12

Эмма чувствовала себя словно дитя на руках у Ролло. Она не сразу поняла, что он несет ее. Легкие все еще горели, она тихо скулила от боли, горло, казалось, кровоточит. Порой все скрывала темная пелена, когда же она вновь начинала различать окружающее, то старалась оторвать голову от плеча варвара. Боже, она вновь так слаба!

– Отпусти меня! Я вполне могу идти сама!

Он не противился ее просьбе. Эмма невольно охнула, когда викинг опустил ее и она оказалась в воде. Но не успела опомниться, как Ролло уже увлек ее за собой. Он стремился под покровом темноты уйти как можно дальше от кера Гвармунда и вел девушку по мелководью вдоль берега реки, погружаясь по щиколотки в речной ил. По-прежнему тяжело дыша, он сказал:

– Если датчане не заметят вырванную решетку, то нас хватятся только под утро, когда принесут поесть перед смертью. В любом случае – едва они узнают, что нас нет в кере, как сейчас же пустят по следу собак.

Эмму передернуло. Она вспомнила огромных, черных как уголь цепных псов. Ей стало жутко, и она заторопилась, хлюпая водой и обгоняя Ролло.

Идти было нелегко. Огромные коряги нависали над водой, порой на их пути попадались топкие низины. Густой подлесок подступал к самой воде и то и дело вынуждал их заходить на глубину или даже плыть. Когда же они уставали, то вновь шли вдоль берега, увязая в мягком иле, распугивая лягушек в камышах.

Теперь Эмма шла впереди. Ролло отставал, но девушка не оглядывалась на него. С ним ничего не случится, а ее гнала вперед мысль о собаках. Она помнила, как Фульк Рыжий выслеживал сбежавших из его плена людей виконта Тибо.

Ролло все больше отставал. Эмма оглядывалась на него. В лучах рассвета она видела, как он утомлен. Это казалось ей странным. Она привыкла, что Ролло несокрушим, как скала. Теперь же, хотя он только немного сбавил ход, она видела, что он покачивается, раны его открылись, дыхание стало свистящим. Резко обозначились укусы Герика на плече и ключице.

– Тебя надо перевязать, – сказала она.

Ролло устало махнул рукой, приказывая ей продолжать идти. Эмма повиновалась. Мысль о погоне значила больше его приказов, больше усталости и озноба. На берег они вышли, лишь когда Эмма углядела на склоне побеги дикого чеснока, которым можно натереть подошвы, чтобы сбить собак со следа.

Солнце уже перевалило за полдень, когда они поднялись на крутой склон, оказавшись перед кручей.

– Все, – сказал Ролло, – теперь передохнем.

Они уснули моментально, едва устроившись на нагретой солнцем лужайке над обрывом.

Эмма проснулась первой. Сон принес неимоверное облегчение. Определенно, она чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Слава Всевышнему!

Она села. Солнце уже клонилось к закату. Ролло все еще спал, уткнувшись лицом в траву. Девушке это показалось странным. За то время, что они были вместе, она никогда еще не видела викинга в такой позе. Обычно он устраивался на спине, лицом к небу, словно ему ничего не угрожало и вся эта земля была его собственностью. Теперь же Ролло сжался в комок, подобрал колени, его длинные волосы упали, скрыв лицо. И если бы не мерное дыхание, Эмма испугалась бы. В тот же миг ее отвлек какой-то звук. Она замерла, прислушиваясь. Голоса!.. Она вмиг все вспомнила и подскочила как ужаленная. Погоня? Но, если бы это были высланные Гвармундом датчане, слышалось бы нечто иное. Эмма не могла поверить ушам. Явственно слышался смех. Где-то неподалеку кто-то весело смеялся.

Она подползла к краю обрыва и, взглянув вниз, на миг растерялась. Внизу по дороге не спеша двигалось крестьянское семейство. Мужчина с подхваченными ремешком волосами вел под уздцы навьюченного ослика, на котором поверх тюков восседал белоголовый малыш. Рядом шла женщина, на ходу кормя грудью младенца. Еще один ребенок – девочка-подросток, в венке на распущенных волосах, вприпрыжку бежала между родителями. Все трое весело смеялись.

Эмма смотрела на них, не веря глазам. Она уже забыла, что в этом мире можно просто идти, ничего не опасаясь, и смеяться. Хоть миг не думать о постоянной опасности и унижениях. Что можно кого-то любить, быть счастливой… Когда-то она так и жила. Она даже пела! Матерь Божия, как же она любила петь! Беззвучно, одними губами, Эмма прошептала:

Всегда мне жизнь была мила,

Всегда мне птицы щебетали…

Казалось, долгие годы минули с той поры. Птичка Эмма, что с тобой случилось, если ты забыла, что в мире существуют не только кровь и грязь? Что случилось, если вид простых поселян, переселенцев или беженцев, заставляет тебя чувствовать, как к горлу подступают непролитые слезы, а душа переполняется горечью? Да, на плече у мужчины лежала рогатина, а за поясом была заткнута секира с длинной отполированной рукоятью, у женщины на бедре висел здоровенный тесак – этого не спрятать. Однако в том, как они шли, переговариваясь как равные, как два верных друга, а не только супруги, как звонко смеялась, слушая их, дочь, как резвился второй малыш и как хорошо и спокойно было третьему – во всем этом была такая умиротворенность, что Эмма невольно залюбовалась ими, их неуклюжей походкой, простой одеждой из овчин и дерюги, их обветренными лицами.

Очнулась она лишь тогда, когда странники уже стали исчезать за поворотом меж деревьев. Внезапное решение, словно молния, мелькнуло в ее голове. Эти люди не причинят ей вреда, и, возможно, вместе с ними ей удастся выбраться из этого леса и наконец найти кого-нибудь, кто поможет ей, даст ей покровительство и избавит от плена. Эмма уже открыла было рот, чтобы окликнуть добродушное семейство, но сдержала себя. Нельзя забывать, что рядом Ролло. Если он проснется, и думать нечего о побеге.

Взглянув туда, где лежал норманн, и обнаружив, что он по-прежнему неподвижен, Эмма решила бесшумно ускользнуть от него и догнать странников. Обрыв, с которого она наблюдала за ними, был слишком отвесен, чтобы спуститься, и она принялась искать более пологий спуск. Наконец, тревожась, что потеряла столько времени и поселяне могли уйти далеко, она стала спускаться, цепляясь за кусты и молодые деревца, порой налетая на скальные обломки. Неожиданно из-под ее ног с шумом покатились камни. Эмма застыла, втянув голову в плечи и затаив дыхание. Потом оглянулась – Ролло ее не преследовал. Какое-то время она выжидала. Тишина. Это показалось ей странным. Грохот камней был таков, что разбудил бы и менее чуткого, чем норманн. И тогда вместо того, чтобы продолжить путь, Эмма начала карабкаться назад.

Ролло неподвижно лежал в том же положении, как она оставила его. Девушка осторожно присела рядом и окликнула викинга. Когда же Ролло не ответил, она встряхнула его за плечо. Викинг застонал и пошевелился – он был в беспамятстве.

Эмма не знала, как быть. Здесь, наверху, заходящее солнце давало еще достаточно света, но у подножия обрыва уже сгустился вечерний сумрак. Скоро наступит ночь, и тогда… Девушка взглянула в сторону тропы, по которой ушли люди, к которым она хотела примкнуть. Если она поторопится, то еще вполне сможет догнать их до наступления темноты.

Она осторожно извлекла из ножен кинжал Ролло. С оружием ей будет спокойнее. А викинг… Она видела, что он плох, но ей казалось немыслимым, чтобы человек, наделенный такой чудовищной жизненной силой, мог погибнуть. Наверняка он скоро очнется, но Эмма будет уже далеко. Ее плен закончится. То, что ждет его, не должно ее интересовать. Пусть будет благодарен своим богам, что она не добила его, когда он совершенно беспомощен. Этим он обязан тому, что защитил ее. Но сейчас лучше об этом не думать. Нельзя позволять сомнениям закрасться в душу, нельзя забывать, что он – источник всех ее бед.

Эмма резко встала и пошла прочь. Выйдя на тропу, она бросилась бежать со всех ног. Ей непременно надо догнать этих людей, пока окончательно не стемнело. Иначе она затеряется в этих глухих бретонских лесах.

Она чуть замедлила шаг, спугнув стайку кроликов у большого камня. Вокруг росли рябины и дубы, но Эмма смотрела лишь на бивший из расселины камня родник. Тонкая струйка воды сбегала в углубление между камней. Эльфийский источник. Рядом ушел в землю древний алтарь, похожий на те, что она видела и вокруг Гилария. На нем лежала лепешка, оставленная путниками лесному божеству. Если она поторопится, то, наверное, скоро сможет их догнать. Эмма неотрывно глядела на тонкую нить воды.

«Необходимо промыть раны Ролло», – подумала она. Поблизости росли травы, помогающие при открытых ранах. Похоже, само провидение привело ее сюда, чтобы она позаботилась о варваре. Но нет, она не станет этого делать! Нож, зажатый в руке, жег ей ладонь, словно напоминая о своем хозяине. «Нет, – тряхнула головой Эмма. – Это враг!»

Она вновь устремилась к тропе, но внезапно повернулась и кинулась обратно, ни разу не остановившись, пока вновь не оказалась рядом с телом норманна. Здесь она опустилась на колени.

– Я еще отомщу тебе, норманнский пес. Клянусь в этом. Но не тогда, когда ты беспомощен и жалок. Когда сможешь понять, что мщу тебе я, а не слепой случай.

Эмме долго пришлось возиться с раненым. После нескольких попыток сдвинуть с места это огромное бесчувственное тело она окончательно сдалась, ничего не добившись. Тогда она нарезала кинжалом ветвей и, связав их полосой, отрезанной от передника, уложила на них викинга и поволокла за собой. Почва была каменистой, неровной, но Ролло так и не приходил в себя. Эмма волновалась, видя, что раны его кровоточат. По земле за ними тянулся багровый след. На миг она присела передохнуть, собрала горсть малины и жадно проглотила. Потом вспомнила о лепешке у источника, но сейчас было не до нее. Вновь, задыхаясь, она тащила Ролло за собой, пока не услышала тонкий звон ключевой воды.

Когда они добрались до источника, Эмма совсем выдохлась. Она долго с жадностью пила воду, потом стала грызть лепешку. Она оказалась из смеси ржаной и желудевой муки с добавлением гороха. Хлеб бедняков, но Эмма ела его с наслаждением, с грустью вспоминая об оставивших его людях. Сейчас они, наверное, сидят все вместе у огня за ужином. На лесной прогалине или в хижине, а может быть, в наскоро сложенном шалаше.

Девушка с тоской поглядела на тропу, по которой они ушли. Единственная лазейка, позволяющая ускользнуть от Ролло, захлопнулась. Вернее, она сама ее захлопнула.

Ролло слабо застонал в забытьи, и она, отложив часть лепешки для него, принялась мыть руки в источнике. От брата Сервация она узнала назначение трав, мать обучила ее уходу за больными.

Когда она стала промывать раны Ролло, норманн пришел в себя. Глаза его приоткрылись.

– Птичка…

– Молчи, не мешай мне. И помни, я делаю это не ради тебя, а чтобы ты вывел меня из леса.

– Да, конечно. Как там ты меня назвала – выкидыш шлюхи, кажется? Похоже, вовсе не христианское милосердие движет тобой. Не так ли, Птичка?

Его лицо окаменело, когда она промывала рваную борозду, тянувшуюся через его правое плечо и грудь. Но уже вскоре он глядел на нее со своей обычной усмешкой, как на безрассудное дитя.

– Слишком много ран, – тихо говорила она, стараясь не обращать внимания на его взгляд, – Но, слава Богу, все они не смертельны. Однако вот эту придется прижечь. Она слишком глубока и опасна. Ты вытерпишь?

– С христианским смирением, – вздохнул Ролло.

Эмма вскипела.

– Не зли меня, язычник, иначе я сделаю тебе очень больно. Если хочешь, чтобы рука моя не дрогнула и я сделала все как должно, сомкни свои скверные уста.

Она развела костер и, раскалив докрасна конец клинка, обернулась к нему. Ролло выглядел беспомощным, ослабевшим от потери крови и беспрестанной боли. Она перед ним с оружием в руках, но не для того, чтобы убить, а чтобы исцелить. Наваждение! Как могло так случиться?

– Теперь, язычник, моли своих богов, чтобы тебе выдержать боль.

Рубец казался нескончаемо длинным. Эмма задыхалась от запаха горелого мяса, чувствуя, как сотрясается все тело викинга. Помимо воли, в порыве жалости она стала шептать слова утешения:

– Потерпи, потерпи, бедняга. Я не буду тебя больше мучить. Но сейчас надо выдержать, иначе нельзя.

Ролло сдавленно рычал сквозь сцепленные зубы, по вискам его струился пот. Эмма поймала себя на том, что ласково гладит его по щеке. Грудь викинга еще дымилась. От страшного запаха паленой плоти у нее кружилась голова. Эмма бросила клинок в воду, потом долго умывалась и снова жадно пила. Набрав полные пригоршни воды, она выплеснула ее в лицо норманну, смывая с него кору крови и грязи.

Теперь он смотрел прямо на нее, тяжело дыша. Уголок рта Эммы дрогнул в подобии улыбки.

– Ты даже не вскрикнул!

– Правда? А мне казалось, что я воплю как сумасшедший. Наверное, ты так меня застращала, что я язык проглотил.

Эмма вдруг заметила, что взгляд викинга нежен, и растерялась. Она причиняет ему боль, а он так мягок с ней. Но ведь и она не испытывала наслаждения, мучая его.

В полумраке, почти на ощупь, она стала собирать травы. Кровоостанавливающий тысячелистник, молодые листья бузины, чтобы умерить боль, горькая полынь и донник, чтобы снять воспаление, не дать разлиться горячке. Она мыла листья и стебли под струей родника, осторожно просушивая их затем над огнем. У нее не было ступки, чтобы истолочь все это в кашицу, поэтому она просто с силой терла и мяла травы ладонями, пока они не пустили сок. Покрыв травами раны и борозды, Эмма перевязала Ролло полосами, нарезанными из передника. Когда же их не хватило, в ход пошли край рубахи и длинные рукава платья.

Все это время Ролло молча наблюдал за ней. Эмма старалась не смотреть на него, но ощущала, как волнуют ее эти прикосновения. Он был так силен, так могуч и так беспомощен… Девушка касалась тела Ролло так нежно, как только могла. Горячее дыхание викинга достигало ее шеи и лица. Теперь в этом не было ничего внушающего ужас и омерзение, как прежде. Он так слаб, и он в ее власти. И в то же время его сильный торс, его руки, которые так и хотелось погладить, чтобы ощутить их мощь, эти твердые, как гранит, плечи, которых она касалась, притягивали ее.

Наложив повязку потуже, Эмма почти непроизвольно скользнула рукой по плечу викинга. Сколько надежности в нем!

Ролло повернулся и взглянул на девушку. Боже правый, не стоило ей этого делать! Он улыбается! Неужели он понял, что она чувствует?! Эмма склонила голову, чтобы он не видел ее пылающего лица. Ей пришлось обхватить викинга, когда она скрепляла повязку на спине, и она услышала рядом, как он старается сдержать рвущееся дыхание. И самое ужасное – сама она дышала точно так же. Но ведь он ранен, а она? Что происходит с нею? Почему она так долго возится, хотя уже все сделано?

– Эмма, – услышала она совсем близко его негромкий голос. – Эмма, я благодарю тебя.

О, разумеется, она заслужила его благодарность! Но зачем он коснулся ее обнаженной руки выше локтя, зачем так ласково сжал ее и погладил?

Поджав губы и полуотвернувшись, девушка прижала тыльную сторону кисти к щеке викинга. Щека была горячей, как и лоб над повязкой, скрывавшей рассеченную бровь.

– У тебя жар. Возможно, начинается лихорадка. Если одолеешь ее за ночь, утром станет легче. А сейчас надо постараться уснуть.

Он попытался поймать ее руку, но она вырвала ее, ушла к источнику и долго смывала с себя его кровь. Кажется, он и в самом деле успокоился, не смотрит на нее. И слава Всевышнему. Она терялась под его взглядом и не могла понять, по нраву ли ей то восхищение, та напряженная пристальность, с какой он глядел на нее. Но кое-что ей не нравилось совершенно точно…

Эмма вытерла руки об изорванный край платья и прислушалась. Откуда-то справа донесся протяжный волчий вой. Потом присоединился еще один – в другой стороне. Затем еще. Вот что поистине скверно – это многоголосие. Теперь главное – собрать побольше хвороста, чтобы не пришлось этим заниматься, когда наступит полная темнота. И развести костер побольше. Волки сейчас, конечно, не так опасны, как зимой, но все же ей будет спокойнее, если рядом станет гудеть огонь.

Она таскала хворост, пока не нагромоздила у источника достаточно внушительную, на ее взгляд, груду. Ролло лежал, не шевелясь, так тихо, что она невольно забеспокоилась. Но едва она приблизилась, как он что-то тихо забормотал на чужом языке. Тело его горело, как в огне. Подумав немного, Эмма оторвала еще полосу от ставшего и без того чересчур коротким платья, намочила ее в источнике и положила на лоб викинга. Ролло на какое-то время затих. Пока она возилась у костра, викинга начал сотрясать озноб. О, Господи, почему ночью больные так слабеют, именно ночью, когда могущественны темные силы!

Эмма, как никогда, остро ощущала это сейчас. Ролло беспомощен, весь во власти горячки, лес за светлым кругом костра полон непроглядного мрака и таинственных звуков. Девушке казалось, что оттуда, из бархатной тьмы, на нее кто-то безотрывно глядит. Она торопливо осенила себя крестным знамением и стала шептать молитву. И все равно чувство, что за ней пристально наблюдают, не проходило. Силы небесные, думала Эмма, могла ли она представить, что когда-либо ее будет так пугать ночной лес? Ее хранила судьба, а скорее всего тогда она не познала еще, что такое страх и боль, и от этого все ее отчаянное безрассудство.

Вой волка раздался совсем рядом. Эмма стала охапками подбрасывать хворост в огонь. Волки боятся пламени, и тем не менее она помнила, как некогда вокруг Гилария бродил летом огромный волк, который утащил двух детей, а в канун святого Иоанна Крестителя даже бросился на монахиню, собиравшую при луне лекарственные травы. Вскоре после этого перепуганный звонарь, собравшийся ударить к заутрене, прибежал к настоятелю и, стуча зубами, сообщил, что видел за монастырским частоколом огромного рыжего зверя, который то трусил, как волк, то скакал, как козел. В монастыре объявили, что в зверя вселился злой дух, и на него была устроена облава, окончившаяся ничем. Аббат Ирминон велел отлить из трех монет наконечник стрелы, ибо сатанинские силы пуще всего боятся серебра. На острие стрелы начертали крестик и освятили его. Только после этого самый меткий стрелок в Гиларии, брат Серваций, уложил хищника, который оказался так огромен, что трудно даже вообразить. Волка проткнули колом, а затем сожгли, чтобы от нечисти не осталось и следа.

Вспоминая все это, Эмма вслушивалась в приближающийся протяжный волчий вой, звучавший все громче и громче. От страха у нее застучали зубы. Крестясь, она вполголоса пробормотала старинный наговор, оберегающий от волков.

Ролло глухо застонал. Эмма взглянула на него. Если бы не норманн, она бы взобралась на дерево и, привязав себя к стволу, провела ночь там. Но она не могла покинуть викинга. Его беспомощность удерживала ее крепче веревки, которой он когда-то привязывал ее к себе.

Ролло вновь заметался, забормотал по-норвежски – и вдруг назвал ее имя. Эмма вслушалась, потом подошла. Он снова и снова звал ее в забытьи вперемежку с незнакомыми словами. Впервые Эмма пожалела, что ей незнаком этот язык. В кере Гвармунда она научилась нескольким простейшим фразам. Во многом они были схожи с языком норвежца. Но в его бормотании она различила лишь два слова: «дорога» и «пить». Он по-прежнему горел. Эмма сняла лоскут с его лба, вновь намочила и уже хотела вернуть на место, но Ролло вдруг выбил его из рук Эммы сильным ударом, отчаянно замолотил руками по воздуху. Эмме едва удалось удержать его, навалившись всем телом.

– Ну, ты, воитель, тише! – прикрикнула она. – Успокойся!

Словно услышав ее, он утих, лежал тяжело дыша, медленные капли пота катились по его лбу. Эмма подняла глаза – и похолодела. В полумраке по ту сторону костра она различила горящие глаза и острые уши наблюдавшего за ней зверя.

У Эммы зашевелились волосы на голове, но когда волк, возбужденно принюхиваясь, приблизился, с визгом метнулась к костру, выхватила горящую головню и, не переставая визжать, запустила ее в хищника.

– Дьявол! Убирайся, убирайся к своему хозяину сатане! – кричала она.

Волк прыгнул, растворившись под сенью деревьев.

В тот же миг Ролло с диким ревом вскочил, тряся головой, и, шатаясь, побрел куда-то в темноту.

– Господи Иисусе!

Эмме показалось, что некий дух зла поманил во мрак бессознательную душу викинга. Но раздумывать было некогда. Схватив у источника голыш покрупнее, она подскочила к Ролло и нанесла удар в затылок. Норманн рухнул как подкошенный. Подхватив его под мышки, Эмма, постанывая и бранясь, втащила его в светлый круг огня и уложила на прежнее место.

И снова в сумраке сгустилась тень зверя.

– Пошел прочь! – закричала она. – Тебе нечем здесь поживиться, дьяволово отродье! Убирайся!

На какое-то время и впрямь волк исчез. Эмма сидела, подбрасывая сучья в огонь, прислушиваясь к звукам ночного леса. Ухал филин, стрекотали сверчки. Искры костра уносились к звездному небу. Над лесом всплыла луна, похожая на источенную временем монету. Ее появление было также приветствовано волчьим воем. Теперь он был далеким, но столь надрывным, что кровь леденела в жилах.

Эмма вновь намочила в роднике лоскут. Ролло лежал беспомощный и тихий. Испугавшись, девушка ощупала его голову. Под волосами явственно проступала здоровенная шишка. Ничего страшного. Не могла же она позволить ему, безумному и бессильному, броситься в пасть волкам.

Возясь с раненым, Эмма чувствовала себя спокойнее, несмотря на его состояние. Норманн был человеческим существом, и в эти минуты она переставала думать о волках. К тому же она вдруг сделала странное умозаключение – Ролло хоть и страшен сам по себе, но рядом с ним ей ничего не было страшно. Она и не заметила, как оказалась под его покровительством – покровительством врага. И даже сейчас, когда он пребывал в столь жалком состоянии, от него исходила сила, которая передавалась и ей, придавая стойкости. Но, кроме этого, она испытывала и нечто иное.

О, разумеется, она ничего не забыла, и планы мести все еще при ней, но сейчас ей вовсе не хотелось об этом думать.

Подбросив сучьев в костер, и без того гудевший, выбрасывая к небу длинные алые языки, Эмма присела подле Ролло и принялась разглядывать его с той откровенностью и любопытством, каких не могла позволить себе прежде, опасаясь наткнуться на холодный насмешливый взгляд. Огромное бесчувственное тело, тяжелые бугры мышц, кажущиеся особенно рельефными в неровном свете костра. Проверив повязки, Эмма снова не удержалась, чтобы не провести по его коже кончиками пальцев. Она показалась ей на удивление гладкой, как у девушки. У нее даже дыхание перехватило. Но больше всего ее взор притягивало лицо Ролло, с которого ушло обычное для него суровое и напряженное выражение. Глаза под густыми, слегка загнутыми ресницами, широкие брови, прямой, резко очерченный нос, мощный подбородок, свидетельствующий о решительном характере. Эмма вдруг поймала себя на том, что ей нравится этот человек, и это чувство не показалось ей кощунственным.

Вернувшись к костру, она села, обхватив себя руками и закутавшись в плащ длинных волос, спадавших сейчас почти до земли. Мысли оставили ее. Где-то снова завыл волк.

Всей кожей она чувствовала, что зверь уже рядом.

– Уходи, – сказала Эмма, не глядя туда, откуда исходил взгляд. – Уходи, ибо ничего у тебя не выйдет.

Теперь она отчетливо видела горящие отражением пламени глаза. Хищник ждал своего часа, глядя на нее. Это длилось нескончаемо долго, так долго, что Эмме стало казаться, что она начинает свыкаться с присутствием зверя. Ролло то снова принимался бредить, то стихал. Эмма чувствовала, как она все больше устает, глядя на волка, но не видя его, различая лишь отблески пламени, пляшущие в его глазах. Хищник боялся огня, не смел приблизиться, но и не уходил. Эмма несколько раз бросала в его сторону горящие головни, волк исчезал, но ненадолго. Рядом с собой девушка положила кинжал Ролло. Теперь они с хищником в упор смотрели друг на друга. Ей становилось не по себе, когда она угадывала, как этот матерый зверь огромен. Суеверный страх охватывал ее. Что это за волк, который предпочитает охоте в лесу преследование человека? В Гиларии монахини говорили, что дьявол особенно наловчился принимать обличье волка, когда приходит в мир строить свои козни. Но еще страшнее волки-оборотни – проклятые за грехи смертные, обреченные рыскать ночами в волчьем обличье. Они отличаются неслыханной кровожадностью и ведут себя не так, как обычные звери.

Волк не уходил. Смотрел на нее из темноты застывшим горящим взглядом, чернея в предрассветной мгле. Их обступала тишина, нарушаемая лишь потрескиванием костра. Постепенно девушка начала чувствовать, как на плечи ложится свинцовая тяжесть, веки стали смежаться. Она с трудом открыла глаза, встряхнула головой. Ну, нет! Пошевелив костер, Эмма вонзила в землю перед собой кинжал – и тотчас заметила, что волка нигде не видно. Она забеспокоилась. Надежнее все же было видеть, где находится источник опасности.

– Эй! Куда ты пропал, отродье дьявола?

Она встала и огляделась. Тихо, так тихо… Казалось, даже воздух уснул и медлительно оседает к земле среди застывших ветвей. Постреливали, сгорая, сучья, гудело пламя. Ролло лежал неподвижно, по-прежнему тяжело дыша, как беспомощный младенец. О, как ей сейчас не хватало его силы, его надежности! Девушка продолжала озираться. Зверь исчез, и тем не менее она знала, что он здесь, кожей, всем телом ощущая его присутствие.

…Она очнулась, моментально вскинув голову и схватив кинжал. Этот запах! Зверь стоял прямо перед ней за дымящейся грудой угольев, по которым лишь кое-где перебегали голубоватые огоньки. Он знал, что этот огонь ему не страшен. Лапы хищника были широко расставлены, он глухо ворчал и… улыбался.

Эмма медленно приподнималась, как завороженная глядя на этот оскал, жуткую улыбку хищника. Шерсть на загривке зверя стояла дыбом, глаза мерцали, как свечи. В объятиях стелившегося по траве тумана он казался гигантским, неотвратимо приближающимся чудовищем, оборотнем, которого не испугал свет утра, убийцей, дождавшимся своего часа.

Ужас сковал ее члены, она не могла даже вздохнуть. Все происходящее казалось сном, отвратительным видением.

Ролло пошевелился и произнес что-то. Звук человеческого голоса заставил Эмму очнуться. Она втянула воздух, приходя в себя, покрепче сжала рукоять кинжала и медленно, глядя в глаза волку, стала склоняться, чтобы взять из костра еще тлевшую головню. Зверь стоял совсем близко. Верхняя губа его была приподнята, обнажая огромные, словно кабаньи, клыки в улыбке. Зверь тоже стал медленно склонять голову, словно повторяя ее движение, мышцы его напряглись.

Эмма не успела выпрямиться, как он уже бросился вперед. Сильнейшим толчком волк опрокинул девушку навзничь, так что она даже не успела вскрикнуть, лишь инстинктивно прикрыла горло согнутой в локте рукой, не выпустив дымящейся головни. Головня хрустнула и рассыпалась от удара стальных челюстей, но зверь на миг отпрянул, обжегши пасть. Этого мгновения было достаточно, чтобы Эмма, собрав последние силы, вонзила кинжал в брюхо хищника. Она ощутила короткое сопротивление мышц, туго уступающих стали. Эмма напрягла руку, вонзая клинок до самой рукояти, и рванула к себе. В лицо ей било зловоние волчьей пасти, брызгала густая слюна. Уворачиваясь от клыков, она снова ударила волка, чувствуя, как под лезвием трещит живая плоть. Это было восхитительное чувство, пробуждавшее ненависть, а с нею – и силы. Лезвие вспороло брюхо хищника, и Эмма, оттолкнув его, навалилась сверху, нанося все новые удары, сама рыча, как лесной зверь. Наконец она ощутила последнее замирающее содрогание – но все еще глядела на волка, не в силах поверить, что она – Птичка – сумела одолеть это чудовище.

Но это было несомненно, и в тот же миг она стала бесконечно слабой, бесконечно измученной. Казалось, вместе с жизнью волка улетучились и последние ее силы. Чтобы извлечь кинжал, ей понадобилось вцепиться в рукоять обеими руками. По телу зверя волной прокатилась судорога. На лице девушки блуждала полубезумная, но торжествующая улыбка, сменившаяся заикающимся, истерическим смехом. Она хохотала, повалившись прямо на тушу волка, каталась по траве, изнемогая, пока не стала задыхаться. Какое-то время она лежала в изнеможении, глядя в розовеющее в вышине небо, чувствуя запах крови и смрад волчьих внутренностей. И еще – аромат сырой травы.

Ее платье, руки, лицо были сплошь покрыты кровью. Медленно, как старуха, Эмма встала и принялась совершать омовение под родниковой струей, с омерзением оттирая багровые отметины. Движения ее были неуверенными, словно она наполовину спала, руки подрагивали. Платье спереди пропиталось кровью и прилипло к телу. Его следовало снять и выстирать. Ролло все равно в беспамятстве. Но на это сил у Эммы уже не оставалось. Сейчас она немного передохнет, совсем немного, и займется этим…

Опустившись на колени у камня, она положила голову на его выступ – и уснула.

…Ролло пришел в себя от оглушительного щебетания птиц. Их трели резали слух, ломило виски, но сознание было ясным. Он приподнялся на локтях, поморщившись от боли. Тело еще не хотело повиноваться ему. Глаза викинга внезапно остановились.

– Порожденье Фенрира![98] О, великий Тор!

Прямо перед ним лежал труп чудовищно огромного волка. Зверь опрокинулся на спину, глядя в небо остекленевшими глазами, пасть с клочьями засохшей кровавой пены открылась. Резкий звериный запах висел в воздухе. На светлом брюхе хищника виднелись успевшие потемнеть глубокие ножевые раны. Ролло изумился, прикинув, с какой силой они были нанесены, но, как ни старался, не мог припомнить, когда схватился со зверем. Он не верил глазам.

Он огляделся.

– О, боги! Эмма!

Он не на шутку испугался. Где девушка? Он огляделся и увидел ее, застывшую в неудобной позе, в залитом кровью платье, и, едва не застонав, подумал о худшем. Заставив себя подняться, Ролло заковылял к ней и, только приблизившись вплотную, понял, что она спит.

Он смотрел на нее, оторопев. Неужели это хрупкое создание, почти дитя, смогло сразить матерого хищника? Ролло попытался представить, что происходило ночью, а затем присел, глядя на девушку в немом изумлении. Тени в глазницах, шевелящиеся от дыхания легкие пряди упавших на лицо волос.

Что-то дрогнуло у него внутри. Эта маленькая злюка, эта упрямица, мечтавшая отомстить ему или, в лучшем случае, покинуть, этой ночью рисковала жизнью, защищая его. Он же бросил ее своим людям на растерзание…

Он не знал, сколько простоял так. Самые противоречивые чувства боролись в его душе.

Погруженный в себя, он не сразу различил шорох в лесу, не почувствовал приближения живого существа. Его взгляд был устремлен только на спящую девушку. И лишь когда рядом раздался человеческий голос, Ролло оглянулся.

Перед ним стоял гигант.

В первый миг викинг онемел. И лишь когда незнакомец заговорил, немного пришел в себя, разглядев обтрепанный край длинного, цвета земли, одеяния, посох в мускулистой руке, падающие едва ли не до пояса темные волосы и такую же бороду. Он знавал этих людей, когда сражался в Бретани. Они обитали в лесах, поклоняясь старым богам этой земли.

Перед ним был друид.

Глава 13

Запах жарящегося мяса был восхитителен. Он-то и разбудил Эмму. Она потянула носом. Свинина, приправленная чесноком и горькими травами.

Открыв глаза, девушка растерянно заморгала. Она находилась в пещере, но не могла припомнить, как оказалась здесь. Стала приподниматься – и сейчас же испуганно прижала к груди шкуру, которой была укрыта, ощутив свою наготу.

Поблизости пылал огонь, возле которого сидели двое мужчин. Эмма вздохнула с облегчением, узнав в одном из них Ролло. Он повернулся, глянул в ее сторону, и она заметила, как при свете костра в улыбке блеснули его зубы.

– Ты спишь, как сова в полдень, Птичка. А ведь уже час первых звезд.

Голос его звучал глухо под высоким сводом пещеры. Эмма глядела удивленно, но ничего не могла понять. Где она? Как сюда попала? Куда девался тот чудовищный зверь, которого она убила?

На последний вопрос она вскоре получила ответ.

Сидевший у костра рядом с Ролло человек обернулся, и она увидела, что он занят выделкой разостланной на полу пещеры громадной волчьей шкуры. Когда же он встал, Эмма даже растерялась, так он оказался высок. Не меньше чем на голову выше Ролло. Однако вместе с тем он был неимоверно худ, балахон, в который он был облачен, болтался на нем, как на шесте, и эта худоба, казалось, еще больше подчеркивала его рост. Костлявое бледное лицо обрамляли длинные, с легкой проседью волосы и такая же, достигавшая пояса, борода.

– Благо тебе, – приветствовал он ее старинным галльским приветствием.

– Тебе также, – тихо ответила девушка.

Он порылся в сундуке, стоявшем у каменной стены, и принес ей такой же, как на нем, балахон из крашеного зеленого сукна.

– Я сначала принял вас обоих за норманнов, – глухо заметил он, – и, пожалуй, убил бы, если бы не увидал труп бисклавере.

– Чей труп? – не поняла девушка.

– В бретонских землях так называют оборотней, – пояснил незнакомец. – Это был страшный зверь, наводивший ужас на всю округу. Ты же убила его и достойна жизни. Я не стал трогать тебя, хотя твой спутник – сам Ролло-левша. Он сказал мне, что ты не с севера, а христианка.

– Тебе знаком Ролло? – спросила девушка, когда он отошел к костру и взялся поворачивать вертел со свиной грудинкой.

– В Бретани знают и его, и его отца.

– Отца?

Эмма недоуменно взглянула на норманна.

– Ты что, уже поведал о себе этому человеку?

Это казалось странным. Но норманн отрицательно покачал головой.

– Ему не понадобилось рассказывать, – спокойно сказал незнакомец. – Зачем? Я и без того все знаю. Полет птиц, дуновение ветра, людская молва… Надо только уметь слушать.

Эмма продолжала смотреть на него с удивлением.

– Кто ты, добрый человек, ответь во имя Христа?

– Я? Я не христианин.

Он приподнял шкуру, занавешивающую вход в пещеру, и вышел. Эмма взглянула на Ролло.

– Слыхала? – усмехнулся викинг. – Меня спасло лишь то, что я оказался в твоей компании, Птичка. Большая честь для меня. Иначе этот друид отправил бы меня, беспомощного, прямиком в Хель. Еще и гордился бы этим.

– Друид? – удивилась девушка. – Я думала, этих язычников уже давно не осталось во Франкии. Их вера давно забыта, а мои соотечественники почитают Иисуса Христа.

– Здесь не Франкия, Эмма. Это Бретань. Здесь все по-другому. К тому же ты переоцениваешь, как всегда, силу своего Бога.

Эмма сердито поглядела на него.

– Отвернись. Мне надо одеться.

– Зачем? Я ведь видел тебя нагой совсем недавно, когда друид приволок нас сюда и стащил с тебя эти грязные лохмотья. Он едва не молился на тебя из-за этого волка… Ладно, не гневайся, я отвернусь. Как-никак сейчас я под твоей защитой, и этот полоумный дикарь даже готов вылечить меня.

Эмма торопливо скользнула в широкое, непомерно длинное для нее одеяние. Придерживая подол, она приблизилась к костру и только здесь увидела, что левая ее рука стянута чистой повязкой почти до локтя. Волк рванул-таки ее клыками, но друид, видимо, позаботился о ней. Как и о Ролло. На викинге также были свежие повязки, грудь перетягивал тугой бандаж. Пахло целебным бальзамом.

Девушка огляделась. Пещера была просторной и хорошо обжитой. К стенам деревянными колышками были приколочены шкуры оленей и волков, придававшие подземному залу уют. Пол чистый и ровный. На тесовых настилах вдоль стен – всевозможные горшки. В больших ивовых корзинах содержалась снедь. Ложе, на котором она очнулась, было вырублено прямо в скале, но покрыто тростником и мехами, изголовьем служили скатанные валиком овечьи шкуры. Очаг у входа, сложенный из плоских камней, был приподнят над уровнем пола, а дым выходил вверх, где в своде пещеры имелась расселина, служившая дымоходом. В стороне, в глубокой нише, лежало охотничье снаряжение – лук, стрелы, сети, капканы, несколько дротиков с острыми, в локоть, наконечниками каленого железа. Пещера представляла собой почти правильный овал, но к дальнему концу сужалась. Там виднелся темный проход, ведущий куда-то вглубь, оттуда тянуло затхлой сыростью.

Ролло проследил за взглядом девушки и слегка кивнул.

– Меня тоже заинтересовал этот лаз. Там, за выступом, начинается спуск, ведущий к подземному озеру. А за ним – еще один ход. Наш хозяин сказал, что там находится вход в мир, где обитают гоблины и гномы – Трендхейм, подземный мир, как сказали бы у нас.

Эмма невольно вздрогнула и перекрестилась. Дым чуть заколыхался. Шкура у входа приподнялась – возвращался друид.

– Меня зовут Мервин, – негромко назвался он девушке. – Я оват, то есть лекарь среди своих. Это низшая ступень посвящения.

– Мервин, – повторила девушка. – Древнее имя.

– Как и вся эта земля, – кивнул друид. – Земля старых богов, которых люди стремятся поскорее забыть.

– И почти уже забыли, – жестко проговорила девушка. – Старые боги обратились в демонов, когда люди узнали, что есть только один истинный Бог и Спаситель – Иисус Христос.

Друид какое-то время молча выкладывал в миски свинину, затем протянул их своим невольным гостям.

– Отчего галлы забыли веру своих предков? – задумчиво сказал он наконец. – Она была мудра и могущественна. Власть наших богов никто не оспаривал, когда же пришли римляне, то, бывало, целые армии, готовые ринуться друг на друга, опускали оружие по воле облаченного в белые одежды жреца. Друиды были солью этой земли. Ни одно важное дело не затевалось без этих мудрецов, которые служили посредниками между богами и людьми. Орден друидов заслуженно почитался за знание законов бытия, за умение беседовать с богами.

Эмма обожглась мясом, гневно взглянула на Мервина.

– Я читала об этом у Тацита. А также о том, что друиды приносили кровавые человеческие жертвы, чтобы умилостивить своих божеств. Христиане же запретили резать людей в угоду идолам, утвердив учение о добре и милосердии.

Друид повернулся к ней, и Эмма только сейчас заметила, что один глаз у него немного косит. Лицо его было бледным, костистым, как у рыбы.

– Это не совсем так. Освященное умерщвление человека на алтаре – это акт величайшего почитания богов. Посредством жертвоприношения мы обеспечивали хороший урожай, удачу в хозяйстве и охоте, рождение здоровых детей. К тому же в жертву обычно приносят человека, обвиненного в чем-либо и заслуживающего суровой кары. Самое страшное из обвинений – святотатство. Ведь и христиане казнят своих преступников, но только мы извлекаем из этого пользу, отдавая жертву богам. Не стану лгать, бывают случаи, когда на алтарь восходят и невиновные. Если требуется немедленно принести жертву, как того требует древний обряд, – мы никогда не отступаем. Впрочем, чаще всего обряд совершается символически, и мы лишь проливаем несколько капель крови на алтарь.

– О, сатана! – прошептала Эмма. – Как, должно быть, радуется нечистый мраку, в котором пребывают ваши души.

Друид как бы не слышал ее слов.

– И все же несколько раз в году, в дни великих празднеств, особенно в годину тяжелых испытаний, человеческая жертва просто необходима. Как иначе заглянуть в грядущее? Лишь кровь на алтаре и содрогание тела скажут правду. А в пору моровых поветрий поедание жертвенного мяса является в высшей степени целительным и ограждающим от злой немочи.

Эмма застыла, не донеся до рта куска жаркого. Ролло тоже невольно помедлил, пристально разглядывая пищу.

– Мы также приносили человеческие жертвы, однако лишь в дни величайших бедствий и недорода. Питаться человечиной – удел троллей. Однако все это было очень давно, и лишь предания, которые поют скальды, помнят, как викинги топили в море своих вождей, если те не выполняли взятые на себя обязательства, отдавая их богам. Но если правитель изменял своему долгу, обрекая народ на бедствия, – он и не достоин ничего иного, как отправиться прямиком в Хель. Теперь же великий Один получает свою долю, когда его воины разят противников в битве.

Эмма перевела взгляд с Ролло на друида.

– Оба вы проклятые навеки язычники, почитающие лишь силу и жестокость. Вам не понять, что оба вы заблудились и оказались в сетях тьмы. И если вы не признаете истинного Бога, не покаетесь и не искупите добром то зло, какое принесли в мир, – гореть вам в геенне огненной!

– Разве друиды своими обрядами причиняли зло людям? Они молили за них богов, лечили их, познавали мир и таинства природы, чтобы помочь своему темному народу.

– И волокли жертвы на алтари! – вскипятилась девушка.

Мервин лишь усмехнулся.

– Не стоит пугаться того, что на вид неприятно. Зачастую оно несет в себе добро. Я слыхал, что в древности в Бретани, когда избирался король, существовал такой обряд: тот, кого выбрали, могучий вождь, при всем народе оплодотворял белую лошадь, которую затем убивали, варили в освященном котле, когда же варево остывало, вновь избранный правитель в нем купался, а затем устраивалось пиршество, и он сам вместе с народом поедал мясо кобылицы. Сейчас это может показаться варварством, но смею заверить, именно тогда бретонцы были знамениты силой, оставались свободными и умели отстоять свою землю от врагов.

Ролло поперхнулся и захохотал.

– Вот было бы забавно понаблюдать за таким обрядом!

Эмма в ужасе прошептала:

– Хвала Создателю, что эти времена канули в вечность и нам ниспослан свет…

Друид внимательно посмотрел на нее.

– Я вовсе не восхваляю этот обычай. Но иной раз путь к возвышенному лежит через низменное. Разве отцы-отшельники не напоминают друидов? Однако при этом мы лечим народ свой, блюдем телесную чистоту, а не обрастаем паршой и коростой, как ваши мученики веры, умерщвляющие плоть, чтобы угодить Христу.

– Молчи, язычник. Что можешь знать ты о моей вере! Возможно, некоторые из отшельников и невежественны, но, умерщвляя тело и отказывая себе во всем, они возносят чистую молитву за тех, кто забывает, живя в миру, что и для них настанет время ощутить всю тяжесть греха. Они спасают мир, беря на себя его скверну перед лицом Господа.

Мервин аккуратно вытер нож о лепешку.

– Отчего же? В нашей религии есть сходство с вашей. Мы так же почитаем святой крест, как символ высшего божества. У нас, как и у вас, крепка вера в спасение души. По-нашему, творение состоит из трех миров: верхнего, где преобладает счастье, – вашего рая, низшего, мира наказания, – ада и среднего – мира людей. Вы, однако, не верите в то, что душа способна менять оболочки, переселяться из одного тела в другое. По-нашему же, смерть – это не конец пути, а лишь его середина, момент перевоплощения души для новой жизни.

– Душа человеческая едина! – воскликнула Эмма. – Она не блуждает из тела в тело, как ополоумевший пьяница по харчевням. И только однажды ей дается такое испытание, как жизнь, только единожды она может проявить себя. Поэтому так велика ответственность за все то добро и зло, какое совершает человек. Но в основе моей веры, даже для закоренелого грешника, лежит надежда, дарованная Спасителем. Это покаяние, угодное Богу. Ибо самый страшный грех – оставаться во тьме, как вы, язычники, сгибаясь под бременем греха и не видя стоящего рядом Христа…

Ее прервал звучный зевок Ролло. Викинг сонно глядел на обоих.

– Я же говорил тебе, Мервин, что эта рыжая аббатисса с грудью валькирии горло перегрызет за свою веру.

Друид лишь усмехнулся. Эмма же пламенела гневом.

– Все это лишь слова, – спустя некоторое время заметил Мервин. – Я помню, когда-то и я был крещен и ходил к причастию.

– Ты? – поразилась Эмма.

Друид продолжал:

– Я верил в то, чему меня учили. Но со временем я многое понял, потому и ушел в леса. Ибо друиды сохранили свою веру в чистоте с древнейших времен, а те, кто прикрывался именем Христа, оказались продажны и ничтожны. Они проклинали бретонцев за преданность старой вере, попирали их богов, на деле же сердились из-за того, что приношения, которые нес народ, стекались в лес, а не в храмовые кладовые и обители отшельников. Однако простые люди продолжали украдкой посещать святилища старых богов. Когда же в наш край пришла беда и мор сотнями пожирал бретонцев, священнослужители попросту запирали перед несчастными ворота аббатств. Я помню страшный голод, продлившийся несколько лет, когда люди привыкли есть кору деревьев, подбирать падаль, питались мясом волков и собак, а их пастыри отведывали медовые напитки в своих убежищах, рыбу и овсяные лепешки. Но и это не самое худшее. Из-за моря, из северных туманов к нам явились норманны и прокатились по Бретани, как саранча, сжигая и грабя все, до чего дотягивалась их рука. Они убили наших воинов, полонили женщин и детей. И монахи, те, кто должен был стать опорой людям, их покровом и надеждой, бросили свою паству и ушли, как голодные волки, из опустевших селений. Аббаты, епископы, клирики, монахи – все они покинули Бретань, увозя с собой церковные сокровища и даже мощи святых. Что оставалось делать тем, кто остался? Что худого в том, что люди после этого вновь обратились к старым богам своей земли? Друиды могли помочь, – и вновь запылали жертвенники в наших священных рощах.

Эмма сидела, опустив глаза, и кусала губы.

– Не мне судить этих слуг Господних. Возможно, и в самом деле им недоставало благочестия и силы, коль они оставили свою паству в трудный час. Но меня учили, что не перед людьми, облаченными в монашеские ризы, склоняем мы колени, а перед их саном. А за свои прегрешения в положенный час им придется держать ответ. Но Господь един, каков бы ни был служитель, выполняющий его волю.

Друид какое-то время глядел на нее. Эмма невольно поежилась под своим балахоном. Странный, пронзающий насквозь взгляд друида, казалось, выворачивает наизнанку. Так не смотрит мужчина на женщину. Так брат Серваций разглядывал, изучая неизвестное доселе растение. Она покосилась на Ролло, словно ища у него защиты, но норманн давно уже уснул, отвернувшись от них и прикрыв глаза согнутой в локте рукой.

Неожиданно Эмма спросила:

– Ответь мне, Мервин. Ты с такой ненавистью говоришь о норманнах, а вот лежит один из них, более того – их предводитель. Что мешает тебе погубить его, когда он слаб и беспомощен перед тобой?

– А тебе? Ведь тебе хочется уничтожить его, я это вижу. Темная сила скопилась в недрах твоего существа. Что же мешает тебе, о христианка, сделать это? Ты смогла убить бисклавере, так отчего щадишь своего врага?

– Откуда ты знаешь, что он враг мне?

Мервин, играя костяными амулетами у пояса, перевел взгляд на огонь.

– Почему я не тронул его? В этом человеке слишком много света. В нем плещет огонь. Я недостаточно силен, чтобы противостоять ему, ведь его окружает золотое сияние, не позволяющее коснуться его. Он храним богами. Разве ты сама не чувствуешь исходящий от него свет? Хотя ты сейчас слепа, окутанная пеленой несчастий и зла. Она причиняет тебе боль, тогда как присуще тебе совсем иное.

Он положил длинную ладонь на ее запястье.

– Хочешь, я помогу тебе? Доверься мне, открой себя, и я смогу тебя исцелить. Вверь мне свою душу.

Эмма поднялась.

– Когда это христианка исповедовалась язычнику? Ты слишком много мнишь о себе, друид Мервин…

На следующий день пошел дождь. Ролло хмуро восседал на своей лежанке. Его угнетало бездействие, и он в конце концов заявил Мервину, что чувствует в себе достаточно сил, чтобы отправиться в путь к своим землям.

Друид, однако, отрицательно покачал головой. Ролло еще нездоров, и если он сейчас прервет лечение, то раны могут открыться в пути, в них заведутся черви, и он умрет, так и не добравшись до своих. Мервин говорил спокойно, но в речах его была твердая убежденность.

Ролло вынужден был согласиться, но возвращающиеся силы уже бурлили в нем, и он не мог подолгу оставаться на месте – расхаживал по пещере своей легкой львиной походкой. Закрытое пространство стесняло его, как клетка зверя. Порой он останавливался и застывал у входа, глядя на ливший потоками дождь. Эмма смотрела на него, и, странное дело, ей порой начинало казаться, что от викинга и в самом деле исходит свечение – знак огромной, рвущейся наружу энергии. Этот варвар притягивал ее взгляд вопреки ее воле, и это возмущало девушку.

С утра Мервин взялся месить глину в большом деревянном коробе – сначала ногами, с трудом вытаскивая ступни из вязкой массы, а затем долго разминал руками похожую на тесто смесь. Чем-то подобным занимались монахи и в Гиларии, но они никогда не добавляли в глину истолченные в порошок травы и не шептали заклинания, как делал друид, сутулясь над коробом и побрякивая подвешенными к поясу амулетами. Но после полудня Мервину пришлось прервать свои священнодействия. Откуда-то явился грязный подросток, нечесаный, в одежде из грубой ткани и дырявом овчинном плаще. Размотав ветошь, он показал опухшую до локтя, почерневшую руку. Мервин стал что-то втолковывать ему на незнакомом Эмме бретонском диалекте, потом попросил ее нагреть воды, а сам, прокалив на огне длинный и узкий кинжал, вызвавший восхищение Ролло, вскрыл нарыв. Мальчик молча терпел, лишь пот лил с него ручьем, и он так рванулся, что Ролло пришлось схватить его за плечи. Мервин дал выпить парнишке успокоительного отвара и, обмотав его руку чистой холстиной, отпустил. Мальчик убежал вприпрыжку, словно и не испытав перед этим страшной боли. Ролло восхищенно прищелкнул языком, наблюдая, как он легко спускается по каменистой насыпи у края плато, на котором находилась пещера.

Друид же по-прежнему оставался невозмутимым и вернулся к своей возне с глиной. Ролло счел это занятие недостойным мужчины, зато Эмма с удовольствием наблюдала, как тонкие пальцы Мервина творили на ее глазах чудеса.

Бросив какой-то порошок в огонь, отчего вокруг распространился острый смолистый запах, друид, воздев руки к своду пещеры, прошептал какие-то заклинания и взялся за дело: кусок грубой холстины посыпал измельченными листьями, слепил на нем плоское донце, а затем стал выводить крутые бока горшка.

Заметив, с каким интересом следит за его работой девушка, он стал давать ей лаконичные указания, и Эмма с готовностью их выполняла: добавляла в огонь сухих поленьев, наносила тонкими палочками на сырую глину рисунок – цветы и травы, иной раз просто гнутые линии. Она и не заметила, как стемнело и моросящий дождь растворился в сумраке ночи. Пора было приступать к обжигу посудины.

Ролло, перебрав охотничье снаряжение Мервина, заскучал. В конце концов он зажег свечу от пламени очага и отправился обследовать озеро за расселиной. Свеча, также изготовленная друидом, горела ровным пламенем, но при горении издавала специфический запах овечьего сала. Подняв ее повыше, Ролло увидел перед собой круглый грот. Подобно серебру и золоту сверкали при свете грани камней. Мрачный неподвижный водоем занимал весь центр грота, вода оказалась ледяной, и глубину озера Ролло не смог измерить, зато его внимание привлек небольшой выступ, идущий вдоль края воды, по которому вполне мог пробраться человек к дальнему концу пещеры, где среди камней чернел глубокий проход в никуда, в подземелье, к жителям тьмы и могилам тех друидов, что ранее обитали в пещере.

– Здесь всегда жили друиды-оваты, – пояснил Мервин, когда Ролло со свечой вернулся к дымному свету очага. – Эта пещера служила им кровом и убежищем, и я лишь один из вереницы тех, кто обитал тут и будет обитать после меня. Когда друид – хозяин пещеры – чувствует, что кончина его близка, он гасит огонь очага и уходит в темную расселину за озером. Оттуда еще никто не возвращался. Настанет мое время – я тоже уйду туда, во чрево древней Арморики.[99]

– Несладко жить возле ожидающей тебя могилы, – негромко сказала Эмма.

Мервин пожал плечами.

– А разве христиане не селятся возле своих кладбищ?

Лицо девушки стало печальным.

– Мне кажется, ты не злой человек, Мервин. И мне больно видеть, что ты забыл Христа, больно сознавать твои заблуждения. Судный день уже близок, и тяжка будет для тебя, крещенного при рождении, кара за отступничество.

Друид никак не откликнулся на ее слова, но Ролло, казалось, заинтересовался. Эмма заговорила о днях, когда Христос вернется на землю, чтобы судить смертных.

– К тому времени уже не останется некрещеных язычников, – заявила она, стараясь не смотреть в насмешливые глаза Ролло. – Скоро исполнятся времена, о которых сказано: «Когда же окончится тысяча лет, сатана будет освобожден из темницы своей и выйдет обольщать народы». Да, перед Судным днем, когда будут даны великие знамения, придет время Антихриста, который соберет таких, как вы, заблудших и захочет сразиться со Спасителем, дабы воцарилась тьма и не было радости в сердцах людей. Но вострубит архангел, и силы света сойдутся в последней битве с силами тьмы. И как сказал провидец Иоанн Патмосский: «И ниспал огонь с неба от Бога и пожрал их; и диавол, прельщавший их, ввержен в огненное и серное озеро, где зверь и лжепророк будут мучиться и день и ночь во веки веков». Это будет великая битва, когда сильный сойдется с сильнейшим и победит сильнейший.

– Битва как в день Рагнарек, – задумчиво теребя выбившийся конец повязки на груди, промолвил Ролло.

– Какой день? – недоуменно спросила Эмма.

И тогда Ролло поведал ей о своих богах. О гигантских чертогах Валгаллы, где восседает на троне отец всех асов – великий Один, а с ним за пиршественным столом веселятся и льют брагу его дети-боги и герои, павшие в битвах, которых Один счел достойными войти в свой чертог, послав за ними прекрасных валькирий. Однако даже обитатели Валгаллы не бессмертны, и им постоянно грозит опасность. Предсказано теми, кто ведает будущее, что в день своей последней схватки они утратят бессмертие и владычеству их придет конец. Никто не знает, когда произойдет битва Рагнарек, но предшественниками ее будут три страшных зимы, после которых чудовищное землетрясение раздвинет горы и из бездны вырвется на волю порождение тьмы – гигантский волк Фенрир.

Эмма невольно поежилась, припомнив недавнюю схватку с волком. Она не заметила, как заслушалась Ролло. Его голос был приятен, и ей было хорошо с ним настолько, что она забывала, что по-прежнему остается пленницей викинга.

Друид наблюдал за ними, помешивая клокочущее в котле варево. Он уже угадал, что эти двое – самим небом предназначенная пара, но невольно содрогался, видя, какая неразрывная паутина ненависти их разъединяет. Все дело в рыжеволосой девушке. Нежная и прекрасная, она могла бы стать достойной подругой этому варвару, ибо в нем более чем достаточно благородства и света. И друид мысленно приказывал Эмме забыть зло, отогреть заледеневшее сердце, открыть его для иных чувств. Однако темное облако, окружавшее ее, лишь колебалось, но не рассеивалось. Эта девушка рождена для радости и веселья, но вся словно скована льдом изнутри. О, если бы она позволила помочь себе! Вряд ли это удастся варвару, ибо, несмотря на весь его свет, рыжеволосая девушка не уступает ему в силе духа. Она еще сама не ведает, насколько сильна. Даже суровый викинг вынужден отступать перед ней, подчиняться и отступать, хотя сам не ведает об этом, по-прежнему считая ее своей пленницей. А между тем она справилась с духом-оборотнем в волчьем обличье! И он, Мервин, столько лет посвятивший врачеванию, в тонкостях познавший внутреннюю сущность смертных, также не знает, как ей помочь. Возможно, время… но и время может не исцелить ее, а, наоборот, возродить в ней ростки зла, убив то нежное и светлое, что прячется в глубине ее сердца. Что способно всколыхнуть эту застывшую душу, заставить выплеснуться слезами или смехом? Это стало бы началом. Дальше она сможет и сама…

В огне очага свистнуло и запело полено. Ролло продолжал:

– Предводитель огненных великанов Сурт выведет свое воинство из Муспелла, как и было предначертано, и на поле Вигрид состоится великая битва. Асгард живет ожиданием этого часа. И когда петух прокричит на стене Валгаллы, светлый страж богов Хейндалль затрубит в рог, возвещая конец света.

– Как и у нас, – задумчиво прервала его Эмма. – Но если ты говоришь, что вашим богам суждено погибнуть, если они смертны, то наш Бог обещает вечную жизнь. Зачем нужны все эти вечно пирующие боги, когда они не в силах противостоять силам зла?

– Зато они не требуют столь рабского повиновения, как хилый сын плотника.

– Он сын божий!

Но Ролло не слушал ее.

– Каждый из нас, – продолжал он, – сам выбирает себе аса-покровителя и служит ему. Наши боги не вечны, но живут они весело, не думая о тяготеющем над ними проклятии. У них нет надежды – силы зла все равно победят, и мир богов, и мир людей погибнут во время Рагнарек. Но боги живут, готовясь к великой последней битве, в которой будут сражаться до конца. За это мы ценим их и также готовы биться, несмотря ни на что.

– Но Христос учит, что силы зла и дьявол овладеют душами грешных людей лишь на время, введя их в обман. Затем силы зла отступят, и вечное блаженство и спасение ждут людей, уверовавших в Христа. Для вас, язычников, исход предрешен, и поэтому вы, викинги, так свирепствуете в чужих землях, сея смерть и разруху, ибо и вы, и ваши боги обречены. Но тогда зачем тебе, Ролло, твое королевство, зачем что-то создавать, когда все погибнет в мировом пожаре?

– Никто не знает времени Рагнарек, и я еще успею многое.

– Чтобы потом все это досталось силам тьмы?

– Но ведь не все погибнет. Сын Одина Видарр отомстит за отца и поразит волка Фенрира. И хотя Мидгард замерзнет, останутся двое – мужчина и женщина, и дочь солнца будет согревать их, пока вновь все не зазеленеет. Эти двое вновь возродят род людской, и новые боги поведут их за собой.

Эмма задумчиво теребила прядь волос.

– Ты говоришь, никто не знает времени Рагнарек? А может, оно уже миновало и твои боги так же мертвы, как и боги, которым поклоняется Мервин? А двое оставшихся людей – это Адам и Ева, которых создал новый Бог – тот, что пришел, когда пала Валгалла?

Это был меткий удар. Ролло открыл было рот, чтобы возразить, но только с шумом выпустил воздух. Он с детства был наслышан о подвигах богов, но никто так и не объяснил ему – была или же еще только ожидается Последняя Битва. Эти сроки всегда оставались тайной.

Друид почувствовал, что утомлен их спорами. Странное дело – вот сидят друг перед другом молодые мужчина и женщина, не ведающие о том, как близки друг другу. И ничто, кажется, кроме пустых споров, не волнует их. Оба распаляются, готовы препираться до бесконечности, и никому не приходит в голову, что следует сделать шаг – один только шаг навстречу друг другу.

Вздохнув, Мервин встал и, откинув оленью шкуру на стене, достал из неглубокой ниши старинную маленькую арфу. Затем стал настраивать, пробуя струну за струной. И викинг, и девушка умолкли, наблюдая за ним. Но если в лице Ролло были лишь любопытство и ожидание, то черты Эммы исказились, а сквозь обычную гримаску брезгливого недоверия проступило еще нечто. Это было похоже на страдание.

«Вот оно, – подумал друид, пробегая по струнам. – Вот он, этот путь к сердцу девушки, и открылся он совершенно неожиданно. Музыка…» Что-то подсказывало друиду, что под скорлупой ожесточенности скрываются мягкость и утонченность. Возможно, она и сама пела прежде. Может статься, это вернется. Не следует только торопить события. Музыка пробуждает уснувшие чувства, рассеивает мглу, дарит душе тепло.

Мервин стал негромко наигрывать простую мелодию. По трепещущим струнам заскользили отблески огня. Звуки, словно кружась вместе с завитками дыма, взлетели к высокому своду пещеры. Глаза Эммы расширились, отразив блеск огня, лицо ее вспыхнуло, сделавшись невыразимо прекрасным.

Друид пел:

Я ветер морской,

Я волна океана,

Я рев неумолчный морского прибоя,

Я сокол, когти вонзающий в скалы,

Я бык, преисполненный яростной мощи,

Я капля росы, что под солнцем сверкает,

Я вепрь, поджидающий смелого в чаще,

Я в водах прозрачных лосось серебристый.

Я озера синь средь зеленой равнины,

Я дротик, ударом решающий споры,

Я тот, кто священный огонь возжигает

Пред мертвой главой, отделенной от тела…

Когда он умолк, воцарилась тишина, лишь было слышно потрескивание огня. Ролло сидел, задумчиво подперев кулаками щеки, девушка же была напряжена, как тетива.

– Пой! О, пой еще!

Но Мервин отрицательно покачал головой.

– Нет, теперь ты, Эмма. Ты ведь умеешь, не так ли?

Лицо ее вновь осветилось.

Все испортил Ролло.

– В самом-то деле, рыжая. Тебя прозвали Птичкой, а мне и до сих пор невдомек – за что. Как по мне – так в тебе больше от лисенка, попавшего в капкан и готового отгрызть себе лапу, лишь бы выбраться на волю.

Друид едва не выругался. Глаза девушки погасли, злое и отчужденное выражение вернулось. Не говоря ни слова, она встала и, окинув презрительным взглядом норманна, направилась к выходу из пещеры, придерживая длинный подол своего одеяния.

Ролло хмуро глядел ей вслед.

– Видал? Говорят, женщина без характера, что ножны без клинка, но порой мне кажется, что в эту девчонку вселился сам Локи.

Друид молча протянул ему миску с похлебкой.

– Когда-нибудь она для тебя споет, Рольв, сын Пешехода. Но для этого тебе надо стать ее другом.

Ролло грустно усмехнулся.

– Чего проще! А заодно надобно вычерпать море и перенести священную Упсалу на остров Ситэ.[100]

В ту ночь никто из них не мог уснуть. Беззвучно лежа с открытыми глазами в темноте, Мервин слышал, как ворочается и шепотом бранится норманн, порой и с ложа девушки долетал приглушенный вздох. «Не все потеряно, – думал друид. – Только от удара стали о кремень рождается искра. Возможно, если они останутся вдвоем, они скорее поладят».

Поэтому на другой день с утра, несмотря на непрекращающийся дождь, он ушел проверять капканы, а когда уже в сумерках, взобравшись по каменистому склону, приближался к пещере, то еще издали услышал гневные крики.

– Она никак не расстанется с дурацкой мыслью о побеге! – воскликнул Ролло, поймав осуждающий взгляд друида. – На дворе льет, а она бросилась очертя голову прыгать по скалам, как горная коза.

– Пока это только дурацкая мысль, варвар, но я все же уйду от тебя! И ты никогда не наденешь на меня ошейник рабыни!

– Она не уйдет, – успокоил друид Ролло. – Девушка стала бояться леса.

– Что? – удивилась Эмма, не сводя глаз с друида.

– Не знаю, так это или нет, но, клянусь кровью богов, если ты еще раз попытаешься удрать от меня, я швырну тебя в то озеро, что лежит за расселиной.

Эмма выпрямилась, глядя снизу в пылающее гневом лицо варвара, и ярость, плескавшаяся в ее глазах, не уступала его ярости.

– Ты, северный волк, исчадие ада! Ты можешь запугивать меня, издеваться, увечить, но знай – однажды я ускользну от тебя, и это так же истинно, как моя христианская вера! Запомни то, что я тебе сказала.

Ролло схватил ее за одеяние и притянул к себе. Их лица оказались совсем близко. Его прищуренные светлые глаза, казалось, вонзаются в темную бездну ее глаз.

– Стану я забивать голову всякой болтовней! А вот ты знай – в день, когда ты снова попытаешься бежать, ты пожалеешь о том, что родилась на свет. Уж я позабочусь, чтобы именно так все и было, клянусь Валгаллой!

Мервин кинулся разнимать врагов, чувствуя, какого безумного накала достигла их страсть. И все же ему удалось разомкнуть руки Ролло и заглянуть в лицо викинга.

– Так вы скоро станете закадычными приятелями. Прямая дорога.

В его голосе сквозила насмешка. Но, как ни странно, его интонация подействовала на Ролло. Он стал успокаиваться, однако Эмма, наоборот, все еще кипела:

– О, я скорее сама прыгну в это проклятое озеро, чем стану терпеть общество этого палача и нечестивца!..

Весь следующий день Ролло и Эмма препирались. Дошло до того, что Мервин подумал, что вздохнет с облегчением, когда оба они уберутся отсюда. Раны викинга заживали быстро, а девушка… Что ж, видно, ему не под силу помочь ей.

Ссутулившись, он стоял у откинутого полога пещеры, глядя на струи дождя. Сейчас канун великого праздника середины лета, когда богиня Солнца является во всей своей ослепительной красе и сам повелитель небес Таранис радуется ее свету. Однако, если непогода не прекратится в этот день, а светлый лик богини не покажется из-за туч в утро праздника, чтобы увидеть приносимую в ее честь жертву, – великие бедствия ждут эту истерзанную землю, и никакими жертвами и мольбами нельзя будет умилостивить богов. Друид выходил из пещеры, всматриваясь туда, где за пеленой дождя скрывалась дубовая роща, где вели хоровод камни кромлеха, и, подняв руки к небу, затягивал древние заклинания, способные, как утверждал верховный друид Ваархен, разогнать тучи. Он знал, что не он один сейчас обращается к небесам. Все жрецы прилагают сейчас отчаянные усилия, чтобы противостоять природе. Мервин старался не думать о том, отчего так часто им не удается справиться со стихией. Боги далеко, а их, друидов, осталось в бретонских лесах слишком мало. Но разувериться в их силе значило признать того Бога, которого навязывают им христиане, ибо человек слаб, его разум податлив и ему необходима вера, чтобы не обратиться в скота, благословляющего только свое корыто и подчиняющегося только бичу погонщика.

На следующий день дождь и в самом деле прекратился. Небо было ясное, умытое, предвещающее хорошую погоду надолго.

– Скоро праздник святого Иоанна Предтечи, – негромко проговорила Эмма, вглядываясь в сияющие капли влаги на траве.

Мервин не отвечал. За ним прислали из ближнего селения, где оказалось сразу несколько больных.

– Эти места представляются столь пустынными, – заметил Ролло, – однако везде находятся люди, которым необходима твоя помощь.

– Все живое прячется от норманнов, – буркнула Эмма. – Вы становитесь проклятьем тех мест, где появляетесь, и люди скрываются от вас, как кроты в норах.

Мервин перекинул мешок со снадобьями через плечо.

– Если ты не затеешь ссору, девушка, не будешь вновь разжигать в себе дурное пламя гнева, я обещаю, что сегодня ты снова услышишь звуки моей арфы.

– Разве я колдунья, которая только и помышляет о вражде? – взорвалась Эмма.

Друид пристально поглядел на нее сверху вниз.

– Слишком пространно толкуешь о милосердии и смирении, христианка, но сама отнюдь не следуешь тому, что провозглашаешь. Мне кажется, что именно ты служишь зачинщицей раздоров, ибо Ролло-норвежец, невзирая на то, что ты его пленница, мягок с тобой, и я ни разу не видел, чтобы он ударил тебя, когда ты произносишь свои дерзкие речи.

Эмма опешила. В голосе друида звенел гнев. А ведь прежде он бывал ровен и, как ей казалось, чаще брал ее сторону. Она невольно коснулась шрама на своей щеке, глаза ее сузились.

– Смеешь ли ты отчитывать меня, язычник? Что ты знаешь о том, что сотворил со мной Ролло? И каково слышать такие слова от бретонца, чья земля превратилась в пустыню из-за набегов разбойников с севера!

Мервин молча отвернулся. Ролло же рассмеялся, опустив ладонь на его плечо:

– Пусть, друид, дева злится сколько ей заблагорассудится, я не буду обращать на нее внимания. Как говорят, кто не хочет запачкаться, не станет прислоняться к закоптелому котлу.

Когда ближе к вечеру Мервин вернулся, он убедился, что викинг и девушка провели в безмолвии весь день. Отвернувшись, каждый занимался своим делом: Эмма шила, норманн, по просьбе Мервина, изготовлял из обломков наконечников копий гнутые крюки, при помощи которых легко лазать по скалам, что нередко приходилось делать Мервину в поисках целебных трав. Но, едва Мервин показался у края плато и зашагал к пещере, оба оживились и приветствовали его. Друид поведал, как ему довелось усмирить бесноватого и спасти роженицу, которую уже считали обреченной. Он испытывал незнакомое чувство – радость от того, что тебя ждут дома, где есть с кем перемолвиться словом, поведать об ушедшем дне. Поистине не всегда молитва и созерцание бывают в радость. Даже олень-одиночка порой прибивается к стаду своих сородичей.

Ролло нарубил хвороста для очага, развел огонь. Эмма тем временем извлекла поклажу из мешков. Сегодня у друида выдался день, щедрый на подношения, – мех вина, приправленного травами, мешочек изюма, дюжины две яиц, мед в сотах, добрый ломоть пирога с зайчатиной.

Они сытно поужинали, и Мервин вознес молитву в благодарность богам. Но взгляд девушки не давал ему как следует сосредоточиться. Она ждала исполнения обещания, она буквально сгорала в ожидании.

Лицо Эммы осветилось лишь тогда, когда он достал арфу. Ролло наблюдал за нею с усмешкой, но воздерживался от замечаний, видимо, опасаясь ее спугнуть, как прежде.

Мервин принялся наигрывать на арфе, а потом негромко запел, продолжая незаметно наблюдать за девушкой. Ресницы Эммы медленно опустились, как в блаженном трансе, губы приоткрылись, словно впивая звуки струн. Ролло также склонил свою львиную голову. Мервин знал, что эти дикие разбойники-норманны с особым почтением относятся к музыке и поэзии. В их жестких душах каким-то образом уживается удивительное чутье ко всякого рода гармоническим звукам. Своих скальдов они сажают на пирах на особо почетное место, ибо те, кто обладает поэтическим даром, считаются у них избранниками и даже сам Один с превеликим трудом, хитростью и обманом, добыл для себя мед поэзии. И сейчас Ролло почтительно слушал друида, далеко не всегда понимая, о чем тот поет, но ощущая завораживающее воздействие благозвучных струн. В глазах его появилась умиротворенность, черты лица разгладились, и друид видел иным зрением, что его внутренний свет ровно мерцает.

И снова преображенный,

Был я голубым лососем,

Был я собакой, оленем,

Косулей на склонах горных…

Эмма слушала, не перебивая, хотя друид пел о том, что претило ей – странствиях души. Когда же окончилась песня, он нарочито положил арфу так, чтобы девушка могла ее коснуться. Эмма затрепетала.

– Наши барды всегда ценили арфу, – заметил Мервин, не глядя на нее. – Христиане в своих храмах поражают верующих иным, пожалуй, более совершенным инструментом – органом. Я слышал его и был изумлен его могучим многоголосием. Но когда душа жаждет музыки, не все ли равно, какие крылья поддержат голос и душу в их полете?

«Возьми!» – мысленно приказал он, глядя в ее расширившиеся глаза.

Девушка повиновалась. Друид не ошибся, полагая, что она обучена играть. Поначалу неловко, точно припоминая, потом все увереннее и прекраснее зазвучала арфа. Безусловно, у Эммы был божественный дар, и каждый звук, казалось, минуя ухо, входит прямо в сердце. И озарялась тьма, окутывающая девушку, и хотя боль и не уходила из ее глаз, но открывались врата ее запертой души.

Огненные точки плясали в ее темных, как у лани, глазах. Эмма смотрела на огонь, словно черпая в нем силу. И вдруг зазвучал ее голос:

Мой друг, огонь, гори, гори,

Скажи, в грядущем что нас ждет?

Средь пустошей моей судьбы

Скажи, что в жизнь мою войдет?

По тропке мрачной и крутой

Ведет меня дорога в мрак.

Скажи мне, светлый друг огонь, —

Кто друг в пути мне, а кто враг?..

Даже у Мервина перехватило дыхание. Боги, о боги – какой голос! Немудрено, что, обладая таким даром, эта девушка страдала, не давая ему выхода. Какое же несчастье гасило в ней благотворные порывы чувств? Но если она способна так петь, значит, не все потеряно, нежность и надежда еще могут воскреснуть в ней. Силы тьмы не навечно овладели ее душой.

Я духу светлому огня

Поведаю печаль мою.

Где ждет пристанище меня?

Забуду ль тех, кого люблю?

Теперь и Ролло не был праздным слушателем. Он приподнялся, сел, не сводя с девушки восторженного взгляда. Но вместе с восхищением в его глазах была и боль. Оказывается, он вовсе не знал свою пленницу, наталкиваясь в ней на отчаяние и ненависть, которые сам же и породил. Так кто же она? Колдунья или фея, огрызающийся волчонок или лань?

Лицо девушки было печальным, в глазах стояли непролитые, затаившиеся слезы. Арфа звучала все глуше, звуки растворялись в рвущейся наружу боли.

Наконец последние аккорды замерли под сводом пещеры, и стало так тихо, словно вместе с пением исчезли, завороженные, все звуки мира. Три человека, как безмолвные духи, застыли у огня. Девушка сдавленно застонала и, отложив инструмент, кинулась прочь.

Ролло хотел было догнать ее, но друид успел поймать его за запястье.

– Не надо. Не делай этого. Дай ей хоть на миг забыть, что она твоя пленница. Она не убежит, но ей станет легче, если сейчас она побудет одна.

Ролло остался на месте. Мервин наблюдал за ним. Лицо норманна было сумрачным.

– Тебе нравится эта девушка? – спросил друид.

– Давно уже ни одна женщина до такой степени не занимала мои помыслы. Но она принадлежит не мне. Ее избрал для себя Атли, мой младший брат, – ответил Ролло.

Вначале щеки Мервина дрогнули в улыбке.

– В ней столько сил, что она никому не будет принадлежать полностью. Если, конечно, сама того не пожелает.

Ролло нетерпеливо повел плечами. Достав кинжал из ножен, он вонзил его по рукоять в мягкую почву у камней очага. В каждом его движении чувствовалось едва сдерживаемое напряжение.

– Я в одном лишь уверен – кто бы ни взял ее себе, тот никогда не сможет сказать последнее слово.

Мервин смотрел на одиноко лежащую арфу. Ее корпус был сделан из священного дуба, а ветви – из рогов могучего тура, сам верховный друид произнес над ней заклинания. Мервин гордился тем, что обладает ею. Однако сейчас ему казалось, что чудесный инструмент больше не принадлежит ему. Арфа словно признала рыжую девушку новой хозяйкой и сейчас тосковала о ней.

Но не одна она. Норманн также не мог отвести глаз от занавешенного шкурой входа в пещеру.

– Не сбежала ли она, вопреки тому, что ты говоришь?

– Нет, не тревожься.

– Ты не знаешь эту безумную, Мервин. Она, точно завороженная, только и помышляет о том, как бы бежать, и готова скорее погибнуть, нежели признать свое поражение.

– А ведь как раз это и нравится тебе в ней, норманн. То, что она силой равна тебе.

Ролло натянуто рассмеялся.

– Ты бредишь, жрец. Взгляни на эту пичугу и на меня.

– Не об этом речь, Ролло, и ты прекрасно меня понял. Окажись ты на ее месте, разве смирился бы ты с поражением и пленом? Разве не помышлял бы о мести?

С минуту Ролло пребывал в задумчивости.

– Ты многого не ведаешь, Мервин, но помимо ненависти эта девушка должна испытывать хоть каплю благодарности ко мне. Пожалуй, я вполне заслужил это.

– Это так и есть, – отвечал друид. – Подобрав тебя беспомощного в лесу и защитив от волка-оборотня, – разве она не доказала это? Однако пока девушка остается пленницей – ты никогда не услышишь от нее слов благодарности.

– Кровь Локи! Но она принадлежит не мне, а моему брату. Это ему я дал слово, что сохраню Эмму для него!

Мервин снова улыбнулся.

– Ответь мне, сын севера, покоритель земель, разве ты отпустил бы ее, если бы не было и речи о твоем брате? Нет? Тогда скажи, кто кого крепче держит? Кто у кого в плену?

Глаза Ролло расширились, брови изумленно приподнялись. Но вслед за удивлением пришло понимание. Он опустил глаза и отвернулся.

Мервин поднял голову. Огромная полная луна глядела с высоты прямо в расселину свода пещеры. Наступало время для молитвы и заклинаний, обращенных к силам природы. Но чтобы говорить с богами, нужен покой, а Мервин не ощущал его. Мучительное напряжение, исходившее от норманна, невольно передавалось и ему, и Мервин ничего не мог с этим поделать, его душа была слишком восприимчива к чужим страстям. Воистину он сможет вернуться к своим обязанностям лишь тогда, когда эти двое покинут его землю.

Ролло вновь обратил взор на вход в пещеру. Друид настойчиво повторил:

– Дай ей побыть одной. Неплохо, если она даже заплачет. Так найдет выход ее болезнь.

– Болезнь?

Мервин снисходительно улыбнулся.

– По-твоему, болезнь – это лишь простуда, ломота в зубах или кровоточащая рана. Но душа, норманн, тоже бывает больна, изранена и истекает кровью. Она тоже нуждается в лечении. Я мог бы помочь этой девушке, если б она позволила, если б согласилась. Но эта христианка не верит мудрости друидов и упорно отказывается довериться.

Ролло из-под темных бровей взглянул на него.

– А ты и правда мог бы помочь ей?

Мервин кивнул.

– Я в силах облегчить ее страдания. Слезы и смех – вот что излечит ее оледеневшее сердце. Но она забыла, что это такое. Ты ведь ни разу не видел, как она плачет или смеется, не так ли, Ролло? Хорошо еще, что она не разучилась петь. О, если бы сейчас, когда душа ее дрогнула, она позволила мне помочь!

– А что для этого требуется?

– Сущая малость. Ее согласие. Но дать его она наотрез отказывается.

Ролло размышлял, пока Мервин смотрел на луну. Удача, что полнолуние совпало с праздником Солнца. Бог Луны явился во всей красе, чтобы принять свою светлоликую супругу, со всех сторон в священную рощу соберутся окрестные жители, оставленные слугами Христа и вновь обретшие опору в древней вере. Богу Таранису будет принесена великая жертва, а в людских сердцах окрепнет надежда.

– Что-то и в самом деле девушки долго нет, – заметил Мервин. – Беда, если она направилась к священной роще. Вход туда заказан всем, пока не наступит праздник.

Ролло поднялся, отбросив на стену пещеры огромную тень.

– Я приведу ее. А ты будь наготове, Мервин. Думаю, мне удастся ее уговорить.

Друид имел основания сомневаться в словах норманна, но все же стал раскладывать мешочки с дурманящими снадобьями из истолченных в порошок трав. Вскоре у входа в пещеру зазвучали голоса, но голос Эммы по-прежнему звенел ненавистью:

– Оставь меня наконец, варвар. Я вполне могу идти сама.

Когда они вошли, Ролло подтолкнул девушку к друиду.

– Вот она! Я же говорил, что она согласится.

Друид несколько мгновений вглядывался в разгневанное, пылающее лицо Эммы.

– Ты в самом деле решилась?

– Что?

– Ты согласна?

– Конечно! Это все, о чем я могла бы мечтать.

Мервин, справившись с удивлением, указал прямо перед собой.

– Садись здесь.

– Это еще зачем?

– Так надо.

Когда она повиновалась, жрец высыпал в огонь свои снадобья и, подняв руки, стал на старобретонском языке творить заклинания, обращаясь к исчезающему в отверстии скалы светилу. В пещере запахло сгоревшими травами, дым сделался сначала розовым, потом белым, густым и тяжелым. Он стелился внизу и ел глаза так, что наворачивались слезы, но вместе с тем ощущалось и легкое головокружение. Эмма недоуменно поглядывала то на очаг, то на мрачно-торжественного Мервина. Друид сделал знак Ролло отойти и повернулся к девушке.

– А теперь смотри мне прямо в глаза. И постарайся ни о чем не думать.

– Что за дьявольщина! Это колдовство?

– Делай, как я говорю.

Эмма, еще ничего не понимая, стала вглядываться в костистое лицо Мервина. Постепенно она словно перестала замечать, что глаз жреца слегка косит, видела лишь зрачки – огромные, темные, пронзающие ее насквозь, заполняющие собой весь мир. Руки и ноги девушки словно налились свинцом, во всем теле чувствовалась ватная слабость, а голова, наоборот, стала удивительно легкой. Друид медленно склонился над ней, протянул руку, погладил ее лицо и заслонил ладонью глаза.

– Спи!..

Ролло видел, как медленно откинулась назад голова Эммы, словно ее тянули сзади за волосы, как покорно опустились веки, как она слегка покачнулась, словно повинуясь легчайшему движению воздуха. Невероятно, но она спала! Так приказал ей друид, и она подчинилась его воле.

Лицо Мервина выражало крайнее напряжение, по вискам стекал пот, но он не сводил с девушки сосредоточенного взгляда.

– Теперь тебе будет легко… – негромко, но настойчиво бормотал он. – Пусть уходит боль. Вот теперь она в прошлом, она уже ушла. Тебе ведь легко, Эмма?

– Да, – шепнула девушка.

– Великий Один! – изумился Ролло.

Друид жестом велел ему молчать. Все так же пристально, не мигая, он смотрел на девушку.

– Все забыто, образы прошлого тебя больше не ранят. Боли нет, Эмма, боли нет. Ты освобождаешься от нее, ты свободна…

Он повторял это снова и снова.

– Теперь открой глаза.

Медленно, как бы через силу, она подчинилась, но взгляд девушки оставался затуманенным, и Ролло забеспокоился.

– Хорошо ли тебе, Эмма? – спросил друид. – Тебя ничто больше не мучает?

Какая-то тень скользнула по ее лицу. Эмма не отвечала.

– Поплачь, Эмма… – велел Мервин. – Слезы омоют твое сердце.

Губы девушки дрогнули, как у ребенка, который вот-вот расплачется. Но слез не было. Наоборот, минуту спустя ее лицо стало снова непроницаемым.

– Пой, – приказал друид.

И Эмма подчинилась, начав что-то едва слышно напевать. Это был один из церковных гимнов на латыни.

Мервин нахмурился.

– Довольно! А теперь – смейся.

Ролло не сводил с нее глаз, мысленно повторяя приказ друида.

Девушка улыбнулась. С удивлением Ролло увидел, как блеснули в улыбке, словно жемчуг, ее зубы. Как она хороша, когда улыбается… Однако взгляд Эммы по-прежнему оставался туманным.

– Ты чувствуешь радость, Эмма, – твердил друид. – Вспомни же что-нибудь смешное!

Девушка негромко рассмеялась.

– Что ты видишь, что тебя развеселило? – спросил Мервин.

– Я вижу ряженых в день весеннего карнавала. Множество ряженых сегодня в Гиларии-в-лесу. Брат Авель нацепил фальшивую грудь и толстый зад из тряпья, повязал голову шалью. Жители селения толкают его из стороны в сторону, тискают, как… как…

Она вдруг нахмурилась.

– Как норманны…

– Не думай об этом, – твердо приказал Мервин. – Вспоминай лишь о хорошем.

Девушка снова заулыбалась.

– Я вижу нашего аббата, он скатился по льду с горки и упал… Он толстый и забавный. Запутался в своей рясе, его головной убор слетел…

Она засмеялась.

– А что ты видишь теперь?

– Я гонюсь за Ролло с мечом. Норманн уворачивается, а я то и дело промахиваюсь и падаю… Это поистине забавно.

– Хорошо, Эмма. Тебе весело с Ролло? Оказывается, он может быть забавным?

Эмма испустила короткий смешок, но потом лицо ее помрачнело.

– Он… Его люди…

– Не думай об этом. Тебе просто смешно.

Ролло сидел как на иголках. Все происходящее казалось ему колдовством. Девушка смеялась, но это был страшный, неживой смех. К тому же она спала – спала с открытыми глазами.

– А теперь отдохни, – шепнул Мервин. – У тебя легко на душе, но ты устала и хочешь спать.

Веки девушки опустились, и она стала сползать с камня. Ролло едва успел ее подхватить.

– Все, – устало выдохнул друид, бессильно уронив голову. – Отнеси ее на ложе. Она отлично выспится, но завтра моя воля все еще будет с ней. Боюсь, даже самые серьезные вещи будут ее смешить.

Ролло уложил девушку и вернулся к огню. Мервин выглядел безмерно утомленным.

– Как она сопротивлялась… Что ты сделал с нею, норманн, откуда в этом существе столько гнева? У нее нет слез.

– Зато остался смех.

Друид медленно отер рукавом своей хламиды вспотевшее лицо.

– Как тебе удалось уговорить ее, Ролло?

– А я и не уговаривал, – беспечно ответил норманн. – Легче корову научить летать, чем в чем-то убедить эту упрямицу.

– Тогда как же… – взгляд Мервина стал тревожным. – Ты хочешь сказать, что она не дала своего согласия?

– Нет. Но я спросил, хочет ли она, чтобы я дал ей свободу. А ты ничего не объяснил. Да и какая, в сущности, разница, клянусь Валгаллой? Ведь все получилось как надо.

Друид нахмурился.

– Вот отчего мне было так тяжко! Она не хотела этого, но я ее вынудил. Возможно, в этом и нет греха, но я слишком настаивал. Теперь духи долго будут будоражить ее кровь, и она может совершить что-либо неожиданное. Тебе придется следить за ней.

– По-моему, все последнее время я только этим и занят.

Мервин задумался.

– Когда она проснется, ей необходима радость. Тогда ей станет легче. Что ей нравится?

Ролло задумался.

– Мой кинжал. Она только и помышляет о том, как бы им завладеть.

– Нет, – Мервин покачал головой. – Кинжал не годится. Ее должно поразить нечто иное. Например…

Его взгляд остановился на горшке, который расписывала Эмма.

– Это могут быть цветы. Девушки любят цветы. Принеси ей, и пусть она увидит их, когда проснется.

– Цветы? Она что, кобылица, чтобы радоваться траве?

– Делай, как я говорю, если хочешь помочь.

Поразмыслив, Ролло вышел на залитое лунным светом плато.

– Цветы, – бормотал он. – Когда это женщинам дарили цветы? Женщины любят блеск золота и драгоценных камней. Впрочем, дары Герика не заинтересовали ее. Странная девушка… Ее не влечет золото, а, как утверждает друид, ей нравятся цветы…

Ролло пожал плечами и, улыбнувшись луне, зашагал через лужайку.

Света луны было достаточно, чтобы он мог различить цветущие растения среди гущи трав. Вынув кинжал, он стал срезать их, как крестьянин жнет колосья. Цветы пряно пахли, и это было приятно. В конце концов Ролло набрал целый сноп, так что едва мог его обхватить. Постепенно продвигаясь, он добрался до края плато, откуда начинался пологий спуск. Внизу открывалось обширное открытое пространство, охватывающее рощу древних корявых дубов. Над их курчавыми вершинами, отражая лунный свет, возвышались верхушки гранитного кромлеха. Колдовским очарованием веяло от этого пейзажа, и Ролло, этот суровый язычник, много повидавший на своем веку, замер, словно завороженный, не в силах отвести взор. Это и была священная роща друидов, о которой говорил Мервин, не советуя своим гостям ходить туда. Но сейчас эта группа деревьев неумолимо тянула к себе Ролло. Под звездным небом внезапно раздался протяжный, раскатистый хохот филина, и викинг вздрогнул.

– Колдовство, – проворчал он и, повернувшись, медленными шагами возвратился к пещере Мервина.

Глава 14

Эмма проснулась почти в полдень и несколько минут недвижимо сидела на ложе, не в силах вымолвить слова. Меховое одеяло, изголовье и даже подножие каменного возвышения было усыпано пестрыми лесными цветами. Уже привядшие, они все еще источали ароматы леса и луга. Это было похоже на чудо. Девушка радостно засмеялась, прижав их к лицу. Это было восхитительно!

В пещере никого не было, очаг погас, но свет проникал снаружи через вход с приподнятой шкурой. Эмма услышала голоса Ролло и Мервина и побежала к ним, все еще сжимая в руках стебли цветов.

– Они прекрасны! О, Мервин, не знаю, как и благодарить!

Они оба воззрились на нее, после чего друид проговорил:

– Это не я принес их для тебя, а Ролло.

– Ролло?

Эмма мгновение изумленно глядела на норманна. Потом улыбнулась и рассмеялась светлым и легким смехом:

– Вот уж никогда бы не подумала! Я признательна тебе, варвар.

Ролло смотрел на нее как завороженный. Она улыбается! Она благодарит его!

– Пожалуй, это все же затея Мервина, – сказал он, отводя взгляд.

Эмма снова стала смеяться.

– Какие вы оба забавные!

Они смотрели на нее с немым изумлением, а девушку все больше веселил их ошарашенный вид.

– Мервин, ты и в самом деле колдун, – произнес Ролло, когда Эмма, пройдя мимо, уселась среди зелени на покатом склоне и стала плести венок. – Что ты с нею сделал?

– Я предупредил тебя, что вчера мне пришлось призвать на помощь могучие и страшные силы. Теперь она целый день будет сама не своя. Боги! Надеюсь, это не причинит ей вреда.

– Вреда?

Друид мрачно кивнул.

– Духи могут разгневаться за то, что их вызвали к тому, кто не хотел их, – и призовут на нее проклятье.

Ролло смотрел на Эмму. Ее волосы горели, как пламя среди зелени и цветов. Она кружилась, что-то напевая и смеясь. Викинг и сам не заметил, как губы его тронула улыбка.

– Как бы там ни было – но такой она нравится мне. А духи… Посмотрим, смогут ли они причинить ей зло, если я этому воспротивлюсь.

Мервин едва заметно вздрогнул.

– Ты самонадеян, норманн!

Ролло согласно кивнул.

– Да, мне всегда нравилось иметь дело с невыполнимым и выходить победителем.

В этот день его пленница и в самом деле была сама не своя. Ею овладела потребность в беспрерывном движении, она ни секунды не могла усидеть на месте, а аппетит у нее был поистине волчий. Эмма без умолку болтала, приставая то к Ролло, то к Мервину с чрезвычайно странными вопросами.

– Мервин, у какой матери пять сыновей и у всех одно имя?

Друид сначала пытался отгадывать, но потом лишь отмахнулся. Эмма смеялась:

– Рука! Рука – матушка, а ее сыновья – пальцы. Какой ни возьмешь – всякий пальцем называется.

Эмма тут же опять спросила:

– А какой камень на дне реки лежит?

Мервин невозмутимо смотрел на нее.

– Что ты имеешь в виду? О какой реке ты говоришь? Да мало ли камней на дне?

Эмму его недоумение только веселило. Она взялась за Ролло. Тот отшучивался, но вышло, что случайно угадал:

– Покрытый илом!

– Правильно!

Она почти прыгнула на него, как щенок, и опрокинула навзничь. Ролло сперва опешил, потом, смеясь, обнял ее. Какая она изящная и маленькая! И какая желанная… Дурачась, он замкнул кольцо рук, стараясь не причинить девушке боли, но ладони невольно ощутили живую гибкость ее тела под платьем. Пальцы викинга дрогнули – Эмма не сразу заметила это в пылу шуточной борьбы. Но внезапно она замерла, словно прислушиваясь, а затем круто повернулась к нему, и странное выражение мелькнуло в ее глазах. Нечто похожее на страх… Ролло сам испугался, боясь разрушить то доверчивое очарование, которым окружили ее чары Мервина, и почти грубо отстранил девушку.

Эмма ненадолго притихла. Мервин и Ролло, словно выжидая, поглядывали на нее. В конце концов она улыбнулась и спросила:

– Что с вами?

Оба молчали, отводя взгляды. Эмма сидела нахмурившись, а затем вышла из пещеры, но через какое-то время они услышали, как она беспечно напевает.

– Ф-фу. – Ролло облегченно перевел дыхание. – Никогда бы не подумал, что буду бояться прикоснуться к этой рыжей.

Возбуждение не покинуло Эмму и с наступлением темноты. Она все время куда-то убегала, теснота пещеры томила ее, девушка словно не находила себе места. Когда же на небе показалась луна, Ролло нашел ее у края плато, где Эмма сидела, обхватив колени и неотрывно глядя на рощу друидов.

– Смотри, какая красота, – сказала она, кивнув в сторону светящихся мертвенной зеленью камней среди крон деревьев. – Ты был там?

Ролло опустился рядом. Его мучительно тянуло к ней, но он сцепил кисти, чтобы вновь не схватить девушку в объятия.

– Нет, – ответил он, стараясь не думать о ее теле, ее запахе. Сосредоточившись, он смотрел только на рощу друидов. – Нет, я не ходил туда. Мервин говорит, что это заповедное место, там обитают боги друидов.

Эмма насмешливо фыркнула.

– Норманны не боятся осквернять христианские храмы, въезжая туда верхом, и устраивать пиршества в святых местах. Откуда бы взяться такому трепету перед этой грудой старых камней?

Ролло глядел на ее тонко очерченный профиль, мягко освещенный лунным светом. Сделав судорожный глоток, он ответил:

– Возможно, потому, что только могучие боги могли расставить кольцом столь огромные глыбы. Смертным это не под силу.

Эмма задумалась, слегка оттопырив нижнюю губу.

– Да, они огромные, но бездушные. В лесу возле Гилария тоже был дольмен, мы плясали вокруг него в лунные ночи, водили хороводы. А в ночь, когда все это закончилось, я даже спала на нем вместе с Ги.

Не понимая почему, Ролло ощутил боль.

– Кто такой Ги?

– Мой жених.

Оба замолчали. В воздухе висело напряжение.

Эмма не понимала, что с ней происходит. Отчего она так снисходительна к своему врагу? Только потому, что вчера он обещал ей свободу? Но это было вчера. Весь день она была уверена, что он выполнит свое обещание, но сейчас почему-то усомнилась.

– Ты любила этого Ги? – вдруг спросил норманн.

– Любила? – Она задумалась. – Он был красивый, образованный и нежный. Мы были помолвлены с детства. Да, наверное, я любила его. По крайней мере, мне было хорошо с ним. Мы бы прожили с ним счастливую жизнь. Но твои люди убили его, и что теперь об этом говорить. Да пребудет душа его в мире. – Она со вздохом сотворила знак креста.

Ролло глядел на нее, и сейчас Эмма почему-то боялась встретиться с ним взглядом. В недрах ее существа пробудилось нехорошее, злое чувство, и она была не рада его пробуждению.

– Ты исполнишь то, что обещал? – Теперь она глядела ему прямо в зрачки. – Ты вернешь мне свободу?

В освещенном луной лице викинга не было ни тени улыбки.

– Будь ты моей пленницей, я бы сдержал слово. Но ты принадлежишь моему брату…

Эмма вскочила словно подброшенная.

– Значит, ты солгал мне?

Ролло тоже поднялся. Теперь он глядел на нее сверху вниз.

– Я могу обещать, что употреблю все свое влияние, чтобы Атли отпустил тебя. Но, Эмма, послушай…

Он шагнул к ней, но девушка отпрянула. Он видел, что злые слова уже готовы сорваться с ее уст.

– Ты… Ты…

Она высоко подняла подбородок, и Ролло безумно захотелось поцеловать ее губы.

– Я тебя ненави…

Он оборвал пышущую ненавистью тираду поцелуем.

Он не обнял ее, не удержал, а всего лишь наклонился к девушке и крепко поцеловал. Это был короткий, почти безвкусный поцелуй, но Ролло не мог отказать себе в нем.

Когда он выпрямился, Эмма, сузив глаза, смотрела на него. Ей понадобилось немного времени, чтобы опомниться. Лицо ее исказили гнев и омерзение. Она медленно вытерла губы рукавом хламиды, продолжая глядеть на норманна, и закончила фразу:

– Я тебя ненавижу!

– Постараюсь это и дальше терпеть, – печально заметил Ролло и попытался положить руки ей на плечи.

– Не прикасайся ко мне! – отчаянно завопила девушка, пытаясь вырваться.

– Эмма!..

Но она с размаху ударила его кулаком по губам. Маленький кулачок – но Ролло ощутил соленый вкус крови. Не успел он опомниться, как Эмма что есть силы нанесла удар коленом в пах.

Ролло застонал и согнулся.

– О, змея! – клял он ее, когда девушка со всех ног кинулась прочь.

Он выждал, пока боль немного утихнет, перевел дух и поднял голову. И сейчас же закричал:

– Нет, Эмма! Нельзя! Стой!

Девушка, прыгая, как лань, неслась в сторону рощи друидов. Тяжело переваливаясь, викинг поспешил за ней.

– Остановись, безумная!

Но она уже пересекла открытое пространство, и ее фигурка скользнула под врата гигантского дольмена – циклопическую плиту, каким-то чудом взгроможденную на несколько каменных столпов. Один из них рухнул, но другие все еще прочно поддерживали свод.

Здесь девушка замедлила шаги. Мощь этого сооружения невольно подавляла. Остановившись в нерешительности, она невольно коснулась груди.

– Боже всеблагой и правый!..

Она ощутила облегчение, помянув своего Господа. Что бояться этих безгласных глыб, если она под Его защитой? К тому же камень вовсе не так страшен, как преследующий ее норманн…

Она торопливо оглянулась. Ролло стоял в нескольких шагах от нее как бы в раздумье – что предпринять. Лунный свет выхватывал из мрака его сильную фигуру с наброшенной на обнаженные плечи накидкой Мервина. Эмма видела, что Ролло колеблется, и это позабавило ее. Оказывается, эта груда камней способна остановить великого Ролло! Ей стало смешно, и легкий страх, что коснулся было ее, тут же испарился. Теперь она чувствовала только свое превосходство над язычником.

– Эй, варвар! Похоже, у тебя недостает духу последовать за мной? Что ж, ложись, как пес, здесь, у входа, и ожидай, пока мне заблагорассудится вернуться.

В ее голосе слышалась неукротимая дерзость. Ролло видел, как хрупкая тень девушки исчезла под гигантским каменным навесом, что-то напевая.

Дохнуло ветром, взволновавшим травы. Вскрикнула ночная птица. Ролло тряхнул головой. Он никогда не боялся смерти, но непонятное пугало его. И все же он не мог допустить, чтобы эта пичуга одержала над ним верх. Великий Один! Он и в самом деле не раз входил в храмы Распятого, чтобы взять золото и парчу, да и среди подобных камней ему порой приходилось останавливаться на ночлег и разводить костры. Отчего же сейчас он поддался пустой болтовне Мервина?

Снова зловеще простонала птица.

– Чтоб тебя тролль слопал! – выругался норманн и решительно вступил под свод.

Ничего не произошло. Пройдя среди гранитных глыб, он оказался в роще старых дубов, не слишком высоких, но корявых. Между их охватистыми стволами рос подлесок, но когда Ролло прошел дальше, то обнаружил, что здесь роща расчищена и лунный свет, пробиваясь сквозь кроны, ложится на траву, освещая стволы до самых узловатых корней. Далее дубы расступились, и перед ним открылась небольшая насыпь. Она была абсолютно круглой, явно созданной рукой человека. Насыпь кольцом охватывала неотесанные гранитные глыбы. Иные из них стояли стоймя, некоторые рухнули и теперь были наполовину скрыты высокими травами. Одна из глыб в дальнем конце круглой площадки возвышалась над всеми остальными. Это был настоящий исполин. Прямо перед ним лежала плоская сланцевая плита, напоминающая стол либо же алтарь. Один ее край почти ушел в землю, другой же, обращенный к глыбе, был приподнят. Подле него стояла Эмма, разглядывая в лунном свете изображения, высеченные на одной из граней исполина.

Когда Ролло поднялся на площадку и под ногами у него захрустел мелкий гравий, она оглянулась.

– О, это ты, язычник. Значит, хватило духу решиться?

Ее голос был спокоен, и это придало Ролло уверенности.

– Я пришел за тобой. Идем, нам нечего здесь делать.

– Отчего же? Разве это не впечатляет?

Она сделала жест, указывая на многочисленные изображения.

– Посмотри, как красиво. Древние, видно, были большими умельцами.

Ролло приблизился и теперь мог разглядеть на неровной стене причудливую резьбу – не то свернувшиеся кольцом змеи, не то смотанные веревки.

– Да, недурно. Однако нам следует уйти. Это могильник и святилище старых богов, и мне кажется, что я чувствую их взгляды спиною.

Он взял было ее за локоть, но она вырвалась, беспечно смеясь.

– Ты боишься, язычник? Это все от того, что твои боги не в силах защитить тебя от старых демонов. Мой же Господь силен, и я под его рукой. Для меня это всего лишь старые камни, в которых нет ничего дурного.

И она громко запела литанию.

Ее голос высоко вознесся под звездным небом. Каменные глыбы безмолвно внимали этим новым для них звукам. Однако Ролло по-прежнему казалось, что он ощущает чье-то присутствие. Он оглядывался, прислушиваясь к шелесту колышимой ветром листвы.

– Оставь, Птичка. Нельзя оскорблять чужую веру.

Эмма хмыкнула, но умолкла.

– Что я слышу! Ты ли это, могучий ярл, пирующий со своими приспешниками и шлюхами в соборах? Стыдись, великий Ролло Нормандский! Ты изменяешь себе!

В ее голосе слышалась издевка. Ролло облокотился на один из камней и сложил на груди руки.

– Хорошо. Мы можем остаться здесь. Но это пустынное и заброшенное место. Что нам тут делать?

– Здесь красиво, – ответила девушка, вскинула руки к небу и закружилась.

Наконец она остановилась, все еще возбужденно дыша.

– У нас, вблизи Гилария, было нечто подобное и такой же алтарь. Во всяком случае, не менее огромный.

– Ты уже говорила. Ты спала на нем со своим женихом.

– Так и было. Камень еще хранил дневное тепло, и мы на нем прекрасно отдохнули. А этот…

Она коснулась сланцевой плиты.

– О, очень холодный! Однако он сохранился на удивление. Обычно такие глыбы разбивают на части для постройки жилищ благородных людей и каменных оград.

Она вдруг уперлась ладонями и легким прыжком вскочила на алтарь.

– Знаешь, норманн, что мне все это напоминает? Ночь перед тем, как вы ворвались в Гиларий. Ах, как же я тогда была счастлива! И тот, кто был со мной, тоже пугался этих глыб, пока я не заставила его перестать бояться. Однако, клянусь небом, с ним мне было куда приятнее проводить время, чем с тобой, язычник.

– Даже не сомневаюсь, – буркнул Ролло.

Он несколько растерялся, когда девушка взобралась на жертвенник. Луна светила ей в спину, и Эмма казалась ему окруженной странным сиянием. Ролло стало не по себе. Приблизившись, он схватил девушку за щиколотку и потянул к себе.

– Довольно! Спускайся, мы уходим.

Он все еще держал ее за ногу, когда другой она ударила его в грудь, оттолкнув, и тут же вскочила, перебежав на более высокий край алтаря.

– Не прикасайся ко мне! Можешь убираться, если тебя так страшат мертвые камни.

Ролло почувствовал гнев, но сдержал себя. Видимо, Эмма все еще находится под действием чар Мервина, ибо поступает как безумная.

– Успокойся, – миролюбиво сказал он. – Уже поздно, и Мервин заждался нас с горячей похлебкой. Он был бы недоволен, если бы узнал, что ты попираешь ногами алтарь его божества.

– Он не ждет нас. Я видела, как он уходил, когда мы сидели на склоне. Его трудно было не заметить при лунном свете.

Она вдруг улыбнулась, блеснув зубами.

– А ведь ты все-таки оробел, Ролло-левша.

Она рассмеялась, ощущая свое превосходство над ним. Когда они покинут рощу, он вновь начнет ею помыкать, но здесь даже в его присутствии она чувствовала себя совершенно свободной. И это веселило ее. Подхватив край хламиды, девушка закружилась, поглядывая на викинга с насмешкой, и вдруг запела:

Средь лесов и среди вод

Леса дух меня зовет:

Ночью тихой, ночью лунной

Выйди к эльфам в хоровод!..

Как давно это было! Она и представить не могла, что когда-нибудь может повториться нечто подобное. Но ей и в самом деле было удивительно легко. Даже Ролло показался на миг безобидным и милым.

Норманн же словно впал в столбняк. С одной стороны, он был испуган ее поведением, с другой же – зачарован. Никогда он не видел ничего более прекрасного, чем эта рыжеволосая дева, танцующая на черном камне древнего алтаря.

Внезапно Эмма остановилась и замерла, глядя на что-то позади норманна расширившимися глазами.

Он тут же ощутил дыхание опасности и стремительно оглянулся.

На противоположном краю площадки, безмолвные, как духи леса, стояли друиды. Их было не менее десятка, но большинство из них были преклонного возраста и, на взгляд норманна, не представляли опасности. И все же от них исходила волна молчаливой ярости.

Трое из них медленно приблизились. Их длинные белые одежды касались земли, головы были обнажены, длинные волосы, расчесанные, как у женщин, на прямой ряд, ниспадали на плечи.

Впереди шел старый друид, опираясь на тяжелый посох, окованный железом. Его круглое позолоченное навершие сверкало драгоценными камнями. Длинная снежно-белая борода этого друида едва не достигала колен, тонкие, как паутина, седые волосы были лишь немногим короче. Во всем его облике и осанке чувствовалось огромное достоинство, подчиняющая себе сила. Но сейчас лицо его было искажено яростью. Темные глаза полыхали в лунном свете, как угли.

Старик приблизился и, указав костистой рукой на стоявшую на алтаре девушку, что-то пронзительно выкрикнул. Тотчас прочие друиды зашумели, словно разбуженная птичья стая, и стали приближаться, охватывая алтарь полукольцом.

Почти машинально Ролло опустил ладонь на рукоять кинжала. Больше он не шевелился, но, когда друид шагнул к камню, загородил ему дорогу.

Тот что-то проговорил. Властно, точно приказывая. Но Ролло и бровью не повел. Друиды вновь загомонили, и Ролло краем глаза взглянул на них. Нет, эти не опасны. Христианские священнослужители, прячущиеся за частоколом своих монастырей и льющие кипящую смолу на головы осаждающих, куда менее безобидны, чем эта кучка разгневанных старцев.

Ролло чувствовал, как верховный друид сверлит его пылающим взглядом. Он шумно вздохнул и вскинул голову. Жрец отпрянул.

Однако кольцо друидов вокруг них продолжало угрожающе сжиматься.

– Ролло, – услышал он позади отчаянный голос девушки. – Ролло, уведи меня отсюда!

Она по-прежнему стояла на плите, испуганно озираясь по сторонам. Во всей ее фигуре сквозили такой страх и беспомощность, что Ролло ощутил острую жалость. Пусть эти лесные старцы сколько угодно грозят ему – он не даст ее в обиду. Зная не так много слов на бретонском языке, кое-что из того, что твердили друиды, он разобрал. Там повторялись слова «святотатство» и «кара».

– Иди сюда!

Он старался говорить спокойно и властно. Эмма тотчас повиновалась. Спрыгнув с алтаря, она укрылась за его спиной. Сжав одной рукой ее запястье, а другую не снимая с рукояти кинжала, Ролло медленно двинулся на друидов. Верховный друид встал на их пути и, вскинув обеими руками посох над головой и подняв к луне лицо, принялся что-то выкрикивать неожиданно сильным для его почти бестелесной фигуры голосом. Ролло с девушкой приблизились, однако жрец не отступил, когда же норманн попытался его обойти, вновь загородил им дорогу.

– Клянусь злобной Хель! Мне это уже начало надоедать.

Он вновь сделал шаг в сторону, но старый друид мешал ему. Краем глаза Ролло заметил, как в руках друидов заблестели ножи. Он мрачно огляделся, прикидывая, каким может быть исход предстоящей схватки. И сейчас же увидел за одним из монолитов кромлеха, позади толпы жрецов, длинную тень Мервина. Оват стоял, словно окаменев, Ролло смутно различал в лунном свете очертания его неподвижного лица.

– О-эй, Мервин! – окликнул его Ролло, и друиды как по команде повернулись в сторону овата. – Скажи своему патриарху, пусть уйдет с дороги. Клянусь Валгаллой, мне вовсе не по душе устраивать здесь бойню. Мы уйдем с миром, а вы можете делать здесь то, что вам заблагорассудится.

Мервин не двинулся с места и, лишь когда верховный жрец сделал ему знак, приблизился и медленно опустился перед ним на колени. Ролло вслушивался в их негромкую речь, но ничего не уловил, кроме своего имени и все того же слова «святотатство». Затем старый друид с достоинством отступил. Мервин продолжал оставаться коленопреклоненным.

Ролло почувствовал, как цепляется за него Эмма, и ободряюще пожал ей руку. Когда же сделал первый шаг, увлекая ее за собой, друиды безмолвно расступились, давая проход.

Едва роща осталась позади, Ролло не мог отказать себе в удовольствии влепить Эмме крепкий тумак. Однако на этот раз девушка не огрызнулась и вытерпела наказание как должное. После этого Ролло направился к пещере, а Эмма молча двинулась за ним, потирая ушибленное место.

– Может быть, нам стоит уйти прямо сейчас? – спросила она, когда Ролло опустился перед тлеющими в очаге угольями.

Норманн с удовлетворением отметил, что сейчас она говорит о них двоих, как о чем-то едином.

– Возможно. Однако, думаю, стоит дождаться Мервина. Мы были его гостями, и негоже вот так, не простившись, покинуть его. К тому же я хотел бы знать, что решили друиды. Не повредит ли овату заступничество за святотатцев и не нашлют ли они на нас свое колдовство. Говорят, они могут заколдовать нож так, что он будет следовать за тобой через густой лес, пока не вонзится между лопаток.

Эмма фыркнула.

– Обладай они таким волшебством, вряд ли норманнам удалось бы покорить Бретань. Вот уж не ожидала, что ты веришь этому, Ролло.

Ролло поднял бровь, слегка покосившись в ее сторону.

– Кажется, ты сказала, что я боюсь друидов?

Эмма смущенно отвернулась. Прыгнув на ложе и сбросив свои узкие нормандские башмачки, она с ногами забралась на меховое покрывало. Обхватив сверток овечьих шкур, она задумчиво глядела на мерцающие уголья, вспоминая приключившееся недавно. Друиды! Их, оказывается, немало! Мервин казался ей ожившей древностью, его вера не вызывала в ней ничего, кроме жалости и желания наставить на истинный путь… Однако именно он сказал, что хотел поначалу их убить, приняв за норманнов. Но ведь не убил… И все же не стоило бы им сейчас дожидаться овата. Но она вынуждена была подчиниться Ролло, чувствуя себя под его защитой. В глубине ее души была твердая вера, что только этот ее враг сможет надежно оградить ее от опасностей.

Спустя несколько минут Эмма крепко спала.

Ролло сидел у огня, пока тот вновь не подернулся пеплом, поглядывая на уснувшую девушку. Наконец-то она стала доверять ему.

Эмму не разбудило даже возвращение Мервина. Друид был мрачен и немногословен. В молчании он принес охапку можжевеловых ветвей и, бросив их у очага, стал выгребать золу.

– Завтра поутру мы уйдем, – негромко произнес Ролло, наблюдая за ним.

Не отвечая, Мервин ударил кресалом, высекая огонь, и сел, ссутулившись так, что его колени оказались едва не на уровне плеч. Горящий можжевельник издавал пряный, чуть горьковатый запах.

– Верховный жрец Ваархен страшно разгневан, – проговорил наконец Мервин. – Эта девушка совершила святотатство, – продолжал он, и в его голосе слышалась скорбь. – Я пытался объяснить, что она все еще пребывала во власти моих духов, но он не пожелал меня слушать.

– Это я не уследил за ней…

– Ваархен сказал также, что духов с девушкой не было, – перебил норманна Мервин. – У него великий дар глубокого зрения, и я не мог перечить ему.

Оба какое-то время молчали. Когда же Ролло поднял глаза, он заметил, что оват украдкой наблюдает за ним. Викинг выпрямился.

– Мервин, мы беспокоились о тебе. Не навлекли ли мы беду на твою голову?

– Мою? Нет.

– А как обстоит дело с нашими головами?

Друид нахмурился.

– Ваархен девять раз, не переводя дыхания, произнес заклинание и проклял тебя, норманн. Это страшная кара.

Ролло негромко рассмеялся.

– Пустое! Кто только меня не проклинал, но от этого только вши дохнут. А Эмма? Ведь это она плясала на вашем священном камне.

Мервин ничего не ответил. Неторопливо отвязав от пояса мешочек с каким-то порошком и тихо бормоча наговоры, он высыпал его содержимое в огонь. Ролло не придал этому значения. Мервин любил и прежде вдыхать исходящий из очага аромат, напевая свои заклинания. Но на этот раз он поднялся и сделал несколько шагов в сторону.

– Погоди, друид! Ты мне не ответил.

Ролло испытывал раздражение. Отмахиваясь от валившего в его сторону дыма, он наклонил голову, затем присел. Его обволакивал странный сладковатый запах, голова кружилась, по всему телу разливалась томительная слабость. Мысли путались, но чутье подсказывало ему, что опасность близка.

– Мервин, что ты сделал?..

Язык, казалось, распух и еле ворочается во рту. Веки налились тяжестью, и Ролло стал медленно проваливаться в кружащуюся бездну…

…Когда норманн пришел в себя, Мервин как ни в чем не бывало сидел у огня, размельчая в каменной ступе коренья для целебной мази. В котелке над огнем кипела вода, брызги летели в огонь, издавая шипение. Все звуки казались Ролло зловещими, двусмысленными и гулом отдавались в голове. Он еще неважно соображал. Попытавшись приподняться, он обнаружил, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Крепкие ремни из сыромятных кож туго опутывали его ноги до колен, руки были заведены за спину и также связаны.

Ролло потряс головой, пытаясь собраться с мыслями, а затем напряг мускулы и рванулся что было сил, стремясь разорвать путы. Его попытка оказалась тщетной, и он лишь яростно выдохнул воздух, расслабившись.

Мервин наконец-то заметил молчаливую борьбу своего пленника. Лицо у овата потемнело, под глазами залегли тени, но губы были непреклонно сжаты. Хмурясь, он несколько минут наблюдал за новыми попытками норманна освободиться и лишь после этого приблизился.

– Странно, что ты, варвар, так скоро очнулся. Должно быть, Ваархен дал мне недостаточно снадобья. Для такого, как ты, надобно куда больше.

Ролло, сцепив зубы, извернулся и покатился по земле. Именно в этот миг он заметил, что в пещере нет девушки. Туман в голове окончательно рассеялся.

– Отродье тролля, друид! Что ты задумал?

Мервин приблизился, протянул над ним руки ладонями вниз и стал глядеть прямо в глаза викингу. Зрачки его расширились, левый глаз перестал косить.

– Спи, норманн! Пусть сила духов даст тебе покой и отдохновение. Спи…

Ролло изогнулся червем, рванулся и пнул друида связанными ногами в живот, Высокий и тощий Мервин отлетел к противоположной стене и там несколько минут жадно хватал ртом воздух, слегка постанывая. Наконец он смог перевести дыхание.

– Великий отец Ваархен был прав. Ты способен принести зло. А ведь он был на редкость милосерден, сохранив тебе жизнь.

– Что все это значит? Где Эмма?

Откинув рассыпавшиеся волосы, Мервин выпрямился и сложил руки на груди.

– Те, кто следит за священной рощей, видели, как ты пытался помешать нечестивице совершить святотатство, и только это спасло тебе жизнь. Девушка же заслужила свою участь, и завтра на восходе солнца ее принесут в жертву. Она будет сожжена во искупление в священной роще к вящей славе Богини Солнца и повелителя небес могущественного Тараниса.

Несколько долгих минут Ролло не был в состоянии вымолвить ни слова. Оват молча кивнул сам себе.

– Я просил за нее Ваархена, но это было все равно что требовать, чтобы завтрашний день не наступил. У нас не было жертвы, и пришлось бы предать священному огню невинного. Девушка появилась вовремя. Если бы кто-то из бретонцев совершил подобное – друиды сожгли бы всю его деревню. Поскольку же она чужая, никто, кроме нее, не пострадает. Ни я, предоставивший ей кров, ни ты, ее спутник. Ваархен дал мне снадобье, запах которого должен был усыпить тебя, чтобы ты пробыл в забытьи двое суток и пришел в себя лишь тогда, когда уже все совершится. Но у тебя иная, непостижимая сила. Должно быть, другие боги покровительствуют тебе. Я предвидел это, хотя и не смел перечить главе нашего братства. Поэтому я тебя и связал.

– Предусмотрительно, пес, – процедил сквозь зубы Ролло. – И что ж ты намерен делать теперь?

– Ничего. Но тебе придется бодрствовать до того, как все свершится. Ты услышишь радостные крики в роще, когда при первых лучах богини твою пленницу предадут огню в специальной корзине.

– Проклятье, Мервин! Она же убила оборотня!..

Лицо друида оставалось невозмутимым.

– Меня огорчает, что ты очнулся раньше времени. Тебе было бы значительно легче, если бы ты проснулся в положенное время, уже будучи далеко отсюда и в полном неведении. Ибо мы не хотели причинять тебе боль, хоть ты и Ролло Нормандский. Теперь же я пойду и сообщу Ваархену, что зелья, достаточного для всякого смертного, для тебя оказалось мало. Ты крепко связан, но в тебе великие силы, и чтобы ты не помешал торжеству, я должен посоветоваться с братьями.

Мервин вылил из котелка воду на уголья и ушел, оставив Ролло во мраке пещеры. Едва его шаги затихли, Ролло принялся отчаянно пытаться освободиться от пут. Он рычал, напрягая все силы, катаясь по земле, он даже пытался перетереть ремни об угол высеченного в скале ложа. Он весь обливался потом, кости его ломило, но путы не поддавались, лишь сильнее впиваясь в тело. Порой он застывал, тяжело дыша, но через миг вновь начинал бороться. Еще никогда он не оказывался в столь безысходном положении, больше того – его пленил тот, кому он верил. Боги, ему необходимо освободиться, чтобы вырвать Эмму из лап этих безумцев! Они слишком много пережили вместе, чтобы он смирился, предоставив девушку ее участи.

Легкий треск в очаге и мерцающие блики огня привлекли его внимание. Мервин, уходя, загасил огонь, но где-то с краю уголья все еще тлели под грудой сучьев и теперь вспыхнули. Мгновение Ролло глядел на багровые языки, а затем, извиваясь, подкатился поближе к очагу. Раздумывать не было времени, и он решился. Сев спиной к огню и отведя назад руки, он сунул стянутые запястья в огонь.

По его вискам струился пот, он рычал сквозь сцепленные до хруста зубы. Напрягая всю силу рук, он терпеливо ожидал, когда перегорят ремни и он сможет избавиться от пут. Вокруг стоял запах его собственной обугливающейся кожи.

Когда наконец задуманное удалось, он несколько секунд разглядывал покрытые страшными ожогами запястья. Несмотря на боль, Ролло испытывал огромное облегчение и какое-то яростное веселье.

Когда боль стала терпимой и он смог шевелить пальцами, он разрезал удерживающие ноги ремни. Свой кинжал он обнаружил в нише с охотничьим снаряжением Мервина, куда друид его предусмотрительно спрятал. Ощутив в ладони знакомое прикосновение костяной рукояти, он улыбнулся. Кое-что сделано. Он свободен, и его оружие с ним. Теперь следует дождаться Мервина и выведать, где прячут Эмму.

Оват вернулся только часа через два. Ролло уже успел подготовиться к его приходу и даже смазал обожженные места целебной мазью, снимающей боль. Затаившись, как зверь, у входа в пещеру, он наблюдал в щель завесы.

Мервин возвращался не один, а с двумя другими друидами – не старцами, а крепкими длинноволосыми мужчинами. Ролло усмехнулся, поняв, что жрецы решили не рисковать и дали овату подмогу. Но все это ничего не значило для Ролло. Он убил их, едва они, щурясь, вошли в пещеру. Повалив пытавшегося сбежать овата, викинг приставил к его горлу кинжал.

– Ты будешь жить, Мервин, если скажешь, где вы прячете девушку!

Оват прикрыл глаза.

– Я готов к смерти. Ведь она – всего лишь переход к иной жизни. Ударь же, варвар!..

Ролло зарычал и неистово встряхнул друида.

– Будь ты проклят, Мервин! Я не хочу тебя убивать, но мне необходимо найти ее. Ты сам сказал, что я никогда не откажусь от этой пленницы. Говори, где она, и ты еще долго будешь поддерживать огонь в этой пещере и ждать часа, когда придется уйти за озеро в скале.

Мервин едва заметно улыбнулся.

– Ты можешь спрашивать об этом у ветра, камней и деревьев. Они скажут больше, чем я. И не соблазняй меня милосердием, ибо оно передаст меня в руки моих собратьев, которые не простят предательства. А по сравнению с тем наказанием, которое ждет меня, твой кинжал – истинное благо.

Ролло мгновение размышлял, но иного выхода у него не было. Он больше не доверял друиду, ибо теперь они стали врагами.

– Мне бесконечно жаль, Мервин, но если так – тебе суждено принять это благодеяние из моих рук.

Когда тело друида перестало вздрагивать в конвульсиях, Ролло вытер клинок и совершил последнее, что мог сделать для жреца. Он зажег свечу и, вскинув тело Мервина на плечо, направился в глубь пещеры. Темное зеркало пещерного озера мерцало, отражая трепещущий огонек. Ничто не нарушало покоя его поверхности. Выступ, идущий вдоль края, был осклизлым, ступать приходилось с осторожностью. Пещера оказалась меньше, чем Ролло полагал сначала. Отражение сводов в воде делало ее как бы просторнее. И тем не менее Ролло ощутил на лбу испарину, когда обошел озерцо и остановился перед мрачным проходом. Там была вечная тьма. Мистический ужас ожил на миг в его душе, но отступать викинг не был намерен. Подняв повыше свечу, он перевел дыхание, увидев старые деревянные столбы, подпиравшие низкий свод. Они были гнилыми и черными от влаги, но сама мысль, что их утвердили здесь человеческие руки, успокаивала. Ролло сделал несколько шагов. Узкий туннель начал круто спускаться. Что там, в конце, – Трендхейм? У викинга не было ни малейшего желания продвигаться дальше. Он осторожно уложил друида на глинистый пол.

– Прости, Мервин, но без меня и ты бы дальше не прошел. Пусть здесь и будет твое последнее ложе.

Подумав немного, он скрестил руки овата на груди и, по норвежскому обычаю, закрыл ему глаза и ноздри. Затем покинул туннель так скоро, как мог.

Весь остаток этого дня Ролло готовился к тому, что задумал. Оттащив тела друидов подальше в сумрак жилой пещеры и накрыв их ветошью, он расположился у огня. Осмотрев охотничье снаряжение Мервина, он выбрал длинный витой шнур наподобие тех, какими связал его друид, настолько прочный, что мог бы выдержать на весу и кузнечную наковальню. Обвив его вокруг пояса, викинг закрепил на конце шнура тройной изогнутый крюк, который сам же и изготовил для Мервина. О, как он жалел сейчас, что с ним нет его Глитнира. Ничего, поганец Гвармунд еще пожалеет, что взял в руки оружие, принадлежащее роду Пешехода!

Осмотрев лук и стрелы друида, он отложил их, остановив свой выбор на дротиках. Каждый из них был трех с половиной локтей в длину, из доброго ясеневого дерева и с острым ромбовидным наконечником кованой стали. Друид старательно отточил и начистил их в свое время, Ролло же, наоборот, предпочел немного прокоптить их над огнем, чтобы не так сверкали. Он не боялся разводить огонь. Необходимо, чтобы дым поднимался над пещерой, свидетельствуя, что с Мервином все благополучно. Порой викинг окидывал взглядом окрестности – не приближается ли кто-либо к пещере, но вокруг было тихо, заходящее солнце то скрывалось за облаками, то вновь ярко озаряло зеленое плато. Ролло надеялся, что облака не исчезнут и к ночи, ибо ему был нужен полный мрак. Чтобы сделаться еще более незаметным, он даже снял свой кованый обруч, дабы своим блеском он не выдал владельца. Подумав немного, Ролло измазал лицо и тело сажей и накинул на плечи темную накидку друида. После этого он уселся в пещере и стал ждать наступления ночи. Жевал холодную оленину, запивая ее ледяной водой. Единственное, чего сейчас желал Ролло, – чтобы никому не пришло в голову наведаться к овату.

По бесстрастному лицу викинга трудно было определить, в каком напряжении он находился. Так он сидел, почти не шевелясь, пока не взошла луна, и лишь тогда стал проявлять первые признаки нетерпения. Когда же совсем стемнело, он развел огонь поярче и выплеснул в очаг чашу вина.

– Великий Один! Если мы сегодня встретимся с тобой, я приму полный рог из твоих рук. Однако будет лучше, если я принесу тебе богатую жертву кровью врагов. Они кажутся безобидными, но на деле куда опаснее, чем представляется, и сегодня меня ожидает славная потеха. Пошли же мне удачу, отец побед, и пусть мой нож вдоволь напьется росы смерти.[101]

Выждав момент, когда тучи скрыли луну, Ролло во мраке кинулся к роще друидов. Он остановился лишь тогда, когда белесое лунное сияние озарило землю, и залег в высокой траве. Священная роща была перед ним как на ладони, вокруг все было тихо, и ничто не предвещало завтрашних событий. Трещали сверчки, травы слабо шевелились под порывами ветра. Ролло подумал об Эмме. Он не знал, где она и что с ней. Но он хорошо помнил, что сказал Мервин: ее принесут в жертву лишь на рассвете. Главное, чтобы с девушкой ничего не случилось до того, как он сумеет отбить ее. Зная ее нрав, можно ожидать всякого.

Вновь прозрачное облако приглушило лунный свет. Теперь Ролло продвигался ползком, помня со слов овата, что за рощей пристально следят. Поэтому он направился не в сторону каменного портала, а прямиком к зарослям, успев добраться до них до появления светила.

Ветер шумел листвой, и сколько Ролло ни прислушивался, он не мог уловить ничего подозрительного. Однако он продолжал двигаться с чрезвычайной осторожностью, замирая в тени деревьев. Близ гранитного кольца кромлеха он задержался долго, ожидая, когда длинное облако окончательно скроет лик луны, и лишь когда наступил абсолютный мрак, он взбежал на насыпь и, шурша гравием, понесся в сторону каменного колосса.

Взобраться на него было для Ролло делом немногих секунд. Еще в лесу он взял на изготовку шнур с крюком, теперь же, раскрутив его, он с силой забросил крюк на вершину менгира, дернул и, почувствовав, что тот прочно зацепился, стал подниматься на вершину.

Каменная глыба имела наверху, как он и ожидал, неровную площадку, достаточно большую, чтобы на ней мог улечься человек такой комплекции, как Ролло. Викинг быстро свернул шнур и приник к камню. Теперь он находился вровень с верхушками старых бретонских дубов, не столь высоких, сколь кряжистых, и заметить его мог лишь наблюдатель, засевший на самой вершине дерева. Когда луна вновь осветила окрестности, вся площадка кромлеха оказалась перед ним как на ладони.

Норманн пролежал достаточно долго, чтобы убедиться, что принял предосторожности не напрасно. Две тени, привлеченные, видимо, легким шумом, когда он подбирался к менгиру, появились на площадке. Не издавая ни звука, они скользили между камней. Не знай Ролло, что это существа из плоти и крови, он оледенел бы от ужаса – так бесшумно двигались они по древнему святилищу и столь неожиданным было появление их безмолвных фигур в островерхих капюшонах. Друиды дважды обошли площадку, но, не заметив, видимо, ничего подозрительного, снова удалились в лес. Ролло перевел дыхание, устроился поудобнее, уложив рядом дротики, и застыл в ожидании.

Ждать пришлось долго. Лес шумел под порывами ночного ветра. Порой в отдалении подавал голос волк или вскрикивала сова. Викинг разглядел даже ее серую тень, бесшумно кружившую над вершинами. Порой Ролло даже начинал дремать.

Но едва стало светлеть, до него донесся некий звук, настолько тихий, что ему пришлось напрячь слух, чтобы убедиться, что это не посвист ветра, а пение. Затаившись в складках гранита, он ожидал.

Это пение, монотонное, то нарастающее, то едва различимое, слышалось теперь вполне отчетливо. Сквозь листву мелькнул свет факела, сначала одного, потом еще и еще, и Ролло увидел целую вереницу движущихся огней. Их свет выхватывал из темноты идущие попарно фигуры в белых одеяниях. Они медленно и торжественно приближались. Впереди выступал верховный друид Ваархен – Ролло узнал его по длинной бороде. Седины жреца венчал венок из дубовых листьев.

Когда жрецы леса вступили на площадку, они трижды обошли ее по кругу под собственное пение, то неторопливое, то ускоряющееся.

Приникнув к камню, Ролло пристально наблюдал за ними. Он видел, что двое друидов несли на плечах шест, на котором был подвешен внушительных размеров котел. Шествие замыкал украшенный гирляндами цветов белый бык, которого также вели жрецы. Девушки нигде не было видно, и Ролло забеспокоился, пока не обнаружил, что в самом конце процессии двое здоровенных друидов поддерживают под руки низкорослого собрата в длинном белом балахоне, с лицом, закрытым капюшоном. Вскоре они отстали от шествия и остановились у отдаленных глыб. Ролло теперь наблюдал только за ними. Маленькая фигурка казалась стройной, несмотря на многочисленные складки балахона, и Ролло окончательно почти уверился, что это и есть Эмма. Однако покорная неподвижность фигуры заставила его усомниться. Быть не могло, чтобы эта девушка, подобно белому быку, смирно стояла в стороне, дожидаясь, когда придет ее час быть принесенной в жертву! Оставалось одно – ждать, когда его сомнения рассеются окончательно, и, похоже, это произойдет лишь тогда, когда дело дойдет до заклания.

Время тянулось невыносимо. Острые камешки терзали обнаженную грудь Ролло, но он не решался пошевелиться, дабы не выдать себя. Теперь в кольце кромлеха было достаточно света. Кроме факелов, друиды развели еще и громадный костер. Ролло видел, как Ваархен извлек из складок одеяния золотой серповидный нож и к нему подвели белого быка.

Убил он его неплохо. Ролло и не подозревал, что в этом тщедушном теле кроется столько сил. Сверху ему было видно, как друиды стали наполнять медный котел кровью жертвенного быка, поставив его затем на огонь. При этом они не прекращали петь и двигаться вокруг огня в торжественном хороводе.

Небо над лесом все более светлело. Друиды продолжали свой ритуал, но теперь пение звучало монотонно, напоминая гудение отяжелевшей пчелы. Мелодии уже было не различить, остался лишь тягучий, бесконечно повторяющийся ритм. Ваархен стоял внутри круга, порой простирая к небу руки и торжественно провозглашая древние заклинания. Во всем этом была какая-то магия. Голоса друидов вибрировали в воздухе, и сам он, казалось, также дрожал. Ролло всей кожей ощущал его колебания и невольно напрягался, чувствуя, как гулко бьется сердце.

«Один! Что я делаю здесь? Что, если девушку доставят сюда уже умертвив, и мне останется лишь созерцать, как эти лесные отшельники станут лакомиться жертвенным мясом на заре?»

Но нет, Мервин говорил, что ее сожгут в роще при первых же лучах солнца. Поэтому Ролло неотрывно вглядывался в маленькую фигурку в отдалении. Оба друида, стоявшие рядом, притопывали, возводя руки и подпевая в унисон водившим хоровод.

«Проклятье! Птичка, если это ты, то сопротивляйся, кричи, бранись, как одна ты умеешь! Что они сделали с тобой, что ты смирилась? Наверняка и здесь не обошлось без их колдовства».

Друидов собралось у алтаря около полусотни. Ролло не ожидал, что их окажется так много. К тому же он видел, как сквозь листву мелькают все новые огни. Друиды или кто-то еще – он не знал, но их действительно немало. Лица жрецов, полускрытые капюшонами, были смутно различимы в оранжевом блеске огней. Теперь они швырнули свои факелы в костер и, мерно хлопая в ладоши, пели, выделывая несложные па своего танца. Двигались они плавно, образуя группы и расходясь, пока не выстроились в круг, подобный камням кромлеха. Ваархен стоял, слегка покачиваясь и звучно произнося свои заклинания. Неожиданно он вскрикнул и простер руки к розовеющему востоку. Пение прекратилось, установилась тишина, лишь слышалось потрескивание огня в костре, да бормотала в котле жертвенная кровь. В это время из леса появилось несколько фигур в темно-зеленых одеяниях, какое носил и Мервин. Двое несли огромную плетеную корзину овальной формы, остальные были навьючены дровами. Пока белые друиды пребывали в неподвижности, замерев в трансе, оваты обогнули площадку и, взойдя на нее близ менгира, на котором расположился Ролло, стали складывать принесенные поленья на алтаре. Затем поверх них установили корзину – и до Ролло донесся запах масла, которым, по-видимому, было сплошь пропитано ивовое плетение. Он беззвучно выругался, но вместе с тем ощутил и облегчение. Значит, сожжение состоится все-таки здесь, и он не зря столько времени проторчал на своем камне, наблюдая за таинством лесных жрецов.

Зеленые оваты уже покидали площадку, когда Ролло заметил, что один из них как бы замешкался и сделал несколько робких шагов в сторону Ваархена, словно намереваясь что-то сообщить. Однако ближайший к нему белый друид сделал отрицательный жест, и оват, так и не решившись приблизиться, исчез. Ролло немного расслабился. Кажется, он догадывался, что хотел сообщить оват. Вряд ли они могли не обратить внимания на отсутствие Мервина, возможно, уже побывали и в его пещере. Слава Одину, что додумались они до этого лишь тогда, когда белых друидов волновал только розовеющий восток.

Старый Ваархен неожиданно издал торжествующий вопль, и все друиды подхватили его. В этом крике слились приветствие и ликование. Первые лучи восходящего светила коснулись верхушек деревьев, ударили прямо в глаза таившегося на вершине мегалита викинга. Стало совсем светло, и Ролло уже не на шутку опасался, как бы жрецы его не заметили. Он слился с камнем и, щурясь, наблюдал, как два друида подвели к Ваархену маленькую фигурку и тот резким движением разорвал на ней одеяние.

И все-таки Ролло не ошибся. Это была Эмма. Теперь она стояла среди друидов совершенно нагая, прикрытая лишь волнами своих дивных медных волос. Хрупкая, изящная фигурка среди облаченных в светлые балахоны лесных старцев. Она была неподвижна и покорна, словно неживая. Ее прежнего страха и стыдливости больше не существовало. Лицо Эммы оставалось безучастным, а взгляд был отсутствующим.

– Колдовство, – пробормотал Ролло, медленно нащупывая ближайший дротик.

Все его существо было напряжено до предела, сердце гулко стучало, солнечные лучи слепили глаза. В этом сиянии он видел, как друиды окропили неподвижную девушку горячей кровью с дубовых ветвей. Эмма слегка вздрагивала, когда темные вязкие капли касались ее, но не шевелилась, лишь недоуменно взглядывая на жрецов. У Ролло сердце заныло от жалости. Он видел, как один из друидов поднял чашу с маслом, и Ваархен, смочив в нем пятерню, провел ею по груди и животу Эммы. Девушка все сносила с покорностью, и Ролло наконец решил, что его время пришло.

Первый же дротик пронзил Ваархена, выйдя между лопаток. Жрец, не успев даже вскрикнуть, рухнул к ногам своей жертвы. Друиды были так поражены, что в первый миг стояли неподвижно, и это дало викингу возможность сразить еще четверых. В пятого он промахнулся, ослепленный блеском солнца. В тот же миг, схватив оставшиеся дротики и издав неистовый боевой клич, он прыгнул с мегалита прямо в корзину на алтаре.

Теперь друиды опомнились и в панике бросились кто куда, испуская громкие крики. Удержав равновесие, Ролло успел метнуть дротики еще в двоих, на большее у него времени не оставалось. Воспользовавшись паникой среди жрецов, он подхватил безучастную девушку и, перебросив ее как добычу через плечо, со всех ног кинулся в противоположную сторону.

По пути он натолкнулся еще на троих друидов и, выхватив кинжал, кинулся на них. Того, кто преграждал ему дорогу, он ударил лезвием в грудь, другого пнул ногой, третий же, вопя, сам кинулся прочь.

Шум погони он различил лишь тогда, когда почти уже миновал заросли священной рощи. Но здесь его ожидал новый сюрприз. Прямо на него бросились несколько друидов-стражников, а на открытом пространстве за рощей он обнаружил толпу явившихся к святилищу по случаю праздника бретонцев. Их было множество, даже женщины с детьми. Кое-кто из сопровождавших их мужчин пустился наутек, но часть бретонцев ринулись помогать стражам рощи.

Ролло успел увернуться от брошенного в него дротика. С размаху левой рукой он чиркнул кинжалом по груди одного из друидов и, заслонясь его телом, принял на себя еще два копья. Сражаться с ношей на плече было крайне неудобно, поэтому, швырнув в атакующих изувеченный труп жреца, Ролло со всех ног помчался прочь.

Он не сразу осознал, что почти инстинктивно движется в сторону пещеры Мервина, но менять направление было уже поздно, так как со всех сторон надвигались преследователи. Он несся как ветер, делая гигантские скачки, однако дорога в гору требовала неимоверных усилий, и когда он оказался на плато, то окончательно растратил силы.

Никогда ранее он не замечал, что девушка так тяжела. Все его существо кричало ему – брось ее. Почти не беспокоившие его трещины в ребрах теперь мучительно ныли от каждого толчка, он задыхался. Но Ролло был упрям и редко отказывался от задуманного. Поэтому он замер лишь на миг, переведя дыхание и поудобнее устроив на плече безжизненное тело Эммы. Ему необходимо добраться до зарослей с другой стороны плато. Спуск очень крут, но у викинга не было иного выхода. Хотя нет – был! Он понял это сразу, когда увидел, как снизу из зарослей навстречу ему движутся вооруженные бретонцы. Он резко свернул и бросился в глубь пещеры.

Шкура у входа была откинута, и новый, незнакомый ему друид разводил в очаге огонь. Он едва успел встать, привлеченный шумом, как Ролло по рукоять вогнал ему в грудь кинжал. Затем, сбросив Эмму на пол, викинг схватил несколько пылающих головней из огня и, задернув шкуру, подпалил ее. Повалил густой дым, но мех воспламенился не сразу. Ролло пришлось крюком с бечевой проломить череп первому же ввалившемуся в пещеру преследователю и пинком отшвырнуть второго. Шкура затлела, взметнулось пламя.

Ролло перевел дыхание, наблюдая, как стена огня отсекает его на какое-то время от преследователей. Он слышал их яростные вопли и вой у пещеры. Дым ел глаза, Ролло огляделся. У него оставались считанные мгновения, а сделать надо было много. Заново укрепив у пояса крюк, он вытер кинжал о бедро и бросил его в ножны. Схватив один из мешков овата, он свалил туда кое-что из остававшейся снеди, и хотя не был уверен, что там, куда он отправляется, все это ему понадобится, умирать с голоду все равно не собирался. Потом он схватил пучок свечей, кресало и трут и наконец повернулся к девушке.

Эмма тупо сидела на полу пещеры, не сознавая своей наготы, и беспомощно моргала, когда в глаза попадал едкий дым. Ролло рывком поставил ее на ноги и повлек за собой в глубь пещеры. Девушка послушно, как животное, двигалась за ним. На узком карнизе над озером она стала скользить и оступаться, и Ролло опять взвалил ее на плечо. Недавно он уже проходил здесь с куда более тяжелым грузом. Но тот человек был мертв. Эмма, впрочем, тоже была жива как бы наполовину, да и сам викинг не знал, что его ждет. По крайней мере, смерти от руки своих преследователей он избежал. Понял он это, когда достиг уводящего во тьму прохода, а на другом краю озера появились бретонцы. Ни один из них не решился двинуться далее. Пораженные, они стояли над озером, постепенно умолкая. Ролло приостановился на миг и, опустив Эмму, подтолкнул ее во мрак, сам же не удержался от того, чтобы не сделать в сторону преследователей непристойный жест. Бретонцы снова загалдели. Кто-то запустил факелом, и он, шипя, погас в водах озера. Ролло рассмеялся, и ему гулко ответило эхо – тысячи голосов. Викингу стало не по себе, но он отогнал страх. Старики твердят, что в подземельях обитает всякая нечисть, но сам он еще никогда никого не встречал. И если трезво рассудить, то ожидающие его по другую сторону озера бретонцы с их тяжелыми секирами куда опасней, чем тьма подземелья. Поэтому, взяв руку девушки, он торопливо зашагал вниз, в кромешный мрак и леденящий холод.

Ролло помнил, что где-то неподалеку он оставил Мервина. И действительно – вскоре он едва не споткнулся о тело и выругался сквозь зубы, налетев на выступ скалы. Приостановившись, Ролло высек огонь и зажег свечу. Желтый колеблющийся свет лег на влажные стены. Мервин полулежал, привалившись к стене. Рядом с ним, окутанная пеленой волос, стояла девушка. Ролло опустил руку на ее плечо.

– Птичка, ты слышишь меня? Это я, Ролло. Мы спасены. Ты понимаешь, что я говорю?

Эмма слегка повернула голову, и он увидел отражение пламени свечи в ее остановившихся глазах.

– Проклятые колдуны, что они сделали с тобой?

Ему стало не по себе. В толще скалы он находился в компании мертвеца и безумной. Бесстрастие Эммы пугало Ролло. Даже ее нагота не вызывала никаких чувств.

– Что же, идем, – проговорил наконец викинг. – Надеюсь, эта чертова дыра куда-нибудь да приведет нас.

Они долго брели при неверном свете сальной свечи, пробираясь по извилистому коридору и углубляясь все далее в недра подземелья. Туннель становился все уже. Вскоре Ролло потерял всякое представление о направлении. Не ощущалось даже легкого дуновения воздуха. Их тени причудливо ломались на покрытых влагой камнях. Но не было здесь и того, чего Ролло страшился. Тех, кто приходит из иных миров. Лишь тишина звенела в ушах тысячами цикад. Чтобы немного ободрить себя, Ролло заговорил. Бранил друидов, загнавших их сюда, размышлял вслух, где они могут находиться. В пещере становилось все холоднее, при дыхании с уст срывался пар.

Несколько раз они натыкались на человеческие останки в истлевших лохмотьях. Один из покойных даже сохранил кожу и длинные волосы. Ролло, привыкнув, что опасаться следует только живых существ, теперь, однако, испытывал смутный трепет и все сильнее стискивал ладонь девушки, словно черпая в ней силы. Он не сразу заметил, когда ее рука дрогнула и пошевелилась.

– Мне больно, – негромко проговорила она.

Ролло остановился как вкопанный, установил свечу на каменном выступе и стал пытливо вглядываться в лицо Эммы. Взгляд ее прояснился. Больше не оставалось сомнений – она приходит в себя.

– Великие боги! Птичка, ты узнаешь меня?

Она лишь мгновение вглядывалась в него при свете свечи, затем нахмурилась, словно вспоминая. И вдруг улыбнулась:

– Ролло, это ты! Благодарение богу, какая удача!

Он тут же заключил ее в объятия, счастливо смеясь. Злые силы отпустили ее! Он верил, что так и будет. Она ведь так упряма, у нее столько сил, что никакими чарами не одолеть ее.

– Ролло, где мы? Здесь так темно! Куда девались эти ужасные друиды?

– Далеко. Не бойся, Птичка, я никому не дам тебя в обиду, ибо ты снова со мной.

Он прижимал ее к себе, гладил по волосам, пропахшим дымом. В холодном мраке пещеры она была такой теплой, живой, хрупкой. Теперь она вновь стала человеком, живым существом, к которому его мучительно тянуло. И Эмма покорно доверилась его рукам. Ролло коснулся губами ее виска. Он чувствовал, как она замерла, ее упругая грудь мягко упиралась в его тело, словно обжигая его. Такая покорная, нежная, прильнувшая к нему… Он и представить такого не мог. Эта дикая кошка, ничего не ведающая о любви и шарахающаяся от одного мужского взгляда, теперь доверчиво затихла в его объятиях. Нет, он не зря рисковал сегодня. И он заслужил награду.

Дрожь, возникшая в глубине тела, словно передалась девушке. Она чуть изогнулась в его объятиях, и Ролло почувствовал, что от прикосновения этого покорного, совершенно нагого тела сходит с ума. Ее близость наполнила его желанием, от которого кружилась голова. Он забыл свои опасения, забыл мрак сводов, забыл о безвыходности их положения. Могучее, долго сдерживаемое стремление обладать ею билось глухими ударами в висках. Эмма не вырывалась, не противилась ему. Он запустил руку в ее густые волосы, ласкающие пальцы заскользили по ее шее и вниз, по спине. Он почувствовал, как неровно застучало ее сердце, ощутил дрожь ее тела. Осторожно, боясь спугнуть эту дивную минуту, Ролло склонился и слегка коснулся губами ее плеча, провел языком по шее и мочке уха. Эмма вздохнула и бессознательным движением откинула голову.

Ролло возликовал. Эмма уступала ему! Может, в ней еще и жил страх перед ним, но, пока ее разум пребывал в полумраке, ее тело отвечало его ласкам. Она была воплощением страсти и нежности, и теперь он держал это сокровище у своей груди. Придерживая ее одной рукой, Ролло ласково гладил ее другой. Плавный изгиб бедра, затрепетавший от его прикосновения живот… Его ладонь скользнула к груди. Соски под его пальцами набухли, и девушка снова изогнулась, почти повиснув у него в объятиях. Он продолжал целовать ее шею у ключицы – там, где бьется голубая жилка. Девушка тихо застонала, и ее голова легла на плечо викинга. Он чувствовал ее прерывистое дыхание на своих устах. Сейчас она полностью покорилась, и это доставило ему ослепительную радость.

– Эмма, – выдохнул он, словно в предсмертный час, и с жадностью впился в ее рот, закрыв глаза и позабыв обо всем на свете, испытывая лишь восторг от прикосновения к этим припухшим, чуть влажным губам. Вокруг все поплыло, и он качнулся вперед, прижав девушку к стене пещеры и не прерывая поцелуя.

Это было ошибкой. Эмма вздрогнула. До этой минуты прикосновения викинга успокаивали ее и дарили огромное наслаждение, но холодный камень вернул ее к действительности. Все еще пораженная неведомыми прежде ощущениями, она не вырвалась, но широко распахнула глаза. Перед ней был Ролло! Ролло! Что он делает? Как она оказалась так близко от него? Эмма уперлась в плечи норманна обеими руками, пытаясь оттолкнуть. Прежний страх проснулся в ней, удвоившись, когда охваченный страстью варвар крепче сжал ее в объятиях.

Эмма рванулась. Теперь она полностью пришла в себя.

– Нет! Отпусти меня!

Только сейчас она ощутила, что стоит перед ним обнаженной и он может сделать с ней что пожелает. Стыд и ужас захлестнули ее. Она поняла, чего он хочет. Это боль, адская мука, унижение. Как она могла настолько забыться?

– Нет! Лучше убей!

Она схватила Ролло за волосы и оторвала от себя его голову. В следующий миг она выскользнула из его рук и метнулась прочь.

Но ее сейчас же остановил мрак подземелья. Она замерла, озираясь, готовая сорваться с места в любой миг, когда Ролло приблизится к ней. Но викинг не двигался, оставаясь в кругу, очерченном светом свечи. Даже на расстоянии она видела, как бурно вздымается его грудь, слышала его тяжелое дыхание, видела блеск глаз. Он казался ей страшным, и вместе с тем она испытывала полуосознанное влечение к нему.

Закусив губы, она глядела на Ролло, ощущая спиной холодное дыхание подземелья.

– Вернись, – сказал Ролло спустя какое-то время.

– Нет!!!

Она выкрикнула это, и темный тоннель ответил ей каскадом ужасающих звуков, обрушившимся и замершим где-то в недрах земли. Эмма задрожала. Ролло тоже прислушался к голосам преисподней.

Когда они стихли, он вздохнул и проговорил:

– Ты не сможешь никуда уйти от меня. Вернись. Клянусь, я ничего не сделаю тебе… Если ты сама этого не захочешь.

Теперь он говорил спокойно, в голосе его звучала искренняя печаль.

– Я не могу, – ответила девушка после продолжительного молчания. – Я совершенно нагая.

– Да что ты говоришь? Надо же! А я и не заметил.

Она уловила недобрую иронию в его голосе. Ролло сбросил с плеч плащ и швырнул его на пол пещеры. Затем зажег от огарка свечи новую и медленно двинулся прочь.

Эмма подождала, чтобы он отошел подальше. Затем подбежала и закуталась в плащ, который ниспадал до земли, покрывая даже ее босые ноги. Пока она возилась с ним, огонек свечи зашипел и угас, оставив ее в кромешной тьме. Эмма со всех ног кинулась следом за Ролло.

Норманн даже не оглянулся при ее приближении. Он молча шел вперед, подняв повыше свечу. Низкий тоннель уводил все дальше, и они брели и брели, не зная, куда лежит их путь. Ролло пытался сосредоточиться на дороге и перестать думать о девушке. Возможно, и хорошо, что между ними ничего не произошло и он сможет смотреть прямо в глаза младшему брату. Воздух пещеры был тяжелый, холодный и затхлый одновременно. Какая-то мрачная неизбежность таилась в окружавшем их мраке, и Ролло уже пожалел, что совершил глупость, настолько удалившись в недра земли. Им следовало остаться неподалеку от выхода и дождаться, когда друиды уймутся, чтобы вновь вернуться на свет через пещеру Мервина. Но тогда он опасался погони, теперь – быть заживо погребенным в этих гигантских кротовых лабиринтах. Однако он не желал сдаваться. Он еще не вполне покорил предназначенную ему землю, не основал род правителей, как было предсказано ему в Упсале. Значит, многое у него еще впереди.

Резко тряхнув головой, он быстрее зашагал вперед, слыша за собой затрудненное дыхание девушки, но не оглядываясь.

Туннель порой переходил в анфилады пещер побольше. Они сообщались одна с другой, каждая имея по два-три выхода, и блуждать в их переходах можно было до бесконечности. При свете свечи выступали свисавшие с потолка причудливые нагромождения сталактитов. В одном месте послышалось журчание воды, и они вышли к подземному источнику. Вода была хрустально прозрачной, при свете свечи блестели устилавшие дно небольшого естественного бассейна кристаллы гипса. Здесь Ролло решил сделать привал. Он не знал, сколько времени они блуждают во мраке, но чувствовал страшную усталость. Попробовав воду и определив, что она пригодна для питья, он опустился на колени и стал жадно пить. Эмма присела рядом, набрала воду в ладони, попила, поплескала на себя водой, смывая с рук и груди темные пятна жертвенной крови. Напившись, Ролло протянул ей лепешку и пару яблок. Эмма была голодна и с жадностью принялась за еду. Лепешка оказалась черствой, зато еще отдавала медом.

Ролло сидел, отвернув лицо, и молча жевал свою долю. Он словно не замечал Эмму. С одной стороны, это устраивало девушку, но с другой – ей невыносимо хотелось услышать человеческий голос. Мертвая тишина подземелья кого угодно могла свести с ума.

– Ролло, я догадалась, что это пещера, куда уходят друиды. Однако я никак не могу понять, как вышло, что мы оказались здесь?

– У меня не было иного выбора, – кратко ответил Ролло и замолчал, грызя лепешку. Покончив с ней, он снова напился из родника.

Эмма невольно придвинулась к норманну. Пусть он и страшит ее, но этот мрак пугает ее куда больше.

– Что было до того, как тебя привели в святилище? – спросил он, чтобы не ощущать давящую тишину.

Эмма была благодарна, что он заговорил с ней. Ее тоже угнетало безмолвие подземелья. Она поведала, как ее разбудило чье-то грубое прикосновение, ей зажали рот и куда-то поволокли. Потом, уже в лесу, швырнули на землю, и она увидела верховного жреца Ваархена. Он что-то говорил, кипя негодованием, но она ничего не понимала. Затем один из друидов сказал ей на ее языке, чтобы она приготовилась к смерти и помолилась, ибо ее ждет огонь на жертвенном камне. Она и в самом деле стала молиться, но едва следивший за ней друид отвернулся, попыталась бежать, и напрасно. Ее сразу схватили, запрокинули голову и стали вливать в рот какое-то отвратительное на вкус зелье. А Ваархен смотрел на нее, пока ее не окутала тьма. Очнулась она уже здесь, в пещере.

Тогда и Ролло рассказал, как отбил ее у друидов в священной роще. Он не стал касаться подробностей, однако Эмма взглянула на него с невольным восхищением и благодарностью. Ролло сделал вид, что это его нисколько не трогает. Он зажег новую свечу и поднялся.

– Нам пора.

Эмма вдруг слабо вскрикнула:

– Ролло, гляди!

Он не сразу понял, что привлекло ее внимание. Дрожащей рукой девушка указывала на огонек. Светлое пламя слегка колебалось, клонясь в одну сторону. Тяга! Откуда-то шла едва ощутимая струя воздуха.

Ролло поднял свечу под самый свод и, когда огонек указал направление, медленно двинулся в ту сторону.

Они миновали несколько маленьких пещер, теперь пламя заколебалось еще заметнее. Начался пологий подъем, стали попадаться завалы. Один раз пришлось остановиться – дальше пути не было. Ролло передал девушке свечу и стал растаскивать известняковые глыбы. Он чувствовал, насколько легче стало дышать, и торопился, все еще боясь поверить, что чудо свершилось. Неужели сырой и холодный Трендхейм отпустит их?

Дальше путь был свободен. Они почти бежали и наконец оказались в небольшой круглой пещере, свод которой уходил вверх, образуя подобие шахты или огромной каменной трубы. Здесь их тотчас окружили тени вспугнутых летучих мышей, и свеча погасла. И тем не менее здесь был свет! Он сочился сверху сквозь круглое отверстие под сводом, куда стремительно вылетали мыши. Девушка и викинг стояли не шевелясь, с восхищением глядя на золотисто-розовое, в отблесках заката, небо в вышине. Это было величайшее чудо. Свет, свежее дыхание ветра, отдаленное пение дрозда. Они взглянули друг на друга с улыбкой, и в следующий миг Ролло уже схватил в охапку и закружил девушку, а она, смеясь, шутливо отбивалась и, похоже, на этот раз ничего не имела против его объятий.

Когда прошел первый восторг, Эмма опомнилась первой:

– Возможно, мы рано радуемся, норманн. Мы здесь, внизу, а дыра так высоко. Двенадцать локтей, не менее.

Ролло прищурился, глядя вверх и прикидывая расстояние, а затем тряхнул головой, откидывая назад длинные волосы.

– А это зачем? – улыбаясь, указал он на веревку с крюком у пояса.

Таким воодушевленным Эмма не видела его уже давно.

– Жаль, Птичка, что ты не можешь взлететь, чтобы помочь мне, поэтому отойди в сторону, чтобы я не зашиб твои нежные крылышки.

Однако попасть в отверстие оказалось не так просто, как казалось вначале. Сверху сыпались камни и земля, когда крюк бился о неровные края расселины. Даже тогда, когда викинг попадал в цель и тянул бечеву, она, не находя, за что зацепиться, сползала обратно в пещеру.

– Эй, Птичка, похоже, тебе следует помолиться, чтобы у меня получилось.

Эмма тут же последовала его совету. Молитвенно сложив руки, она стала читать во весь голос на латыни «Отче наш».

– У тебя получилось, Птичка, – засмеялся Ролло, когда наконец почувствовал, что крюк прочно засел в какой-то трещине. Он несколько раз рванул кожаную бечеву, убеждаясь, что та держится надежно.

– Слава Всевышнему! – воскликнула Эмма и уже вцепилась было в веревку, когда Ролло ее отстранил.

– Погоди. Сначала выберусь я. С тебя станется сбросить крюк обратно, чтобы получить возможность убежать подальше.

Эмма растерянно заморгала, потом нахмурилась.

– Клянусь спасением души, варвар, я не способна на такую подлость!

Он не смотрел на нее, однако на душе у него потеплело. Но он ничем не выдал этого.

– Я не люблю рисковать, Птичка, и тебе придется уступить мне первенство.

Несмотря на боль в обожженных руках, Ролло быстро вскарабкался наверх и вдохнул всей грудью легкий, дурманящий воздух земного мира. Он сидел на краю расселины, оглядываясь по сторонам. Каменистый склон был покрыт огромными валунами, среди которых разрослись папоротник и плющ. Внизу, в ложе узкого извилистого оврага, подпрыгивал на камнях бурный ручей, а далее начинался лес. Стена остролиста и терновника, густые заросли папоротников, а над ними – курчавые дубы и вязы, светлые стволы берез. Сквозь нагромождения замшелых камней пробивались молодой орешник, рябина и шиповник. В ветвях сновали белки, огненно-красные в лучах заката. Распевали вечерние птицы. Кружила голову упоительная свежесть лесных соков и зелени.

Ролло сидел как завороженный. Он никогда прежде не замечал, что земной мир столь прекрасен. У него даже перехватило дыхание от этого великолепия. Ему хотелось петь, смеяться, растянуться на траве.

– Ролло! – закричала из-под земли Эмма. – Ролло, вытащи меня! Мне страшно!

Бедная Птичка! Сейчас он особенно остро чувствовал, каково ей там, внизу. Поэтому, подняв Эмму, он позволил и ей несколько минут посидеть спокойно, опомниться, пережить необыкновенное чувство человека, вернувшегося из могилы. Он не мешал ей и тогда, когда она, опустившись на колени, начала жарко молиться.

– Идем, – сказал он, когда девушка наконец произнесла «амен». – Нам надо выйти к реке или к какой-либо дороге.

Он сжал ее руку в своей большой ладони. Они долго двигались вдоль ручья, взяв направление на восток. Ролло шел, упрямо сжав губы. Ему опостылело шляться по лесам, как простому бродяге. Он ярл, его ждут люди. Он давно не видел их и не знал, что они думают о столь длительном отсутствии своего предводителя. Тем временем быстро темнело.

– Ролло, прошу тебя, не спеши так.

Он тоже чувствовал усталость, но не хотел в этом признаваться. Он не спал уже двое суток и потратил много сил. А каково приходится его спутнице?

– Куда бы ты направилась, если бы я отпустил тебя? – спросил он, чтобы как-то отвлечься. Рука Эммы чуть дрогнула в его ладони.

– А ты бы отпустил?

– Нет. Я слишком привязался к тебе, Птичка, после всего пережитого.

Рука ее снова дрогнула. Ролло сам удивился теплоте, прозвучавшей в его голосе, и добавил гораздо суше:

– К тому же ты нужна Атли.

– Атли, Атли, – проворчала Эмма. – Для твоего брата это была лишь минутная прихоть. Зачем я ему?

Ролло ответил лишь после долгого молчания.

– Атли никогда прежде не интересовался женщинами. Ты первая. И если он пожелал тебя настолько, чтобы молить меня отнять тебя у моих людей…

Он осекся. Ему не хотелось вспоминать об этом.

– Одним словом, я должен выполнить то, в чем клялся.

Эмма что-то неразборчиво проговорила, отнимая руку. В лесу уже совсем стемнело, и волей-неволей она была вынуждена следовать за ним.

Ролло хотел было повторить свой вопрос, не надеясь получить ответ, но девушка заговорила сама:

– Сначала я бы шла вместе с тобой. Ты враг мне, Ролло, но с тобой мне спокойнее.

Он усмехнулся.

– Кажется, я должен чувствовать себя польщенным.

Эмма не придала значения его иронии.

– Да, я шла бы с тобой, даже если бы ты не был моим тюремщиком. А потом постаралась бы вернуться в Анжу или ко двору герцога Нейстрийского.

– Роберта? А что бы ты делала, спрашивается, у вельможного властителя Нейстрии? Что ты в его глазах?

Эмма не ответила. Ей не хотелось говорить викингу о своем происхождении. Сейчас она даже пожалела, что была откровенна с ним. Странное дело – с чего бы это ей делиться с ним своими планами? Видимо, ее все же задели за живое его слова о том, что он привязался к ней. Ибо – Святый Боже, так не должно быть! – она также чувствовала, что ее тянет к нему. О, если бы Ролло не был ее врагом!..

К затерянному среди лесов селению они вышли, когда короткая летняя ночь была на исходе. Несколько каменных лачуг, пропахших торфом и навозом. Черные дверные проемы закрывали шкуры и рогожи. Вдоль селения тянулась хорошая дорога, а к опушке леса примыкали полосы возделанных полей.

Собаки залились лаем, когда они оказались у ближайшего дома. Ролло откинул завесу одной из хижин и вошел, едва не касаясь головой низкого потолка. В хижине поднялся переполох. Запричитала испуганная старуха, заплакали дети. Полуодетый лохматый поселянин, не вставая с ложа, потянулся к топору, но Ролло успел наступить ему на руку и перехватить оружие. Его запас бретонских слов был крайне скуден, но кое-что он все же сумел произнести:

– Приюта! Пищи!

– Ты ведешь себя как завоеватель. Ты можешь разозлить их, – сказала Эмма, когда в хижине все проснулись и успевшая накинуть свои лохмотья хозяйка покорно принялась возиться у очага.

Ролло нетерпеливо повел плечом.

– Это лесные люди. Дикий народ. Они должны понять, что мы не простые бродяги, а господа.

Эмма была так утомлена, что почти не притронулась к зайчатине, лепешке и молоку, что им предложила хозяйка. Свалившись на предложенную хозяевами подстилку в углу, она тут же уснула. Ролло же съел все до последней крошки и только тогда стал приглядываться к хозяевам. Обычные пахотные люди. Смотрят исподлобья, но в глазах страх. Заслышав на улице голоса, Ролло вышел. Хозяин их хижины стоял в окружении нескольких стариков, которые испуганно воззрились на появившегося из дома Ролло. Он на целую голову возвышался над ними. Опасности они не представляли, но он все же сказал, с трудом подбирая слова их языка:

– Мы путники. Я господин. Отдых – и уйдем.

Они поняли. Стали стаскивать колпаки и кланяться.

Ролло вернулся в хижину. Усталость гнула к земле. Глаза горели, веки опухли. Он прилег рядом с Эммой, на всякий случай держа под рукой топор. Уже засыпая, он коснулся разметавшихся волос девушки. Эмма улыбнулась во сне.

Когда Ролло открыл глаза, его поразила глубокая тишина. Эмма безмятежно спала в той же позе, в какой ее сморила усталость. Он взглянул на нее, а затем приподнялся. Слишком тихо. Это не понравилось ему, и он бесшумно встал.

В хижине никого не было. Зола в очаге остыла. Топотавшая за перегородкой коза заблеяла, уставившись на него. Сжав топорище, Ролло вышел и недоуменно огляделся. В свете тихого летнего дня он увидел, что селение совершенно пусто. Одинокий петух горланил, взобравшись на навозную кучу. Даже собак не было слышно.

Ролло заглянул в соседнюю хижину. Никого. Еще пара лачуг – та же картина. Все это весьма не понравилось викингу. Бретонцы могли испугаться его, но не настолько же, чтобы покинуть свои очаги. Впрочем, от темных лесных жителей можно ожидать чего угодно. И тем не менее Ролло решил, что благоразумнее уйти отсюда как можно скорее. Это будет похоже на бегство, но он слишком устал от постоянных превратностей судьбы.

Именно превратности не заставили себя ждать. Зазвенела сталь, послышался стук подков. Двое вооруженных всадников галопом вынеслись из зарослей и поскакали прямо на него, растягивая на ходу широкую рыбачью сеть. Ролло попытался отскочить, но не успел. Сеть взметнулась, он упал, и его поволокли по земле. Ролло изворачивался, пытаясь разрубить прочные ячеи, но всадники, соскочив с коней, навалились сверху. Из лесу выскочили еще несколько вооруженных людей и поспешили на подмогу. Как Ролло ни отбивался, его все же скрутили, вырвали оружие и оглушили увесистым ударом боевой дубинки. Как сквозь толстую ткань, он слышал яростные выкрики:

– Норманн! Норманн!

Затем донесся отчаянный вопль Эммы. Приподняв тяжелые веки, Ролло увидел, как двое воинов выволакивают девушку из хижины. Она отчаянно вырывалась, расцарапала лицо одному из них, вцепилась зубами в руку другому. Он слышал, что она зовет его, и попытался пошевелиться. Волосяные веревки впились в тело.

«Нет, Птичка… На этот раз я тебе не защитник…»

Сознание этого причинило ему боль. И еще – его жег стыд. Как мог он с такой беспечностью заночевать в первой попавшейся хижине? Наверняка эти поселяне были не свободными землепашцами, не имеющими иной защиты, кроме своих рук, а пахотными людьми какого-то здешнего сеньора. Дождавшись, пока непрошеные гости уснут, они отправили гонца в ближайший кер, и их господин, велев поселянам разбежаться от греха подальше, выслал людей захватить чужаков. Вот и он сам – тучный надутый старик в потрепанном плаще поверх рваной кольчуги, глядя с коня на связанных пленников, тыкал в их сторону рукоятью плети:

– Норманны!

– Старый дурак! – возопила Эмма, извиваясь в путах. – Мы такие же норманны, как ты папа римский. Я Эмма из рода Робертинов, а это мой стражник. Мой дядя – герцог Нейстрийский – поджарит тебе пятки, когда узнает, как ты обошелся с его родственницей!

Ролло невольно хмыкнул. Рыжая бестия! Полураздетая, в дырявом плаще, и смеет утверждать такое. Чего она пытается этим добиться?

Из лесу стали выходить крестьяне, женщины, старики. Указывали на связанных пленников пальцами, злорадно смеялись:

– Норманны! Норманны!

– Да не норманны мы, а франки! Мой дядя – герцог Роберт, я дочь его брата, короля Эда…

Похоже, бретонскому сеньору надоели ее крики. Он сделал знак, и один из его людей заткнул ветошью рот Эммы. Бретонец же смотрел лишь на викинга. Подъехав ближе, он вдруг проговорил на ломаном норвежском:

– Тебя знаю. Ты северный волк. Ты Ролло!

Ничего хорошего это не сулило. Он не раз совершал набеги на земли бретонцев и не удивился бы, если б этот сеньор тут же придумал для него жестокую кару. Но, видимо, у того были иные планы. Он что-то сказал своим людям, и те взгромоздили Ролло на одну из лошадей, перекинув через седло. На другую швырнули глухо мычавшую Эмму.

Везли их долго. Ролло подбрасывало, било о костлявый лошадиный хребет, сидевший в седле бретонский воин придерживал его тело коленями на поворотах тропы. Когда же подковы лошадей защелкали по плитам широкой римской дороги, стали двигаться медленнее. Начали попадаться заставы, бревенчатые сторожевые вышки. У дороги все чаще виднелись каменные постройки с крестами на кровлях – монастыри.

У Ролло не было возможности разглядеть окрестности. Захвативший их бретонец что-то гордо кричал встречным, и он различал в его речи свое имя. Почему-то ему вспомнились слова скальда Бьрна: «Слава летит на крыльях впереди воина». Ну, да будь что будет. Он не зря сражался всю жизнь, чтобы устыдиться своего имени.

Порой Ролло косился в сторону, где скакал воин, везший Эмму. Он видел, как бессильно поникла ее головка, как волосы почти касаются земли. Порой Эмма шевелилась, но чаще казалось, что она в глубоком обмороке. Викинг заскрипел зубами. Негодяи, везут их как паршивый скот.

Вскоре он понял, что они приближаются к городу или крепости. Все чаще стали попадаться груженые повозки, тянулись вереницы нищих, взметая пыль, проносились вооруженные всадники. Сквозь деревья блеснула гладь реки. Ролло узнавал эти места. Их везут в древний город Кондате Редонум, или, как сейчас его называют, Ренн – столицу бретонских правителей. Когда-то он совершил набег на него и взял дань, ибо старый герцог Алейн предпочитал под конец жизни не воевать, а откупаться.

Когда лесные заросли окончательно расступились, Ролло увидел у слияния двух широких рек раскинувшийся у подножия холма город. Старые, еще римские, стены из камня и кирпича, тяжелые башни с осыпавшимися зубьями, арочный мост через реку и соломенные крыши многочисленных лачуг предместий. Миновав мост, везущие их бретонцы громко затрубили в гнутые рога, выкликая имена пленников. Старый сеньор, кажется, всему миру готов был возвестить, что захватил самого грозного Ролло. Проехав под массивной каменной аркой, отряд въехал в город, норманн опустил голову, чтобы не видеть искаженных злобой лиц горожан. Теперь он глядел на заваленную нечистотами почву под копытами коня, на шарахающихся от всадников гусей, на заливающихся лаем уличных псов. Толпа вокруг шумела, от нее несло смрадом пота и чеснока. Истошно ревел осел. Толстый бретонец вопил с не меньшей силой.

Ролло сбросили лишь тогда, когда они оказались во дворе герцогского дворца. Викинг с трудом поднялся и огляделся. Стены из неотесанного камня с массивным бревенчатым навершием, поросший травой двор, каменный колодец посреди. Вокруг толпились воины, нарядные женщины звенели подвесками головных уборов, бегали дети, глазели слуги в холщовых накидках. Стараясь ничего не замечать, Ролло глядел прямо перед собой. Рядом с ним, хихикая, скакал горбатый уродец. Привезшие их воины потеснили толпу и обступили норманна, как бы оберегая его.

Ролло увидел, как поволокли Эмму. Девушка была без сознания и опустилась на землю, едва ее отпустили. Кто-то принес бадью воды и вылил на нее. Эмма пошевелилась и села, удивленно глядя по сторонам.

– Вставай, Птичка, – негромко сказал Ролло. – Не давай им насладиться твоим унижением.

Он отвернулся, не в силах смотреть на ее беспомощные попытки подняться на ноги. Толпа вокруг галдела и хохотала. Эмма глядела расширившимися глазами, пытаясь судорожно сглотнуть и давясь кляпом.

В этот миг на высоком крыльце произошло движение. Там показались пестро одетые люди. Один из них – молодой и тучный – был в герцогской короне. Другой же… Ролло нахмурился. Другой был его давнишний враг – Роберт Нейстрийский в окружении своих вавассоров. Ролло надменно вскинул голову. Пусть он пленник, но не раб. Роберт не увидит его сломленным.

Эмма сделала судорожное движение, узнав герцога. Золотоволосый вельможа в ярко-малиновом плаще, скрепленном на плече драгоценной фибулой… Ее кровный родственник, дядя… Он не глядел на нее, сосредоточив все свое внимание на связанном викинге. Девушка опять попыталась встать, что было нелегко со связанными за спиной руками. Господи, вот он, Роберт, брат ее отца, к которому Эмма так стремилась, а она бессильна что-либо сделать! И рядом с ним – Эврар Меченый! По крайней мере он-то обратит на нее внимание! Извиваясь, Эмма наконец поднялась, сделала несколько шагов, но кто-то загородил ей дорогу древком копья. Оставалось покорно ждать.

Герцог лишь мельком взглянул на девушку. Он стоял, о чем-то беседуя с бретонским герцогом. Старый сеньор, доставивший пленников, стоял перед ними, уперев руки в бока, и что-то говорил, порой указывая плетью на Эмму и Ролло.

Эмма вдруг заметила, что Эврар Меченый в упор смотрит на нее. Обрадовавшись, она кивнула ему и сейчас же растерялась – воин отвернулся. Пречистая Дева, неужели он не узнал ее? Ей не хотелось в это верить. Она едва не выла от отчаяния. Отвратительный горбатый карлик прыгал вокруг нее, корча ей рожи. Улучив миг, когда он оказался поближе, Эмма пнула его ногой. Карлик с неожиданным проворством увернулся, а девушка, потеряв равновесие, вновь оказалась на земле. Полы ее накидки распахнулись, и теперь Эмма прилагала отчаянные усилия, чтобы скрыть свою наготу. Наконец, справившись с плащом, она откинула упавшие на глаза волосы и увидела, что герцог Роберт стоит перед Ролло и оба они говорят на норвежском. Эмма глядела на Роберта как завороженная. Она никогда не подозревала, что смертный может быть так красив, а герцог был не так уж и молод. В его волнистой золотой гриве сквозила седина. Под темными глазами лежали складки, глубокая морщина пересекала переносье. Но какое достоинство, какая величавая надменность в каждом жесте! Он на полголовы ниже Ролло, но это почти незаметно.

Ролло спокойно отвечал на вопросы герцога и держался не менее гордо, но еще ни разу Эмме не довелось видеть, чтобы этот язычник был столь покладист. На нее никто не глядел, и это приводило девушку в отчаяние. Она вновь замычала, топнула ногой, даже подпрыгнула от досады. Слава богу, кажется, ей все же удалось привлечь внимание герцога. Роберт чуть повернул голову, и девушка поймала пристальный взгляд немигающих темно-карих глаз.

Роберт Нейстрийский еще не окончил фразу. По-скандинавски он изъяснялся столь же свободно, как на бретонском или же на латыни.

– Это подарок судьбы, что ты попал в мои руки, Ролло. Ты сам понимаешь, сколь много это может изменить для франков. Герцог Гурмгайлон охотно уступит мне тебя, лишь бы я обещал ему поддержку и покровительство Нейстрии.

– Простое везение, Роберт. Тебе нечем гордиться.

– Это вы, норманны, только и ищете славы. Меня же вполне устроит, если я смогу выставить свои условия твоим соплеменникам.

Он по-прежнему смотрел на связанную спутницу Ролло. Она вела себя довольно странно для пленницы. Впрочем, все эти северные дамы в высшей степени необычные особы, никогда не знаешь, что от них ожидать. Но где-то он ее уже видел, это совершенно точно. Что-то знакомое в этих карих глазах, линиях лба, разлете неожиданно темных при столь рыжих волосах бровей. Эта рыжая норманнка усиленно кивает ему, словно куда-то указывая. Кажется, на столпившихся у крыльца вавассоров. Странно…

Ролло заметил, что Роберт глядит на Эмму, и после непродолжительного молчания сказал:

– Я твой пленник, Роберт, но девушку ты оставь в покое. Она не наша, а франкского рода. Племянница Фулька Рыжего. Я захватил ее в Анжу.

Роберт по-прежнему молчал. Анжуец был его вассалом. Правда, хитрым, властным и честолюбивым вассалом. Эта девушка его родня? Не лжет ли Ролло?

Ролло добавил:

– Она дочь сестры Фулька Пипины из Байе и графа Беренгара.

– Как это вас захватили вместе? Ты сделал ее своей наложницей?

– Нет, и это чистая правда. Но мой брат имел в ее отношении намерения.

– Беренгар из Байе… – задумчиво произнес герцог. – Кажется, его убил твой отец. Что-то не припомню, чтобы у него была дочь.

– Она говорит, что Пипина удочерила ее.

Роберт усиленно пытался что-то вспомнить. Это казалось важным. Наконец он сделал знак одному из своих людей, новому вавассору Эврару, стоявшему неподалеку:

– Эй, освободи ее уста. Если она наша, негоже ей из нормандского плена угодить в плен к франкам. И если она подтвердит твои слова, Ролло…

Эврар нехотя повиновался.

Девушка какое-то время могла лишь тяжело дышать и отплевываться.

– Господь всемогущий!.. Великий герцог, смилуйтесь… выслушайте меня.

Она хотела еще что-то сказать, но закашлялась. В горле было полно шерсти.

Она явно из франков, отметил Роберт, услышав луарский выговор.

– Ты приемная дочь Пипины из Байе?

– Нет. То есть да. Но мои настоящие родители… О, герцог Роберт, ведь вы мой родной дядя. Эврар, да скажи же слово! Скажи, ты ведь знаешь все!..

Брови герцога сошлись к переносице. Он весь напрягся. Странная догадка вдруг молнией блеснула в его мозгу. Не может быть!.. Но какое сходство!..

Он резко повернулся к мелиту.

– Отвечай! Ты, кажется, знаешь, кто она.

Меченый стоял, покусывая ус и переводя взгляд с Роберта на Эмму. Он не хотел этого говорить, но все и без того очевидно. Роберт, кажется, уже и сам почувствовал родную кровь. Даже если он и сомневался, не стоит ему лгать. Если герцог Нейстрийский захочет, он дознается и без него. А с Робертинами шутки всегда плохи.

Эврар провел тыльной стороной руки по пересекающему щеку шраму и проговорил, не поднимая глаз:

– Я был свидетелем предсмертной исповеди Пипины из Байе. Эта девушка говорит правду. В ней течет кровь Эда Робертина и Теодорады из рода Каролингов. Она ваша племянница, мой герцог, и франкская принцесса.

Глава 15

Когда исповедь была окончена и епископ Ренский отпустил ее, Эмма была поражена тем, что не испытывает обычного чувства облегчения. Было в ее душе нечто, что она не могла выразить словами, некое смятение, причину которого она не могла поверить этому холеному, надушенному прелату, что оказал ей честь, пожелав исповедовать племянницу Роберта Нейстрийского.

Помолившись в подземной крипте, Эмма поднялась в главный неф. Там царил полумрак, было пусто, так как дневная служба уже давно окончилась. Эмма медленно двигалась по центральному проходу, разглядывая тяжелые арки храма святого Ива, массивные колонны со следами древней мозаики, потрескавшиеся фрески, украшавшие веерные своды. Одной рукой она придерживала на груди складки широкой светлой шали с богато вышитой золотом каймой, окутывающей ее голову и плечи наподобие капюшона и, словно пелерина, ниспадавшей едва ли не до колен. Вдоль висков девушки с ажурного золотого обруча свисали тяжело покачивающиеся подвески, сверкавшие каплями алмазов. Платье из шуршащего шелка задевало щиколотки, позвякивая умело вшитыми вдоль нижнего края цветами из пестрых самоцветов. Узкие остроносые башмачки из толстого малинового шелка плотно обтягивали ступни, подошва из мягкой кожи позволяла ступать почти беззвучно.

Эмма остановилась, разглядывая фрески, темнеющие в слабом свете полукруглых подкупольных окон – сцены Ветхого завета: сотворение мира, Змий, искушающий Еву, изгнание из рая. На хорах Моисей принимает скрижали Завета, напротив – торжество Иосифа. Фигуры удлиненные, написанные в натуральную величину, прямые складки одежд исполнены изящно, но кое-где красочный слой облупился, местами безобразно заляпан побелкой.

Из сосредоточенного созерцания ее вывело легкое покашливание, раздавшееся сзади.

Эврар Меченый низко поклонился ей, выйдя на свет из-за колонны.

– Это ты, мелит?

Эмма не знала, как следует вести себя принцессе при неожиданной встрече с простым воином.

– Прошу прощения, госпожа, что потревожил вас, но мне необходимо сказать вам пару слов. Но прошу вас, войдем в эту молельню, ибо вовсе нежелательно, чтобы нас видели вместе.

Эмма нахмурилась, затем взглянула в сторону проема храмовых врат. Там, за легкой пеленой дождя, ее уже довольно долго ожидала свита. Стражники в касках с петушиными гребнями мокли, опираясь на копья. Над закутанной в покрывало придворной дамой невольник держал кожаный зонт. Полунагие рабы сидели на корточках возле стоящих на земле резных носилок.

Эврар понял ее мысли.

– Вам пора привыкнуть, сиятельная принцесса, что никто из них не посмеет обеспокоить вас. Я же задержу вас совсем недолго.

Он все же увлек ее в боковой придел. Эмма смотрела на Эврара испытующе. Когда-то он помогал ей, потом она стала свидетелем того, как он убил ее наставника в Сомюре. Он подтвердил Роберту, что она дочь его брата, но у Эммы осталось смутное чувство, что сделал он это против своей воли. В последние дни она почти не видела его, но ей сообщили, что он является начальником стражи Ролло. Именно поэтому Эмма и решилась побеседовать с ним. Она ожидала, что Эврар заговорит о норманне, и с бьющимся сердцем прежде, чем мелит обратился к ней, сама спросила:

– Он что-то просил передать? Как он сейчас?

Эврар какое-то время молчал в недоумении. Потом пожал плечами:

– Я давно не видел его. Мы расстались, когда я оставил службу у Фулька Анжуйского.

Эмма опустила взгляд.

– При чем здесь граф Фульк?

Теперь Эврар насторожился.

– Простите, принцесса Эмма, возможно, я неверно понял ваши слова. О ком вы говорите?

– Как это о ком? Ты разве не понимаешь меня?

Она почувствовала, как кровь приливает к щекам. По-видимому, мелиту и в голову не могло прийти, что она интересуется пленником. Ему ли было не знать, что Эмма жаждет лишь одного – отомстить Ролло Нормандскому.

Овладев собой, Эмма гордо выпрямилась.

– Отвечай мне, Меченый, что ты имел в виду, толкуя о Фульке Рыжем?

Мелит оглянулся на проскользнувшего через неф бенедиктинца и тихо проговорил:

– Я имел в виду Ги Анжуйского. Разве вы не о нем спрашиваете?

– Ги?.. Мой жених Ги? Но разве он не…

Эмма не в силах была продолжать. Красивый юноша, с которым она так беспечно целовалась в лесах Гилария… Она видела своими глазами, как его навылет пронзила стрела.

– Разве вам неведомо, принцесса, что он жив?

Эврар внимательно наблюдал за ней, видя, как преображается ее лицо, как счастливо вспыхнули глаза.

– Творец небесный! Это же чудо, настоящее чудо! Благодарю тебя, Господи!

Она опустилась на колени, сложив руки, и стала горячо молиться.

Эврар нетерпеливо оглянулся.

– Выслушайте меня ради всего святого!..

Но Эмма была слишком возбуждена.

– Как мне благодарить тебя за эту весть, Эврар? О, небо! Как это вышло? Расскажи же, расскажи!

Она настаивала, и Эврар торопливо сообщил, как, ускакав от норманнов, он вернулся в Анжер и поведал графу Фульку о гибели его сына и Эммы. Фульк впал в страшный гнев, и Эврару пришлось взять в руку раскаленный металл, чтобы доказать, что он не предал его сына и сделал все возможное, чтобы спасти его, оттого-то у него на ладонях страшные следы ожогов. Уже тогда он решил, что его служба у Фулька Анжуйского окончена, но все же он принял участие в набеге Фулька на Сомюр, когда тот решил отомстить за гибель сына. Эврар не сказал Эмме, что сделал это с единственной целью – узнать, что с нею, жива ли она или погибла. У немногих попавших в плен норманнов он выведал о рыжей пленнице, которой удалось сбежать перед самым нападением франков. Тогда-то он решил задержаться при Фульке, надеясь, что, возможно, девушка вернется к графу. Рыжий анжуец был ранен, и какое-то время они оставались в Сомюре. Вот тогда-то появился Ги. Юноша оказался куда крепче, чем выглядел. После ухода норманнов из Гилария в разграбленное селение пришли лесные жители, чтобы похоронить погибших, но Ги еще подавал признаки жизни, и они выходили его.

– Как это хорошо, – улыбалась Эмма. – С моей души спала тяжесть, и теперь я не буду себя корить, что повинна в его гибели. Но как вышло, что ты оказался на службе у герцога Роберта, Эврар?

Мелит лаконично пояснил. Узнав, что герцог Нейстрийский движется в Бретань, он выехал к нему навстречу и обратился с просьбой о приеме на службу. Роберт тотчас вспомнил, что Эврар служил еще его брату, и с радостью принял его. Умолчал мелит лишь о том, что, прибившись к Роберту, он надеялся, что рыжая Эмма, бежав от норманнов, рано или поздно явится ко двору своего могущественного родственника.

– Но известно ли вам, принцесса, что герцог Гурмгайлон просил вашей руки у герцога Роберта?

– Что ты сказал, мелит?

Эмма спустилась с небес на землю.

– Когда? Что за безумие? И недели не прошло, как меня признали племянницей Нейстрийского герцога…

Эврар кивнул.

– Это так. Но Гурмгайлону необходимо заручиться поддержкой Роберта в борьбе за власть с родственниками Алейна Великого. К тому же он очарован вами. И не далее как вчера он просил у Роберта соизволения на брак с вами.

Эмма смяла в руке вышитый край шали.

– Роберт, как ближайший родич, имеет над вами верховенство, Эмма, но вы должны попытаться отговорить его от этого шага. Гурмгайлон – ничтожество, и он недолго останется у власти в Бретани.

– Бог мой, да у меня нет ни малейшего желания становиться женой этого борова, провонявшего луком и селедкой.

Эврар спрятал улыбку в усы. У этой дикарки еще не было почтения перед властью и родовитостью. А он-то опасался, что она запрыгает, узнав, что может стать супругой правителя такой земли, как Бретань.

– Я вас предупредил, госпожа. И учтите, на свете есть люди куда более достойные руки дочери короля Эда, чем глуповатый бретонец. Тот же герцог Лотарингский Ренье, который как раз сейчас подыскивает себе супругу. Попробуйте упомянуть о нем, если Роберт будет настаивать на союзе с Гурмгайлоном. Однако я буду искренне вам признателен, если вы не станете говорить с дядюшкой о нашей встрече.

Эврар хотел уже удалиться, но Эмма окликнула его.

– Меченый! Позволь-ка узнать – тебе-то какое дело до моего брака? И кто такой этот герцог Ренье, о коем ты толкуешь?

Эврар нетерпеливо зазвенел амулетами на наборном поясе.

– Я служил у герцога Лотарингского Ренье до того, как вернулся во Франкию. И поверьте – он куда более достоин обладать супругой вашего рода, чем этот бретонец. Я слишком почитаю вас, принцесса, чтобы желать вам несчастья.

– Позволь мне самой позаботиться о моей судьбе, мелит. Однако погоди. Ты ведь являешься начальником стражи, охраняющей язычника Ролло. Мне известно, что к нему приказано никого не допускать. Но я надеюсь, что ты сделаешь для меня исключение.

– Полагаю, вам лучше испросить на это соизволения вашего дядюшки, – хмуро пробормотал Эврар. – Он не откажет племяннице в такой пустяковой просьбе.

Эмма не могла признаться Эврару, что обращалась к Роберту, но тот отказал, причем столь пренебрежительно и раздраженно, что она больше не смела и заикнуться об этом. Не могла она признаться и в том, что ей крайне необходимо увидеть Ролло, поскольку она не находит места без своего норманна. Как, когда, каким колдовством она оказалась в такой зависимости от Ролло, что не могла и помыслить существования без него? О нем была ее первая мысль, едва она проснулась на своем роскошном ложе в отведенных ей во дворце покоях; о нем она беспрестанно расспрашивала слуг и охранников. По вечерам, когда герцог Роберт приглашал Эмму к себе и расспрашивал о прежней жизни, она помимо воли сводила разговор к Ролло. Именно его недоставало ей в ее новом положении, несмотря на всю новизну впечатлений. Эмма бранила себя за это, но ничего не могла поделать с собой. Ей не хватало его насмешек, его силы, его надежного спокойствия. Да, она стала его пленницей, но она была и под его покровительством. Даже сейчас, когда, казалось, она достигла всего, к чему стремилась, Эмма не чувствовала себя в такой безопасности, как тогда, когда рядом с нею шел этот рослый норманн. Варвар словно похитил ее душу.

Все это в мгновение ока пронеслось у нее в голове, и, вскинув подбородок, она решительно спросила:

– Я хочу видеть падение того, чьей пленницей так долго была. И если ты, Эврар, и в самом деле не желаешь, чтобы я поведала о том, как ты прельщал меня герцогом Лотарингии, ты устроишь мне эту встречу, будет на то позволение Роберта или нет.

Мелит прищурился. Эта девушка достаточно умна, но не слишком проницательна. Что ж, дабы она и в самом деле не повредила ему, следует уступить. Если она нашла способ повлиять на него, чтобы поглазеть на пленника, то, возможно, сумеет отговорить Роберта выдавать ее за бретонца. А Эврару вовсе не хотелось вернуться к своему герцогу несолоно хлебавши с известием, что он присутствовал при свадьбе принцессы Эммы и Гурмгайлона Корнуайского.

– Хорошо, – произнес он. – Когда герцоги с двором отправятся в этот храм на вечернюю молитву, останьтесь у себя под каким-либо предлогом. И я покажу вам Ролло Нормандского.

Покачиваясь в носилках по дороге во дворец, Эмма размышляла о предстоящей встрече. Даже известие о том, что Ги жив, не так волновало ее, как предстоящее свидание. Весь день она была молчалива, задумчиво перебирала струны арфы, установленной в ее покое. Арфа была позолоченная, со множеством регистров и сильным мелодичным звучанием. По вечерам герцог Роберт приходил в ее покой, и она пела для него. Он рассказывал о ее предках, об отце – короле Эде, дяде Роберте Сильном, погибшем от руки норманнов, о бабке, принцессе Аделаиде, которая также была музыкальна и часто пела. У Эммы голова шла кругом от этих имен. Оказывается, она потомок легендарного Карла Великого и знаменитого Людовика Благочестивого!.. Но сегодня ей было не до этого.

Чтобы понять, как глубоко вошел в ее жизнь Ролло, ей надо было остаться без него.

В сумерках, когда двор отправился к мессе, Эмма вышла на деревянную галерею, где условилась встретиться с Эвраром. Кутаясь в темное покрывало, она мерила ее шагами, прислушиваясь к гулу колоколов. Где же Эврар? Ведь ей стоило огромного труда отделаться от придворных дам, которых к ней приставил герцог.

Она вздохнула облегченно, лишь когда в тени деревьев сада увидела Меченого. Он сделал ей знак приблизиться, и девушка едва не бросилась к нему.

– Сейчас сменяется стража, – пояснил Эврар, пока они обходили затейливые постройки дворца. – Я оставил на страже тех вавассоров, которым не придет в голову доложить Роберту, что его племянница пожелала взглянуть на пленного норманна. Но и на них нельзя полностью положиться, и я рискую, согласившись исполнить вашу просьбу.

– Да-да. Я очень ценю то, что ты для меня делаешь, Эврар.

У Эммы гулко стучало сердце. Следуя за мелитом, она могла получше разглядеть дворец. Когда-то это было обширное поместье какого-то римского аристократа. До сих пор сохранились несколько башен из красного римского кирпича и портик с колоннами, но большинство построек было из дерева, оштукатуренные и выбеленные, с соломенными кровлями и резными деревянными башенками. Над покатой крышей стоявших поодаль кухонь вился дымок, доносились запахи стряпни.

Эврар обогнул груду развалин еще одной башни и указал девушке темный проход, ведущий в подземелье. Ступени были скользкими от плесени, горели факелы, пузырясь, капала смола. Здесь было промозгло и сыро, узкий переход напомнил Эмме коридоры пещер, где они бродили с Ролло и где так неожиданно ее охватила истома в его объятиях… Она тряхнула головой, прогоняя это ненужное видение. То была лишь минутная слабость, в которой она винила себя.

Они миновали несколько пролетов, зарешеченных или запертых дверями, сколоченными из тяжелых брусьев.

– Святые угодники, да вы бережете его, как чудовище из преисподней!

– Он и есть чудовище. Разве Эмма из Гилария-в-лесу забыла, на что он способен?

Да, она все помнила, и это дало ей силы не броситься к Ролло, когда они под защитой трех вооруженных до зубов стражников оказались в глубокой яме, сырой и холодной, где земляные осыпи скрывали каменную кладку первоначальных стен. Под ногами зачавкала вязкая глина, и Эврар удержал Эмму на последней ступеньке, дабы она не увязла в жидкой грязи подземелья. Он поднял факел повыше, в его дымном свете Эмма с замиранием сердца увидела Ролло.

Он сидел в знакомой позе, облокотясь о стену и небрежно уронив скованные руки между согнутых колен. Викинг был перепачкан глиной, его длинные волосы сосульками свисали на глаза. Лицо было темным, он щурился от света, но у Эммы дрогнуло сердце, когда она поймала знакомый серо-стальной взгляд. Ролло был унижен, но ни в его небрежной позе, ни в глазах, ни в повороте головы не было затравленности. Скорее пренебрежение и достоинство.

Душа Эммы непроизвольно рванулась к нему. Ей пришлось взять себя в руки, чтобы остаться стоять с выражением брезгливого любопытства.

Ролло скривил рот в усмешке.

– Принцесса франков! Ты прекрасно выглядишь, Эмма. Надеюсь, теперь твоя душа довольна и ты счастлива, созерцая меня здесь.

У девушки задрожали губы. Но, когда она заговорила, голос ее звучал твердо:

– Да, Ролло. Многое изменилось, и теперь ты пленник, а власть над тобой – у меня.

– Власть? Что ж, возможно. Хотя она и прежде принадлежала тебе. Однако ты не понимала этого.

Она молчала, оглушенная. Ролло больше не смотрел на нее. Звякнула цепь, когда викинг отвернулся к стене.

– Пора уходить, – напомнил Эврар. – Надеюсь, вы достаточно насмотрелись на норманнского волка?

Эмма молча последовала за ним и спустя несколько минут уже была в своих покоях, где было сухо, тепло и уютно. Пучки свечей потрескивали на высоких кованых треножниках, источая благоухание чистого воска. Суетливо забегали встревоженные долгим отсутствием принцессы прислужницы, придвинули к ее ногам резную скамеечку, когда она опустилась в тяжелое дубовое кресло, принесли кубок с подогретым вином. Однако девушка отказалась от питья и попросила оставить ее одну. Сидя неподвижно и не отводя взгляда от трепещущих языков свечей, она думала об оставшемся во мраке подземелья норманне.

Поздним вечером к ней явился герцог Роберт, поставивший себе за правило перед сном навещать племянницу. Эмма пела ему, и это доставляло герцогу огромное удовольствие. Сейчас она также села за арфу, стараясь держаться как можно более непринужденно. Однако Роберт вскоре заметил ее возбуждение.

…Я ветер морской,

Я волна океана,

Я рев неумолчный морского прибоя…

Эту песню когда-то пел друид-оват. Сейчас Эмме казалось, что это было в какой-то иной жизни.

Она умолкла, и звук струн замер в полутемном покое.

– Что случилось, Эмма? – негромко спросил герцог.

Она повернулась, тяжелые подвески заколебались у висков. Роберт сидел, небрежно уронив красивые руки на резные подлокотники, изображавшие крылатых грифонов. Весь в темном, только на плече и запястьях поблескивают драгоценные каменья. Эмме не хотелось говорить о Ролло. Герцог не поймет, да и сама себя она не вполне понимала.

– Мне стало известно, что герцог Гурмгайлон просил моей руки.

– Вот как? Кто же тебе это сообщил? Или ты внезапно стала понимать бретонский язык своих дам?

– Некоторые из них неплохо изъясняются на латыни. Однако о Гурмгайлоне я услышала сегодня в соборе, после исповеди.

Здесь она почти не солгала.

Роберт коснулся своей золотистой холеной бородки.

– Ты хотела бы стать супругой Гурмгайлона Корнуайского?

– Разве это так необходимо?

Роберт молча смотрел на нее. Эмма отвернулась, теребя кончик косы, и продолжала:

– Он мне противен. К тому же я невеста Ги Анжуйского, старшего сына графа Фулька.

– Забудь об этом.

– Мы помолвлены.

– Забудь. Женщины нашего рода не выходят за сыновей вассалов. Фульк – наглый выскочка. Пипина из Байе наверняка поведала ему, кто ты, и он попросту пытался возвыситься, породнившись со мной и нынешним королем. Хвала Господу, вас не успели обвенчать. Я прикажу расторгнуть вашу помолвку.

– Но мне любезен Ги! Я хочу быть его женой.

Эмма впервые возвысила голос, сама испугавшись своей дерзости. Роберт удивленно поднял брови. Взгляд, устремленный на девушку, стал жестким.

– То, что ты говоришь, Эмма, имеет только одно объяснение – ты не получила должного воспитания. Однако тебе следует запомнить – франкские принцессы не выдвигают условий, когда речь идет об их браке. Высокое положение обязывает их ко многому. Правитель живет по иным законам, чем обыкновенный смертный, и наши женщины выходят замуж по иным соображениям, нежели продолжение рода и исполнение своих прихотей. И уж коль ты вошла в мою семью – изволь не прекословить. Теперь я решаю твою судьбу.

Он говорил спокойно, как и всегда, но интонация была новой. Эмма невольно поежилась. Герцог казался бесстрастным, но слова его прожгли ее насквозь. Так он мог бы говорить с рабом, совершившим проступок, с вассалом, но не с ней. Обычной приветливой мягкости не было и в помине.

И тем не менее она решилась задать вопрос:

– Значит, решено – вы отдаете меня Гурмгайлону Корнуайскому?

– Во всяком случае, не Ги Анжуйскому.

Увидев, как поникла голова девушки, герцог немного смягчился:

– Я отказал Гурмгайлону. Он не настолько могуществен, к тому же из него никогда не получится второй Алейн Великий. Я сказал тебе это, чтобы ты немного успокоилась, но впредь помни – тебе никогда не придется решать самой, кто станет твоим супругом.

– Но ведь моя матушка сама решила связать себя с вашим братом, графом Эдом Парижским! И сделала это вопреки воле Каролингов. Пипина Анжуйская рассказывала мне о королеве Теодораде.

– Это был редчайший случай. Теодорада взяла на душу тяжкий грех, пойдя против воли своих опекунов. И все несчастья, что выпали на твою долю, – расплата за проступок твоей матери.

На какое-то время в покое повисла тишина. Эмма молчала, глядя на пол, устланный тростником. На резном столике подле Роберта, источая пар, стоял кубок с подогретым густым вином, к которому он так и не прикоснулся. Наконец заскрипело кресло, когда герцог поднялся. Эмма тоже встала. Роберт, не глядя на нее, поправил фибулу на плече.

– Через пару дней мы отбываем в Париж. Разумеется, я беру тебя с собой в город твоего отца, и ты явишься всей франкской знати.

Его отчужденный взгляд неожиданно смягчился от какой-то мысли.

– Я представлю тебя своей супруге – Беатрисе Вермандуа. Вот у кого тебе следует поучиться покорности и благопристойным манерам. Клянусь Крестом, во всем франкском королевстве нет женщины, равной ей. Ты войдешь в нашу семью, Эмма. Кстати, мою старшую дочь зовут так же, как и тебя. Ей тринадцать. А сыну Гуго нет и десяти.

Герцог забросил полу плаща через плечо и направился к выходу.

Эмма догнала его уже возле двери.

– Только минуту, светлейший герцог. Если мы отбываем так скоро, я хотела бы знать, что вы велите сделать с вашим норманнским пленником?

Роберт поморщился.

– Я вижу, тебя по-прежнему волнует Ролло, Эмма?

– Да. Он причинил мне немало зла, но и много раз спасал жизнь.

– Знаю, ты уже поведала мне об этом.

– Тогда что удивительного в том, что я интересуюсь его судьбой?

Роберт посмотрел на нее так пристально, что девушка смешалась, вспыхнула и отвела взгляд. Герцог проговорил негромко:

– Ролло Нормандский отправится с нами в Париж. Я выкупил его у Гурмгайлона, он будет отвезен на Остров франков, Ситэ, дабы там при стечении народа подвергнуться казни за все зло, что причинил нашей земле. Взглянуть на казнь будут приглашены даже некоторые из его соплеменников, дабы яснее уразуметь, что ожидает их в землях франков, если они не примут святое крещение…

– Крещение? Разве можно крестить этих язычников?

– Можно. Некоторые из них, правда, крестятся по нескольку раз, и это не мешает им оставаться язычниками и поклоняться своим богам. Однако каждый крещеный норманн может рассчитывать на то, что ему будет позволено поселиться и мирно жить в наших краях.

– И Ролло, приняв крещение, также будет помилован?

– Нет. Такого закоренелого грешника невозможно заставить поклоняться Спасителю. Мне нередко доводилось спорить с ним по этому поводу.

«Мне тоже», – печально подумала Эмма, понимая, что ничто уже не спасет викинга.

Дядя недоволен ею – это она поняла, когда он не дал ей обычного благословения на ночь и не поцеловал в лоб. Но это было теперь совершенно безразлично Эмме. Они были кровной родней, но по сути оставались совершенно чужими. Ей очень хотелось верить, что когда-нибудь это изменится. Герцог возвысил ее и окружил заботой, но за это потребовал полной покорности. Что ж, придется учиться быть благодарной. Она не была таковой в отношении Ролло, и теперь ее мучили угрызения совести. Хотя и Роберт, и Ролло схожи в одном – оба они пытаются по своему усмотрению распорядиться ее судьбой. Но Роберт имел на это право, а Ролло – нет.

Герцог не заходил к ней на следующий день, весь погрузившись в хлопоты по сборам в дорогу. А на рассвете следующего дня Эмму подняли спозаранку и велели собираться. Во дворе ожидал огромный нескладный дормез – целый покой на колесах с устланным множеством шкур днищем, дабы не так ощутимы были толчки при движении. Эмма всегда мечтала путешествовать именно с такими удобствами, тем более что путь безопасен и их охраняет целое войско. Девушка оживилась, болтая и пересмеиваясь с выбранными ею в дорогу попутчицами из числа придворных дам, укладывавшими в ящики дормеза тюки с одеждой, посудой, туалетными принадлежностями. Но это настроение вмиг улетучилось, когда она увидела клетку из прочных дубовых брусьев, скрепленных железными скобами. Ее установили на одной из повозок, вокруг столпились стражники, которых возглавлял Эврар Меченый. Эмма тихо приблизилась и взяла повод его коня:

– Это для него?

Мелит кивнул.

Поглядеть на легендарного Ролло перед дворцом собралась толпа. Она завопила, засвистела, завыла, когда закованного в цепи норманна вывели на площадь. В него полетели камни, тухлятина, навоз. Воинам Роберта пришлось потеснить весь этот люд, дабы охранить пленника. Толпа продолжала реветь издали, проклиная покрытого грязью, изможденного гиганта, который олицетворял собой все, чего она так боялась и ненавидела.

Эмма стояла близ дворцового крыльца, когда мимо нее провели пленника. На девушке был широкий бархатный плащ с меховой опушкой, волны ее волос, струящихся по плечам, пламенели особенно ярко. Норманн не мог не заметить ее, однако глядел как бы сквозь Эмму. Заросший, спотыкающийся, гремящий цепью – он тем не менее держался с непринужденным достоинством, что еще более распаляло гнев толпы. Мальчишки в лохмотьях, пробравшись сквозь цепь стражников, стали швырять в него пригоршни нечистот. Толпа хохотала, приветствуя их громкими возгласами. Ролло остановился, вытер предплечьем лицо и спокойно продолжил свой путь к клетке. Эврар Меченый, щелкая хлыстом, прогнал мальчишек, и Эмма была благодарна ему за это.

Она видела, как Ролло втолкнули в клетку и заперли, повесив на дверь массивный замок. Клетка была так тесна, что Ролло не мог ни встать в полный рост, ни прилечь, вытянувшись. Не в силах выносить это зрелище, Эмма скрылась и уселась в углу дормеза на груде мехов, уткнув лицо в колени. Ей было больно и стыдно. Она едва дождалась, пока воинство герцога покинуло Рейн.

Герцог Гурмгайлон с пышным эскортом проводил их до опушки леса далеко за пределами города. С самим Робертом они простились, как закадычные друзья, осушив напоследок огромную чашу вина и обнявшись. Затем Гурмгайлон подъехал к дормезу и обратился к сидевшей у окошка экипажа Эмме на латыни – скверной и корявой. Девушка едва разобрала прощальную похвалу ее небесной красе и дивному голосу. Эмма любезно отвечала, зная, что Роберт Нейстрийский пристально наблюдает за ней.

Потянулись долгие дни пути. Дормез трясло на ухабах дороги, от которых не спасали и меха. Фонари, подвешенные на цепях, раскачивались, бросая тени на обитые пестрой тканью стены дормеза. Эмма грызла сладости, глядя в окно, где медлительно проплывали подслеповатые часовенки, бревенчатые частоколы усадеб, темные тростниковые кровли хижин. Сервы трудились на полях, останавливаясь, чтобы поглазеть на движущуюся мимо кавалькаду. Близ селений возвышались древние кельтские кресты, иные были установлены прямо на менгирах, и склонившие голову перед крестом невольно склонялись и перед камнями язычников. Нередко возникали силуэты виселиц у дороги, на иных перекладинах болталось до двух десятков тел: франков, бретонцев, норманнов – всех, для кого находилась веревка.

Дорога шла под уклон. Леса сменились полями. Лишь изредка возникали окруженный насыпью бретонский кер или ощетинившееся частоколом аббатство. По ночам войско становилось лагерем близ таких усадеб. Стреноживали лошадей, жгли костры, забивали овец и наскоро варили похлебку. По рукам ходил мех с вином.

Эмма вдыхала сырой лесной воздух, глядела на усыпанное звездами небо с тонким лунным серпом. Одна из ее служанок целовалась с молодым вавассором в тени дормеза, томно забрасывая слабо белеющие руки на его сверкающие металлом плечи. Из монастыря доносилось пение мужских голосов… Мир был прекрасен, несмотря на вонь этой вооруженной толпы. Порой Эмма, дабы развлечься, подходила к кострам. Ей уступали лучшее место, и она пела под зачарованными взглядами мужчин. Иногда на глаза ей попадался силуэт Эврара, держащегося поодаль. Он тоже слушал, а потом шел туда, где в тесной клетке, как зверь, томился Ролло. Эмму охватывала тоска, и она умолкала.

Воины шумели, требуя, чтобы она пела еще и еще, но девушка отказывалась, ссылаясь на усталость, и уходила в темноту, чтобы, стоя на расстоянии, слушать звон цепей пленника.

Теперь герцог Роберт чаще навещал Эмму. Похоже, он больше не гневался на нее. Порой она пела и ему, пока он отдыхал в дормезе, растянувшись на мягких мехах. Обычно же он ехал во главе войска, зорко вглядываясь в окружающую местность.

В один из дней Эмма из окна своего экипажа увидела известковые скалы, громоздящиеся на холме. Именно оттуда они с Ролло наблюдали за блистательным войском. Здесь норманн приставил к ее горлу нож, а она гонялась за Ролло с его же мечом. Эмма слабо улыбнулась этому воспоминанию, но в сердце стояла горечь. Она устремила взгляд туда, где за вереницей всадников ползли в тучах пыли телеги обоза. Вспомнил ли Ролло это место? Думает ли он о том же, что и она?

Чтобы девушка могла немного развлечься, ей предоставили коня – крупного темно-рыжего жеребца с мохнатыми бабками и длинной, падающей на глаза гривой. Несмотря на свою мощь, жеребец был послушен и привязчив. Эмма кормила его с ладони овсом, поджаренными хлебцами, листьями салата и порой проезжалась рысью вдоль кавалькады или же скакала с охраной далеко вперед. Но чаще, сдерживая жеребца, отставала, оказываясь среди повозок обоза.

Ролло по-прежнему не замечал ее, а если и глядел в ее сторону, то так же равнодушно, как и на придорожные камни.

«А ведь я нравилась ему, – думала Эмма. – Он хотел меня!..»

Словно стыдясь этих воспоминаний, она уносилась вперед. Плащ развевался за ее спиной, сдерживаемый у горла двумя круглыми застежками, соединенными цепочкой. Волосы Эммы были перевиты нитями речного жемчуга, пышные, как хвост ее жеребца.

Копыта коней вздымали пыль. Пронзительно скрипели огромные колеса, сплошные, как днища бочек. Реяли на пиках многочисленные вымпелы. Указывая на пестрые стяги, Роберт пояснял Эмме:

– Синее полотнище с фигурой святого Мартина – знамя Нейстрии, алая хоругвь с кораблем – герб моего города Парижа. Когда ты увидишь Остров франков на широкой Сене, то поймешь, почему его именуют кораблем. Он узок, точно ладья, стремящаяся по течению. Девиз Парижа – «Качается, но не тонет» – сложился по слову твоего отца короля Эда. Он бился за него с превосходящими силами северных разбойников, когда же город выстоял, эти слова стали его девизом.

Он охотно рассказывал Эмме о своем брате, и она с жадностью внимала его речам. Поведал он и о ней самой, когда она была еще ребенком.

– Я тогда и сам был еще безусым мальчишкой, и дети моего брата меня не занимали. Но я помню, как ты однажды кубарем скатилась с высокого каменного крыльца, и все думали, что ты расшибешься в лепешку. Однако ты даже не заплакала. Лишь заметив, какой вокруг тебя поднялся переполох, ты разревелась – но без слез.

Эмма смеялась, слушая его. Роберт порой ловил себя на том, что глаз не может отвести от лица племянницы. Да и не он один. Герцог видел, как лица его воинов светлеют, когда девушка проезжает вдоль движущегося мерным шагом войска. В седле Эмма держалась не слишком уверенно, но словно задалась целью овладеть в совершенстве верховой ездой. А по вечерам, у костра, мужчины – от утомленных дорогой прелатов до бывалых мелитов – глядели на нее, как на изображение Богоматери. О, Роберт понимал их. Кто бы мог подумать, что в глуши Бретани он обретет столь прекрасную родственницу! У нее были такие же губы, как у Теодорады – на них невозможно было взглянуть без мысли о поцелуе. А глаза принадлежали его брату – такие же живые и полные непокорного огня. В этой девушке сидит бес неповиновения и строптивости, унаследованный ею от своенравных родителей. Герцогу вовсе не нравилось, что она часто бывает там, где везут в клетке пленника, и он указал ей на это. Но Эмма не послушала его, даже когда Роберт повторил приказ. Ничего удивительного в том, что ей хочется лицезреть пленного норманна, но Роберт видел, что отнюдь не злорадство и любопытство написаны на ее лице, когда она глядит на смирившегося варвара. Когда же в одном из селений местные жители, дознавшись, что франки везут пленного предводителя норманнов, стали забрасывать Ролло камнями и черепками битой посуды, Эмма стремительно повернулась к герцогу и едва ли не приказала:

– Прекратите это, ваша милость. Ролло заботился обо мне, когда я была пленницей. И я не могу этого видеть.

Роберт словно пропустил эти слова мимо ушей. Но когда в следующем селении повторилось подобное, он проговорил, глядя в искаженное болью лицо племянницы:

– Ты не должна судить этих людей. Они слишком долго страдали от норманнов, и я не могу запретить им отвести душу хотя бы сейчас.

Дабы Эмма не столько внимания уделяла пленнику, Роберт приставил к ней своего секретаря, каноника Седулия, чтобы тот посвятил девушку в тонкости придворного этикета. Однако Седулий вскоре пожаловался, что при первой же встрече Эмма отняла у него кинжал, который ему подарил герцог Роберт. Этот кинжал был отобран у пленника. Когда же каноник повел речь о смирении, Эмма оттолкнула его, повалив на меха, сорвала с него оружие и, помахав клинком перед носом оторопевшего священнослужителя, заявила, что духовному лицу оружие к лицу еще меньше, чем зайцу шпоры. И лишь после этого соизволила начать слушать все еще ошарашенного Седулия. С тех пор она не расстается с кинжалом, он и сейчас с нею – в золоченых ножнах на поясе, скрытый широкими складками синего бархатного плаща, окутывающего девушку до подошв маленьких мягких сапожек.

– Зачем ты отняла у брата Седулия нож?

Выбившиеся тонкие пряди волос ветер бросал ей в лицо. Даже в грубой походной обстановке девушка оставалась неотразимо привлекательной. Странно, что Ролло не тронул ее в их скитаниях. Роберт знал, что обычно этот левша весьма и весьма неравнодушен к женской красоте. Эмма же утверждала, что он всячески берег ее для своего брата Атли.

– Зачем этому монаху такое хорошее оружие? – вопросом на вопрос ответила Эмма.

– А высокородной принцессе для чего понадобилась норманнская сталь?

– Это славный клинок, – через какое-то время сказала Эмма. – И я умею им пользоваться. Этот кинжал помог мне убить бисклавере – волка-оборотня. С ним я чувствую себя надежнее.

– Разве тебя плохо охраняют? Кого тебе опасаться?

Эмма не отвечала. Она не могла сказать, что взяла кинжал потому, что вещь принадлежала Ролло и ей хотелось иметь ее у себя. Ибо так и не смогла отделаться от постоянной, изнуряющей, как изжога, тоски. Едущие с ней женщины не понимали, почему их госпожа, разговорчивая и оживленная минуту назад, становится вдруг задумчивой и глядит на все отрешенным взглядом. В такие минуты Эмма забывала обо всем, погружаясь в воспоминания и задумчиво водя пальцем по вырезанной на стали руне. Ей виделось, как Ролло спас ее от лесных бродяг и, рискуя жизнью, вытащил ее, едва не сорвавшуюся с корней сосны над кручей. Как нес ее на себе, выхаживал, когда она болела, делился последним. Он был весел и шутил с ней, но она не замечала этого, озлобленная, замкнувшаяся в себе, исполненная лишь слепой ненависти. Сейчас же, когда она лежала на груде мехов, разглядывая качающийся над головой светильник, ее охватывали стыд и угрызения совести. «Власть всегда была у тебя», – сказал ей Ролло, и теперь, кусая губы, она понимала, что он не солгал. Он вел ее, приказывал ей, но терпел ее непокорность, ярость и оскорбления. Когда же она уставала, он делал привалы, когда хотела есть – кормил ее. Он был добр и защищал ее, рискуя собой. Она же ни разу не поблагодарила его, злобная, неблагодарная тварь. Ролло целовал ее, был ласков, и эти цветы… И сколько раз она была обязана ему жизнью! Эмма сбивалась со счета, начиная вспоминать с той минуты, как он не дал ей утонуть в трясине, а до того… До того было нечто, положившее начало ее ненависти. Как много времени прошло с тех пор! Прежние боль и обида, которые она с наслаждением снова и снова воскрешала в себе, теперь иссякли. Новые чувства заняли их место, и образ Ролло также стал иным. Теперь она знала, что викинг вел себя в набеге так же, как любой другой норманн, франк или бретонец. Такова была жизнь, и Ролло был лучше иных, как бы долго ни пыталась Эмма убедить себя в обратном. И разве он не искупил свою вину, рискуя из-за нее жизнью? Он был Эмме добрым другом все это время и стал ей необходим. А теперь его истязают, и эти страдания отдаются в ней раздражающей, тупой болью. Но она не в силах помочь ему, не может облегчить его страдания. Порой ей казалось, что сейчас она гораздо в большей степени в плену, чем будучи невольницей норманна. Тогда она могла открыто протестовать, теперь же ее ждало за это только всеобщее осуждение….

Не выдерживая тоски, не находя места, Эмма садилась на рыжего коня и ехала к Ролло. Ее тянуло к нему незримой, но прочной нитью. Викинг, не глядя на нее, спокойно дремал, опустив голову на скрещенные в коленях руки. Эмма подолгу ехала рядом с его клеткой, но он ни разу не проронил ни слова.

Как-то Эмма не выдержала:

– Ролло! Тебе известно, что тебя ожидает казнь в Париже?

На его потемневшем, осунувшемся лице появилось подобие усмешки. Теперь он наконец-то смотрел на нее.

– Ролло, это не моя вина, что ты оказался в плену.

Ничего глупее нельзя было придумать. Спустя мгновение Ролло пожал плечами и равнодушно отвернулся.

Вокруг его клетки всегда держались несколько вавассоров. Пленника не выпускали из нее даже справить нужду, а пищу просовывали сквозь прутья на острие дротика. Порой стражники, желая позабавиться, обмазывали ее нечистотами и лишь тогда отдавали Ролло.

– Жри, язычник! – хохотали они. – Тебе следует набираться сил перед предстоящими пытками, а то, что мясо смердит, это неважно. Ты и сам воняешь, как свиной навоз.

Ролло молча принимал пищу, очищал ее и принимался есть, не сводя глаз с хохочущей стражи.

Эмма не выдержала и, хлестнув коня, ускакала. Забившись в свой дормез, она рухнула лицом в меха. Хотелось заплакать, но слез у нее не было.

Погода начала портиться. Прошли чередой сильные грозы с градом. Во время одной из них на обоз войска герцога было совершено нападение.

– Норманны! – взвился дикий вопль над войском.

Ролло распрямился как пружина, вцепившись в решетку. Глаза его по-волчьи загорелись.

Однако оказалось, что это всего-навсего отряд разбойников, попытавшихся отбить отставшие повозки с фуражом. Их быстро рассеяли, так и не разобрав, были ли это франки, бретонцы или действительно норманны. В этих необжитых местах засада могла ожидать на склоне любого оврага или среди остатков того, что раньше служило жилищем людям, а теперь представляло собой руины, где гулял ветер да хоронились от света совы и летучие мыши. Поросшая вереском и дроком равнина уходила за горизонт и казалась особенно пустынной при вспышках дальних зарниц.

И тем не менее на следующий день нападение повторилось. Роберт забеспокоился. Он ехал со слишком большим отрядом, чтобы опасаться серьезных стычек, однако его лазутчики доносили, что на равнине все чаще попадаются небольшие группы вооруженных людей. Роберт запретил Эмме удаляться от войска, а повозку с Ролло переместили в середину колонны. Теперь Эмма все время видела его, скорчившегося на дне клетки или стоящего, вцепившись скованными руками в брусья…

Кортеж встал лагерем между двух пологих холмов. Было душно, рано стемнело. Низкие грозовые тучи висели над землей, раздираемые отдаленными зигзагами молний. Слышалось пение литаний – монахи служили молебен. Плыл легкий дым от кадильниц, воины причащались. Эмма, устав от вынужденного бездействия в дормезе, объезжала лагерь верхом. Воины не разводили больших костров, ожидая ливня с минуты на минуту. Неторопливо двигаясь в полумраке, Эмма обогнула лагерь и остановила коня неподалеку от клетки Ролло. Язычник смутной массой виднелся в ее глубине.

Загрохотал гром. И в тот же миг из-за каменных глыб, серевших на склоне, вылетела горящая стрела и вонзилась в крытый возок со святыми мощами, сопровождавший войско. Холст вспыхнул моментально, и тотчас рядом загорелась кровля кибитки одного из аббатов.

– Это там! – указал Эврар на отдаленную скалу, где шевелились какие-то тени. Но сейчас же с другой стороны послышались крики, вой, раздался боевой клич. Поднялся переполох. Возле шатра герцога началась во мраке настоящая свалка. Здесь же воины тушили повозку с мощами и занявшийся было фургон с провиантом. Голосили куры в клетках, испуганные пожаром лошади ржали и метались, ревели обычно невозмутимые волы.

– Это всего лишь разбойники! – воскликнул Эврар. – Они разделились и напали сразу с нескольких сторон. Негодяи, они угоняют лошадей! Эй, Аврик, останься с норманном, пока мы выбьем лучников из-за тех камней.

Эмма растерянно оглядывалась, машинально оглаживая волновавшегося рыжего. Внезапно на лагерь потоком хлынул ливень. Сплошная пелена воды размыла все вокруг, погасила пожар. И в этот миг при вспышке молнии Эмма вдруг отчетливо поняла, что, кроме нее и воина-бретонца с длинной косой, возле клетки Ролло никого не осталось. Сердце у Эммы прыгнуло и стремительно забилось. Она слышала, как звенят ключи от клетки на поясе охранника.

Оглушительно ударил гром, словно толкнув Эмму изнутри. Тронув коня шенкелями, она приблизилась к стражнику и, бросив повод, свесилась с седла. Одной рукой девушка схватила его за косу и резко запрокинула голову бретонца, другой приставила к его подбородку кинжал Ролло.

– Открой клетку, падаль! Живо, если не хочешь, чтобы все узнали, что разбойники перерезали тебе горло.

Стражник сдавленно крякнул и трясущимися руками стал снимать с пояса ключи.

– Меня же колесуют…

Он так и не смог попасть ключом в скважину, лишь охнул, когда сквозь прутья просунулась сильная рука и, вырвав у него ключи, принялась отпирать замки. Лязгнул засов. Тяжелая дверь распахнулась. Загремели цепи.

Мгновение, в течение которого Эмма ничего не слышала, кроме ударов сердца, она видела перед собой огромный силуэт норманна, застывшего в проеме клетки. Она все еще удерживала стражника.

– Убирайся, Ролло! Беги и помни, что я тебе больше ничего не должна.

Охранник вдруг рванулся и завопил, но викинг перехватил застывший у его горла нож и заставил его крик захлебнуться в бульканье крови. Эмма ахнула и отшатнулась.

В следующий миг случилось невероятное. Стремительным прыжком Ролло вдруг оказался на крупе коня позади нее. Рыжий жеребец испуганно присел на задние ноги и шарахнулся. И тут же его бока сжали сильные ноги. Рванув поводья, Ролло стал разворачивать коня и наконец пришпорил его, пустив с места в карьер.

– Нет! – закричала Эмма, рванувшись в объятиях норманна. – Нет! Оставь меня!

Но Ролло сжал ее так, что она застонала. Конь набирал ход. Отовсюду неслись крики, замелькали фигуры бегущих в их сторону франков. На полном скаку конь сшиб с ног одного из них.

– Отпусти меня, варвар! Это невозможно!

Сквозь завесу ливня они уносились все дальше от лагеря герцога Роберта Нейстрийского. Эмма почти лежала в седле, придавленная к холке коня телом Ролло. Жеребец неистово ржал, несясь бешеным галопом.

Снова и снова гремел гром, и ему вторил хохот Ролло. Не замедляя хода, они все глубже погружались в ночь и неизвестность…

* * *

Нормандия… Имя, оставшееся на карте Франции как память о суровых завоевателях с севера. И ее первому правителю ярлу Ролло еще предстояло утвердить свою власть, начертать законы, сокрушить врагов. Ибо это время, названное историками Темными веками, было временем смелых, беспощадных и дерзких, и под клинками их мечей старая Европа обретала новые очертания. Викингу из Норвегии суждено было неслыханно возвыситься, войдя в королевский дом франков, отречься от своих богов и принять святое Крещение в городе Руане, который долгое время был известен ближним и дальним сеньорам как усадьба Ролло Рухам.

Ролло Нормандский так и не смог отделаться от унаследованного им прозвища Пешеход, но со временем это перестало его беспокоить, ибо более не могло повредить его славе. Он исполнил все, что задумал, – укротил недругов, приручил соперников, разгадал интриги и коварные ловушки на пути, ведущем к трону. И тем не менее сам оказался в плену, угодив в силки, сплетенные из блистающих красной медью волос той, что затерялась во мраке варварских времен, оставив о себе лишь детское имя – Птичка…

Теперь же, когда полунагой викинг, гремя оковами, нахлестывал коня, уносясь со своей добычей во тьму сквозь непроницаемую стену рушащейся с небес воды, – все это было еще впереди.

Примечания

1

Харальд Косматый, или Прекрасноволосый (860–940?), – владелец норвежской области Вестфальд, который, став конунгом (королем), вел постоянную борьбу с родовой знатью и непокорными викингами за свое верховное главенство в стране. В битве при Хаврсфьорде (юго-западная Норвегия) ок. 900 г. он разбил объединенные силы своих противников, окончательно утвердив свою власть в Норвегии.

2

Йоль– у древних скандинавов языческий праздник зимнего солнцеворота. После христианизации этим же словом стали именовать Рождество.

3

Ярл – князь.

4

Хевдинги – родовая норвежская знать.

5

Валгалла – небесный чертог богов-асов, где вечно пируют души героев-воинов.

6

Скальд – поэт-воин.

7

Драпа – хвалебная песнь.

8

Хельви Богатей – один из викингов, возглавлявших оппозицию против короля Харальда.

9

Драккары – длинные боевые корабли викингов с изображениями фантастических животных на высоких носах.

10

Ран – в скандинавской мифологии великанша, богиня моря.

11

Миклегард – Византия.

12

Херсиры – мелкие племенные вожди.

13

Тинг – народное собрание на открытом воздухе, где обсуждались важнейшие дела королевства.

14

Страндхуг – обычай, по которому викинги, собираясь в поход, бесплатно взимали со свободных норвежцев-бондэров продовольствие. Король Харальд отменил этот обычай.

15

Альвы – эльфы.

16

Берсерк – свирепый воин, который в битве приходит в исступление, воет как зверь, кусает собственный щит и сражается со сверхъестественной силой. Даже сражаясь обнаженными, берсерки зачастую не получали ран.

17

Виса – импровизированное короткое стихотворение или строфа в поэзии скальдов.

18

Хьяльтланд – Шетландские острова.

19

Сваси – т. е. финна (Сваси – распространенное финское имя).

20

В X ст. в Скандинавии существовали два вида брака: неполная свадьба, без соблюдения всех предписанных обрядов, и полная – когда женщина становилась полноправной хозяйкой в доме супруга.

21

Валькирии – небесные девы-воительницы, скачущие на белых конях и уносящие души павших героев в Валгаллу.

22

Т. е. воплощение женственности. Подобные иносказательные выражения в поэзии скальдов назывались кенингами и часто использовались в поэтической речи.

23

Крока-мол – воинственная песнь и танец с мечами.

24

Один – в древнескандинавской мифологии верховное божество, повелитель всего сущего, а также бог войны, поэзии и покровитель мертвых.

25

Женщину (кенинг).

26

Норны – богини судьбы.

27

Мара – злой дух, ведьма, которая вызывает у людей удушье во сне.

28

Упсала – центр языческого культа древних скандинавов (близ города Упсала в Швеции).

29

Фрейя – богиня любви в древнескандинавском пантеоне.

30

Неотесанный камень в форме стоячей плиты или обелиска, часто с рунической надписью.

31

Согн – историческая область на западе Норвегии.

32

Воин.

33

Вик – историческая область на юге Норвегии, где располагались владения Ролло Пешехода.

34

Фригг – богиня, жена бога Одина.

35

Фирдир – историческая область на северо-западе Норвегии.

36

Фрей – в скандинавской мифологии бог урожая и богатства, которому подвластны дожди и солнечное тепло.

37

«Королями моря» называли викингов.

38

Судебные поединки – нечто вроде «божьего суда», где одна из сторон могла нанять опытного бойца защищать свои права за деньги.

39

Вира – штраф за убийство.

40

Балтийское море.

41

Эльвард Могучий – так викинги называли короля англосаксов Альфреда Великого (871–901), который объединил разрозненные королевства в Англии, успешно воевал с викингами, но не менее успешно умел ладить с ними.

42

Виланд – Франция.

43

Фюльгия – в скандинавской мифологии дух-двойник. Является человеку перед смертью.

44

Мидгард – этим словом викинги называли земной мир.

45

Воин.

46

Меч.

47

Урд – одна из норн. Буквально – судьба.

48

Эгир – морской великан в скандинавской мифологии.

49

Асгард – небесный мир, в котором, согласно верованиям викингов, обитали их божества.

50

Воин.

51

Корабль.

52

Будущая Германия.

53

В скандинавской мифологии распространено верование, что лучшее оружие делали не люди, а духи или жители иных миров, отличных от человеческого мира. Брисинги – одно из племен карликов.

54

Тор – у древних скандинавов громовержец, бог победы.

55

Альвер Детолюбец – викинг IX в. Прозван так за то, что запретил соблюдать распространенный среди викингов обычай – подбрасывать детей побежденных и ловить их на острие копья.

56

Дисы – духи-хранители.

57

Альтинг – ежегодный национальный тинг в Исландии.

58

Ятвард – английский король Эдуард (901–940).

59

Пролив Гибралтар.

60

Ведьма.

61

Сехримнир – имя вепря, который оживает всякий раз после того, как он съеден обитателями Валгаллы.

62

Каролинги – франкская королевская династия, правившая с 751 г.

63

Людовик Косноязычный, или Заика, – король франков (ум. 879), отец Карла Простоватого, одного из героев романа.

64

Фибула – декоративная булавка, служащая для скрепления одежды.

65

Палатин – придворный.

66

Капитулярии – законы и распоряжения королей Каролингской династии.

67

Карл Великий – император франков (768–814). Его владения простирались от Испании до Северного моря. Потомки императора Карла в 843 г. разделили его империю, заключив в Вердене договор, послуживший началом образования в Европе трех наций – французской, итальянской и германской. Земли Лотарингии (название произошло от имени короля Лотаря) располагались близ Северного моря и лежали между французскими и германскими землями. Долгие годы их оспаривали друг у друга властители двух этих держав.

68

Нейстрия – северные и северо-западные области Франкии.

69

Арнульф Каринтский (888–889) – император германцев. Во время спора о престоле Франкии между Карлом Простоватым и Эдом Робертином как самый влиятельный из Каролингов того времени выступал третейским судьей.

70

Вавассоры – служилые люди, личная дружина феодала.

71

Литы – полусвободные крестьяне, положение которых приближалось к статусу крепостных.

72

Карл Толстый (ум. 888) – под его властью на короткий срок были объединены части империи Карла Великого. Но он оказался не в состоянии дать отпор отрядам опустошавших его земли викингов, был низложен, оставлен своими подданными и вскоре умер.

73

Париж в 80-е гг. IX ст. подвергся двухгодичной осаде, во время которой отличились братья Робертины – Эд и Роберт. Эд после этого был возведен на трон Франкии.

74

8 декабря.

75

Карл Лысый (ум. 877) – император франков. После Верденского договора владел территорией западных франков – впоследствии королевством Французским.

76

Понятие «вилла» в те времена имело двоякое значение – либо усадьба (поместье), либо селение.

77

Император франков, сын Карла Великого (ум. 840). При нем империя еще сохраняла единство, но распалась после ее раздела между сыновьями Людовика Благочестивого.

78

Ночь с 30 апреля на 1 мая.

79

Луг – древнейшее божество галльского языческого пантеона.

80

Хлодвиг I (ок. 466–511) – король салических франков, основатель Франкского королевства династии Меровингов (конец V в. – 751), которую сменила династия Каролингов.

81

Карл Мартелл – майордом (управляющий королевским двором) при Меровингах. В 732 г. разбил под Пуатье войска вторгшихся на земли франков с Пиренейского полуострова арабов, остановив тем самым их дальнейшее продвижение в Европу.

82

Сагум – воинская туника-рубаха, носимая поверх кольчуги.

83

Салическая правда – древнейший свод законов франков.

84

Блаженный Августин, епископ Гиппона (354–430) – христианский философ и писатель, один из отцов церкви.

85

Экзегетика – толкование священных текстов.

86

Андегавы – древнейшее название города Анжера, столицы графства Анжу.

87

С 24-го на 25 июня.

88

Рефекторий – трапезная в монастыре.

89

Дормиторий – общая спальня монахов.

90

Локи– демонический красавец бог, зачинщик распрей и сеятель лжи.

91

Вейцла (древненорвеж.) – пир, который подвластное население обязано было периодически устраивать для конунгов, хевдингов и их дружинников.

92

Мльнир – священный молот бога Тора.

93

Менгир – доисторический памятник в виде определенным образом расположенных грубообработанных глыб камня.

94

Кер – в Бретани так называли господскую усадьбу.

95

Мунд – подарок, который муж должен сделать жене после первой брачной ночи. Без него скандинавская свадьба считалась недействительной.

96

Тунд – «вздувшаяся» река, окружающая Валгаллу.

97

Тралл – так викинги называли невольников.

98

Т. е. волк. В скандинавской мифологии Фенрир – гигантский волк, угрожающий богам-асам.

99

Арморика – древнее название Бретани.

100

Ситэ – остров на Сене в центре Парижа.

101

Крови.

Content

Симона Вилар
Ветер с севера

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания