Симона Вилар

Принцесса викингов

Глава 1

909 год от Рождества Христова

Ложе было широким, с вырезанными в изголовье по скандинавскому обычаю лошадиными головами. Пушистый песцовый мех покрывал его сплошной серебрящейся массой, спускался к плитам пола пышными хвостами. Здесь, у коротких точеных ножек ложа, валялось скомканное второпях платье из золотой парчи и тяжелая мужская одежда из кожи, грубые сапоги со шнуровкой, мощный меч, в рукояти которого кровавым огнем рдел рубин. А на ложе, сплетясь в жарком объятии, ритмично двигались два обнаженных тела.

Наконец мужчина глухо застонал сквозь зубы, и тотчас ему ответила женщина – коротко взвизгнув, она изогнулась, урча, как дикий зверь, – и опала, погрузившись в мех. Теперь они лежали, тяжело дыша, и лишь холодные порывы ветра, влетавшие в распахнутое узкое окно, сливались с их дыханием. Мужчина приподнялся на локтях и откатился, перевернувшись на спину. Закрыв глаза, он еще какое-то время лежал, успокаивая дыхание. На светлом фоне ложа его мускулы выделялись особенно рельефно, мощная грудь вздымалась. Приподнявшись, женщина с тихой полуулыбкой вгляделась в него. В этой улыбке светилось торжество. Мелкие, как у хищника, зубы блеснули сквозь полуоткрытые чувственные губы. Глаза были необычные – широко расставленные, миндалевидного разреза, один – светло-голубой, другой – блестящий, аспидно-черный.

– Сама Фрейя кружит нас, не так ли, Рольв?

Она провела рукой по его резко очерченному лицу, по сильному подбородку, шее, запустила пальцы в разметавшиеся темно-русые волосы.

– Что ты сказала? – не открывая глаз, спросил он.

– Я говорю, что боги создали нас друг для друга.

И словно не веря в то, что сказала, женщина спросила:

– Ты любишь меня как прежде, Рольв?

Он чуть улыбнулся.

– Порой ты смешишь меня, Снэфрид. Я провел с тобой три дня и три ночи после похода на Бретань. Мои люди заждались меня, а ты все еще спрашиваешь, люблю ли я тебя. Разве я не доказал это?

Он говорил сонно, не открывая глаз, и от этой его медлительности кровь вновь закипала в ее жилах. Она вновь хотела его. Ей было мало. Всегда. Подчас ей казалось, что она готова загрызть его, как волчица, лишь бы он не принадлежал более никому.

– Довольно, – вдруг резко проговорил Ролло, когда она вновь начала ласкать его. Отведя обнимавшие его руки, он встал. – Не сердись, Снэфрид, мне пора возвращаться.

Он подошел к окну и потянулся всем телом навстречу вздоху ветра, разметавшему его длинные волосы. Он был очень высок, тяжелые мускулы, словно змеи, сплетались под блестящей смуглой кожей. Снэфрид зарылась лицом в мех, чтобы не видеть его, чтобы побороть искушение броситься, обвить его, прижаться всем телом. Когда она справилась с собой, он по-прежнему стоял у окна. Она знала, куда устремлен его взгляд. Отсюда, с возвышенности, где располагалась башня, город ее властелина был виден как на ладони. За эти дни, проведенные в ее объятиях, и страсть, и нежность прискучили ему. Его энергия требовала иного выхода – там, в городе, на который он глядел, на земле, которую он покорял для себя. Снэфрид понимала это, но не могла удержать тоскливого вздоха. Она снова должна остаться в одиночестве, созерцая из башни чужие земли, которые отнимали у нее мужа, глотая ветер и томясь ожиданием.

Словно прочитав ее мысли, Ролло сказал:

– Не сердись, моя Снэфрид. Мне пора уезжать.

Женщина гибким движением встала. У нее была ослепительно белая кожа, пышная грудь с голубыми прожилками вен и розовыми, как цветы повилики, сосками, плоский живот никогда не рожавшей женщины. Снэфрид Лебяжьебелая, жена викинга, покорившего земли Нормандии, была бесплодна. Светлые волосы окутывали ее, как облако, ниспадая до колен и завиваясь на концах пышными кольцами. Она была поразительно хороша собой, но сейчас Ролло глядел не на нее. Беззвучно приблизившись, она встала рядом. Осенний ветер был свеж, нес с собой запахи умирающей зелени и легкие, блестящие паутинки. Он гнал по небу осенние облака, а под ними, то вспыхивая на солнце, то покрываясь сумрачной тенью, извивалась, уходя в туманную дымку у горизонта, самая широкая река франкских земель – Сена. Пересекая просторы необъятной равнины, усеянная многочисленными островками, она описывала сверкающую сталью дугу, над которой темной зубчатой массой высился город.

На него-то и глядел викинг, позабыв о стоящей рядом прекрасной нагой женщине. Это была его столица, которую он поднял из руин и пепелищ, доставшихся ему восемь лет назад. Понадобились почти титанические усилия, чтобы, несмотря на нескончаемые войны, которые ему приходилось вести с франками и со своими соотечественниками, вдохнуть жизнь в это скопище обгорелых камней и жалких глинобитных лачуг. Старый город Ротомагус, который викинги называли Ру Хам, – усадьба Ролло, или Ру – так именовали своего правителя-чужеземца вернувшиеся в эти края франки, переделав и скандинавское Ру Хам на свой лад – в Руан. И теперь на месте прежних руин свезенные викингами отовсюду каменщики восстанавливали римскую стену, возводили дома, отстраивали христианские храмы, прежде разграбленные и опустошенные. Ближайшим советником язычника Ролло стал христианский епископ Франкон, первым признавший власть конунга и даже просивший его взять под защиту то, что осталось от былого Ротомагуса. И язычник оправдал упования епископа. Он защитил этот город, вернул в него людей, собрал мастеров и принялся возрождать его. И сейчас, когда Ролло глядел на вздымающуюся над рекой линию гранитных укреплений, на покатые кровли жилищ, на мачты выстроившихся у пристани кораблей, даже на кресты церквей христиан, он испытывал истинное удовлетворение, и его серые глаза светились гордостью.

Иначе относилась к этому городу Снэфрид. Она не пожелала даже жить в нем, предпочтя устроить свое обиталище в стенах старого монастыря на холме за чертой Руана. Ролло часто навещал ее здесь, и ей удавалось удерживать его у себя по нескольку дней. Для Снэфрид этот город олицетворял собой все то, что отнимало у нее мужа. У Ролло в Руане были соратники, власть, неисчислимые заботы. Именно ради этого он покинул когда-то свою холодную родину, этот город воплощал его мечту о господстве, которая для него всегда была важнее привязанности к ней.

– Мне пора, – снова повторил викинг. – Хочешь, поедем вместе?

Она отрицательно покачала головой.

– Нет. Я предпочитаю уединение, ты же знаешь. Город грязен, шумлив, смраден. А я люблю покой и ветер.

– Ветер, – повторил Ролло и зябко повел плечами. – Дыхание богов. Здесь его хватает.

Он вернулся к ложу, собрал одежду и стал одеваться. В покое, несмотря на проникавший в окно свет дня, было сумрачно. Массивная колонна посреди круглого помещения поддерживала арки свода. Близ нее стоял накрытый стол, поблескивали кубки и кувшины с элем и местными винами, пахло жареной дичью, на блюдах громоздились всевозможные фрукты. Снэфрид старалась, чтобы Ролло, находясь у нее, ни в чем не испытывал недостатка. И сейчас, когда, одевшись, конунг уселся за стол, он с невольной нежностью подумал о ней. Он видел, как Снэфрид, натянув длинную рубаху из тонкого льна, гибко скользнула в шуршащее парчой платье. Она всегда двигалась неторопливо, словно бы нехотя, а свой неистовый темперамент проявляла только на ложе, да еще в набегах, когда они скитались по просторам морей Мидгарда. В бою светловолосая валькирия Снэфрид не уступала мужчинам. Кто мог подумать, что эта медлительная, как бы погруженная в полудремоту женщина, что сейчас склонилась над его мечом, сильна и быстра, как молния, а вид крови рождает в ней пыл, сходный с бешенством берсерков.

Ролло разломил куропатку и впился в нежную мякоть зубами. Он видел, как нежно касается рукояти его меча Снэфрид.

– Глитнир, – тихо назвала она оружие по имени, поглаживая рукоять, словно лаская ее. – Жало брани, зверь щитов, луг сечи[1]. Я рада, что ты вернул его себе. Это добрый друг. О, как он пил росу смерти[2] в походах!

Она с улыбкой взглянула на мужа.

– Славное было время, когда наши морские кони разрезали кровлю обиталища рыб и не было берегов, где бы мы ни бросали свой якорь.

Ролло знал, что она тоскует по набегам, по той поре, когда они вели жизнь морских викингов, еще не ведая, что когда-либо осядут в стране франков. Но то время ушло. Снэфрид порой принималась просить его покинуть эту землю, которую невзлюбила с первых дней. Он же быстро пустил здесь корни и теперь ощущал ее своей.

Не глядя на жену, Ролло проговорил:

– Мне удалось вернуть Глитнир лишь в Нанте, где старый Гвардмунд укрылся от меня. Не беда, он поплатился за то, что посягнул на оружие, принадлежащее роду Пешехода.

– Я знаю. Ведь ты привез голову старого негодяя. Почему ты не показал ее мне?

Ролло молчал. Тогда Снэфрид сказала:

– Ты велел передать ее рыжей Эмме, племяннице герцога Роберта. И это я знаю. Но тут мой бедный разум отказывается служить мне. Зачем христианке такой подарок?

Ролло молча жевал. Затем негромко проговорил:

– Я был пленником Гвардмунда и его сына Герика. Она должна была знать, что я никогда не оставляю неисполненным то, что обещал, и всегда отвечаю новым ударом на поражение.

– Вот как? Тебе так важно было убедить в этом рыжую франкскую девку?

Ролло не ответил. Всегда, когда речь заходила о девушке, привезенной им для младшего брата, между ними возникала странная напряженность. И Ролло стало легче, когда он увидел, что Снэфрид отвернулась и стала перебирать привезенные им подарки: золотые запястья, ожерелья, ткани, меха. Она ласково гладила связки беличьих шкурок, улыбаясь, разглядывала снежно-белых горностаев, дула на пушистый огненно-рыжий мех лисы. Такой, как волосы его пленницы, захватив которую, он выторговал у Роберта Нейстрийского мир на весь этот год. Он вдруг отчетливо вспомнил ее огненную гриву и гневный взгляд темно-карих, нечеловечески огромных глаз, глубоких и искрящихся. Неожиданно он вздрогнул, заметив, что Снэфрид наблюдает за ним. Ему порой казалось, что его жена догадывается, что значит для него рыжая пленница, Эмма, племянница его соперника и первого врага Роберта Нейстрийского. Да, Снэфрид порой видела его насквозь своими странными разноцветными глазами. Его люди называли ее Белой Ведьмой, но Ролло только злился, когда слышал это. Снэфрид любит его, она ему верна. И он бережет ее, никогда не причинит ей боль. Что же до рыжей Эммы… Она как дикий зверек, которого он так и не смог приручить. Она забавляет его, к тому же благодаря ей он может влиять на Роберта. Герцог никогда не посмеет рискнуть жизнью дочери обожаемого покойного брата – короля Эда. Так, он согласился на перемирие, предложенное Ролло, поставив единственное условие – чтобы никто не узнал, что невеста брата Ролло происходит из рода Робертинов. Для всех она всего лишь Эмма из Байе. Птичка, которая волшебно поет. Рыжеволосая франкская красавица, на которой вскоре должен жениться его брат, ибо Атли куда лучше, чем ему самому, удастся приручить эту строптивицу. Он же, Ролло, больше не станет думать о ней. Он сам вручил ее брату. У него есть Снэфрид, Лебяжьебелая, – валькирия, перед красотой которой бессильно даже время.

Ролло отхлебнул из плоской золотой чаши. Уже давно он отдавал предпочтение винам этой страны, а не браге норвежских пиров и пряным медам. Сейчас в чаше перед ним искрилось светлое анжуйское – из тех бочонков, что были привезены им год назад из похода на Луару. Тогда было захвачено достаточно всякого добра, провианта, железа, живности, а также множество невольников – хороших мастеров и женщин. Всех их погрузили на тяжелые кнорры[3], и младший брат Ролло доставил их в Нормандию. Ролло же привез в свои владения лишь рыжеволосую пленницу Эмму, принцессу, жизнь которой стала ставкой в торге с Робертом Нейстрийским, герцогом франков.

Ролло с наслаждением смаковал напиток, глядя поверх золотого края чаши на свою финку. Снэфрид стояла у стены, где среди тканых ковров с норвежскими драконами висело круглое бронзовое зеркало, примеряя длинные, со звенящими подвесками серьги. Нельзя было не залюбоваться ею. Снэфрид была статной, величественной и столь же прекрасной, как и тогда, когда соблазнила его, еще совсем мальчишку, на далекой холодной родине. Позже, когда он стал изгоем и был объявлен в Норвегии вне закона, она не отреклась от него и разделила с ним изгнание. А ведь ее первый супруг, конунг Норвегии Харальд, намеревался сделать Снефрид своей королевой. Она же отвергла все, бежав с Ролло, и хотя была куда старше его, красота ее за эти годы совсем не поблекла. Истинная королева, достойная той земли, которую он покорил. Она верила в него, и Ролло всегда помнил, чем она пожертвовала из любви к нему. И никогда, никогда он не откажется от нее, она всегда останется его женой. Это вопрос чести викинга. И хотя Снэфрид так и не подарила ему наследника, но все эти годы она была ему верной подругой, советчицей, пылкой возлюбленной. Отчего же теперь он чувствовал, как растет и растет отчуждение между ними? Их связала плоть, ибо ни одна женщина не дарила ему таких наслаждений, как эта светлокудрая валькирия. Души же их существовали порознь.

Порой Ролло чувствовал, как одна его часть стремится бежать, а другая страстно жаждет ее. Епископ Франкон как-то заметил, что Снэфрид, похоже, опоила его любовным зельем. Но разве она не достаточно хороша, чтобы пленить мужчину без всяких чар? Он видел, как восхищенно глядят на нее его викинги, и он гордился ею. Ему нравилась даже тайна, окутывавшая Снэфрид. И в то же время он, в сущности, ничтожно мало знал о ней. Она жила уединенно, ее жизнь оставалась закрытой для него. Порой он замечал, что и сам не стремится проникнуть за покровы этой тайны. Белая Ведьма! Он не желал в это верить! И если его люди и поговаривали, что ему следует взять другую жену, то лишь потому, что правителю не обойтись без наследника. У Ролло были дети от других женщин, некоторых он признал, и они жили в его имении в Ротомагусе. Три дочери и два сына. Ролло по-своему любил их, но они не имели в его глазах того значения, как если бы были его законными отпрысками. Порой он прихватывал одного из них в жилище жены, но Снэфрид неизменно оставалась холодна с ними. Ролло понимал ее. Ей было больно видеть их. И он простил ее даже тогда, когда однажды она грубо потребовала, чтобы он не навязывал ей своих пащенков. Заглянув в ее пылающие гневом разноцветные глаза, он поклялся Одином, что ни одна из их матерей никогда не займет ее места подле него, и призвал в свидетели тому Тора и всех богов Асгарда. Он намеревался следовать этой клятве, и Снэфрид оставалась его женой, несмотря на острую неприязнь к ней некоторых его ближайших сподвижников. Даже Атли, его любимый младший брат, не верил ей и опасался принять целебные травы из ее рук, предпочтя услуги монахов. Однако именно она, Снэфрид, помогла его брату подавить мятеж и остановить пришедших разграбить его земли соотечественников. Это случилось в те дни, когда он воевал в Бретани. И пусть Ботольф Белый, пришедший на выручку Атли, говорит, что здесь дело нечисто, но ведь именно Снэфрид объединила его людей и вместе с Рагнаром отстояла Руан. Вновь ее видели с мечом в руке и звали, как прежде, – Снэфрид Сванхвит, Лебяжьебелая, именем валькирии из древних саг.

Ролло внезапно замер, заметив, что Снэфрид, достав со дна сундука завернутый в полотно тяжелый зубчатый венец, внимательно оглядывает его. Венец был из светлого золота, украшенный по ободу крупными молочно-белыми жемчужинами и сверкающими в трилистниках топазами. Снэфрид улыбнулась этому великолепию и уже повернулась к зеркалу, чтобы примерить украшение, как голос Ролло остановил ее:

– Нет, Снэфрид, нет! – торопливо проговорил он и вдруг смутился, почувствовав, что снова не в силах взглянуть ей в глаза. В глубине души он проклял того олуха, который, вопреки его приказу, уложил этот венец вместе с остальными драгоценностями.

– Нет, Снэфрид. Позволь забрать этот венец у тебя.

– Но он мне нравится!

Надев его на голову, она пристально разглядывала себя в зеркале, но Ролло чувствовал, что Снэфрид украдкой наблюдает и за ним. Неожиданно на него нахлынуло раздражение. Однако, овладев собой, он заговорил ровно:

– Снэфрид, этот венец принадлежит невесте Атли. Некогда он был подарен ей в Бретани берсерком Гериком. Отправляясь в поход, я пообещал Атли и ей, что верну это украшение, дабы она надела его в день их свадьбы.

Если бы речь шла о ком угодно, помимо рыжей пленницы, он бы и не подумал давать объяснения и молча забрал бы драгоценность. Но хотя Снэфрид никогда ничего не спрашивала об Эмме, Ролло знал, что все дело в этой пленнице. И его сердило, что он вынужден оправдывать свои поступки перед женой.

Снэфрид невозмутимо сняла венец и отложила его в сторону. Так же спокойно она взяла одну из золотых гривен, унизанных крупными темными рубинами, и приложила к груди.

– Все будет так, как ты пожелаешь, Рольв. Мне достаточно других украшений. Однако скажу, что ты непомерно балуешь эту девушку. Сначала голова бретонского ярла, потом этот венец.

– Она невеста Атли, а значит, почти наша.

– Невеста… Не думаю, что когда-либо они выпьют свой брачный напиток. Она вьет из твоего брата веревки, и он никогда не осмелится настоять на своем.

– Зато я настою, – отставив чашу, резко проговорил Ролло, – этот союз очень выгоден для нас. Эмма – принцесса франков, и когда-нибудь я оглашу это. Атли же – мой наследник.

Снэфрид облегченно вздохнула.

– Что ж, если этот венец поспособствует тому, чтобы скорее свершилась свадьба, я буду рада. Ибо пока над братьями властвует эта надменная дева…

– Атли чтит ее, – обронил викинг. – Он не хочет принуждать ее силой.

– Тогда пусть вмешается епископ Франкон. Пусть он напомнит, что оба они живут в грехе, – кажется, так это называется у христиан. Ибо эта девушка и твой брат, невенчанные, проводят ночи на одном ложе.

Наблюдая за Ролло в зеркале, она заметила, как при последних ее словах по лицу мужа скользнула тень. Он нахмурился и резко встал, вытирая руки о скатерть. Затем поднял с ложа золотой венец, уложил его в сумку и приторочил ее к поясу. Снэфрид, опустившись на колени, опоясала его мечом.

– Я буду ждать тебя, мой Ру, как верная рабыня ждет господина.

Ролло улыбнулся.

– Я скоро пришлю за тобой. Как только все будет готово к пиру. Теперь проводи меня, жена.

Они шли по узкому коридору, пересеченному низкими круглыми арками. Над каждой из них было высечено Распятие – единственное напоминание о том, что прежде здесь была христианская обитель. Снэфрид оставила это изображение, заявив что Распятый похож на отца богов Одина, повешенного на Мировом ясене Иггдрасиль. Больше же ничего от старого здесь не осталось. Даже станки в ткацкой, где работали девушки-рабыни, Снэфрид велела установить вертикальные, а не горизонтальные, как было принято у франков. Она с упрямой ненавистью истребляла все франкское, за исключением одежд, явно предпочитая норвежским передникам и головным покрывалам элегантные наряды франкских королев.

В монастырском дворике, обрамленном грубой известняковой колоннадой, Ролло вскочил на коня, которого подвел ему угрюмый, огромного роста викинг, истинный великан с начавшей уже седеть бурой гривой и бельмом на глазу. Это был Кривой Орм, телохранитель Снэфрид. Он был нем, но это не мешало ему оставаться великолепным воином и силачом, каких поискать. Снэфрид он был предан до мозга костей, в особенности после того, как она вылечила его от раны, оставленной франкским дротиком. На Ролло, однако, Орм глядел хмуро, хоть и был услужлив.

Ролло выехал с монастырского двора там, где колоннада рухнула, образовав груды щебня, которые никто не удосужился убрать, и теперь они поросли жесткой травой. Далее начинались хозяйственные постройки, и даже осенний ветер не мог разогнать удушливый смрад навозных куч, которые ворошили вилами рабы в кованых ошейниках. Ролло пришпорил своего великолепного вороного: ему вдруг нестерпимо захотелось поскорее оказаться как можно дальше отсюда. Он едва дождался, пока стражники вытолкнут здоровенный дубовый брус из проушин ворот в окружавшем каменные постройки частоколе. Ветер развевал полы его широкого светлого плаща. На Снэфрид, творившую вслед ему хранящие путника руны, он так и не оглянулся.

Глаза финки были широко распахнуты. Лицо ее словно окаменело. Когда Ролло скрылся из виду, она, медленно и тяжело ступая, прошла во внутренний двор. Здесь, у колоннады, семенящей походкой ее догнала крохотная старушенция. Лицо будто печеное яблоко, седые космы жалкими охвостьями торчат из-под завязанного на затылке скандинавского покрывала.

– Да пребудет с тобой благоволение небесной Фриг, прекрасная Сванхвит, вельможнейшая нива гривен![4]

Снэфрид остановилась, глядя на старуху сверху вниз. Это была колдунья и пророчица, прибывшая из Норвегии много лет назад с первыми драккарами и помнившая еще походы викингов на Париж. Когда король франков Эд разбил на Монфоконе их войско, она бежала и нашла прибежище в одной из пещер близ Ротомагуса. С недавних пор ее связывали со Снэфрид странные дела, и старуха стала часто наведываться в усадьбу на холме.

– У тебя есть то, что мне нужно? – бесцветным голосом спросила женщина, пока ведьма осыпала поцелуями ее холеные руки.

– Хо! С самого утра дожидаюсь твоей милости, – зашамкала та беззубым ртом. – Сегодня у нищенки в селении родился младенец. Но достаточно ли у тебя яркого дождя ладоней[5], чтобы купить себе частицу юности?

Снэфрид погрозила ей и оглянулась. Рабы и слуги находились достаточно далеко, чтобы ее слышать. Лишь немой Орм стоял неподалеку у одной из колонн, но ему-то Снэфрид доверяла.

– Бывало ли так, чтобы я не могла расплатиться, Тюра?

– Тогда я приведу ее с наступлением ночи.

И вприпрыжку, как девчонка, колдунья заскакала между колонн в сторону ворот, захихикала, заскрипела, напевая и приплясывая. Люди Снэфрид невольно расступились, давая ей дорогу, некоторые творили за спиной знак, предохраняющий от злых сил, иные крестились. Они знали, что супруга Ролло порой грешит колдовством, и боялись даже ее взгляда, но эта старуха внушала им не меньший страх. Ибо, когда она посещала их госпожу, что-то темное и ужасающее происходило в стенах старого монастыря.

– Орм, – негромко произнесла Снэфрид, и богатырь тут же оказался рядом. – Проследи, чтобы никто не входил во двор этой ночью. А старую Тюру проводи в крипту под башней, когда она явится. Тогда же позовешь и меня.

Она вернулась в свои покои. Осенний ветер по-прежнему втекал в открытое окно, колебля изображения драконов на коврах. Казалось, они шевелятся, скалят пасти, извиваются в схватке, впиваясь в хвосты и гребни друг друга.

Снэфрид приблизилась к одному из ларей у стены, где разложила драгоценности, привезенные Ролло. Какое-то время она глядела на них и вдруг стремительным движением смела золото на пол и стала топтать ногами в шнурованных башмачках, рыча словно дикий зверь. Если бы Ролло мог видеть ее сейчас, он не поверил бы, что это она – всегда ровная, тихая Снэфрид, с ее мягкими замедленными движениями и тягучим медовым голосом.

Новый порыв ветра ворвался в окно, стукнул открытой ставней. Волосы Снэфрид упали на искаженное яростью лицо, когда она наконец в изнеможении, тяжело дыша, рухнула на ложе.

– Ненавижу!.. Ненавижу!.. – глухо рычала Снэфрид, впиваясь зубами в мех. – Да провалится она в Хель[6] из копий и мечей, да покроет все ее тело короста, а нутро изъест проказа!..

Так Снэфрид давала выход своей ярости, так она кляла ту, что вытесняет ее из сердца мужа… В отчаянии Снэфрид стала подвывать. Вот оно – бессилие, полная немощь. Ибо финка уже осознала, что все ее проклятия разбиваются о незримую стену, которой окружена рыжая невеста Атли. О, Снэфрид ни на миг не верила, что когда-либо это произойдет. Ведь Ролло – не Атли, и если бы он действительно этого хотел, он бы уже давно сделал их мужем и женой. Теперь же, несмотря на разделенное ложе, рыжая Эмма вовсе не стала женщиной Атли. Если бы Атли пожелал, она могла бы составить напиток, который укрепил бы его и вернул мужскую силу. Она сделала бы это, несмотря на все презрение, какое испытывала к этому хилому юноше, обойденному богами. Но и Атли знал, что она испытывает к нему, и, несмотря на то, что Снэфрид всегда держалась с ним ровно и дружелюбно, с негодованием и отвращением отверг ее предложение. Как он посмел! Как посмел этот харкающий кровью, угасающий урод так глядеть на нее, прекрасную Снэфрид Сванхвит?! Пожалуй, он почувствовал, что она желает зла его избраннице. Он окружил Эмму верными людьми, и как Снэфрид ни пыталась найти подход к кому-либо из них, ничего не выходило. К тому же ей приходилось быть все время крайне осторожной и бдительной, чтобы ни о чем не проведал сам Ролло, куда ревностнее, чем Атли или опекун девушки епископ Франкон, оберегавший эту рыжую христианку.

Снэфрид давно знала, что рано или поздно нечто подобное произойдет. Давным-давно прочла она письмена рун, гласившие, что другая займет ее место подле Ролло, и произойти это должно во владениях его отца. А поскольку Ролло не суждено было вернуться в Норвегию, то произойти это могло только в Виланде. Поэтому-то она так и противилась, когда Ролло решил обосноваться здесь. Но викинг, хоть нередко и прислушивался к ее словам, чаще всего поступал по собственному разумению. И ей пришлось смириться. Шли годы, и хотя предсказания рун не менялись, она оставалась его первой женой, несмотря на многочисленных наложниц, которых имел Ролло. Поначалу Снэфрид пугалась каждой новой женщины, с какой намеревался возлечь Ролло. Красавица аббатиса, или дочь одного из франкских воинов, или улыбчивая толстушка рабыня, которую брал к себе на ложе ее муж, – они сменяли друг друга, исправно рожая ему детей. Снэфрид же была и оставалась возлюбленной женой. Она даже начала было успокаиваться, когда из небытия возникла рыжая.

Ее привез в Ротомагус Ботольф Белый, которому Ролло поручил править в своих западных землях. Как позже выяснилось, ему передал девушку сам Ролло, похитив ее при побеге из стана герцога Роберта. Они прибыли в дождливый день в конце лета. Пленница выглядела жалкой и измученной. Промокшая насквозь, она корчилась в крестьянской повозке под присмотром двух воинов. Но в тот же день Ботольф дал Снэфрид понять, что ей придется не на шутку потягаться с этой девушкой из-за Ролло.

Тогда Снэфрид не придала значения его словам, ибо знала, что Ботольф недолюбливает ее и принадлежит к тем, кто настаивает, чтобы Ролло развелся с бесплодной женой. Однако Ролло держался в отдалении от пленницы, немедленно вручив ее своему брату и, казалось, испытывая удовлетворение от того, что его брат наконец-то нашел невесту по сердцу. Впрочем, не следовало забывать, что привез он ее после долгих скитаний, ознаменовавших возвращение из похода на Луару, который поначалу был удачным, но затем, после столкновения с людьми анжуйца Фулька Рыжего, Ролло пришлось добираться к своим словно простому пешему бродяге. С ним была только эта рыжая пленница… Именно после этого перехода с Эммой Ролло вдруг начал вести себя весьма необычно. Постоянная задумчивость сменялась мрачностью и угрюмостью, после которых порой являлась беспричинная улыбка. Он ничего не поведал Снэфрид о своем путешествии в обществе знатной пленницы и продолжал уклоняться от ответа, даже когда она пыталась его осторожно расспросить. Поначалу он даже не сообщил Снэфрид, что эта девушка – кровная родня Роберта Нейстрийского. Это открылось неожиданно – после того как Эмму попытались похитить из плена. Ролло впал в такую ярость, в какой его не видывали давно, и без промедления отправил Эмму вместе с братом из города на север, к морю. Но уже через несколько дней и сам отправился следом. Именно тогда Снэфрид окончательно поняла: визиты Ролло во дворец епископа Руанского, где содержали пленницу и где жил и Атли, были всего лишь способом увидеться с ней… Вернулся он сам не свой, долго не являлся к Снэфрид и, как она узнала позже, беспробудно пил со своими дружинниками. Когда она приехала к нему сама, он твердил только одно: Эмма делит ложе с его братом.

– Но разве не ты хотел этого? – не повышая голоса, спросила Снэфрид. – Ты ведь собирался поженить их.

– Да, да, я хотел этого! – взревел Ролло и повторял это вновь и вновь, словно пытаясь в пьяном угаре убедить себя самого. Вдруг он бросился к Снэфрид и словно одержимый схватил ее…

Происходящее напугало ее, как ничто в жизни. До этого она была почти уверена, что, кроме нее, только Атли что-либо значит для Ролло. Недаром он твердил, что, когда брат женится, он станет его наследником. Теперь же Ролло, вопреки своим речам, всячески оттягивал этот брак. И самое ужасное – он страдал.

Снэфрид приложила все силы, чтобы отвлечь Ролло от мыслей о девушке. Все было пущено в ход: страсть, колдовство, слово. Снэфрид даже согласилась жить в городе, среди толпы, терпя присутствие бастардов и наложниц мужа. В конце концов ей стало казаться, что у нее получилось, она начала понемногу успокаиваться, но все рухнуло в тот день, когда в Руан явились послы Роберта. Именно тогда Снэфрид узнала, кто такая в действительности рыжая Эмма. Не девушка из Байе, а высокородная принцесса франков, родня их герцога, чистейшая кровь королей. Союз с ней мог дать Ролло право на земли, которые он до сих пор удерживал только силой. И речь, разумеется, шла не об Атли, который, как уже всем стало ясно, не задержится надолго в Мидгарде…

Роберт хитрил и торговался из-за племянницы, и Ролло пустился в долгие переговоры с ним. Первое, что удалось ему получить, – мирный год, что было так необходимо, ибо урожай был скудным и Ролло требовалось время, чтобы навести порядок в Нормандии и подготовиться к решительным действиям против франков. Он уже вел другие переговоры – с предводителями викингов на Луаре и в Аквитании. Однако послы Роберта требовали предъявить им Эмму, чтобы убедиться, что с девушкой все в порядке. Ролло послал за нею и братом, и когда они прибыли, у Снэфрид словно открылись глаза – она увидела, как хороша собой эта христианка. Даже малокровный Атли, казалось, воспламенялся в ее присутствии. Кроме того, было очевидно, что он влюблен в нее без памяти. А Ролло, вместо того чтобы по завершении переговоров снова отправить обоих в глушь, наоборот, стал частым гостем в епископском дворце. Снэфрид оставалось в одиночестве слушать завывания ветра в башне на холме. Она ворожила, шептала заклинания, приносила жертвы богам. Никогда еще ее одиночество не было столь тягостным и унизительным. Редкие визиты Ролло были всего лишь жалкими подачками ее жадной любви. Из бесед с ним она узнала, что Ролло теперь уже не настаивает на браке пленницы и Атли. Смеясь, он рассказывал, что эта девушка поставила первейшим условием, что брат Ролло должен принять крещение, и только тогда она согласится, чтобы епископ Франкон обвенчал их.

– Но мой брат никогда этого не сделает, – смеясь замечал Ролло, – потому что я никогда не позволю ему этого!

Снэфрид кусала губы. Уж она-то знала, как Атли сблизился кое с кем из христианских священнослужителей, ибо вконец разочаровался в способности языческих богов справиться с его хворью и с готовностью принял бы новую веру. Теперь в Ротомагусе уже было немало обращенных викингов. Но о том, чтобы крестился Атли, Ролло и слышать не хотел. И неудивительно: ее супруг делал все возможное, чтобы его брат и Эмма никогда не соединились ни по закону северян, ни по христианскому обычаю.

С приходом весны Ролло стал разъезжать по своим владениям, нередко прихватывая с собой Эмму, но без брата, ибо в эти месяцы юноша был особенно плох и слабел буквально на глазах.

– Роберт, несмотря на наш договор, снова предпринял попытку похитить ее. Мне гораздо спокойнее, когда залог нашего с ним союза находится при мне, – невозмутимо заявил он Снэфрид, однако Лебяжьебелая видела, как блестят его глаза. – К тому же я хочу, чтобы племянница Роберта воочию убедилась, что мы не бич богов для этой земли, а ее спасение, ибо франки столетиями не могут мирно ужиться между собой. Даже ее вельможные дядья – Каролинг и Робертин – соседствуют не лучше, чем два лемминга в одной норе.

И вновь Снэфрид одиноко запиралась в своей башне, копя слепую ярость. Чтобы дать выход бурлящим в ней темным силам, ей случалось своими руками убивать рабов. Это несколько очищало ее душу, но среди викингов поползли скверные слухи. Когда она выезжала поохотиться, окрестные жители, завидев ее, опрометью разбегались. В конце концов к ней явился Атли и резко потребовал, чтобы она прекратила истязать невольников. Он искал слова, чтобы убедить ее уняться, но они никогда не ладили друг с другом, к тому же Атли твердил вслед за христианами, что рабство – позор и нуждается в отмене. Снэфрид сочла это болезненным бредом. Мир рухнет, если раб не омоет своему господину ноги после долгой дороги. Поэтому она попросту расхохоталась Атли в лицо. Тот, однако, невозмутимо довел до ее сведения, что, если она не прекратит бесчинствовать, он будет вынужден поведать самому Ролло о кровавых забавах его прекрасной финки. Хилый мальчишка смел угрожать ей – королеве Нормандии!

Снэфрид без промедления указала ему выход из башни, однако вынуждена была отступиться, если не считать того, что всех невольников в ее усадьбе нещадно выдрали кнутами, чтобы отбить охоту молоть языком о том, что происходит за стенами бывшего монастыря.

Ведал ли о происшествии Ролло или нет, но он ничем не показал этого. Казалось, ничто его сейчас не занимает, кроме рыжей пленницы. Простодушие его не знало границ – он подолгу рассказывал Снэфрид, как эта девушка выучилась превосходно ездить верхом, как быстро усваивает их язык и каким восхитительным даром наделили ее боги – она поет, словно птицы Валгаллы!

Снэфрид слушала с улыбкой, ничем не проявляя своих истинных чувств.

– Неплохо, что эта девушка тебя так забавляет, Рольв!

Он кивал, уже погруженный в размышления, глядя перед собой невидящим взглядом. Порой Снэфрид требовалось все умение, чтобы обратить его внимание на себя. И все же до сих пор ей удавалось снова и снова исторгать у него этот похожий на приглушенный львиный рык стон блаженства в минуту любовной близости. Она подмешивала в его питье всевозможные любовные снадобья, шептала над спящим заклинания… Она знала странную силу своих глаз – порой, сосредоточившись, она могла причинить человеку боль даже на расстоянии. Но не внушить любовь. И когда Ролло, словно бы разом устав и замкнувшись, рывком вскакивал на коня и уносился в город, к Эмме, ей оставалась одна бессильная ненависть. Даже медвежьи объятия немого Орма, с которым она иной раз утоляла свою тоску, не приносили ей облегчения.

И тогда она принялась будить ревность Атли. Это было нелегко, ибо мальчишка не доверял ей. Снэфрид приходилось взвешивать каждое слово, быть мягкой, сдержанной и убедительной. В конце концов ее усилия возымели свое действие. Обычно спокойный, вяловато-болезненный юноша внезапно потребовал, чтобы Ролло оставил Эмму в покое. И тот вынужден был подчиниться. Их совместные поездки прекратились, однако он по-прежнему осыпал ее подарками, охотился вместе с нею, бдительнее прежнего охранял ее.

– Вскоре они поженятся, – говорил он теперь Снэфрид. – Принцесса франков войдет в нашу семью, и я намерен приручить ее. Этот союз даст моему брату права на трон даже в глазах франков.

Снэфрид не верила ни единому звуку его речей. Она уже знала, что Эмме сошло с рук даже убийство старого кормчего Ингольфа. Тех, кому Ролло отдал девушку на потеху, он сам же впоследствии отдалил от себя, словно возненавидев.

Среди них оказался и датчанин Рагнар, который прежде был одним из его ближайших соратников. Сам Рагнар рассказал об этом Снэфрид, ибо датчанин, в отличие от многих, не примирился с рыжей христианкой и не испытывал к ней никакого почтения. Рагнар стал верным человеком Снэфрид, ибо глядел на нее влюбленными глазами, она же была по-особому приветлива с ним, полагая, что когда-нибудь этот строптивый викинг пригодится ей.

Так и вышло. Когда Ролло двинулся походом на Бретань, Рагнар исполнял обязанности его поверенного на франко-нормандской границе, но едва Снэфрид кликнула его, явился тотчас. В эту пору новые викинги вторглись во владения Ролло, воспользовавшись его отсутствием. Сильный флот данов поднялся по Сене и осадил Ротомагус.

Вот когда выяснилось, что без Ролло Атли почти ни на что неспособен. Он был неплохим правителем, оставаясь в тени брата, но сам не сумел организовать должный отпор захватчикам. Свирепые викинги Ролло ни в грош не ставили болезненного юношу, более того – под прикрытием датского флота они и сами не прочь были пограбить. И тогда Атли впервые пришлось обратиться за помощью к Снэфрид. Она была признанной воительницей и к тому же супругой Ролло. Перед ней трепетали, и ее слово много значило для нормандских викингов. Однако Снэфрид не ответила ему ни да ни нет. Данам известна дурная слава Белой Ведьмы, и они не тронут Снэфрид в ее башне. Она же со дня на день ожидала падения Ротомагуса – дня, когда датчане перережут глотки Атли и его невесте. Ведь Ролло так далеко и ничем не сможет помочь. Снэфрид даже выставила на дорогах заставы, дабы никто не пробился к ее мужу с известиями.

И тогда к ней снова тайно явился епископ Франкон, еще один недруг, считавший Снэфрид ведьмой и подбивавший Ролло развестись с нею.

Когда он появился у Снэфрид, она лишь посмеивалась, глядя, как святой отец крестит углы и поминутно хватается за ладанку с мощами на груди. Но едва он заговорил, ей стало вовсе не до смеха.

– Ты не желаешь нам помочь, госпожа, – тотчас после приветствия заявил он. – Не думаешь ли ты, что это придется по вкусу твоему супругу?

– Что может сделать столь слабая женщина? Ведь и меня саму даны могут захватить в любой миг, – растягивая по обыкновению слова, ответила она.

Но этот жрец глядел на нее, словно видел насквозь, что творится в ее душе.

– Ты можешь многое, госпожа. И мы оба это знаем. Атли не тот герой, чтобы викинги, сражаясь за него и вместе с ним, могли рассчитывать на место в вашей Валгалле… Ты иное дело – ты жена самого почитаемого предводителя. К тому же нам известно, что друг Ролло Ботольф Белый выступил к нам из Байе. Однако он может не успеть. И тогда именно тебя, узнав о твоем бездействии, он обвинит в измене. А твой супруг весьма и весьма считается со словом старого друга его отца. Подумай и о следующем. Демоны, которым вы поклоняетесь, не наделили тебя способностью производить потомство, но Ролло смирился с этим, сделав своим наследником брата Атли. Если юноша погибнет, долго ли ты останешься женой Ролло, Снэфрид Лебяжьебелая? Что тогда делать Ролло, как не посадить по левую руку от себя ту, что даст ему наследника?

Снэфрид сцепила за спиной руки так, что затрещали суставы. В глазах ее плескалась лютая ненависть.

– Но и это далеко не все, – размеренно продолжал Франкон. – Рагнар Датчанин с войском совсем рядом, в Эрве. Атли отправил к нему гонца еще тогда, когда кольцо осады не замкнулось. Известно, что Рагнар своеволен и не слишком надежен, но пора бы ему уже быть здесь. Если, конечно, он не намерен прогневать Ролло или вызвать твою немилость.

Последние слова Франкон произнес с особым нажимом.

– Откуда мне ведать, может быть, норны мешают прибыть Рагнару? Не исключено, что он не может увести войска, опасаясь удара со стороны Роберта.

Епископ собрал в горсть зерна своих аметистовых четок.

– Роберт не переступит рубежи, опасаясь за жизнь племянницы. Он умен и понимает, что, если падет Руан, даны двинутся по Сене к его городу Парижу. Видит Христос, ему куда выгоднее, чтобы язычники защищали его от язычников.

– Но что могу я? Ты переоцениваешь мое могущество, Франкон.

Епископ поднялся.

– Рагнар будет здесь по первому твоему слову, госпожа. Кому не известно, что он предан тебе, как цепной пес. Твою усадьбу не осаждают, так что подумай о том, как объяснить Ролло, почему ты приказала Рагнару лишить помощи Атли.

Он вышел, оставив дух застарелого ладана и свечного воска. Снэфрид, поморщившись, плюнула ему вслед. Но вскоре впала в задумчивость. Этот прислужник Распятого знал больше, чем следовало. Не отправить ли епископа Франкона к его Господу? Тем более что многие решат, что это сделали даны, когда он под покровом ночи возвращался в осажденный город. Однако мгновение спустя она передумала. Возникнут новые подозрения. Ежели Франкону известно, что она велела Рагнару не препятствовать его соотечественникам, то об этом могут знать и другие… К тому же Франкон прав – жизнь Атли является залогом прочности ее союза с Ролло.

И Снэфрид вновь ощутила тяжесть кольчуги на плечах. Она немедленно отправила к Рагнару гонца, а затем и сама выехала навстречу.

Именно она повела его людей на защиту ненавистного города. Ее стрелы пронзали вопящие тела, рука тяжко ныла в ремне щита, отражая все новые удары. Вскоре они начали теснить данов, и Снэфрид уже была готова, воспользовавшись суматохой, пустить еще одну стрелу – в рыжеволосую девушку, которую давно заметила на стене среди защитников города, но ей помешал Ботольф. Неожиданное его появление отвлекло Снэфрид, миг был упущен, а ненавистная рыжая затерялась в толпе.

Ботольф с нескрываемой подозрительностью отнесся к столь странной медлительности Снэфрид и Рагнара. Его крохотные синие, твердые, как гвозди, глазки сверлили женщину так пристально, что она не на шутку забеспокоилась. Внешне оставаясь невозмутимой, она решила снять с себя подозрения, возглавив погоню за отступавшими к морю датчанами. Рагнар без раздумий последовал за ней и не раз рисковал жизнью, прикрывая ее собой во время кровавых абордажных схваток. Снэфрид была благосклонна к нему, сама перевязывала его раны, но не допускала ни малейшей вольности с его стороны. Рагнар был ей еще нужен, а Снэфрид взяла за правило – никто из мужчин, с которыми она порой утоляла нетерпение плоти, не должен оставаться в живых. Она потчевала их ядом, убивала во время сна или отправляла по их следам Орма. Великан был единственным, кого не постигла злая участь. Но он был нем и безгранично предан. Рагнар же, несмотря на страсть, читавшуюся в его глазах, был слишком своеволен и непредсказуем. К тому же Лебяжьебелая не желала его смерти.

Снэфрид вернулась в Ротомагус незадолго до прибытия Ролло. Атли встретил ее с великими почестями, устроив пир в ее честь. Даже Франкон был вынужден велеть ударить в колокола при ее въезде в город. На пиру Лебяжьебелая сидела выше всех воинов и предводителей, однако в душе ее царил мрак – из-за рыжеволосой франкской девицы. Она чувствовала себя оскорбленной ослепительной юностью Эммы, ее красотой и осанкой прирожденной властительницы. Отложив баранью кость, которую усердно обгладывала, Снэфрид из-под опущенных ресниц стала наблюдать, как эта девушка изящно ест, касаясь пищи самыми кончиками пальцев, как с аппетитом, но без жадности отдает должное каждому блюду, как ополаскивает руки в чаше с душистой водой, которую держит прислуживающий ей мальчик. В груди Снэфрид выше прежнего поднялась волна бессильной ненависти. Она решилась. Она сжалась в комок, подобрала колени, вызывая ту тупую, разрушающую силу, после обращения к которой придется несколько суток в полном кошмаров оцепенении провести в постели. Снэфрид понимала, что не следует этого делать, это ни к чему не приведет, но уже не могла отказать себе в наслаждении причинить страдание рыжей. По вискам ее заструился пот, руки, державшие кубок, наполненный чистой водой, задрожали. Снэфрид не отрываясь смотрела на воду, и та вдруг стала исходить тонким паром, шевелиться, словно намереваясь закипеть. И тогда поверх золоченого края кубка она коротко взглянула на Эмму. О, это сладкое мгновение!

Девушка уронила чашу с вином и схватилась за ворот, задыхаясь. Глаза ее сначала расширились, потом закатились, блеснули белки, и, хватая воздух, она стала заваливаться набок, на руки Атли, испуганно подхватившего ее.

Всему помешал Ботольф. Только он один из присутствующих был свидетелем, как давным-давно Снэфрид тем же способом пыталась избавиться от Ингольфа Всезнайки. И он знал, что следует делать. Зайдя сзади, он что было силы рванул Снэфрид за косы, опрокинув ее на пол вместе с тяжелым креслом.

Теперь Лебяжьебелая уже не шевелилась. С этой секунды она была бессильна, как мертвая мышь. Сквозь гул в ушах она слабо различала крики, ругань, топот тяжелых сапог. Словно в сотне миль от нее, Рагнар кинулся на Ботольфа… Ничего удивительного: стычки на пирах викингов были столь обычными, как руны на их клинках. Главное, чтобы никто не понял, почему Ботольф сделал то, что сделал, а сам он держал бы язык за зубами… Она думала об этом все время, пока люди Рагнара несли ее в закрытых носилках к башне. Снэфрид скрипела зубами, чтобы не завыть от нестерпимой боли в голове, не было сил пошевелить даже пальцем. С трудом она заставляла себя вслушиваться в слова Рагнара.

– Подумать только, старый пес из Байе так нализался, что посмел поднять руку на саму королеву! Клянусь Рыжебородым[7], если бы нас не разняли, я вздернул бы его оскаленную башку на свою пику, отправляясь встречать Ролло!

Он склонился к ней.

– Что он сделал с тобой, Лебяжьебелая? Я боялся, что он повредил тебе спину. Ты была будто неживая…

Но на третий день Снэфрид уже поднялась на ноги. Взглянув на себя в зеркало, она увидела темные круги под глазами, сухие морщины в углах губ. Слава богам, что в ее волосах не видна седина. Справившись об Эмме, она убедилась, что с той все в порядке. Очнулась после обморока, день промучалась с мигренью и опять поет. Снэфрид сжала кулаки. Выходит, она стала слабеть, если эта сила не причиняет вреда никому, кроме нее самой. Она словно состарилась на десять лет за те короткие мгновения.

И вновь она брала ванны из молока ослиц, рабыни растирали ее тело благовонными маслами, по ночам она спала на досках вместо перин, покрывая лицо ломтями печени свежеубитых животных, имеющей свойство разглаживать кожу. Она пила теплую кровь ягнят – она молодит, насыщала волосы смесью из истолченных трав, яиц и сливок, а затем полоскала их в теплой розовой воде с уксусом, так что они блестели, как серебро. И когда она выехала верхом навстречу Ролло, никому бы и в голову не пришло, что это та бессильная, утомленная походом и измученная болью женщина, которую Рагнар Датчанин несколько дней назад доставил из Руана…

Снэфрид вздрогнула, услышав стук открывшегося ставня. Ветер усилился. Теперь он неистово завывал, срывая черепицу с крыши. Женщина поднялась с ложа. Она озябла, в покое было темно. Время зажигать свечи. Да и пора узнать, привела ли нищенку старая Тюра.

Снэфрид хотела было закрыть ставень, но отдаленный шум, донесшийся со стороны города, привлек ее внимание. Она слышала обычный перезвон колоколов в церквях христиан, но теперь к нему примешивались и хриплые звуки рогов. Город сиял огнями.

– Что там происходит? – пробормотала Снэфрид. Не послать ли гонца, чтобы выяснить, в чем дело?

Негромкий стук в дверь отвлек ее. Снэфрид улыбнулась: это робкое, едва слышное царапанье могло принадлежать только силачу Орму, ее слуге и любовнику.

Когда она открыла, они обменялись взглядами, гигант накинул ей на плечи темное покрывало. В усадьбе стояла тишина, огонь горел лишь у ворот, на сторожевой вышке маячила тень воина. По двору, дабы никто не смел ни войти, ни выйти, бродила гигантская пятнистая кошка – редкостный леопард. Он уже дважды набрасывался на слуг, и его боялись не меньше, чем самой хозяйки поместья. Даже вооруженные стражники не решались спускаться с галереи над воротами, когда Орм выпускал из клетки этого хищника.

Зверь потерся о бедро Снэфрид, словно ручной котенок, и басовито замурлыкал. Лебяжьебелая приучила его брать пищу у нее из рук. Кроме нее хищник признавал только Орма, который чистил клетку и кормил его, когда хозяйке было недосуг.

Оставив зверя во дворе, Снэфрид стала спускаться в подземелье. Здесь царил полный мрак, ступени были выщерблены, пахло плесенью, но Снэфрид шла уверенно. Орм же отставал, оступаясь на старых камнях. Его всегда поражало умение госпожи ориентироваться в темноте. Но вскоре впереди, за дверью у входа в крипту, стал угадываться свет. Орм невольно прищурился, когда дверь распахнулась и Снэфрид решительно шагнула в проем.

Крипта, подземная молельня христиан, сейчас ничем не напоминала о своем первоначальном назначении. В слабом свете коптящей лампы в углах выступали толстые колонны, поддерживающие свод в форме ручки корзины. На стенах еще оставались неясные следы росписи, правда, лишь под самым сводом, так как внизу краски совершенно облупились от сырости. Бородатый Бог Отец в нимбе и с греческим крестом над теменем с осуждением глядел на пришельцев глубоко посаженными византийскими глазами.

Теперь это место было избрано для тайных и нечистых дел женщиной, слывущей ведьмой. На поставцах вдоль дальней стены виднелись черепа людей и животных – лошадей, клыкастых кабанов, длиннорогих туров. На вбитых в роспись свода крюках висели высушенные тушки летучих мышей, некоторые чудовищно огромные, с мордами выходцев из преисподней. Комки белой глины на широком столе, чучело филина, еще какие-то кости, а также ножи – из лучшего металла, сверкающие, как драгоценности, среди этих омерзительных предметов.

Там, где прежде на небольшом возвышении располагался алтарь, теперь стоял бронзовый стол на изогнутых ножках, немного вдавленный посередине и имеющий в центре отверстие. К нему-то и направилась первым делом Снэфрид, коснувшись металла не менее ласково, чем перед тем гладила зверя. Только после этого она взглянула на маленькую изможденную женщину, кормившую грудью завернутого в тряпье младенца. Рядом с ней на корточках сидела старая Тюра, что-то монотонно напевая, раскачиваясь и громыхая костяными амулетами, подвешенными на просмоленной бечеве к ее клюке. Почувствовав на себе взгляд Снэфрид, Тюра подмигнула ей и, не переставая напевать, кивнула в сторону нищенки.

Снэфрид приблизилась и увидела ужас в ее глазах. Веки женщины были изъедены болячками, сбившиеся колтуном волосы свисали набок, подхваченные убогим подобием заколки. Но ребенок у вздувшейся от молока груди был крупный, лобастый, с чистой кожей.

«Даже таким тварям боги даруют способность производить потомство. Даже таким, но не мне», – промелькнуло в ее мозгу.

Нищенка, дрожа, безотрывно глядела на госпожу с небывалыми разноцветными глазами.

– Пресветлая, – залопотала она срывающимся голосом, – благородная госпожа! Молю, во имя Господа, скажи, что станется с моим дитятей?

«Поздно же ты спохватилась. Об этом следовало думать раньше, до того как ты решилась принести его».

– Сколько у тебя детей? – спросила Снэфрид.

Та заморгала, пытаясь улыбнуться синими губами.

– Много… Много живых, а некоторых уже прибрал Господь.

– Какое же тебе дело до этого? Я дам тебе за него желтый металл. Ты сможешь целый год есть сама и кормить своих щенков.

– Желтый металл?! – женщина, казалось, была поражена. На ее тупом лице появилось выражение благоговейного ужаса и восторга.

– Но ты никому не скажешь, куда отнесла дитя.

– Никому, божественная дама, нет!

Она выпрямилась на коленях и попыталась поймать руку Снэфрид, но та резко отдернула ее, словно замахнувшись для удара. Нищенка тотчас съежилась, втянув голову в плечи. Когда она открыла глаза, беловолосая красавица протягивала ей золотой солид. У нищенки загорелись глаза. Она слышала о существовании золотых монет, но эта была первой, которую она видела воочию. Когда желтый металл лег в ее ладонь, она вздрогнула, словно он таил в себе жар огня, которым светился.

Она так жадно вглядывалась в монету, что не обратила внимания, как продолжавшая напевать Тюра взяла у нее ребенка. Оторванный от груди младенец мяукнул, как котенок. Старуха зашикала и ткнула ему в губы вместо соски кусок сырого мяса.

– А теперь убирайся, – властно велела Снэфрид.

Нищенка вновь попыталась встать на колени и поцеловать ноги щедрой красавицы.

– Покажи ей дорогу во двор, – приказала Снэфрид Орму.

Он на какой-то миг вгляделся в нее, затем понимающе кивнул.

Вернувшись вскоре, он помог развести огонь в печи и установить вокруг жертвенного стола тяжелые кованые треножники. Сама Снэфрид с заклинаниями зажгла толстые желтые свечи. Голос ее звучал монотонно и напевно. Старая Тюра, подвывая, вторила ей. Мерное течение ритуала не нарушили даже долетевшие извне вопли ужаса и боли и яростный рык леопарда. Только Орм, опустившись на каменный выступ стены, осторожно прислушивался.

К тому, что должно сейчас произойти, Орм относился без трепета. Он еще не забыл, как и сам в походах иной раз забавы ради подбрасывал и ловил детей франков на острие копья. Любой отпрыск врага может вырасти воином, а Один не гневается, получая в жертву нежное мясо. Поэтому он спокойно наблюдал, как Снэфрид, взяв роскошный сосуд – христианскую чашу для причастия, всю в крупных самоцветах, – поставила ее под отверстием в столе. Младенец уснул было на руках завывающей Тюры, но заплакал и засучил слабыми ножками, едва его раскутали и уложили на холодный металл жертвенного стола.

«Мальчик, – сухо отметила Белая Ведьма. – Сын, которого не пожелали послать мне боги».

Ее сердце мучительно заныло от отчаяния и ненависти. Крик ребенка резал слух.

Словно тень летучей мыши, носилась по крипте старая Тюра, творя в воздухе колдовские знаки, хриплым шепотом бормоча ужасающие заклинания.

Снэфрид отпустила концы покрывала, и оно медленно сползло к ее ногам. Золотая парча платья вспыхнула в свете свечей. Медленно, преодолевая бешенство, вызванное плачем младенца, она стала распускать шнуровку.

– Орм, оставь нас! – неожиданно приказала она.

Великан нахмурился, но повиновался. Снэфрид всегда гнала его в решающую минуту, и это его сердило. Ему страстно хотелось взглянуть, как происходит жертвоприношение, но Белая Ведьма была неумолима. Что ж, его награда не за горами. После тайных обрядов Снэфрид всегда бывала особенно чувственной, и еще сегодня он подомнет под себя это припахивающее свежей кровью ослепительное тело.

Когда он, выходя, приоткрыл дверь, вновь стал слышен истошный вопль нищенки. Снэфрид улыбнулась. Она не так глупа, чтобы оставлять свидетеля. На рассвете Орм подберет останки, а солид нищенки достанется ему за труды. Преданный, верный, как сталь, немой. Она ощутила томительную дрожь, вспомнив, каково чувствовать на себе его тяжесть. Ролло куда легче…

– Ролло… – прошептала она. – Я всегда буду молодой для тебя.

Она сбросила через голову полотняную рубаху.

Ребенок исходил хриплым писком. Отвратительный, багровый от натуги червяк!..

– Какое орудие подать, госпожа? – спросила Тюра, глядя на точеные бедра ведьмы с завистливой ненавистью.

– Трехгранный нож.

Твердая рукоять приятно охладила ладонь.

– О великая Хель! – зашептала Снэфрид. – Ты получишь сегодня свое, но меня не тронь. Я отдаю тебе это дитя, чтобы ты не зарилась на мою красу. Мое время еще не пришло, о владычица смерти. Идум, Идум, душа юности, пусть сок твоих дарующих молодость яблок насытит кровь этого ребенка и войдет в меня!..

Она вознесла нож, на миг подняла глаза к потолку и хищно улыбнулась бессильному Богу христиан. Пусть глядит, если ничем не может помешать…

Короткий удар – и слабая жизнь поддалась стали. Тонкий писк, короткая конвульсия – и хруст вспарываемой плоти и хрящей. Сердце еще билось, когда ведьма жадно впилась в него зубами. Чужая жизнь, душа, юная сила должны были войти в нее. Она верила в это, знала, что так и случится, и испытывала острое наслаждение. Нежное, сладкое мясо – его не сравнить ни с одним из изысканных яств. Плотный комочек чужого естества, дающий новую молодость… Внутренности младенца еще дымились в сыром воздухе крипты. Тяжелые капли мерно падали в драгоценную чашу под жертвенным столом…

Старая Тюра приблизилась к жертвеннику и склонилась над тельцем. Однако даже она не умела предсказывать будущее по внутренним органам жертвы и теперь с любопытством и ожиданием глядела на Снэфрид, слизывавшую кровь с рук. Наконец та опустила глаза – и отшатнулась. Безобразная гримаса исказила лицо Лебяжьебелой. Старая ведьма попятилась в ужасе.

Одно и то же! Всегда одно и то же! Отливающий перламутром ком внутренностей лег налево, и только крошечная темная печень лежала по другую сторону тела, а это ясно предвещало полное одиночество… Даже кровь не брызнула в нужную сторону… Так уже бывало не раз, но Снэфрид не желала в это верить…

– Быстрее, быстрее! – торопила ее старая Тюра. – Пока он еще теплый, пока в нем еще есть искра живого!

Да, Снэфрид следовало спешить. Она наклонилась, погрузив лицо в теплое разверстое чрево, умывая его мягкой человеческой требухой, впитывая кожей юность свежей крови. Шея, грудь, живот, ягодицы – все должно отведать свежей мякоти… В какой-то миг, взглянув в бескровное личико младенца, Снэфрид вздрогнула. В широко открытых глазах без белков застыло выражение недоумения…

– Теперь ты во мне, – почти беззвучно шептала Снэфрид. Звуки стекавшей в чашу крови казались ей слаще песен валькирий. Они значили одно: молодость, сила, жизнь, красота, любовь…

Старая Тюра повизгивала от удовольствия, наблюдая, как ее госпожа омывает себя кровью. Она не желала отстать от нее, кое-что доставалось и ей.

Стук капель прекратился.

– Взгляни, довольно ли там? – в экстазе простонала Белая Ведьма.

Старуха юркнула под стол и сейчас же появилась, держа сосуд с кровью. Снэфрид дрожащими руками приняла его. Ее глаза светились безумием, зубы скалились в потусторонней улыбке.

В этот же миг раздались сильные удары в дверь. Обе женщины вздрогнули и переглянулись.

– Как Орм смеет тревожить меня в такое время? – гневно вопросила Снэфрид. – Да пусть хоть настанет день Рагнарек – никто не смеет чинить мне помехи!

Старуха глядела на нее, выпучив лягушечьи глаза.

– А не Ролло ли это?

Холодом окатило и Снэфрид. Она вся в крови, и повсюду здесь кровь… Что сможет она сказать мужу?

Стук в дверь становился все более настойчивым. Чаша задрожала в руках у Снэфрид. Старуха хоть и была напугана не менее Белой Ведьмы, но сохранила присутствие духа.

– Да хранит нас Урд! Ты все равно должна это выпить, Снэфрид. Я же пойду и узнаю, что случилось.

Зубы у Снэфрид стучали о край сосуда, пока она пила. Кровь потеряла привычный вкус, она глотала ее через силу, давясь и расплескивая на грудь, в то время как расторопная Тюра гасила свечи, присыпала золой огонь в очаге, дабы во мраке нельзя было разглядеть, чем занята здесь супруга правителя Нормандии. Однако она переусердствовала и едва добралась до двери в кромешной тьме.

В эти минуты Снэфрид, не боявшаяся ничего на свете, испытывала настоящий ужас. Мрак подземелья, уплотнившись, вдруг стал сжиматься вокруг нее. Она умела видеть в темноте и постепенно стала различать очертания предметов, и тем не менее ужас не покидал ее. Кровь младенца, сворачиваясь, высыхала на ней, разъедая нежный шелк ее кожи. Она смутно различала детский труп на бронзовом столе перед собой. Внезапно, повинуясь порыву, она схватила его и отшвырнула в сторону, услышав, как он мягко ударился об стену.

– Я ничего не боюсь, – твердо проговорила Снэфрид и вдруг поняла, что если Ролло войдет сюда…

Бадья с водой стояла совсем недалеко. С остервенением она принялась смывать с себя кровь. Какая жалость, она не успела как следует впитаться! Пожалуй, вскоре придется снова повторить обряд, но сейчас главное, чтобы Ролло ничего не заподозрил…

Когда блеснул тусклый свет и с горящей плошкой в руке появилась Тюра, Снэфрид была уже одета. Старуха одобрительно кивнула, оглядывая ее.

– Вот здесь еще пятно. И здесь…

– Отстань. Скажи… это он?

– Нет, но хорошо, что ты готова. Где труп?

Снэфрид стукнула кулаком по столу.

– Как же Орм посмел! Если это не Ролло…

– Он прислал за тобой, моя светлокудрая валькирия… Ролло требует тебя в Руан. И явился за тобой этот бешеный, Рагнар. В поисках тебя они едва не разнесли все имение. К тому же на одного из людей Рагнара напал твой пятнистый зверь. Они изранили и связали его, а Орм был прав, подняв тревогу. Поспешим. Они ждут тебя во дворе.

Снэфрид стерла с подбородка мазок крови. Сейчас она испытывала облегчение. Рагнар – не Ролло. Пусть подождет. В ее движениях вновь появилась прежняя плавная медлительность. Откинув назад испачканные кровью волосы, она стянула их в узел на затылке и не спеша закуталась в покрывало. Подземелье она покинула величественно, как истинная королева.

– В чем дело, Рагнар? Почему такой шум?

Датчанин со всех ног бросился к ней через весь двор. Искры летели от его факела. Остановившись, он продолжал дышать тяжело и разгоряченно.

– О, я испугался! Этот зверь кого-то загрыз. А тебя нигде не было…

– Этот зверь мой. И ты ответишь за то, что причинил ему зло, – ледяным голосом оборвала его Снэфрид.

Это подействовало на него как ушат морской воды в декабре. Он выпрямился, отдышался.

– Конунг Ролло требует тебя к себе.

– Вот как? Прямо сейчас? Видят боги, меня это радует. Едва покинув мои объятия, он вновь…

– Нет! – перебил ее Рагнар. Его костистое широкоскулое лицо стало злым. Он сообразил, что эта женщина попросту дразнит его. – Ролло зовет тебя на пир.

– Он как будто не собирался так скоро устраивать праздник?

– Это так. Но в Руан прибыл Бьерн Серебряный Плащ.

– Бьерн?

Это меняло дело. Бьерн отсутствовал в Нормандии почти год. Он ездил торговать, слал свои товары к Ролло, а потом из-за моря донеслась весть, что Бьерн вознамерился посетить Норвегию. Ролло считал это чистым безумием. От Бьерна давно не было вестей.

– Ждите меня. Я еду в город. Эй, Орм, кликни слуг, пусть угостят воинов брагой.

Она ушла, а Рагнар ждал, глядя на пляшущий огонь факела. Его люди выказывали нетерпение, зная, что в городе готовится пир. А здесь творятся странные дела. Огромная кошка, растерзанный труп во дворе…

Им пришлось ожидать Снэфрид долго. Воины ворчали, опустошая один за другим мехи с брагой. Рагнар мерял шагами двор. Он сам напросился ехать за Снэфрид. Его неотвратимо тянуло к этой женщине! О Лебяжьебелая – прекрасная, величественная, манящая… Как она сражается – истинный берсерк. Она способна уложить троих, при этом руки у нее останутся нежными и тонкими. Рагнар помнил, как бережно она касалась его, перевязывая рану на плече. И несмотря на ее надменность, в бледной полуулыбке Снэфрид было обещание…

– Ты не спишь ли, Рагнар?

Он не слышал, как она подошла. Датчанин зашевелил губами, пытаясь что-то сказать, но только с силой выдохнул.

Снэфрид была высока, почти одного с ним роста. Великолепная белая туника облегала ее стан, сверкая серебряным шитьем и жемчугом. Ярко-алый плащ на горностаевом меху, схваченный на груди золотым пекторалом[8], прикрывал плечи. Серебристые волосы были по франкской моде подняты и перевиты жемчужными нитями, а на лбу их сдерживал широкий золотой обруч, украшенный чеканкой. Эта прическа только подчеркивала изящество, с каким королева Нормандии несла на стройной шее свою великолепную голову.

– Ты прекрасна, как сама Фриг, супруга Одина! – воскликнул Рагнар и невольно, как завороженный, шагнул к ней.

Снэфрид не отстранилась. В уголках ее рта блуждала дразнящая улыбка. Ободренный ее благосклонностью викинг склонился к ней – и вдруг замер. Свет факела озарил ее лицо, и он увидел, что ее губы черны. Он узнал этот горьковато-сладкий запах и привкус и отшатнулся.

– Кровь! У тебя на губах кровь!

Снэфрид медленно облизала губы, продолжая улыбаться. В глазах ее светился вызов.

– Хорошо, что ты сказал мне. Однако я не ожидала, датчанин, что такого воина, как ты, может испугать вид крови.

Он что-то обиженно проворчал и снова попытался приблизиться. Но Снэфрид решительно отстранила его.

– Едем, Рагнар. Меня ожидает мой господин.

Глава 2

– Это он привез для тебя. Подарок, – проговорил норманн, опуская на ларь у окна отрубленную голову.

Девушка отшатнулась. Голова представляла собой ужасное зрелище. От бальзамов, препятствующих тлению, она посинела, скошенный на сторону рот был оскален в свирепой усмешке, борода висела сосульками от запекшейся крови, сморщенное веко было полуприкрыто, будто мертвец подмигивал.

– Убери это! – воскликнула девушка, закрыв лицо ладонями. Затем она метнула сердитый взгляд на доставившего трофей норманна. – Не повредился ли разумом Ролло, велев отдать эту падаль мне?

Рослый воин, светловолосый, но с темной, заплетенной в косицы бородой, недоуменно пожал плечами:

– Он сказал, что тебе будет отрадно знать, что этого человека больше нет среди живых. По его словам, вы оба побывали у него в плену и он намеревался возвести тебя на погребальный костер сына. Эта голова принадлежала раньше бретонскому ярлу Гвардмунду.

Теперь и Эмме показалось, что ей знакомы эти черты. Но что за дело ей до их счетов? Ролло отомстил этому человеку за то, что тот взял себе его меч Глитнир.

Норманн продолжал:

– Ролло считает, что ты не умеешь прощать обид и поэтому тебе доставит удовольствие посадить этот обрубок на копье под твоим окном.

– Бог весть, что приходит на ум этому язычнику, – пробормотала Эмма и отвернулась, пряча улыбку. То, что даже в походе Ролло не перестает думать о ней, было приятно. Однако когда она вновь взглянула на воина, лицо ее было совершенно непроницаемо. – Вот что, Беренгар. Убери эту мертвечину, унеси куда-нибудь. А с Ролло я поговорю сама. Где он сейчас?

Теперь и викинг улыбнулся – понимающе, но и с насмешкой.

– Вряд ли ты увидишь его прежде, чем через несколько дней. Снэфрид Лебяжьебелая встретила его у пристани и увезла к себе в башню. Теперь ему незачем спешить в Ру Хам. Со всем отлично управится Атли, а Белая Ведьма слишком хороша, чтобы Ролло так скоро пожелал вырваться из ее объятий. Я сам видел, как он усадил ее в седло перед собой и направил коня к старому монастырю.

Эмма опустила густые ресницы. Усмешка в глазах Беренгара исчезла. Он был из числа немногих воинов-северян, принявших христианство, прежнее его имя было Бран. Вот уже полгода он состоял телохранителем и стражником при Эмме, и все это время их отношения были превосходны. Возможно, потому, что Бран-Беренгар был обвенчан с подругой детства Эммы Сезинандой, которую он добыл для себя во время памятного похода на аббатство Святого Гилария-в-лесах, в котором выросли обе девушки. То, что он взял в жены захваченную христианку, был с ней добр и даже принял крещение, располагало к нему Эмму. Она была покладистой пленницей, а он не слишком суровым тюремщиком. Все это, однако, не мешало ему оставаться бдительным, подмечая даже ничтожные мелочи. Порой Эмме казалось, что этот викинг знает о ней куда больше, чем ей бы хотелось. Так и сейчас – она вспыхнула до корней волос, когда Беренгар пояснил:

– Мужчины всегда так поступают после большого похода. К тому же Снэфрид жадна до Ролло и по доброй воле его не отпустит. Кто знает, быть может, боги наконец смилостивятся и подарят ему сына… Хотя ему стоило бы прислушаться к словам епископа и принять веру Христову. Новый бог может оказаться милостивее старых, и у Ролло будет наследник. Взять меня – едва я крестился, как Сезинанда подарила мне вон какого малыша. Ревет так, что, кажется, черепица с крыши вот-вот посыплется… Так как прикажешь распорядиться подарком Ролло?

Эмма, почти не слушавшая окончание его речи, вздрогнула, услышав вопрос.

– Да как угодно. Я не хочу его больше видеть.

Повернувшись, она стала торопливо подниматься по деревянной лестнице к себе в покой.

Беренгар пожал плечами. Подняв голову за волосы, он направился к выходу, окликнув по пути хлопотавшую во дворе статную светловолосую женщину в плотной шерстяной накидке.

– Оэй, Сезинанда! Отнеси-ка это Ульву, пусть позабавится. Да не пугайся! Голова подкопчена и пропитана можжевеловым настоем. Запаха нет, вреда она не причинит, а Ульв пусть привыкает. Клянусь асами[9], мужчина не должен бояться трупов своих врагов!

Эмма, вбежав к себе в покой, плотно захлопнула за собой дверь. С минуту она стояла, прижав ладони к щекам, затем подняла глаза. Перед ней, на деревянном резном треножнике, тускло мерцало большое зеркало из отполированного олова в позолоченной раме. Подобные зеркала были предметом, доступным только для самых знатных особ. Когда-то Эмме приходилось довольствоваться созерцанием своего отражения в стоячих водах заводи или в кадке с водой. Но за время плена она привыкла к роскоши. Привыкла к тому, чтобы в покоях всегда было тепло, привыкла к мягкой постели, изысканной пище три раза на дню, к тканям, ласкающим тело. Она была пленницей, но ее холили и берегли как редчайшую драгоценность. И плен этот не был бы ей в тягость, если бы не непременное условие: рано или поздно она должна была стать женой слабогрудого, чахлого юноши, к которому она не испытывала никаких чувств, кроме жалости и участия. Атли, брат Ролло, был бесконечно добр и внимателен к ней, и она платила ему той же монетой, но когда в его глазах возникал голодный блеск и он касался ее, все существо Эммы содрогалось и обращалось в камень. Атли, замечая это, становился печален, но она была благодарна ему за то, что он не настойчив и бесконечно терпелив.

Однако рано или поздно его терпению придет конец, вернее – терпению его брата Ролло, который сам настаивал на ее браке с Атли. Одно воспоминание о нем вызывало в ней целую бурю чувств – от жгучей ненависти и отвращения до дрожи нежности и тепла, горячащего кровь.

Эмма тряхнула головой, заставляя себя не думать о нем. Она испытала мучительное разочарование, когда поняла, что Ролло нет до нее никакого дела. Этот варвар прислал ей голову Гвардмунда, а сам умчался к той прекрасной и страшной женщине, которая владеет его душой. Что ж – он свободен и силен, за ним выбор.

Она приблизилась к зеркалу. Из-за легкой дымки металлической поверхности на нее взглянула юная девушка, беспокойное очарование которой не могла остудить холодная полированная твердь.

Эмма любила разглядывать себя. Сознание собственной красоты служило ей опорой, ободряло ее. Вскинув голову, она повернулась, окидывая себя взглядом. Она не была рослой, но казалась величавой благодаря горделивой осанке, умению держаться с величавой грацией. Это было врожденным. Ее стан был еще по-детски невесом, но грудь полна и высока, а шея стройна и округла, как стебель лилии. На покатые плечи тяжелыми волнами падали медно-рыжие блестящие волосы, казавшиеся особенно яркими в сочетании со сливочно-белой кожей лица, пунцовыми губами, темными дугами бровей и огромными глазами – каштаново-карими, глубокими и словно искрящимися в глубине золотистыми искрами.

Она улыбнулась – и на ее щеках появились ямочки, и тем не менее Эмма не могла подавить вздох.

Приподняв руку, она коснулась пальцем белесой полоски шрама на скуле. Это Ролло рассек ей лицо кулаком в боевой рукавице. Ей не следует ни на миг забывать о том, при каких обстоятельствах состоялось их знакомство, и уж тем более не следует тосковать о нем.

– Прекрати! – приказала Эмма себе. – Тебе нет дела до этого жалкого язычника.

И все же ее улыбка выглядела вымученной. Тайная, не подвластная Эмме сила владела ею, заглушая доводы разума, заставляя ее мучительно тянуться к тому, кто стал ее поработителем, хозяином, кто столь властно намеревался распорядиться ее судьбой.

Машинально она оправила шнуровку своего серого, почти монашеского одеяния. В зеркале отражалось сверкающее великолепие разложенного на сундуке у стены наряда – того, что она собиралась надеть, когда стало известно о приближении Ролло. Она отвернулась от треножника с рамой и шагнула к стене. Настоящий тяжелый византийский шелк, почти черный, но с переливами от огненно-пурпурного до густо-малинового, расшитый тяжелыми золотыми цветами вдоль края и рукавов. Она хотела поразить Ролло, увидеть вновь в его глазах то восторженное изумление, с которым он порой глядел на нее. Она еще ни разу не надевала этот наряд – подарок герцога Роберта к Рождеству. Вернее, не герцога, а его супруги – Беатрисы Вермандуа. Она мечтала облачиться в него и выйти навстречу Ролло – как подлинная принцесса франков, не как пленница, вынужденная носить лишь то, что дадут… «Белая Ведьма увезла его в свою башню. Она слишком хороша, чтобы Ролло скоро пожелал освободиться от ее объятий».

– Пусть! – вдруг воскликнула Эмма. – Мне совершенно безразлично!

Она грубо затолкала чудесное платье в ларь, хлопнула тяжелой крышкой и сама уселась сверху.

– Ролло – варвар, язычник, приспешник Сатаны. А она – ведьма, к тому же она его жена. Мне ли беспокоиться из-за них?

Она все еще взволнованно дышала. Сняв с крюка изогнутую лиру, Эмма принялась перебирать струны. Музыка, бывшая частью ее души, всегда успокаивала ее. Небеса даровали ей голос, который завораживал людей. Еще в детстве ее прозвали Птичкой, и Ролло произносил это прозвище с каким-то лишь одному ему свойственным выражением.

Эмма вновь тряхнула головой. Звук струн, чистый и мелодичный, слился с ее чарующим бархатистым голосом. Но едва зазвучали слова простой любовной песенки, Эмма резко ударила по струнам и умолкла. Нет, она не станет петь эту песню. То, о чем в ней говорится, слишком похоже на то, что она сейчас чувствует…

Ей хотелось заплакать: наверняка станет легче, но слез не было. Давным-давно, ожесточившись в невзгодах, она утратила божественный дар слез. Позднее ее заново научили смеяться – но не плакать… Вместо этого она пела, и музыка приносила облегчение. Однако не всегда. Вот и теперь тяжелое холодное раздражение душило ее, комом подступало к горлу. Следовало отвлечься, занять себя чем-то важным. О, она вовсе не тосковала в Руане. Ей даже нравилось здесь. Сейчас она отправится на пристань или в церковь, пойдет взглянуть, как идет строительство новой часовни у собора, или начнет возиться с крохотным сыном Сезинанды. В библиотеке епископа Франкона все еще хранится множество неразобранных свитков, таящих немало интересного…

Но она не сделала ни шагу. Уперев подбородок в изгиб рогов лиры, Эмма погрузилась в воспоминания.

Это случилось уже более года назад. Она сама отперла клетку, в которой ее чудесно обретенный родич герцог Нейстрийский вез из Бретани в свой город Париж пленного викинга Ролло, и освободила его. Она не могла не сделать этого, ибо их судьбы переплелись самым странным и причудливым образом, и, ненавидя Ролло, она тем не менее страдала, зная, что того ждут пытки и страшная казнь. Но едва Эмма помогла ему освободиться, в ту же секунду она сама оказалась его пленницей.

– Как ты мог так поступить со мной?!. – кричала она, вырываясь из его железных объятий, когда могучий конь увлекал их прочь от лагеря войск Роберта Нейстрийского. Ролло же отмалчивался, направляя скакуна на север, и лишь крепче сжимал ее стан, когда она начинала метаться в седле. В конце концов Эмма немного успокоилась, смирившись с неизбежным, и внезапно с изумлением почувствовала, что рада тому, что они вместе. Руки викинга были властны, но в них была и успокаивающая надежность, а сердце подсказывало ей, что ее похититель не причинит ей зла. Они столько пережили вместе, что все, сделавшее их врагами, осталось далеко в прошлом. Ролло не раз спасал и защищал ее, рискуя при этом жизнью. Успокоившись, Эмма поудобнее устроилась в седле и заявила, что намерена вздремнуть, раз изменить ничего нельзя. Ролло на это лишь негромко рассмеялся, добавив:

– Больше всего, Птичка, мне нравится в тебе то, что никогда не скажешь заранее, что придет тебе в голову.

Он, как всегда, пытался подразнить ее, но Эмму это не задело, ибо в голосе его была теплота. Она ощутила, как викинг расправляет складки ее плаща, заботливо укутывая ее, а затем почувствовала легкое прикосновение к волосам, растерянно поняв, что, по-видимому, это поцелуй. Почти отеческий, как те, которыми награждал ее аббат Ирминон, ее воспитатель… Ролло замучил его, допытываясь, где хранится золото монастыря… Нет, сейчас она не станет думать об этом. Надо продолжать жить. И, возможно, рядом с Ролло.

Весь остаток пути она продремала в его объятиях, пока на рассвете вдали не показалась земляная насыпь с частоколом – древний город Лаваль, в котором теперь хозяйничали норманны, подвластные Ролло.

На этом очарование и окончилось. Ролло, едва соскочив с коня, направился к бурно приветствовавшим его воинам, веселый и оживленный, будто и не проделал долгий путь верхом после изнурительного франкского плена. На испуганно озиравшуюся девушку он даже не глядел, а когда его соотечественники полюбопытствовали, что за рыжеволосая спутница сопровождает его, небрежно бросил, что это подарок для младшего брата.

Тогда Эмма еще не знала языка северян и не подозревала о своей участи. Оставаясь в полном неведении, она, утомленная дорогой, крепко уснула в отведенном ей срубе, а когда проснулась, узнала, что Ролло покинул Лаваль. Она не сразу поверила в это, сердилась, грозила и требовала немедленно позвать его сюда. Седоусый, кряжистый норманн с бритым по франкскому обычаю подбородком, усмехаясь, молча глядел на нее, а затем заговорил на самом ломаном франкском наречии, какое только Эмме доводилось слышать:

– Твой господин Ролло Нормандский отбыл в свой город Ру Хам. Меня зовут Ботольф Белый, но франки прозвали меня Ботто. Можешь и ты называть меня так. Именно мне многославный Ролло препоручил доставить тебя в Ру Хам, к его брату Атли, который избрал тебя для себя. Что ж, давно пришла пора младшему обзаводиться женщиной…

Эмма отказывалась верить. Действительно, Ролло не раз говорил ей, что она принадлежит его брату, которому он обещал сберечь ее. Но как могло быть, что после всего, что им пришлось пережить, он и в самом деле готов отдать Эмму другому? Ролло не щадил себя, оберегая ее, он был так заботлив… И так смотрел на нее!.. «Власть всегда была у тебя», – сказал он, и она оказалась настолько глупа, что поверила, позволила этой отравленной стреле вонзиться в ее сердце и убить в ней всю ту благородную ненависть, что стояла между ними. Больше того – она была готова принадлежать ему, отдать душу и тело!.. Язычник, мерзкий пособник дьявола!.. О, как же она его ненавидит!

Ее везли в Руан незнакомые ей норманнские воины. Они обращались с ней по-доброму, однако на каждом привале ее связывали, а рядом всегда находился бдительный страж.

– Почему бы вам и еще не увеличить мою охрану? – язвительно вопрошала Эмма у седоусого Ботольфа.

Старый воин никак не реагировал на ее выпады. Из всех сопровождавших ее викингов только он один немного знал язык франков. Эмме волей-неволей пришлось прислушиваться к норвежской речи, запоминать слова, и Ботольф помогал ей в этом. Вместе с тем держался он с нею крайне сухо, обращаясь к пленнице лишь по мере необходимости. Порой она ловила на себе пристальный взгляд его маленьких, ярко-голубых и холодных, как ледышки, глаз.

– Ролло сказал, что ты дочь графа из Байе и его жены Пипины. Странно, что он оставил тебя в живых, ибо знает, как умер его отец, первый завоеватель этого края великий Ролло Пешеход. Я был в Байе, когда его убили, сам положил динарии на его остывшие веки. А теперь его сын подарил тебе жизнь… Хотя ради Атли старший брат готов и небо и землю перевернуть и даже ввязаться в спор с самой Хель.

– Я приемная дочь графа и графини, – отвечала Эмма. – В моих жилах нет их крови.

Ботто хмыкал в усы, а на каждом привале по-прежнему стягивал ей руки и ноги сыромятными ремнями, давая караульному наказ не спускать с пленницы глаз.

Эмма злилась, но старый великан лишь сумрачно усмехался:

– Ролло предупредил, что ты хитра, коварна и ни о чем не помышляешь, кроме побега. Я дал слово, что у тебя будет столько же возможностей к бегству, как у коровы, пытающейся взлететь. Атли Нормандский ждет свою избранницу в Ру Хаме, и я водворю тебя туда – это так же верно, как сама судьба.

Эмме становилось нестерпимо грустно. Разумеется, она обязана Атли жизнью, еще в Сомюре он был мягок и добр с ней. Но помимо своей воли она ждала новой встречи с Ролло, теша себя грешной и несбыточной надеждой, что все переменится по его мановению.

Ее иллюзии рассеялись как дым, едва они прибыли в Руан. Здесь она наконец повстречалась с Ролло. В дождливый день, в пелене тумана, мимо нее пронесся величественный воин на горячем вороном коне – пронесся, чтобы истаять как видение. В ее воспоминаниях Ролло оставался бродягой в лохмотьях с ножом за поясом, теперь же ее глазам предстал господин, правитель в богатом плаще, сколотом на плече сверкающей фибулой, в сияющем венце, стягивающем длинные волосы и увенчанном треугольным зубцом над бровями. Даже в этот хмурый день он показался ей окруженным светлым ореолом власти и могущества. Плечо в плечо с ним ехала его королева. Эмма, жалкая и озябшая, прикрытая грудой отсыревших шкур на скрипучей телеге, с замиранием сердца смотрела на эту исполненную величия светлокудрую красавицу. Так вот какова та, что владеет сердцем сурового викинга, та, с которой он не желает расставаться, даже несмотря на бесплодие ее чрева! С тайной дрожью Эмма почувствовала на себе странный взгляд необычных глаз супруги Ролло – черного и почти прозрачного, как опал. В следующий миг величественная красавица проследовала далее. Ролло же, хотя и задержался, едва взглянул на нее, обменявшись двумя словами с Ботто…

Струны арфы горестно отозвались, когда Эмма задела их рукой. Она отставила инструмент и огляделась. Ее привели в эту комнату – озябшую, утомленную, павшую духом. Как и сейчас, здесь было тепло и уютно: выбеленные стены, двойное арочное окно, разделенное пузатой витой колонной, украшенной резьбой. В узкие переплеты окна вставлены тонкие роговые пластины, сквозь которые проникает свет. Но тогда день стоял столь сумрачный, что в комнате царил полумрак, по углам горели высокие бронзовые светильники в виде драконов на треножниках, держащих в пастях масляные плошки. Здесь все уже было готово к ее прибытию: вышитые подушки на скамьях вдоль стен, пол, устланный тростником, лира. И это зеркало, в котором она, бледная и изможденная, разглядывала свое осунувшееся лицо, прилипшие к вискам мокрые, побуревшие пряди… Образ прекрасной супруги Ролло все еще стоял перед нею, и Эмма невольно сравнивала ее с собой – и сравнение было вовсе не в ее пользу. Так вот почему так спешил Ролло в Руан! Ей ли тягаться с этой красавицей?

Она была так удручена, что не заметила, когда появился Атли. Он помог ей снять плащ, был оживлен, суетился, не зная, чем угодить. Эмма равнодушно глядела в его лицо – худое, с торчащим, как рыбья кость, носом, со скошенным подбородком. Хороши были только глаза – синие, мягкие, полускрытые падавшими на лоб гладкими каштановыми волосами.

– Я так счастлив, что вновь вижу тебя, Эмма! – твердил он. – Я днем и ночью думал о тебе. Когда же Ролло сообщил, что Ботто сопровождает тебя, я считал часы, оставшиеся до нашей встречи. Тебе нравится твой покой? Он расположен в пределах епископского дворца. Рядом храм, и тебе, наверное, будет приятно посещать службы. Мой друг, епископ Франкон, ждет тебя, ибо я много беседовал с ним о тебе. А в этом ларе я собрал для тебя всевозможные инструменты: лиру, лютню и даже свирель, хотя это вовсе и не женский инструмент. Мне сказали, что ты любишь музыку.

Он закашлялся, прикрывая лицо, и отвернулся. Его бесплотное тело под синей туникой содрогалось, он вынужден был опереться на ларь. Когда же он пришел в себя, Эмма жестко проговорила:

– Я, безусловно, твоя рабыня, но если ты прикоснешься ко мне – я убью себя.

У Атли плескалась боль в глазах, но, когда он заговорил, голос его звучал ровно:

– Ты не рабыня, Эмма. Я люблю тебя, ты краше всех женщин, которых я знал. Мне самому не по душе тебя неволить, и я хотел бы одного – стать твоим другом. Может, потом, когда-нибудь… Я…

Он снова закашлялся, и Эмма в смущении отвернулась. Однако, когда Атли вновь заговорил, упомянув о том, что Ролло сторонник того, чтобы они с Атли вступили в брак, заявила, что она принцесса франков и не в праве распоряжаться собой.

– Я знаю, – улыбнулся Атли. – Ролло уже отправил гонцов в Париж. И тебе ничто не грозит, ибо мой брат обещал герцогу Нейстрийскому, что с твоей головы ни один волос не упадет, если Роберт не предпримет военных действий против норманнов.

Эмма приглушенно ахнула. Так вот для чего она понадобилась Ролло! Залог мира, порука сделки, трофей, из-за которого можно торговаться с Робертом.

– Твой дядя принял это предложение, Эмма, – продолжал Атли, – выдвинув только одно условие: никто не должен знать, что ты из рода франкских правителей. Ибо он уверен, что ты стала наложницей Ролло, и считает это позором для франков. Мой брат не стал разубеждать его, но по просьбе герцога заявил, что ты – дочь графа Беренгара из Байе. Надеюсь, ты не станешь возбуждать гнев моего брата, утверждая иное. Ролло дал герцогу слово, и будет весьма прискорбно, если ты не станешь считаться с его волей.

«Я все это время только и делала, что шла вразрез с его волей», – подумала Эмма, но что-то подсказывало ей, что дерзкий бродяга, сносивший ее выходки, и гордый правитель, едва удостоивший ее взглядом, – совсем разные люди. Поистине, не следует выказывать чрезмерное своеволие. Теперь она лишена главного оружия – уверенности в своей красоте. Женщина, что была рядом с Ролло, слишком прекрасна, и Эмма почувствовала себя совсем слабой и уязвимой. Больше того – совершенно несчастной.

С этого дня она стала покорной пленницей. Атли не слишком докучал ей, и Эмма была признательна ему за это. Он был беспрестанно занят, но вечерами находил время навестить ее.

В первые же дни ее пребывания в Руане он, как и обещал, представил ее епископу Франкону. Тот чем-то напомнил Эмме ее наставника отца Ирминона – столь же рослый, тучный, с темными живыми глазами. Однако, если в лесном аббате многое осталось от простолюдина, каким он и был рожден, во Франконе Руанском с первого взгляда чувствовался потомок старинного галльского рода. И в том, как он держался, и в речи священнослужителя, и даже в том, как он расправлялся с обильными трапезами, которые столь любил.

– Тебе не стоит падать духом, – заявил ей достойный прелат, играя аметистовыми четками, зерна которых проворно скользили между его удивительно подвижных и тонких для столь внушительного корпуса пальцев.

– Я справлялся о тебе у норманнских братьев, – так он именовал Ролло и Атли. – Жизни твоей ничего не угрожает. Более того, Роллон обещал франкскому герцогу, что ты будешь жить в обстановке, подобающей твоему званию.

– О да! – усмехнулась Эмма. – А сообщил ли норманн моему сиятельному дядюшке, что желает уложить меня на супружеское ложе со своим хворым братцем?

Епископ слегка приподнял тонкие, слегка подкрашенные брови.

– А разве ты еще не спишь с ним?

И, увидев, как возмущенно вспыхнули глаза девушки, усмехнулся:

– Значит, Атли не так уж много требует от тебя. Что же тогда тебя не устраивает?

Они стояли под порталом недостроенного и уже полуразрушенного собора Святого Уэна. Тяжелая арка входа все еще хранила следы былых пожаров. В свое время норманны взяли штурмом и сожгли это аббатство, теперь же они ничего не имели против, если руанские христиане восстановят его. Однако строительство велось неимоверно медленно из-за нехватки рабочих рук и средств, а также из-за нежелания язычника Ролло выслушать просьбы епископа и оказать хоть какую-то помощь.

Эмма глядела в сырой мрак, клубившийся в проеме арки.

– Никому до меня нет дела, – грустно проговорила она. – Даже для дяди я стала всего лишь разменной монетой в его игре. Поэтому единственное, о чем я хочу попросить вас, преподобный отец, – это позволения удалиться в одну из Христовых обителей.

Епископ Франкон пожевал пухлыми губами.

– Не скрою, дитя мое, правитель Нормандии Роллон наделил меня кое-какими полномочиями в отношении моей паствы. Однако вряд ли он позволит мне взять под свое покровительство такой неслыханный трофей, как франкская принцесса, в чьих жилах течет кровь Робертинов и Каролингов.

– Но ведь я всего лишь безымянная пленница! – горячо возразила Эмма, поднося сжатые кулачки к лицу. – И это удручает меня более всего.

– У каждого из нас свой крест, – с горечью произнес Франкон. – Я вынужден идти на постоянный сговор с язычниками… Что же до твоих цепей… Дитя мое, ведь и Спаситель побывал в оковах, а мы почитаем себя его последователями. Твоя доля высока. Подумай, Эмма, послужить залогом мира – великая честь. Поэтому не ропщи, укрепи сердце и гордись участью, доставшейся тебе.

Эмма фыркнула, попыталась сказать что-то еще, но промолчала. Епископ улыбнулся:

– К тому же я взял бы грех на душу, благословив тебя примкнуть к сонму невест Христовых. У тех, кто готов удалиться от мирской суеты, не должно быть столь яркого блеска в глазах и манеры столь горделиво вскидывать подбородок.

Эмма вспыхнула:

– Ваши слова, преподобный отец, таковы оттого, что вы столь долго прожили бок о бок с этими варварами. Только поэтому вы отговариваете меня от лучшей участи, о которой только может помыслить истинная христианка.

Франкон приподнял брови, словно взвешивая ее слова, и снова по его сочным губам скользнула лукавая усмешка.

– Ты неглупая девушка, Эмма. Да, мне приходится без устали лавировать в мирской суете, отыскивая пути, пригодные для тех и других. Но одно я знаю твердо…

Взгляд епископа стал суровым.

– Мой первейший долг перед Господом – сделать все, чтобы не дать разгореться кровавой резне в этих землях, а уж затем поразмыслить над тем, как вырвать эти заблудшие души из толпы поклонников дьявола и поместить их в лоно нашей святой матери церкви…

От череды воспоминаний Эмму отвлек негромкий стук в дверь. Уже стемнело, и до нее донесся мягкий голос:

– Эмма, ты здесь?

Девушка невольно улыбнулась. Атли так и не избавился от робости перед ней. Как-то он вошел, когда она выбиралась из лохани с теплой водой, и следствием этого стала неукротимая вспышка ее гнева. Эмма дулась неделю, не желая разговаривать с ним, и Атли выглядел как побитая собака. Помимо воли она сравнивала братьев. Ролло не придал бы ни малейшего значения подобной мелочи, в лучшем случае она бы его позабавила. Но Атли всякую размолвку с Эммой воспринимал мучительно, и хотя она и продолжала играть свою роль пленницы, им обоим давно было известно, кто у кого в плену.

– Входи же, Атли.

Он вошел, склонив голову в приземистой арке дверей. Он был высок, как и все викинги, но тонок, словно стебель тростника на ветру.

– Почему ты одна в темноте?

Атли кутался в долгополый темный плащ. Маленькая шапочка из тюленьей кожи без полей была надвинута до бровей. Его наряд свидетельствовал, что он только что вернулся со складов, расположенных в дальнем конце города, где вел учет доставленных накануне товаров.

– Ты был занят целый день? – вопросом на вопрос ответила девушка. – Много ли привезено из Бретани?

– Видят боги, весьма. Походы моего брата всегда удачны, и закрома Руана теперь полны до краев. Сам Ролло отправился отдыхать, и все легло на мои плечи. – Ты опечалена тем, что Ролло не посетил тебя? – словно прочитав ее мысли, негромко спросил юноша немного погодя.

– Какое мне до него дело? – запальчиво воскликнула Эмма.

Резко поднявшись, она подошла к Атли, быстрым движением поправив его сбившийся плащ.

Эмма не могла различить в полумраке выражения его лица, но поспешила убрать руку, когда Атли склонился, чтобы коснуться ее губами.

– С чем ты пришел ко мне?

Она слышала его неровное дыхание, но, когда Атли заговорил, голос его звучал ровно.

Оказалось, что он явился всего лишь для того, чтобы позвать Эмму в город. Там сейчас оживление – викинги пируют после похода, пылают костры, устраиваются игрища. Собрались толпы горожан, музыкантов, бродячих фокусников, поводырей медведей.

– Конечно же, я готова! – оживленно откликнулась Эмма, накидывая расшитое яркой тесьмой покрывало. Что ей Ролло! Она будет веселиться напропалую!

У большого моста через Сену воздух казался густым от дыма и чада жарившихся на гигантских кострах туш. Толпа шумела на все лады, Эмма смеялась, пробираясь сквозь нее вслед за Атли.

– Пиво! Кому подогретого пива!

Кричали по-норвежски, но Эмма уже понимала эту варварскую речь. Она хохотала, глядя, как рослый, голый по пояс норманн зачерпывает огромным ковшом из котла пенный напиток и плещет его в тянущиеся со всех сторон роги. Здесь были и сжившиеся с норманнами франки, и воины Ролло. Эмма уже не удивлялась, видя, как запросто братаются с варварами ее соотечественники.

Жир быков и свиней с треском и шипением стекал на угли, вспыхивая синими огнями.

Эмма получила свой ломоть полусырого свиного окорока, еще дымящийся, приправленный чесноком и травами, и впилась зубами в душистое мясо. Люди вокруг тоже торопливо ели, среди них попадались и нищие – когда еще им удастся так набить брюхо. Викинги шумели, каждый стремился громче других поведать о своих подвигах, они перебивали друг друга, толкались, хлопали по плечам, хохотали, показывали столпившимся горожанам золотые гривны, наручи, хвастали дорогим оружием. От костра к костру бродили увешанные мехами продавцы вина – анжуйского, бургундского, аквитанского. Пришельцы с севера, привыкшие к франкскому питью, щедро трясли мошной, пили, разливали, иные пели, иные погружались в дремоту. Под звуки бубна плясал медведь, толстый монах в засаленной рясе, обнявшись с язычником, учил его петь латинскую литанию. У разрушенной часовни близ моста оставалось свободное пространство, и здесь шла игра «в кошку». На перекладине, лежавшей на столбах, был подвешен на веревке бочонок, и мужчины, пуская коней с места в карьер, проносились под ним, взмахивая палицами. В бочонке исходила истошным криком живая кошка. Эмма уже привыкла к этой жестокой игре и, посмеиваясь, примкнула к толпе зрителей. Тому из играющих, кому удавалось разбить бочонок и освободить злополучную тварь, доставался приз. Призов было немало – из общей доли добычи, которая никому не досталась по жребию. Поэтому и состязающихся было в избытке. Там и сям сходились в схватке борцы. На открытом пространстве между костров двое воинов, с завязанными глазами и связанные за щиколотки короткой веревкой, пытались оглушить друг друга мешками с песком. Не видя противника, они то и дело промахивались, сбивая друг друга с ног, падали. Эмма хохотала до слез, глядя, как они нещадно тузят друг дружку, не причиняя, впрочем, особого вреда. Зрители криками подбадривали состязающихся, повсюду заключались пари. В толпе было немало и женщин. Скандинавки, отказавшиеся от своих традиционных покрывал, подобно франкским девушкам, носили головные обручи с подвесками, а на груди – медные броши. Попадались здесь даже рабы в ошейниках. Сегодня их не заставляли работать, они тоже выпили и угостились у костров. Наконец Эмма увидела, как здоровенный грузчик-франк одолел в борьбе норманна, и хохочущие викинги вручили ему приз – кусок сукна, в который тот завернулся, как в плащ, и стал приплясывать под всеобщий хохот и битье в ладоши.

Гремела музыка – варварски громкая – рожки, бубны, тамбурины, слышалось нестройное пение. Эмма не заметила, как оставила Атли далеко позади, пробираясь туда, где начались танцы. Она отведала хмельной браги, разрумянилась, глаза ее заблестели.

Молодежь танцевала у костров, подпрыгивая, притопывая и поднимая пыль, казавшуюся розовой в свете пламени. Хоровод сменился франкским танцем, когда все разбились на пары. Эмму сразу же увлек в круг черноволосый кудрявый парень – она знала его – Аудинг-бочар. Он был хорошим мастером, сумел выкупить себя из рабства, но уходить из Руана не стал. В Нормандии при Ролло франкам жилось подчас лучше, чем где-либо еще, и заработки были вовсе не плохи. Второй танец Эмма плясала уже с норманном – бородатым, хмельным, но отчаянно желавшим обучиться скакать на франкский манер.

– Ты оттопчешь мне все ноги, Кетель, – смеялась, увертываясь, Эмма.

– Эх, Птичка, кабы ты ведала, как славно вновь видеть тебя, как славно воротиться домой!

Земля Нормандии уже стала для них домом…

Вскоре рядом возник Атли.

– Погоди, Кетель. Дай и мне разок сплясать с невестой.

– Клянусь копьем – ты счастливчик, Атли Нормандский, – уступая ему девушку, проговорил викинг. – Взял в невесты такую красавицу – истинную лозу покровов!

Эмма уже привыкла к иносказаниям варваров, находя в них своеобразную поэзию. Смеясь, она положила руки на плечи Атли. Он коснулся ее нежно, не сводя с ее лица блестящих глаз. Покрывало у девушки сползло на плечи, волосы рассыпались, позвякивали серебряные браслеты на ее запястьях. Вся она, с головы до пят, казалась невесомой и звенящей.

– Красивее тебя нет никого во всей Нормандии!

«Ролло так не считает», – мгновенно промелькнуло в голове Эммы, и сейчас же она отогнала мрачные мысли. Общее внимание ей льстило, веселье толпы возбуждало, как хмельное питье. И все же она еще надеялась, что Ролло вернется сегодня в Руан.

Внезапно она вздрогнула, заметив над толпой костистое, суровое лицо конного воина. Возвышаясь в седле, он пристально глядел на нее, насмешливо кривя тонкогубый рот. Рагнар Датчанин! Ее враг, насильник, свидетель ее позора и смертельного унижения! Датчанин кивнул ей и небрежно бросил руку на рукоять притороченной у седла секиры. Эмма метнулась прочь, не обращая внимания на оклики Атли.

Пробившись сквозь толпу, она остановилась лишь у пристани, в темноте, среди сложенных штабелями смоляных бочек. Спрятавшись в их тени, она проглотила соленый ком давней обиды и боли. Нет, никогда ей не сжиться с чужаками-северянами, никогда не забыть первой встречи с ними.

– Ролло!.. – шепнула она, то ли выплескивая гнев, то ли ища в его имени опору.

В отблесках многочисленных огней тяжело катилась Сена, омывая тяжелые быки старинного моста. Глыбы, из которых они были сложены, помнили еще времена римлян. Они казались вытесанными руками гигантов, которым оказалось под силу покорить мир, оставив о себе память на многие века.

Эмма глядела на низкие, мощные арки моста, вспоминая, как год назад она точно так же стояла здесь. Шел дождь, и вода во вздувшейся реке поднялась почти вровень с пролетами. По течению плыли щепки, мусор и бревна подхваченных паводком жилищ. Позади Эммы топтались ни на миг не покидавшие стражники, но ни один из них не вступился, когда к ней приблизился Рагнар. Датчанин был одним из ярлов Ролло, близким к нему человеком, и викинги не посмели перечить, когда он схватил Эмму за руку и заглянул ей прямо в глаза. Эмма попятилась, а он надменно улыбнулся, и глаза у него скверно заблестели.

– Надо же! Птичка из Гилария! А я-то не верил слухам.

Он говорил по-франкски невнятно. Когда-то он прикидывался немым, дабы не выдать себя. Первый враг, которого Эмма встретила на своем пути.

Презрительно глядя на нее, Рагнар фыркнул, поводя усами, и так же, как и сегодня, огладил древко секиры за поясом.

– Ну как, красотка, узнаешь своего первого мужа?

Эмма бросилась прочь, не разбирая дороги. Размытый берег заскользил у нее под ногами, но внезапно ее подхватила чья-то сильная рука и оттащила от кручи.

Это был Ролло. Неведомо, почему в этот миг он оказался рядом, но она тотчас узнала его.

– О, Ролло!

Она припала лбом к его плечу, прячась от ледяного дыхания зла, которому он и сам был причиной.

Ролло осторожно взял ее за подбородок. По лицу Эммы текли струи дождя, но она улыбнулась ему.

– Где же ты был так долго? Почему не приходил?

В его серых прозрачных глазах вдруг вспыхнуло что-то, как дальняя зарница. Но лишь на миг. В следующую секунду лицо его стало жестким и он повернулся к Рагнару, заговорив на своем языке. Однако Эмма поняла, уроки Атли не прошли даром.

– Я ведь велел тебе не трогать ее, Рагнар!

Датчанин ответил отнюдь не смиренным взглядом.

– Но ты не велел мне кланяться ей в пояс! Да, я имел ее так, как пожелал, и сделал это по твоему же приказу, Рольв!

Пряча лицо на груди Ролло, Эмма почувствовала, как вспухают бугры его мышц.

– Ступай прочь! Но, клянусь Одином, это не последнее мое слово.

Он накинул на Эмму свой плащ и повел ее меж тесно стоящих домов и амбаров, где, несмотря на непогоду, стучали молотки и визжали пилы, – Ролло приказал строить новые жилища вместо смытых наводнением. Эмма шла за ним как привязанная. Такое знакомое ощущение – следовать за Ролло, находиться под его защитой и покровительством. Это взволновало ее куда больше, чем она могла предположить.

К тому времени, когда они оказались во владениях епископа, Эмма взяла себя в руки и держалась прохладно и учтиво.

Атли был крайне обеспокоен случившимся и во всем винил старшего брата. Зачем он держит непокорного Рагнара в Руане, если тот распространяет в городе дурные слухи об Эмме?

Эмма стояла у дымного очага, протягивая к огню озябшие руки. Подошло время трапезы, служанки накрывали на стол. Стук их деревянных подошв о плиты пола и перезвон посуды мешали Эмме отчетливо слышать разговор братьев, но ответ Ролло все же донесся до нее.

– Если мне и следует кого-либо винить в том, что случилось, Атли, то только себя. Тот день для меня – как гноящаяся рана.

Он произнес это негромко, и девушка в первый миг даже не была уверена, что не ослышалась. Она замерла, сердце ее вдруг застучало с неимоверной силой. Она поняла, что не ошиблась, когда после короткой паузы разобрала, как Ролло глухо пробормотал сквозь сцепленные зубы:

– Никогда не прощу себе!

В комнате запахло гороховой похлебкой. Дородная служанка водрузила на стол полный до краев котел и подняла крышку. Ролло встал, собираясь уходить, накинул плащ. И тотчас Эмма круто повернулась к нему:

– Разве вы не останетесь разделить трапезу с нами?

В ее глазах была просьба. Ролло заколебался, теребя левой рукой фибулу плаща.

– Но…

Эмма заставила себя дерзко улыбнуться.

– Вы, Ролло, нередко посещаете нашего благодетеля – его преосвященство епископа Франкона, бываете в этих чертогах, но меня и Атли словно избегаете. Разве Атли не брат вам? Или там, откуда вы родом, не принято навещать своих родичей?

Только сейчас она поймала себя на том, что говорит о себе и Атли как о семье, но юноша уже просиял. Ролло же оставался мрачен, глаза его смотрели сурово. Но когда и брат присоединился к приглашению Эммы, наконец кивнул.

– Именно сегодня мы ожидаем у себя епископа Франкона, – продолжал Атли, с улыбкой поглядывая то на невесту, то на брата. – Я велю откупорить бочонок со старым анжуйским, которое и ты, и епископ столь цените.

С этого дня Ролло стал у них частым гостем. Он являлся усталый и зверски голодный, но всегда был приветлив. Нередко между ним и епископом Франконом вспыхивали споры, но вместе с тем трудно было не заметить, что оба спорщика весьма симпатизируют друг другу. Эмма уже знала историю, как во время первого появления Ролло в Руане Франкон вышел к нему навстречу с горсткой горожан и признал его власть, умоляя взять город под свое покровительство. Франкон сам поведал Эмме о событиях тех дней:

– Город был дотла разрушен. Даже старые стены Ротомагуса не устояли перед подкопами и стенобитными орудиями норманнов. Уцелели лишь кое-какие постройки на острове, где стояло аббатство Святого Мартина, там укрылись последние уцелевшие жители. И когда нам стало известно, что викинг Ролло бросил якоря своих драккаров у стен аббатства, мне не оставалось иного, как с десятком своих монахов выйти к нему навстречу и просить о снисхождении. Так же поступил и мой предшественник – епископ Виттон, когда Ролло Пешеход явился в Руан. Потом, правда, поползли слухи, что Пешеход погиб, но Ротомагусу от этого было не легче, ибо уж слишком много язычников становились здесь лагерем, а вели они себя не лучше, чем челядь из свиты Сатаны. Один из них, Сигурд, что потом ходил на Париж, умертвил престарелого епископа Виттона, велев искупать его в смоле, привязать к шесту и поджечь, будто живой факел. Епископство перешло ко мне, и было это отнюдь не благом, если вспомнить кончину моего предшественника. Когда я выступил во главе процессии к якобы возвратившемуся Пешеходу, я был вполне готов принять мученическую смерть. Но, к моему изумлению, вместо старого пирата я узрел совсем еще молодого человека, в чем-то похожего на прежнего Пешехода, но куда более статного и любезного. Он смеялся, глядя на нас, но когда мы опустились на колени и просили его распространить на нас свою власть и покровительство – стал серьезен. Когда же мне удалось поговорить с ним, я убедился, что этот юноша вовсе не глуп и планы его не лишены здравого смысла. Именно в них я усмотрел прямую выгоду для нас, христиан града Ротомагуса.

С тех пор Франкон стал одним из ближайших советников Ролло и служил ему верой и правдой. Викинг ценил его тонкий расчетливый ум, считался с ним и терпел даже его высокомерие и заносчивость. Ибо Франкон, даже пребывая в зависимости от Ролло, всегда держался так, словно оказывает язычнику благодеяние одним своим присутствием. Эмма, однако, отлично знала, как высоко ценит Ролло Франкон, сколь высокого он мнения о его достоинствах правителя. Даже те непримиримые диспуты, что они вели во время трапез, несмотря на горячий нрав норманна и надменность прелата, всегда оставались в пределах дозволенного.

Франкон был истинным гурманом, и Эмма следила, чтобы в дни его и Ролло визитов на столе появлялся отменный ужин. Она любила эти вечера, когда в тесном покое с выбеленными известью арками над головой и камином из красного кирпича дрожал ясный отблеск пламени, пахло доброй едой, а за окном шумел, как порожистая река, дождь. Франкон, в лиловой камилавке, с двойным подбородком, утопающим в меховом вороте его епископского облачения, плавно простирал пухлую руку с тонкими, почти дамскими пальцами, брал с деревянного блюда пирожок с начинкой из чесночной колбасы и осторожно отведывал, стараясь не забрызгаться обжигающим мясным соком. Эмма с наслаждением глядела, как святой отец ест. Викинги этого не умели. Даже Ролло поглощал пищу шумно, в молчании и с жадностью. Небрежно отвернув широкие рукава туники, он рвал рыбу руками, отхватывал ножом здоровенные ломти мяса, птичьи кости так и хрустели на его крепких зубах.

Атли же почти не прикасался к еде – сидел, зябко кутаясь в короткую меховую накидку. Его знобило, он тяжело дышал. В непогоду он всегда чувствовал себя гораздо хуже, хотя и старался крепиться.

– Эмма, – наконец обратился к девушке Ролло, – правду ли говорит Франкон, что ты хочешь уйти в монастырь?

Он говорил, продолжая жевать, слова звучали невнятно, и от этого его речь казалась исполненной пренебрежения. Эмма нахмурилась.

– Об этом одном только и помышляю.

Она не задумывалась, что этими словами ранит Атли. Их острие было нацелено в Ролло. Но тот лишь рассмеялся, вытирая запястьем губы, блестевшие мясным соком.

– Так, значит, красавица Птичка решила присоединиться к ноющим невестам Распятого, чей небесный жених что-то не больно и торопится к ним?

Эмма возмущенно отставила чашу со сливками и взглянула на епископа, словно ища у него поддержки, но Франкона, казалось, сейчас интересуют только пирожки. Тогда Эмма ударила кулаком по столу:

– По крайней мере это лучше, чем стать супругой язычника!

– И все же, когда Атли решит, ты станешь его женой. Уж если твоя знатность мешает ему уложить тебя под свое одеяло, как простую девку, вас следует поженить. Пусть меня утащит Локи, если я понимаю, чего он медлит. Или тебе не по вкусу эта красотка, а, Атли?

– Эмма согласна стать моей только тогда, когда я приму крещение, – сдержанно отвечал юноша.

– А вот этому не бывать! – с шумом отодвинув блюдо, воскликнул Ролло. – Мои воины скажут: он предал отеческих богов, как на него положиться во всем остальном?

Атли справился с коротким приступом кашля.

– Многие из наших соотечественников уже приняли Бога христиан. И я полагаю, что Христос очень силен в этой земле, наши же боги немощны вдали от родины. Ко мне не станут хуже относиться, если я последую обычаю франков. Разве мы не носим те же одежды, что у них, не строим жилища на их манер? Что изменится, если мы примем крещение и признаем их Бога? Ведь Тор и Один не требуют, чтобы им поклонялись, как Иисусу. Мы можем приносить им жертвы, коль в том возникнет нужда, но если при этом нам придется ходить к обедне и есть вместо мяса рыбу во время поста, они не будут на нас в большой обиде.

Эмме такие речи казались кощунственными, Франкон миролюбиво улыбался, Ролло начал сердиться.

– Это ваши происки! – указывал он перстом на епископа и девушку. – Вы пользуетесь тем, что Атли не воин и поэтому не склонен чтить воинственных повелителей Асгарда. Вы льете ему по капле яд в уши, внушая, что слабым надлежит поклоняться богу слабых!

– Почему ты решил, что Христос покровительствует лишь слабым? – с елейной кротостью вопросил Франкон. – Спаситель готов принять в свое лоно всякого, уверовавшего в него. Твоя удача, Ролло, удвоится, если ты познаешь истинного Создателя.

Ролло вызывающе захохотал.

– У человека столько удачи, сколько ему отпущено.

– Аминь, – осенил себя знамением епископ. – И все же тому имеются свидетельства. Византийский историк Сократ повествует о бургундах, живших к востоку от реки Рейн. Они постоянно воевали с гуннами, но редко одерживали победы. И тогда их вождь решил креститься и привести к Христу свой народ, полагая, что раз уж старые боги не на их стороне, то новый сможет им помочь. И удача не заставила себя долго ждать. Правитель гуннов вскоре умер ужасной и позорной смертью. Так исполнилось пророчество Писания, грозящее гибелью всем неправедным правителям. А затем, с Божьей помощью, бургунды разбили наголову троекратно превосходящие силы противника.

Осведомленность епископа Руанского всегда поражала варваров и вызывала невольное почтение. Но если Атли искренне восхищался Франконом, то Ролло он занимал скорее как интересный собеседник во время пиров. Он никогда не брал на веру его ученые россказни, зачастую возражал, доказывая свое.

Эмма не раз принимала участие в их спорах, но далеко не всегда чистосердечно. Ведь Ролло настаивал на том, чтобы она дала согласие Атли, выказывая полное равнодушие к ней. Ни разу ей не довелось увидеть в глазах язычника того восхищения, какое возникало в них, когда она в изодранном платье и со спутанными волосами бродила с ним в лесах Анжу и Бретани.

И хотя его пренебрежение сердило Эмму сверх всякой меры, делало ее язвительной и подчас грубой, она со все большим нетерпением ждала Ролло, печалясь, когда он не приходил. Но стоило ей увидеть его силуэт сквозь пелену дождя, услышать его голос, его дерзкий громкий смех, как сердце ее принималось учащенно биться и она ощущала томление во всем теле.

Вот тогда-то Эмма и становилась дерзка и надменна, недоумевая в то же время, почему этот полудикарь с величавой осанкой правителя так притягивает ее.

– Тебе не следует быть с ним столь резкой, Эмма, – говорил Атли. – Ролло терпелив до поры, но придет время – и ты узнаешь его ярость.

О, лучше бы она испытала его гнев, чем это насмешливое равнодушие! И Эмма была вне себя от радости, когда ей все же удавалось пробиться сквозь броню высокомерия Ролло. Он оставался холоден к ее женским уловкам, но ее голос – Эмма благословляла небеса за этот дар! – растапливал ледяную стену, которую конунг столь усердно возводил между ними.

Атли слушал ее пение с отрешенным и мечтательным видом, епископ Франкон впадал в созерцательную задумчивость, даже стражи у входа прекращали свой гомон и, приподняв завесу, замирали, опершись о древки копий. Лицо же Ролло… Нет, она не ошибалась, – в его глазах вспыхивала нежность. Эмма бросала на него быстрый взгляд, опасаясь разрушить очарование, – и снова все ее внимание сосредоточивалось на струнах.

Часто он просил спеть о маркграфе Роланде, вассале ее предка, императора Карла. Эмма подчинялась, желая доставить ему удовольствие, хотя знала, что именно эта песнь будит в нем совсем иные чувства. Ролло слушал ее в напряжении, глаза его горели воинственным огнем. Эмма пела о том, как Роланд был окружен врагами и принял смерть, не сдаваясь и желая сломать свой меч Дюрандаль о скалу, дабы тот не достался неверным.

Ролло вскипал, как вода от раскаленной стали.

– Клянусь землей, морем и небесами – то был герой, достойный пиров Валгаллы! Видят боги, когда я думаю о том, что меч из рода Пешехода, сверкающий Глитнир, по сей день остается в лапах гнусного Гвардмунда… Помни, Эмма, настанет день, когда я швырну к твоим ногам голову этого выродка, позорящего племя данов!..

Все это Эмма вспоминала, когда, вернувшись из города, погасила светильники и легла вместе с Атли на широкое ложе. Даже в полной темноте она чувствовала, что юноша не отрывает от нее глаз. От Атли слегка пахло вином, дышал он с натугой. Эмма лежала, закинув руки за голову и наблюдая, как отсветы тлеющих в очаге углей скользят по крестовинам дубовых балок перекрытий. Спустя минуту она почувствовала, как Атли приблизился, и привычное отвращение, с которым она ничего не могла поделать, возникло в ней. Рука юноши скользнула по ее груди.

– Ты вынуждаешь меня оставить тебя, Атли! – Голос ее дрогнул.

Она знала меру своей власти над ним. Атли с горестным вздохом отвернулся и глухо произнес:

– Я понимаю тебя, Эмма… Эта встреча с Рагнаром… И все, что тогда случилось… Но я так люблю тебя и буду терпелив…

Желая утешить его, Эмма пробормотала:

– Все будет по-другому, Атли, когда ты примешь крещение…

Это была заведомая ложь. Но что ей оставалось?

Атли еще долго ворочался, потом затих. Во сне он задыхался, дыхание со свистом и клокотанием вырывалось из его груди. Эмма отодвинулась на самый край постели, перебирая в памяти, как вышло, что она стала делить с этим несчастным юношей ложе.

Это произошло вскоре после того, как Ролло удалил их из Руана, обеспокоенный попыткой Роберта Нейстрийского выкрасть у норманнов пленницу. Похищение было подготовлено крайне скверно. Люди герцога схватили ее, когда она отправилась взглянуть на строительство часовни в обители Святого Уэна. Шел дождь, она как раз выходила из часовни, когда какие-то дюжие незнакомцы набросились на нее, зажали рот и скрутили, когда же Эмма стала вырываться, заломили ей руки за спину. Она защищалась отчаянно, напуганная сверх всякой меры. В конце концов ее телохранители прибежали на шум и отбили ее. В чем, собственно, дело, она поняла только тогда, когда двоих из нападавших зарубили на месте, а еще двоих отправили для допроса в пыточную. Ролло, когда ему донесли о происках Роберта, пришел в неописуемую ярость.

– Я поклялся всеми богами, что ты никогда не сможешь бежать от меня! – ревел он, тряся Эмму так, что, казалось, у нее оторвется голова. Она едва нашла силы выкрикнуть, что для нее самой это было полной неожиданностью.

Ролло, наконец, оставил ее, почти отшвырнув от себя. Глаза его потемнели от бешенства.

– Ну смотри же!.. Клянусь – теперь уже памятью предков, – если я дознаюсь, что ты была в сговоре с ними…

Эмму вдруг охватил нешуточный гнев.

– Глупец! Разве стала бы я поднимать шум, если бы участвовала в сговоре? Один Бог видит, как я сейчас жалею, что оказалась так глупа и не позволила этим людям избавить меня от тебя!

Она попятилась, когда Ролло порывисто шагнул к ней. Однако, заметив приближающегося к ним Атли, бросилась к нему и прижалась к юноше, ища у младшего из братьев защиты.

В ту ночь в окнах старой башни за рекой долго горели багровые отсветы огней. Эмма стояла в каменной лоджии старого аббатства, кусая пальцы и не сводя глаз с башни. Там пытали тех, кто осмелился проникнуть в Руан и пытался помочь ей вырваться из плена. Она сама не сознавала, что сейчас чувствует. Все мысли ее перепутались, как перепутались нити ее судьбы. Чего она хочет? Может быть, единственного – однажды утром проснуться среди цветов, которые принес Ролло?..

Утром явился Атли. Они сидели за столом, но Эмма не могла заставить себя проглотить ни крошки. Атли же ел с редким для него аппетитом.

– Они заговорили скоро и были красноречивы. Потом Ролло велел их обезглавить и прокоптить головы в дыму можжевельника. Сегодня утром их отправили в Париж, к герцогу Роберту. Именно он прислал этих людей.

Эмма и без того догадалась обо всем. Но полной неожиданностью для нее явилось известие, что они покидают Руан, ибо Ролло, не желая больше рисковать, отправляет их в Фекан, одну из приморских крепостей, где сосредоточен преданный ему гарнизон.

– Там тяжело с продовольствием, – не глядя в обеспокоенное лицо девушки, продолжал Атли. – Мне придется следить за всем, а также и за прибывающими в порт Фекана кораблями…

Однако из этого ничего не вышло. Атли слег, едва их драккар спустился к устью Сены. Море было неспокойным, сквозь вязкий туман едва виднелись силуэты чаек. Берега исчезли во мгле. Атли задыхался, лежа в шатре из шкур на носу корабля. Всем теперь заправлял молодой викинг Херлауг, друг и помощник Атли. Обычно веселый и смешливый, теперь он выглядел крайне обеспокоенным.

– Пожалуй, ему лучше вернуться, – сказала, наконец, девушка. – В Руане ему никогда не становилось так скверно.

По щекам Херлауга, рябоватым от давно перенесенной оспы, разлилась бледность. Он свел к переносью белесоватые брови.

– Приказ Ролло нельзя отменить, – проговорил он. – Надеюсь, когда мы прибудем в Фекан, монахи помогут ему…

Однако и по прибытии Атли не почувствовал себя лучше. Его перенесли в старое аббатство Святого Ваннинга, в главной башне которого расположился отряд викингов, а на заднем дворе доживали свой век с дюжину старых монашек. Их аббатиса слыла искусной врачевательницей, но Атли от ее снадобий стало еще хуже. Тогда Херлауг позвал языческого годи[10] из капища, в котором викинги приносили жертвы по благополучном прибытии в Нормандию. Жрец явился, опираясь на клюку, его седые волосы свисали до пояса, а борода достигала колен. Эмма содрогнулась – так этот язычник походил на патриарха друидов Ваархена, который намеревался сжечь ее на жертвенном огне – и поторопилась покинуть покой, где лежал Атли, столкнувшись у входа в башню с вереницей простоволосых пожилых женщин, бренчавших бесчисленным множеством костяных и бронзовых амулетов. Перепуганные монашки разбегались от них в разные стороны, торопливо бормоча молитвы.

– Это вещуньи, – пояснил сидевший на ступенях Херлауг. – Они умеют говорить с богами и упросят их освободить Атли от душащей его Мары.

– Но несет от них, словно они родились в кошаре, – язвительно заметила Эмма. В ней было не более почтения к священнослужителям северян, чем у викингов к Писанию.

Спустя пару часов Эмма не выдержала и поднялась наверх. Еще на галерее она услышала едкую вонь и увидела дым, пробивавшийся сквозь щели двери, ведущей в покой Атли. Не на шутку испугавшись, она бросилась туда, однако, оказавшись за дверью, оторопело замерла. В темном помещении с закрытыми ставнями нельзя было продохнуть от дыма едких трав, которые с завыванием бросал в жаровню бородатый годи. Его растрепанные помощницы, стеная и вопя, кружились вокруг ложа, на котором исходил беспрерывным кашлем больной юноша. Он глухо стонал, откидываясь на окровавленные подушки, пока женщины-жрицы, притопывая и хлопая в ладоши, творили в дыму колдовские рунические знаки.

Эмма сама едва не захлебнулась чадом. Старухи остановились и гневно замахали на нее, но девушка, растолкав их, бросилась к окну и рывком распахнула его.

– Убирайтесь все вон! – неистово закричала она и, схватив забытый у резного изголовья священный посох годи, принялась колотить перепуганных жриц с таким остервенением, что те опрометью, голося, ринулись к выходу. Со жрецом пришлось повозиться несколько дольше. Они таскали друг друга по комнате, ухватившись за посох и браня друг друга на разных языках, до тех пор, пока в покой не вбежал встревоженный Херлауг. Добрую минуту он изумленно глядел на обоих, а потом захохотал, словно утратил разум. Эмма опомнилась первой. Отбросив посох, она воскликнула:

– Прогони этого смердящего пса, Херлауг! Пусть убирается, если не желает, чтобы я донесла правителю Нормандии, что он намеревался уморить его брата!

Старик, кипя от ярости, едва не бросился снова на девушку, но Херлауг, все так же хохоча, подхватил его под мышки и выставил за дверь. Однако когда он вернулся, лицо его омрачилось – он увидел окровавленную рубаху и подушки Атли.

– Вот что, Херлауг, – сказала Эмма викингу. – Теперь я сама буду его лечить. Прикажи принести теплого красного вина, меду и масла. А также вели очистить очаг от этой дряни и доставить сюда побольше сухих можжевеловых дров. Отныне в этой комнате должны топить только можжевельником.

Херлауг, возможно, и опасавшийся, что разгневанный годи и его вещуньи накличут на эту девушку порчу, все же велел их прогнать подальше и выполнил все ее указания. Уже к вечеру Атли стало немного лучше. Кашель стихал, кровотечение прекратилось, на скулах появился румянец. Впрочем, это был неестественный, пятнистый румянец, скорее свидетельствовавший о болезни, нежели о выздоровлении. И все же дышалось ему свободнее, и он смог разговаривать.

Эмма, устроив его голову у себя на плече, полулежала рядом и поила Атли из рога горячим вином с медом и растопленным маслом. Юноша обливался потом, но в то же время его бил сильнейший озноб.

– Не уходи, Эмма, – взгляд его был умоляющим. – Не покидай меня!

– Успокойся, успокойся. Я теперь все время буду рядом.

Эмме было жаль юношу до слез. Только теперь она поняла, как дорог он ей. Он любил ее, а главное – был ее единственным другом, верным и совсем нетребовательным. И она осталась на его ложе и в эту ночь, и во все последующие, когда Атли и в самом деле стал поправляться. Он был так слаб, что приникал к ней, как ребенок, обнимал и так затихал, лишь его негромкое хриплое дыхание слышалось под низким сводом, сливаясь с потрескиванием можжевельника в пылающем очаге. Эмма клала в ноги постели нагретые, обернутые полотном камни. Атли била дрожь, и она согревала его теплом своего крепкого, совершенно здорового тела. Ночи они проводили как двое детей, нуждающихся друг в друге, как брат и сестра, но отнюдь не как возлюбленные…

Однажды утром Эмма проснулась от странного и довольно неприятного чувства, что за ними кто-то наблюдает. Подняв голову от плеча Атли, она повернулась и застыла, широко распахнув глаза.

В белесом свете раннего утра в изножии их ложа стоял Ролло. Он возвышался над ними как утес, с застывшим лицом и плотно сжатыми жесткими губами. То, что Эмма прочла в его взгляде, было непересказуемо.

Девушка в растерянности попыталась натянуть на себя медвежью полость. Покой за ночь остыл, очаг угас, от стен тянуло каменной сыростью. Почти машинально Эмма отметила, что Ролло все еще в дорожном плаще. Неужели тотчас по прибытии он поднялся сюда?.. Зачем он вообще появился здесь?..

– Ролло…

Викинг вышел столь стремительно, что она не успела задать свой вопрос. Спрыгнув с ложа и стуча зубами от холода, она стала торопливо одеваться. Но когда она, даже не затянув шнуровку сапожек, выбежала на галерею, то успела только увидеть, как мелькнул силуэт в светлом плаще, и расслышать удаляющийся стук подков.

– Не могу взять в толк, зачем приезжал Ролло? – заметил позднее Херлауг. – Он прибыл еще затемно, прошел наверх, а затем сразу вернулся, кликнул своих людей и умчался. Даже лошадям не дал остыть. Не связано ли это с тем, что он получил мое известие о том, что Атли занемог? Однако по такой распутице вряд ли гонцы уже успели добраться до Руана…

– Он убедился, что Атли пошел на поправку, – ответила Эмма, и в голосе ее звучало странное торжество. В ее сердце вновь ожила надежда…

Эмма тяжело вздохнула, откидывая роскошное покрывало из барсучьих шкур. Внезапно она ощутила блошиный укус, и мысли ее сразу вернулись в привычную колею. Необходимо завтра же велеть пропарить все меховые покрывала и проследить, чтобы в тростник на полу добавили полыни. Следует также поменять сбившееся сено в ложах и пройтись по щелям кипятком. Кузнецу Одо пора заказать новые решетки на окна в нижний зал… Такие, как он выковал для аббатства в Уэне. Ох, сколько у нее завтра дел – не перечесть. И завтра, возможно, приедет Ролло… Она улыбнулась, засыпая.

Но Ролло не появился и на другой день.

Погрузившись в дела, Эмма долго не решалась спросить о нем, однако непроизвольно поглядывала время от времени на широкие ворота аббатства, ожидая увидеть рослую фигуру всадника, услышать дерзкий мальчишеский смех.

Во время трапезы она все-таки обратилась к Атли, но тот разочаровал ее.

– Ролло никогда так скоро не покидает супругу, – ответил юноша.

Эмма украдкой оглядела его. Атли был одет, как франк: широкая светло-коричневая туника до колен с вышитым алым и белым шелком узором повыше локтей и по краю, стянутая в талии чеканным бронзовым поясом с серебряной пряжкой. Широкие льняные штаны были перевиты до колен ремнями, прикрепленными к узким башмакам. На голове – кожаная островерхая шапочка с ремешком под подбородком, на тонких запястьях – богатые браслеты. Достаточно рослый, Атли был, однако, узок в плечах, с впалой грудью. При свете солнца, лившегося в распахнутые окна, было особенно заметно, что хоть он и молод, но лицо у него старообразное и болезненное, с яркими пятнами нездорового румянца на скулах. На Эмму он не глядел, хотя и ощущал на себе ее взгляд.

Атли повторил:

– Сегодня он вряд ли расстанется со Снэфрид. Она его жена, ему есть за что испытывать благодарность к ней.

Эмма отвернулась. Атли имеет в виду действия Белой Ведьмы в дни набега данов. Но здесь и другое. Атли сердится, потому что в нем говорит ревность, которая вспыхнула, когда они после Рождества вернулись с побережья в Руан. Эмма тогда не была в силах скрывать, как ей не терпится обратно. Пребывание в Фекане, череда однообразных пустых дней становились для нее почти невыносимыми. Она одиноко бродила среди руин старого поселения, часами в гавани ожидала кораблей викингов. Но море без конца штормило, порт был почти пуст, как и город. Во всем чувствовались упадок и оскудение. Люди выглядели изможденными. Нищие, похожие на скелеты, толпились у ворот гарнизона викингов, жадно вдыхая запах соленой трески, которую норманнские женщины варили в котлах под открытым небом. Порой варвары делились с ними остатками пищи, но при этом заставляли хулить своего Бога и возносить хвалу Одину. Из-за миски варева люди в отрепьях дрались насмерть.

Эмма возвращалась в монастырь. Старая аббатиса, горбясь у очага и суча желтыми пальцами грубую нить, рассказывала:

– Когда проклятые распяли Христа, святой Никодим собрал капли божественной крови в полый посох, изготовленный из фигового дерева, и пустил его по воде. И угодно было небесам, чтобы воды принесли этот посох к меловым скалам близ Фекана. Тогда же франки и основали здесь монастырь. А место это поименовано было Фицекампус – от слова «смоковница». Это язычники зовут его Фекан. Некогда Фицекампус был богатым городом, а монастырь процветал. Много паломников шли издалека, чтобы поклониться священной крови. Увы! Лукавый обольстил франков, сманил на стезю блуда и обмирщения, и кара не заставила себя долго ждать – норманны ворвались как черный смерч на земли Каролингов, сея ужас и насилие. Я была почти дитя, когда язычники разорили Фицекампус и осадили нашу обитель. Матушка-настоятельница и сестры решили обезобразить себя, дабы насильники не прельстились ими. Это привело норманнов в неистовство, и они безжалостно истребили невест Христовых. Лишь те, что не коснулись себя, удостоились милости: язычники позволили им взять мощи основателя обители святого Ваннинга и уйти в земли, где еще почитают Христа. Я же и оставшиеся сестры… Да что говорить – ты сама видишь, сколь жалкое существование мы влачим…

Эмма слушала, завороженно глядя на крохотный язычок лампады. Норманны разрушили и аббатство Святого Гилария близ Сомюра, где она жила, убили тех, кого она любила. Она поклялась отомстить, но как вышло, что она свыклась с насилием и научилась улыбаться врагам? А худший из них, Ролло, разбудил в ее душе совсем иные чувства.

О, как она обрадовалась, когда он прислал из Руана за нею и Атли! И пока их драккар шел вверх по Сене, Эмма считала часы, вглядываясь вдаль. С этим повелением в Фекан прибыл Бран, и она не сразу распознала в этом приветливом воине озверевшего викинга, который торопливо насиловал под частоколом обители Гилария ее подругу Сезинанду. К своему удивлению, она узнала, что Бран женился на своей пленнице, принял крещение и христианское имя Беренгар, ибо Сезинанда настояла, чтобы они были обвенчаны в церкви.

– У нас скоро будет дитя, – весело сообщил он Эмме, – и Сезинанда уверяет, что Христос милостив к нам, а значит, непременно родится сын…

Эмма, не отрывая взгляда от берегов, спрашивала:

– Чем же не хороша дочь? Всякое дитя – милость Господня.

На утесах вдоль берега маячили длинные колья, на которых скалились черепа с остатками бород и волос, – так Ролло сообщал воинственным соплеменникам, что ждет их, ежели они посмеют вторгнуться в его владения. Бран с усмешкой косился на них, потом, помедлив, отвечал:

– Дочь… Что ж, тогда придется принести жертву побогаче старым богам, чтобы они смягчились и вторым ребенком оказался мальчик, воин. В любом случае я доволен тем, что женился на Сезинанде. Хоть она и не ведет свой род, как наши женщины, от небожителей Асгарда, она хорошая жена, настоящая подруга викинга.

Эмма подолгу беседовала с ним. От Брана она узнала, что появление Ролло связано с тем, что в город прибыло новое посольство Роберта Нейстрийского с целью убедиться, что с Эммой из Байе все обстоит благополучно. В то же время девушке отчаянно хотелось верить, что не только эта причина заставила Ролло возвратить их с Атли в Руан.

И снова ее надеждам не суждено было сбыться…

– Вот она, вглядись получше, колокольный страж, – произнес Ролло, подтолкнув Эмму к рослому, богатырски сложенному аббату из Парижа. – Как видишь, выглядит она лучше некуда. Что может случиться с женщиной, которую я отдал своему брату? Пока Атли благосклонен к ней, она будет жить не хуже франкских принцесс.

Эмма, немного испуганная и растерянная, стояла на бревенчатом настиле пристани под пронизывающим январским ветром, позабыв преклонить колена перед благословившим ее преподобным Далмацием. Сейчас она видела лишь смеющегося Ролло в широком, волчьего меха, плаще – как он обнимает Атли, как солоно подшучивает над ним и Эммой. И еще – Белую Ведьму, Снэфрид, жену Ролло. Та восседала на богато убранном скакуне, кутаясь в светлый горностаевый мех, недоступная и холодная, как магический кристалл. И в то же время Снэфрид, прежде едва удостаивавшая Эмму взглядом, сейчас разглядывала ее с величайшим вниманием. На ее лице блуждала хищная полуулыбка. Однако Ролло этого как бы и не замечал. Прыгнув в седло, он что-то проговорил, склонившись к супруге. Эмма метнула на обоих рассерженный взгляд, и вдруг Ролло, уже разворачивая коня, улыбнулся ей и ускакал следом за Лебяжьебелой.

Уже вечером аббат Далмаций, звеня надетой под сутану кольчугой, спросил:

– В Париже только и говорят, что дочь графа Беренгара из Байе стала наложницей Роллона Нормандского. Однако выходит, что вы, дочь моя, живете во грехе с его младшим братом?

– Это гнусная ложь! – свирепо огрызнулась Эмма. Ей не пришлись по душе настойчивые расспросы этого воина-аббата, не нравился его насмешливый взгляд.

– Ну как же так, дочь моя? Роллон сам утверждает это.

– Преподобный отец, удовлетворит вас, если я сообщу, что мы живем с Атли Нормандским как брат с сестрой?

– И вы не делите ложе? Ни с ним, ни с Роллоном?

– Ни в коем случае!

Далмаций хмыкнул и окинул ее с головы до ног откровенно плотоядным взглядом.

– В таком случае либо вы владеете колдовскими чарами, удерживающими братьев на расстоянии от вас, либо оба они круглые дураки.

И он вызывающе расхохотался.

Эмма резко поднялась.

– Вы не мой духовник, преподобный отец, и я не намерена вам исповедоваться. К тому же я не вижу, что за дело вам или Роберту Нейстрийскому до того, с кем я делю ложе.

Аббат Далмаций сдвинул густые седеющие брови:

– Ошибаетесь, дитя мое. С кем предается греху графиня из Байе – это одно, а вот кому отдает свою плоть принцесса франков – совсем иное дело. И ваш дядя, герцог Нейстрийский, весьма обеспокоен всем этим.

Эмма едва дождалась, когда ее оставят в покое. Скверный осадок, оставшийся от этого бесцеремонного допроса, не рассеял даже дар герцогини Беатрисы – великолепное шелковое платье. Эмма велела убрать его подальше в сундук, решив, что если и наденет его когда-либо, то на это потребуются особые причины. В ту ночь она вновь легла с Атли, заставив себя приблизиться к нему, чтобы забыть в его объятиях о Ролло. Из этого, однако, ничего не вышло. Кроме мучительного напряжения и отвращения, когда Атли стал целовать ее, в ней проснулся и страх. Она еще помнила, какая это боль и мука. Ее руки, только что обнимавшие юношу, вдруг уперлись ему в грудь, она оттолкнула его и, дрожа, отстранилась, пряча лицо в мех. Атли невнятно бормотал какие-то нежные слова, молил о прощении.

Ей невыносимо хотелось расплакаться.

– Атли, я постараюсь, и когда-нибудь…

– Тогда я буду счастлив, как никогда в жизни. Я по-прежнему готов ждать.

С тех пор Атли больше не прикасался к ней, хотя опочивальня у них и оставалась общей. Порой они болтали о том о сем, иной раз брали в постель лакомства, ели, смеялись. Эмме было бы хорошо с ним, если бы не этот жалкий, всегда умоляющий взгляд. Она отворачивалась, натягивая на себя тяжелые покрывала. Ночи были столь холодны, что к утру постель остывала, и Эмма во сне невольно льнула к Атли.

– О чем ты размышляешь? – спросила как-то Сезинанда, входя в покой к Эмме. Девушка сидела у окна, и веретено замерло у нее в пальцах. От звонкого голоса подруги она вздрогнула.

Статная, крепкая, с румянцем во всю щеку и синими лучистыми глазами, с уложенными вдоль щек толстыми косами, Сезинанда теперь вовсе не походила на тихоню, с которой Эмма бегала собирать росу в канун праздника мая. В каждом жесте и взгляде супруги норманнского ярла из свиты Ролло сквозили покой и довольство. Когда новый телохранитель Эммы Бран-Беренгар представил ей по возвращении в Руан свою жену, Эмма изумилась настолько, что не в силах была вымолвить ни слова.

– Неужели это Сезинанда?..

– А кто же еще? – весело смеялась ее прежняя подруга. Действительно, она изменилась. Даже с Эммой она держалась покровительственно, то и дело разражаясь беспечным смехом счастливой женщины и поглаживая огромный живот.

– Кем бы я стала в Гиларии? – сказала она Эмме, когда они остались вдвоем и могли наговориться вволю. – В лучшем случае меня бы выдали за одного из монастырских сервов, жила бы в дымной хижине, с утра до ночи гнула спину на аббатство и состарилась бы так же рано, как и моя бедная матушка. Теперь же в моем распоряжении целая усадьба – Гранвиль называют ее местные жители, у меня есть и слуги, и рабы, а если я рожу Беренгару сына, он обещал, что прогонит всех прежних наложниц и я стану в Гранвиле единственной госпожой.

Она сияла все время, пока говорила, и Эмма невольно спросила:

– Но хоть любишь ли ты его? Я до сих пор помню, как он едва не зарубил твою матушку, как взял тебя, словно блудницу, под частоколом Гилария…

– Пустое, – махнула рукой Сезинанда. – Все плохое ушло. Новые побеги поднялись на пустыре. Я сразу понесла от Беренгара, и что мне оставалось, как не держаться за него. Он любит меня и даже крестился, чтобы угодить мне. Правда, он не забывает и старых богов, но нас-то с ним обвенчали в храме как добрых христиан. Беренгар так нежен и ласков, что я от его объятий просто хмелею. Ох, Эмма, стоит ли вспоминать, как он лишил меня девственности, если с тех пор я познала в его объятиях столько счастья! Этот грех так сладостен!

– О чем ты, Сезинанда? Что в этом может быть, кроме унижения и боли?

Но Сезинанда лишь расхохоталась в ответ:

– Господь с тобой! Слаще этого нет ничего. Неужто и Ролло, и Атли были столь грубы с тобой, что ты так и не узнала, почему коровы протяжно мычат, а кошки сходят с ума по весне?

Эмма почувствовала, что лицо ее заливает жаркий румянец.

– Клянусь памятью тех, кто был так дорог мне, я не была игрушкой ни одного из братьев.

Сезинанда прогнала с лица улыбку:

– Раньше ты была со мной откровенна. Но и это, видно, в прошлом.

Эмма внезапно ощутила раздражение. Похоже, это у скандинавских женщин Сезинанда научилась так прямо держаться, так дерзко смотреть в глаза… Но, с другой стороны, у Эммы так давно не было никого, с кем она могла бы поговорить откровенно.

– У нас в Гранвиле болтают, – продолжала Сезинанда, – что ты долгое время была женщиной Ролло. А уж затем он передал тебя Атли…

– Ложь! – Эмма вскинула голову. – И если ты мне не веришь, я… я не хочу больше видеть тебя. Никогда!

На лице Сезинанды отразилось искреннее огорчение. Но вместе с тем она была удивлена.

– Не хочешь же ты сказать, что так долго водила за нос обоих братьев? Неужто ни одному из них не удалось коснуться тебя?

У Эммы вдруг сжалось сердце.

– Скажи, Сезинанда, а не тоскуешь ли ты об аббатстве в лесу? Ты помнишь, как пахло мятой у ручья в сумерки? Как благовест монастырского колокола перекликался с голосом кукушки? Вспоминаешь ли, как мы с тобой убегали из монастырского сада, где рвали ягоды, а брат Тилпин преследовал нас? Или как прятались мы в дубраве от искавшего нас Вульфрада?

При имени сына кузнеца, в которого она тайком была влюблена, по лицу Сезинанды скользнула тень, глаза затуманились.

– Слишком многое изменилось с тех пор, – тихо проговорила она, – будто и не с нами все это было…

Она вдруг шумно всхлипнула, потом задумалась, вздыхая. Так они и сидели в тишине, поглощенные общими воспоминаниями. И это молчание вновь сблизило их.

– Оставайся со мной, Сезинанда, – сказала наконец Эмма. – Твой Беренгар – мой страж, ты же станешь моей дамой и помощницей.

Сезинанда отерла слезы краем головного покрывала и улыбнулась.

– Как могу я отказаться, Эмма! К тому же это большая честь. Знаешь ли ты, как величают тебя в Руане? Принцесса Нормандская! Но не стоит больше ворошить прошлое! Честной крест, сейчас все по-другому, о другом и думать надлежит. У меня будет дитя… Но не шутила ли ты, уверяя, что не любилась ни с Ролло, ни с Атли?.. Ведь с младшим из братьев вы и почиваете в общем покое.

Когда же Эмма подтвердила сказанное, Сезинанда взглянула на нее с едва скрываемой жалостью.

– О, Эмма! Знала бы ты, чего лишаешь себя по своей же воле!

Девушка молчала. В ее памяти смутно всплывало то нестерпимо острое и волнующее ощущение, которое она испытала, когда Ролло осыпал ее поцелуями в недрах пещеры друида Мервина. Однако гораздо реальнее было то волнение, какое она испытывала и сейчас в присутствии Ролло. С Атли все обстояло совсем иначе. Сезинанда же говорила о том, о чем они шептались еще детьми, подсматривая за влюбленными парочками или бегая дразнить молодоженов после брачной ночи. Но после разгрома аббатства для Эммы все это умерло, и надолго.

Несколько недель спустя Сезинанда родила крепкого, горластого мальчишку. Беренгар устроил по этому поводу грандиозную попойку, а в монастырь Святого Мартина отдал богатую золотую чашу, чтобы отблагодарить Бога христиан за его милость. К удивлению Эммы, Сезинанда дала сыну имя Вульфрад, и Беренгар, ничего не ведавший о ее прошлом, не возражал, заметив лишь, что сам он намерен звать ребенка Ульв – на норманнский лад. Сезинанда просила Эмму стать крестной матерью ребенка, и та одарила крестника богатыми подарками, которые предоставил ей Атли, ибо у самой Эммы, хоть она и жила в достатке, ничего своего не было. Сезинанда не могла не догадываться, от кого исходят все эти щедроты.

– Если бы он не был язычником, то лучшего крестного для моего малютки и представить нельзя. Как добр и благороден господин Атли!

В ее словах крылся намек. Эмма знала, что могла бы настоять, чтобы младший из братьев принял крещение, но вовсе не желала этого. Слова о том, что ей не хотелось бы рассорить братьев, были всего лишь уверткой. Поэтому крестным отцом сына Беренгара стал старый кузнец Одо из Гилария, отец Вульфрада, взятый в плен норманнами. Разбогатевший и выкупивший себя из рабства, он так и остался жить в Руане. Старый кузнец уронил скупую слезу, когда нового Вульфрада погружали в серебряную купель…

– Ты говорила, что собираешься пойти к Одо с делом, – напомнила Сезинанда, приближаясь к застывшей с веретеном Эмме. – Не откажи захватить меня с собой.

Она стояла перед Эммой, пышущая здоровьем, улыбающаяся, располневшая. «Для большой любви нужна большая женщина», – говаривал Беренгар, и сейчас Сезинанда как нельзя более соответствовала его вкусам. Ровесница Эммы, она казалась гораздо старше ее. Широкий пояс из прекрасно выделанной кожи охватывал ее живот, с бедра свисала связка ключей – отличительный знак супруги и хозяйки дома у викингов. Платье из плотного сукна украшала обильная вышивка, обруч на лбу удерживал белое покрывало, достигавшее пола и расшитое по краю блестящим шелком. Рядом с Эммой Сезинанда казалась знатной госпожой и держалась с должным достоинством.

– Нетрудно угадать, о чем задумалась Птичка, – уперев руки в бедра и вновь улыбаясь, промолвила Сезинанда. – Вся ее печаль оттого, что великий викинг Ролло не нанес визита невесте его брата.

Она хихикнула в ладонь.

– И хоть я жду не дождусь, когда придет час устлать душистыми травами твое брачное ложе, видит Бог, из этих двоих я бы тоже выбрала старшего.

Эмма со вздохом отложила веретено, по привычке пропуская мимо ушей слова Сезинанды.

– Я вижу, ты готова. Если так, мы прямо сейчас отправимся к Одо.

Несмотря на то что погода стояла ясная, а золото листьев соперничало с промытой бирюзой неба, воздух был довольно холоден. Эмма щурилась – в глаза били блики солнца, отраженного на медных шпилях – и прятала руки под темной меховой накидкой. В городе ей нечего было опасаться – на невесту брата конунга никто не осмелился бы поднять руку. Кроме того, повсюду хватало стражников, следивших за порядком, не говоря уже о двух викингах с копьями на плечах и широкими мечами у пояса, повсюду следовавших за нею.

На пустыре за мостом, где вчера пировали викинги, только груды костей и остывшей золы напоминали о прошедшем празднике. Теперь здесь толпились торговцы, заключая сделки, а обогатившиеся в походе воины Ролло, не торгуясь, покупали, что кому приходилось по вкусу. Золото ненадолго задерживалось в их кошелях, и поэтому в мирную пору Руан кишел купцами из других областей Франкии. Здесь можно было услышать не только фризский говор, но и бретонский, парижский, луарский. В порту кипела работа – скрипели вороты, лязгали цепи, напрягаясь, гудели канаты, бочонки, мешки и тюки громоздились на палубах. Над ними с криком разрезали воздух чайки. Время от времени от причалов, грохоча по бревенчатому настилу, отъезжали тяжело груженные повозки. У края воды смолили лодки, и черный дым, клубясь, поднимался от костров к ясному небу. Здесь Эмма заметила Атли, наблюдавшего за разгрузкой одного из судов, и помахала ему рукой.

От пристани доносились запахи смолы и соленой рыбы, в рыжей воде Сены колыхались темные корабли викингов: легкие драккары и более тяжелые, снабженные палубой кнорры. Медлительные мохноногие кони влекли к мельнице баржу с зерном. Мельница шумела, мелькая широкими лопастями обомшелого колеса. Рядом с запрудой тянулись деревянные мостки малой пристани, куда причаливали плоскодонные барки рыбаков. Слышался смех прачек, стук их вальков, немного в стороне пылал костер, где братья-бенедиктинцы в темных рясах готовили похлебку для бедных. Нищие толпились вокруг, жадно вдыхая запах пищи; хрипло мяукали, дожидаясь нечаянной подачки, бродячие коты, путающиеся под ногами звенящих кольчугами рослых викингов.

Теперь Эмма многих из них знала в лицо и по имени. Она сдержанно отвечала на приветствия, и тем не менее ей нравилось читать восхищение в глазах мужчин. Что ж, она под защитой и ей нечего опасаться, а их внимание только бодрило ее. Она отбрасывала за спину капюшон, подставляя солнцу сверкающую огнем волну рыжих волос.

Эмма не любила посещать рынок невольников, располагавшийся за мельницами. Вид измученных людей приводил ее в уныние, а запах покрытых застарелой корой грязи тел вызывал отвращение. Она огибала руины квадратной башни, камни которой частью пошли на восстановление моста, и сворачивала в узкую улочку, уводящую в глубь городских кварталов. Здесь было не менее людно, чем у реки. Стайки псов и детей сновали между прохожими; гогоча, пробирались к реке гуси, погоняемые горбатым рабом в ошейнике. Дребезжали горшки, горой наваленные в повозке, влекомой маленьким черным осликом. Скрипели колеса, из открытых окон харчевни доносились голоса бранившихся женщин, вылетал клубами чад прогорклого масла и жар печей. Телохранителям Эммы приходилось расталкивать прохожих, расчищая ей путь. Под ногами гремели доски, которыми, по норманнскому обычаю, была вымощена улица. Крытые соломой жилища норманнов со стенами из расщепленных бревен, вбитых стоймя, соседствовали со старыми каменными постройками франков. Ныне лишь в немногих домах пришельцев в соломенных кровлях сохранялись закоптелые отдушины для выхода дыма. Большинство норманнов, разбогатев в походах, обзавелись каминами с дымоходами, а также могли позволить себе такую роскошь, как окна, где в переплеты были вставлены листки слюды, куски промасленного холста и даже стеклянные шарики, весело блестевшие в лучах солнца. В некоторых прежних церквях и монастырях поселились норманнские ярлы, но большая часть их была возвращена христианам, над их кровлями вновь были водружены кресты, кое-где заново позолоченные. Подчас среди пестроты городской застройки можно было увидеть портик, уцелевший с римских времен, широкие мраморные лестницы, на ступенях которых восседали закутанные в плащи варвары, играя в шашки или, на франкский манер, затевая петушиные бои. Но за прекрасными античными колоннами, потрескавшимися и со следами копоти, часто виднелась грубо обмазанная глиной стена с завешенным сырой шкурой квадратным входом. Изгороди большей частью были невысоки, и не составляло труда заглянуть в любой дворик, где тянулись капустные гряды, играли дети, женщины белили холсты. Кое-где у входа в жилье болтались подвешенные за задние ноги овечьи туши со вспоротым брюхом – жертва семейства своим богам. Однако главное святилище норманнов находилось за рекой, в стороне, противоположной той, куда направлялась Эмма.

Квартал кузнецов был одним из самых зажиточных в городе. Об этом свидетельствовали и добротные дома, и массивные двери с тяжелыми запорами. Здесь обитало особенно много норманнов. Их сталь считалась лучшей в Европе, а воинам всегда есть дело до мастеров – от конской упряжи и ковки лошадей до искусно сплетенных кольчуг из неописуемо мелких колечек, за каждую из которых у франков можно получить не менее двадцати солидов. Ржали лошади, пахло паленым копытом, и этот запах смешивался с запахами древесного угля, каленого металла, оружейной смазки и дубленой кожи. Пользуясь доброй погодой, здешние мастера работали на воздухе. Отовсюду слышался перезвон молотов и крохотных молоточков-чеканов, ударявших по наковальням.

Когда Эмма вступила во двор Одо, тот ковал под навесом лемех. Рядом раздувал горн худощавый юноша, длинные волосы которого были охвачены кожаным ремешком. Когда-то его звали брат Авель – он был монахом в аббатстве Святого Гилария, в плену же Одо упросил отдать ему юношу в подручные. Авель вновь научился жить в миру, его мускулы налились от тяжелой работы. Даже свое имя он потерял – теперь его звали прежним мирским именем Аврик. Именно он первым заметил Эмму и окликнул Одо. Одноглазый великан с седеющей косматой гривой отложил работу и направился к девушке, обнажая в улыбке черные остатки зубов. Его нагой торс прикрывал прожженный во многих местах кожаный передник, могучие узловатые руки были покрыты густой, как испанский мох, растительностью. Одо не поклонился ей, как требовалось, но в этом и не было нужды – он знал ее еще ребенком, когда она бегала к его сыну Вульфраду и дочери Инид. Оба они погибли во время набега на аббатство, но Одо уже словно позабыл об этом. Разбогатев на нескончаемых заказах норманнов, завел двухэтажный дом и хозяйство, ни словом не вспоминая прошлое. Здесь, в Руане, после того как он смог выкупиться из неволи, для него началась новая жизнь.

Кузнец внимательно выслушал Эмму. Кованые решетки ему уже не раз доводилось делать, и он обещал взяться за эту работу сегодня же вечером, сейчас же он просил Эмму оказать ему честь и отобедать под его кровом.

Девушка держалась с ним просто и приветливо, Сезинанда же, сопровождавшая Эмму, изо всех сил изображала знатную госпожу. Одо, однако, словно и не замечал ее надменности, обращался с нею так же, как и с Эммой, – по-отечески ласково.

Ожидая, пока Одо кончит работу, Эмма уселась на солнцепеке у стены. Рядом, на крюке, вбитом в столб, висела связка готовых подков. Ее телохранители толпились вокруг кузнеца, разглядывая предлагаемые им на продажу наконечники копий. Сезинанда, жеманно подобрав губы, завела разговор с соседкой Одо о способах заготовки грибов впрок. Неподалеку от Эммы мела двор беременная женщина в ошейнике рабыни. Эмма знала, что Одо купил ее для ведения хозяйства в доме, и долгое время полагала, что грех лежит на Аврике, ибо бывший монах, расставшись с мыслью о служении Богу, сделался весьма охоч до местных красоток. Оказалось, однако, что именно старый Одо взял ее к себе на ложе и теперь к зиме ожидает прибавления в своем семействе.

Щурясь от солнца, она глядела на алые кисти рябины у ворот. Рябина уродилась – значит, зима вновь будет холодной, как и прошлая, когда в Руане царил голод. Эмму он не коснулся, и она только из разговоров знала о том, что в некоторых ближних селениях люди ели падаль, кору с деревьев, даже солому с кровель. Руан наполнился нищими, скапливавшимися у церквей или у дворца правителя Ролло в ожидании подаяния. Страшно было глядеть на их полуголые, посиневшие от мороза тела. Они грелись у костров, но Ролло приказывал на ночь гасить огни во избежание пожаров. По утрам отряды стражи сбрасывали в реку окоченевшие тела бедняков. Эмму возмущало, что Ролло так немилосерден к страждущим, но Атли и Франкон убедили ее, что иного выхода нет. Если к голоду и холодам прибавится разруха – никому лучше не станет. Ролло и без того оказывает им благодеяние, не гоня от стен своей столицы.

Весть о том, что Ролло заключил перемирие и сам поклялся не совершать впредь набегов, распространилась молниеносно. Выходило, что мир – высшее благо, по слову Спасителя – принес в разоренную землю завоеватель с севера. Эмма уже давно перестала удивляться тому, как много франков решило обосноваться во владениях северных варваров. Здесь была твердая власть – правитель-воин, сумевший защитить свою землю, отбить охоту у алчных соседей совать сюда нос, впрочем, сам не гнушающийся поживиться за их счет. Немудрено, что долгое время не признававшие власти Ролло франкские правители теперь все чаще слали к нему посольства, подчас даже покупая за золото его воинов, чтобы с помощью этих язычников одолеть соседей-христиан.

Когда Эмма узнала, что даже герцог Роберт нанимает у Ролло викингов, чтобы держать в повиновении своих феодалов, она пришла в ужас.

– Как может он натравливать этих свирепых варваров на франков? Или ему не ведомо, какое зло несут с собой эти полярные волки?

Епископ Франкон, которому она высказала свое возмущение, смотрел на дело вполне философски:

– Разве мир куется не при помощи оружия? И разве король Эд, царственный брат Роберта, не поступал так же, чтобы смирять непокорных франков? А уж он-то ненавидел северян, как никто иной.

Эмма умолкала при упоминании ее отца, Эда Робертина, а Франкон как ни в чем не бывало продолжал:

– Да будет тебе известно, дитя, что еще Амвросий Медиоланский, духовник императора Грациана, в своем учении о войне основной упор делал на соблюдение закона справедливости. Если война, писал он, способствует восстановлению мира, то такая война справедлива и является благом.

Эмма не могла не прислушиваться к его словам, к тому же речь шла о Ролло, и похвала ему из уст достойного прелата значила немало.

– Поистине Роллон Нормандский рожден быть правителем. После того как здесь хозяйничали Рагнар Лорброк Гастингс, Отгер Датчанин, Сигурд и даже Роллон Пешеход, наши земли впервые познали истинное благоденствие.

Он поведал Эмме, как много сделал этот язычник для Ротомагуса. Он восстановил городские стены, отремонтировал мост, очистил реку, укрепил берега и отстроил восточные кварталы. Западные же, бывшие наполовину разрушенными, использовал для постройки новых жилищ, бань, служб, ибо старые пришли в полную негодность. Этот язычник повел себя здесь как истинный хозяин, и город называется ныне Руаном по полному праву.

Разумеется, Ролло зачастую ведет себя как язычник и соседние земли стонут от его набегов, но иначе и быть не может. Для тех же владений, которые он признал своими, его правление – подлинное благо. Северные воины, закаленные и дисциплинированные, чтут его как вождя и по его приказу готовы выполнять любые обязанности. Они обеспечивают город топливом, не гнушаются добывать торф и жечь древесный уголь, надзирают за строительством и занимаются ремеслами. Они объезжают лошадей, пасут и забивают скот, ремонтируют и охраняют дороги. Всем известно, что варвар и грабитель Ролло в своих землях поощряет торговлю. А разве то, что он не стал препятствовать восстановлению христианских церквей и смотрит сквозь пальцы, когда его воины принимают крещение, разве одно это не говорит о том, что Северная Нейстрия, именуемая ныне Нормандией, может надеяться на милость небес?

Повествуя об этом, Франкон не скрывал расположения к деятельному завоевателю, и тем не менее его истинная цель оставалась по-прежнему недостижимой, ибо этой целью было привести варваров и их вождя в лоно Христовой церкви. В долгие зимние вечера, когда ветер рвал ставни, а голодные волки забредали на заснеженные улицы Руана, епископ и правитель вели долгие споры о преимуществах той или иной религии. Эмма заставляла себя не вмешиваться в их прения. Она была рада уже тому, что вновь видится с Ролло, и он стал у них столь же частым гостем, как и прежде. Лишь с уходом Ролло она позволяла себе заметить епископу, что он ошибается, доказывая язычнику, сколь многие выгоды он обретет, позволив себя крестить, вместо того чтобы убедить его в истинности учения Христа.

Франкон сохранял невозмутимость.

– Этих северян, сызмальства впитавших веру в своих кровавых богов, сжившихся с ними, не заставить уверовать, что Спаситель, бродивший по земле в рубище, защищавший блудниц и исцелявший нищих, превосходит языческих небожителей. А вот то, что, приняв христианскую веру, Роллон на равных вступит в круг монархов Европы, – не может оставить его равнодушным. Он все еще полагается на силу своего оружия, но я вижу, что, став правителем, этот викинг куда более склонен созидать и пожинать плоды своих трудов, нежели тратить время и людские жизни в походах.

– Он без устали толкует о набеге на Бретань, – возражала Эмма. – Да и его союз с норманнами Гаронны и Луары вовсе не свидетельствует о мирных намерениях.

– Ты права, Эмма. Оттого-то и следует убедить Ролло, что, приняв крещение, он выиграет время для упрочения своей власти и ему не придется полагаться только на милость или немилость Одина и Тора.

– Но ведь тогда его вера не будет истинной! Он обменяет Бога на выгоды, но вовсе не убедится в истинной силе Христа.

– Для начала достаточно подвести Роллона к купели, а уж затем начать заботиться о спасении его души. Атли тоже носит с собой амулет с изображением Тора, однако все чаще заглядывает в храмы Божии.

О том, что Атли близок к тому, чтобы принять крещение, Эмма знала, пожалуй, лучше самого епископа. И это пугало ее. Если когда-то это условие было воздвигнуто как непреодолимая стена между нею и братом Ролло, то теперь эта стена была готова вот-вот рухнуть.

– Из меня все равно никогда не выйдет достойного Эйнхерия[11], – порой в задумчивости говорил Атли. – Мой удел – унылая Хель. Так не лучше ли мне креститься, как Бран, может, тогда я стану удачливее? Ведь Христос, как известно, милостив к немощным и убогим.

Он пытливо заглядывал в глаза Эммы.

– Скажи же хоть слово! Ведь ты обещала стать моей женой, если меня окропят святой водой!

Но Эмма молчала. Молчала, сознавая, что совершает тяжкий грех. Разве не величайшее благо для христианина обратить к Богу темного язычника?

Однако Эмма опасалась, что Атли, даже вопреки воле старшего брата, решится креститься. Он очень ослабел за эту зиму, подолгу пребывал в задумчивости, иногда беседовал с епископом Франконом. Он доверял прелату, ибо тот умел врачевать его недуг и к весне почти поставил Атли на ноги. К тому же именно Франкон предотвратил новую попытку похищения Эммы. Сама она узнала об этом лишь тогда, когда епископ отдал пытавшихся сделать его сообщником в деле похищения принцессы людей герцога Роберта в руки Ролло. И снова на соборной площади Руана запылали можжевеловые костры, над которыми викинги коптили окровавленные головы похитителей.

– Как вы осмелились совершить это?! – во гневе бросила девушка в лицо невозмутимому епископу. – Вы готовы ради этого язычника поклониться даже лукавому! Силы небесные! Что же вы за пастырь, преподобный отец, если предаете крещеных франков служителю демонов?

Франкон задумчиво жевал пухлыми губами, перебирая четки:

– В «Книге притчей Соломоновых» сказано: «На всяком месте очи Господни; они видят и злых и добрых». И ежели Всевышний решит, что я сотворил худое, мне воздастся за это. Но я не жалею, что так поступил. Ты слышишь капель за окном, Эмма? Ты чувствуешь, как греет солнце? Грядет весна. В людских сердцах возрождается надежда. Скоро пробьются всходы, появится зелень, отступит голод. И все это – в мире. Если бы тебя похитили, то лязг железа немедля возвестил бы нам новые страшные бедствия. Урожай погибнет, многие и многие умрут, храмы опустеют. Нет, не зря принесена эта жертва.

– Разве так много значит моя особа для Ролло или Роберта Парижского, чтобы они вступили в войну из-за меня? – спрашивала Эмма.

Епископ в ответ разражался утробным смешком:

– Ты, Эмма, не ведаешь истины, известной Ролло. Недаром теперь он стремится держать тебя подле себя.

Это была чистая правда. С этого времени она виделась с конунгом норманнов каждый день. Он звал ее в свой дворец, заставляя присутствовать на пирах, просил ее петь, подолгу беседовал с ней. Как и прежде, он поддразнивал ее, забавлялся ее гневом и одновременно осыпал дорогими подарками. При этом он не переставал заботиться о ней. В ее покоях починили по его приказу камины, ей предоставили смирную лошадь, чтобы она могла совершать верховые прогулки. Как-то раз Ролло приобрел у торговца мехами целую связку лисьих шкур и отдал норманнской женщине, известной мастерице, чтобы та сшила для невесты его брата теплый плащ до пят.

Эмма едва не задохнулась от восхищения, когда Ролло укутал ее с головы до ног в это невесомое золотое великолепие и сам застегнул под горлом золотую застежку.

– Вот теперь ты вся сплошь рыжая, Птичка. Но какая красавица!

И снова в его глазах вспыхнуло потаенное пламя. Конунг засмеялся, и его смех был низким, теплым и хриплым… Опасный смех. Слабая дрожь пробежала по ее телу. Эмма с трудом взяла себя в руки и стала пятиться, бормоча слова благодарности.

Когда Ролло ушел, она надолго задумалась. Как вышло, что она позволила себе стать столь зависимой от своего похитителя, так привязалась к нему? И почему вновь и вновь она ощущала, что от него исходит тепло истинного чувства? О, об этом говорило многое, и если бы не Снэфрид… При ней Ролло держался с Эммой сухо, всячески скрывая свое к ней расположение. В отместку в Эмму словно бес вселялся, и она вела себя столь вызывающе, что порой сама пугалась своей дерзости, граничащей с безумием.

– Ты не посещал нас целых два дня, Ру, – капризно говорила она сидящему подле Снэфрид Ролло. – И видит Бог, я так скучала, что готова была умереть, если не увижу тебя. Признайся, ты ведь не позабыл нас, великий конунг?

Ролло глядел на нее в изумлении и отвечал невнятно, косясь на сидящую с ледяным лицом супругу. Эмма же вела себя как ласковая рабыня, готовая охотно исполнить любое повеление.

– Ты должна написать в Париж герцогу Роберту.

– О, разумеется! Я сделаю все, что может доставить тебе удовольствие, мой господин.

Ей было забавно видеть растерянное лицо Ролло. Покидая их, она отвешивала Ролло низкий поклон, а затем, как бы поколебавшись, кланялась Снэфрид, не поднимая на нее глаз.

Эмма ощутила огромную радость, когда узнала, что Белая Ведьма наконец-то покинула Руан.

– Похоже, что я победила, – сказала она тогда своему отражению в зеркале.

Однако Снэфрид оказалась сильной соперницей. И вот теперь, когда Эмма проводила дни в одиночестве, удрученная пренебрежением Ролло, Снэфрид наслаждалась его любовью в своей башне. О, недаром он бросился к ней, едва его драккар коснулся берега в порту Руана!

– Он и думать забыл обо мне! А я… я…

Ролло не явился и на третий день. Всеми делами в городе заправлял его брат, и конунг мог спокойно предаться отдыху.

Эмма дрогнула. Если в предыдущие дни она справлялась с тоской, держась на людях ровно и весело, то теперь ее обида и раздражение буквально выплескивались наружу. Она стала резка с Атли, плач маленького Вульфрада, которого Сезинанда внесла в трапезную, выводил ее из себя, за обедом Эмма едва прикоснулась к пище: сидела, кроша хлебный мякиш в кубок, с безучастным лицом.

Одна из кухарок осмелилась осведомиться, что не по вкусу госпоже в ее стряпне. В ответ Эмма запустила в прислугу тарелкой, которая разлетелась вдребезги вместе с содержимым, вызвав оживление среди вертевшихся между столами псов.

– Кто впустил собак? – сердито вскричала Эмма. – Я ведь велела не пускать их дальше передней! Не терплю, когда в покоях разит псиной!

Воцарилось изумленное молчание. Все взгляды были устремлены на нее. Эмма встала, отшвырнув тяжелое кресло, и вышла на тянувшуюся вдоль всего фасада здания галерею. Каждая колонна из числа поддерживающих круто изогнутый свод была покрыта затейливой резьбой – спиралевидной, кольцевой, шахматной или, наконец, причудливым цветочным орнаментом. В самом конце галереи располагалась старая, абсолютно гладкая колонна с сильно растрескавшейся абакой[12]. Доходя до нее, Эмма видела хозяйственные постройки епископского дворца, каменную кладку стены, слышала кудахтанье кур и фырканье лошадей, которых стражники гоняли на корде. Внезапно она заметила, что Беренгар выводит из конюшни ее буланую кобылу Ригунту. Прислонясь плечом к колонне, Эмма наблюдала, как лошадь вскидывает задом и пытается встать на дыбы, оглашая двор неистовым ржанием. Эмма уже давно не выезжала, Ригунта застоялась и теперь давала выход накопившейся энергии. Наконец лошадь утихомирилась и легко, будто и не касаясь копытами земли, двинулась по кругу. Солнечный свет заскользил по сильным мускулам под холеной песочно-желтой шерстью, на которой отчетливо проступал темный ремень, тянувшийся вдоль хребта. Лошадь фыркала, потряхивая длинной гривой, ее угольно-черный хвост развевался. Следя за плавными, полными грации движениями сильного животного, Эмма невольно успокаивалась, вспоминая, как много времени ей пришлось провести с Ригунтой, чтобы приучить ее к себе, самой кормить, чистить ее, пока лошадь не привыкла к ней настолько, что начинала приветливо ржать, едва заслышав голос хозяйки. Эта кобылица была одним из подарков Ролло – и с нею у девушки были связаны самые приятные воспоминания.

Все началось в тот день в начале весны, когда Ролло прискакал на своем вороном, захваченном в набеге на лесное аббатство, и спросил, не желает ли Эмма отправиться с ним.

– Что? – опешила девушка, которую после второй попытки похищения охраняли особенно строго, неохотно позволяя покидать пределы острова на Сене, где располагалось аббатство Святого Мартина.

– Я говорю, не желаешь ли ты поехать со мной, – оглаживая разгоряченного коня, с улыбкой спросил Ролло.

– Но куда же?

Ролло рванул повод гарцующего жеребца.

– Я спрашиваю: желаешь или нет?

– Разумеется, нет, – отвечала Эмма, однако ее улыбка и сияющие глаза говорили совсем иное.

Тогда конунг легко склонился с коня и, подхватив ее, усадил в седло перед собой.

Это был восхитительный день! Легкое весеннее солнце пронизывало их насквозь. С холмов долетали звуки пастушьего рожка; отощавшие после голодной зимы коровы, постукивая боталами, жадно паслись на первой траве; ветер нес запахи унавоженной земли с полей. Ролло мчался как ветер, его свита растянулась позади длинной цепью.

Конунг указывал девушке на все, что считал достойным внимания. Они побывали у старых каменных башен, построенных еще императором Карлом Лысым, в которых теперь располагались норманнские крепости. Вокруг каждого из таких укреплений выросли небольшие городки, где рядом с воинственными пришельцами прекрасно уживались франки. За пределами Руана норманны куда лучше владели языком покоренного народа, а браки между ними и местными женщинами стали самым обыденным явлением. Даже названия новых поселений являли собой причудливую смесь скандинавского и галльского наречий – Танкарвилль, Амфвилль, Бекдаль, Эльбе и тому подобное.

От множества новых впечатлений Эмма чувствовала себя совершенно утомленной, когда вечером они возвратились в Руан.

– Что ты думаешь об этом, Эмма? – спросил Ролло, когда перед ними уже высились городские стены.

– Что ты так же вез меня, когда похитил у герцога Роберта, – ответила она.

Ролло коротко вздохнул, но продолжил:

– Я имел в виду, когда спрашивал, то, что ты увидела сегодня.

– Разве мое мнение так уж важно для гордого Ру?

– Почему бы и нет? Сегодня я показал тебе, что не только франки могут быть добрыми правителями в былых владениях Карла Великого.

– Император Карл оставил земли своим потомкам, а что до вас, завоевателей, то он предрек, что вы станете величайшим бедствием для его державы.

– Не спорю. Карл был великим правителем, но и он мог ошибаться. По крайней мере его потомки сделали все, чтобы разрушить то, что он создавал на протяжении всей жизни. И если бы он сейчас восстал из могилы, то не узнал бы собственной империи.

Эмма уже давно перестала удивляться неожиданным познаниям Ролло. В отличие от младшего брата, он не владел грамотой, но жажда знаний и удивительная память помогали ему запоминать все, чем он хотя бы раз заинтересовался.

Копыта коней прогрохотали по настилу моста, и Ролло вдруг умолк. Его руки, бережно обнимавшие ее, разжались. Не отрываясь, Ролло глядел на широко распахнутые ворота Святого Мартина, где толпились какие-то норманны.

– Что вы здесь делаете, Орм? – на норвежском спросил он у мрачного вида воина, удерживавшего под уздцы белого коня под богатым седлом, украшенным серебряными кистями. Тот ответил знаками.

Эмма вздрогнула, узнав лошадь супруги Ролло. Вот в чем дело! Внезапно и сама она ощутила глухое волнение, услышав, что Снэфрид явилась, чтобы навестить Атли Нормандского. Ей было известно, что Лебяжьебелая и Атли отнюдь не являются друзьями, к тому же за все время, что Эмма провела в аббатстве Святого Мартина, жена Ролло ни разу не появлялась там.

Снэфрид и Атли стояли на ступенях, ведущих на галерею. И если Снэфрид невозмутимо осталась на месте, то Атли кинулся к ним едва ли не бегом.

– Как ты посмел увезти ее, Рольв, не оповестив меня!

– Я просто решил показать ей окрестности города.

– И для этого ты сажаешь ее к себе в седло, словно одну из своих наложниц? Довольно уже и того, что добрая половина наших людей считает, что дочь Пипины из Байе принадлежала нам обоим!

Повернувшись к девушке, он властно распорядился:

– Ступай к себе, Эмма.

Это была гнусная сцена. Дворня и даже прибежавшие с монастырского подворья каноники видели все. Ролло не произнес ни слова в свое оправдание. Эмма молча прошла в покои, откуда видела, как Снэфрид села в седло и вместе с мужем покинула аббатство.

Все это, однако, не помешало Эмме через пару дней явиться во дворец Ролло и просить его, чтобы он и впредь брал ее с собой.

– Атли это совсем не по нраву, – сказал, пристально глядя на девушку, конунг.

– Я обо всем условилась с Атли. Он согласен, если только между тобой и мной не произойдет ничего, пятнающего его честь.

Поймав устремленный на нее испытующий взгляд Ролло, она добавила твердо:

– А раз так, я пообещала ему это, и он позволил.

Впрочем, новая поездка не доставила Эмме такого удовольствия, как предыдущая. Ролло, по-видимому, более не желал прикасаться к ней, и ее усадили в крытую двухколесную повозку, запряженную мулами, в которой столь немилосердно трясло, что Эмма, еще не доезжая до ближайшего селения, ощутила приступ дурноты.

Глядя на ее бледное до зелени лицо, Ролло желчно осведомился:

– Неужто братец все-таки ухитрился обрюхатить тебя?

Эмма едва не расхохоталась от нелепости его предположения. Пряча улыбку, она сказала:

– Если бы ты проехал пару лье в этой адской колымаге, то и о тебе можно было бы сказать, что ты брюхат с этой зимы.

До него не сразу дошел смысл ее слов, но потом он хлопнул себя по лбу и засмеялся:

– Клянусь Тором и его молотом, я не намерен и далее заставлять тебя так страдать!

Он отправил ее в Бранвиль, имение Брана, а когда вернулся туда через пару дней, то привел на поводу изящную кобылу буланой масти с темным ремнем вдоль хребта, которую Эмма и назвала Ригунтой, а Ролло отрекомендовал как образец конской кротости.

«Кроткая» едва не понесла Эмму, когда они не отъехали и ста локтей от усадьбы. Ролло испугался не меньше самой девушки.

– Будь она трижды проклята! Я прикажу свести ее на живодерню!

Но на этот раз заупрямилась Эмма, объявив, что сама была виновата, а кобылица сия ей по нраву и расставаться с ней она не желает.

В конце концов она все же добилась своего, хотя во многом ей помог Ролло. Он научил Эмму правильной посадке, езде без стремян и седла, а также править лошадью корпусом и голенями, а не поводом.

Именно во время этих конных прогулок по Нормандии между нею и Ролло неожиданно сложились легкие, вполне дружеские отношения, о которых прежде оба не могли и помыслить. Им было легко вместе, они болтали и смеялись, ощущая удивительное спокойствие, ибо им не в чем было упрекнуть себя при воспоминании об оставленном в Руане Атли.

– Франки считают викингов посредственными наездниками, – говорил Ролло девушке, когда они легкой рысью двигались вдоль проселочной дороги. – В чем-то они правы. Викинги предпочитают сражаться пешими, а в поход отправляются, как правило, водным путем. Но я давно намеревался изменить это. Нет, я не хочу отказываться от испытанного средства передвижения, однако считаю, что за драккарами должны следовать сухим путем еще и конные воины.

Ролло показал ей, где разводят необходимых для походов лошадей. На сочных лугах табуны паслись привольно, а опытные конюхи отбирали лучших из лучших, помещали в специальные загоны, объезжали.

– Однако конь, на котором ты сидишь, Ролло, – он с берегов Рейна и ранее принадлежал мелиту герцога Нейстрийского Эврару Меченому. Ты расхваливаешь нормандских лошадей, сам же предпочитаешь иное.

Ролло это, однако, не беспокоило.

– Это не краденый скакун, а взятый в битве. Мне нечего стыдиться. Я назвал его Глад – что по-норвежски значит «веселый», потому что более резвого и понятливого коня у меня еще не бывало.

Это были чудесные дни. Ролло был сдержан и внимателен к ней. Он учил ее охотиться с соколом, они много ездили верхом, ели в придорожных харчевнях, останавливались в небольших укрепленных селениях, построенных еще в прошлом столетии, но обновленных и обнесенных частоколом уже при Ролло. Конунг не переставал удивлять Эмму. Порой он словно по волшебству вновь превращался во властного и неприступного вельможу, надменного правителя, перед которым даже его соотечественники торопливо склонялись, а франки-поселяне скидывали колпаки в грязь, спеша поцеловать его стремя. Вместе с тем он мог просидеть за кружкой браги с крестьянами в трактире дотемна, толкуя о простых, как земля, вещах, выслушивая их жалобы и при этом не забывая похвалить хозяйкину стряпню.

Они ехали мимо полей, где зеленели обильные всходы, мимо пустошей, поросших вереском и бурьяном. Ролло хмурился, но спустя миг уже принимался строить планы: как обезопасить местность, где расположить новое селение. Земля здесь плодородна, она должна прокормить множество жителей. Он не станет возражать против строительства храмов. Если христиане не могут обойтись без своих долгополых жрецов – так тому и быть. Речь заходила и об осушении болот, о починке старых дорог и о том, что следовало бы отказаться от тяжелых и неповоротливых волов в качестве рабочего скота, ибо уже изобретено новое упряжное приспособление – хомут, который позволяет использовать лошадь на пашне, не причиняя ей вреда.

Эмма понимала, что Ролло не ошибся, заявив ей когда-то, что может быть хорошим правителем. Тому свидетельством служило состояние его владений. Прежние пересуды, слышанные ею в детстве, – о том, в каком запустении лежит Нормандия, – ушли в прошлое. Повсюду она видела неторопливо ведущих борозду крестьян; монахов, отстраивающих разрушенную часовню и не бросающих работу при приближении вооруженных норманнов; пастухов, которым и в голову не приходит угонять свое стадо в болота или лес при виде отряда викингов. Мельницы работали как обычно, у дорог зацветали среди старых развалин сливовые деревья. В этих местах силуэт норманна в рогатом шлеме стал символом прочности бытия, и крестьяне-франки охотно селились подле старых каролингских крепостей, которые подняли из руин завоеватели с севера. Теперь они служили новым поселенцам порукой от набегов враждующих меж собой франкских феодалов, которые были не прочь поживиться и во владениях северных соседей.

Язычники-ярлы тоже иной раз сталкивались между собой, оспаривая вновь обретенные владения. Однако власть Ролло в Нормандии была достаточно сильна, чтобы держать их в повиновении. К тому же в таких случаях он действовал отнюдь не милосердными средствами. И виселицы у въезда в любое поселение никогда не пустовали – закон северного вождя был жесток.

– О, Ру! – вопили те, кто требовал справедливости от своего правителя, выбегая к дороге, чтобы привлечь к себе внимание Ролло, и рассчитывая на скорый суд.

Бран, остававшийся при Эмме, когда Ролло отправлялся вершить справедливость, сообщил ей, что конунг опирается на скандинавский закон, по которому, если совершена кража, то и вор, и его укрыватель равно наказывались виселицей. Если же некто возводит обвинение на другого без достаточных на то оснований, он платит крупный штраф.

– У Рольва нет, как у франков, судей и нотариев, которым приходится платить жалованье за разбор тяжб. Поэтому все вопросы общинам приходится решать самим. Лишь самые сложные дела и каверзные споры остаются на долю правителя. Допустим, некто украл железный лемех из кузни и скрылся. Кузнец имеет право бросить клич «аро!», что, в сущности, означает обращение «О, Ру!», и ежели вор покинул пределы селения, то клич этот, как призыв искать вора, передается из селения в селение, от общины к общине, от фьефа к фьефу[13] до тех пор, пока похититель не будет пойман и вздернут в петле.

– Это очень действенный закон, – продолжал Бран. – Немудрено, что тяжб о краже в Нормандии становится все меньше.

Однажды Ролло возвратился после отправления суда в отдаленном от дорог городке в великой мрачности и смущении.

– Нелепое дело, трижды разрази меня гром! Глупая поселянка припрятала в доме плуг собственного мужа, завалив его ветошью. А когда муж возвестил о краже и все принялись искать вора, промолчала в надежде, что община чем-либо возместит мнимо утраченное. Позже она все сказала мужу, и теперь уже оба молчали, пока обман внезапно не открылся.

– И как поступил суд? – поинтересовалась Эмма, когда Ролло ненадолго умолк.

Они сидели в пропахшем навозом и прелым тростником круглом помещении старой башни, среди горящих плошек на столе была разложена нехитрая снедь.

Ролло ответил не сразу. Отодвинув блюдо с жареной рыбой, он вытер губы тыльной стороной руки.

– Закон есть закон. Обоих обвинили в краже и повесили. А чтобы впредь никому неповадно было шутить подобным образом, поселяне, признавшие женщину более виноватой, повесили ее особым образом – голой и за ноги.

– Но ведь это же была ненастоящая кража! – возмутилась Эмма. – Нет, Салический закон франков намного более милосерден.

Ролло сделал из бурдюка добрый глоток и мрачно воззрился на девушку.

– Милосердие – это семя, которое надлежит бросать в уже подготовленную почву. Иначе его чахлый побег вскорости будет заглушен бурьяном беззакония и подлости.

Однако Эмма все не могла успокоиться, и тогда Ролло обратился к Брану:

– Завтра по пути в Руан мы свернем в лес Марре и покажем ей, что мои законы дают добрые всходы.

И Эмма действительно была поражена, когда на другой день у развилки дорог на суку старого дуба увидела два тяжелых золотых браслета, поблескивавших на солнце среди яркой весенней зелени.

– Они висят так уже скоро год, – облокотясь о луку седла, сказал Ролло. – И никто не осмеливается снять их из опасения прослыть вором – тем, кого рано или поздно настигнет клич «аро!».

Поистине разум ее тюремщика вызывал восхищение. Тюремщика? Она забывала об этом. Ни с кем и никогда она не чувствовала себя столь свободной, как рядом с Ролло. Их желания во всем совпадали: когда Эмма чувствовала, что устала, Ролло приказывал сделать привал; когда ей было весело, он предлагал скачки или иные увеселения; когда чувствовала голод или жажду – сейчас же находилось, чем утолить их. Поневоле она заподозрила, что столь многочисленные совпадения вызваны тем, что Ролло пристально наблюдает за нею.

После отлучек, длившихся порой более недели, они возвращались в Руан. У конунга всякий раз накапливались дела в столице, Эмма же, как и всегда, уединялась на острове в аббатстве Святого Мартина, остро ощущая отсутствие Ролло. Поэтому, едва прослышав, что он готовится к новой поездке, она сама отправлялась в его дворец и, терзая свою гордость, заявляла, что не возражала бы отправиться с ним. За показной дерзостью Эммы скрывался страх, что конунг откажет, но если ему и приходилось делать это, он всегда добавлял:

– В следующий раз я обязательно снова возьму тебя.

Эмма верила, потому что Ролло никогда не лгал. И она принималась ждать его возвращения с таким нетерпением, что даже Атли замечал:

– Похоже, что ты и шагу ступить не можешь без Ролло.

Эмма не удостаивала его ответом, лениво перебирая струны лютни.

– Впрочем, так не должно быть, – негромко продолжал Атли. – Ты не можешь не помнить, как он поступил с тобой в лесном аббатстве.

Эмма нервничала, сбиваясь с такта и путая струны.

Однажды, набравшись смелости, она спросила у Ролло:

– Почему твоя королева никогда не интересуется делами своего супруга?

Лицо Ролло стало совершенно непроницаемым.

– Зачем? Она – моя женщина, и этого совершенно достаточно.

Несмотря на холодность его тона, Эмма рискнула продолжать:

– Но я повсюду вижу, что ваши женщины принимают живейшее участие в делах мужей. Куда большее, чем жены франков, у которых это не принято. Снэфрид же ни до чего нет дела.

– Так и должно быть. Что толку, если женщина начнет докучать советами и просьбами?

– Но Снэфрид ведь не простая наложница викинга. Ты сделал ее королевой, а это значит…

– Да хранят нас боги от вмешательства женщин в дела правления! И разве ты, Эмма, незнакома с вашими хрониками и не помнишь, что творилось во Франкии, когда в деяния мужей вмешались две юбки – Брунгильда и Фредегунда?

И снова этот варвар удивил Эмму.

Но когда она поведала об этом разговоре Атли, тот заметил, что Ролло не терпит, когда кто-либо касается его отношений со Снэфрид.

– Пожалуй, он и сам сознает, что Снэфрид не та женщина, которая должна быть у такого великого правителя, как Ролло. Ему нужна та, что закрепит его право на эти земли и даст ему крепких наследников. Увы, но он никогда не расстанется со своей финкой.

И Атли рассказал Эмме, как Снэфрид отказалась от короны Норвегии, чтобы бежать с Ролло.

Эмма была невольно поражена, но вместе с тем поняла, что Атли гораздо сильнее недолюбливает жену брата, чем она полагала. Когда она попыталась расспросить его о причинах этого, Атли перевел разговор на курьезный случай, когда Ролло не пожелал даже выслушать послов короля Карла, предлагавшего ему руку принцессы Гизеллы, если конунг согласится креститься и признает власть Каролингов.

– Ролло решил, что я должен стать его наследником и куда надежнее вступить в союз с могущественным и популярным среди франков герцогом Робертом, связав браком нас с тобой.

В это мгновение взгляд его был красноречивее слов.

– Ты знаешь мое условие, Атли. Попробуй уговорить Ролло.

Она не хотела думать, что произойдет, если Ролло даст согласие. Куда важнее – скакать вместе с ним по равнинам, ловить его взгляд, смеяться, слышать его голос. Иногда Ролло просил ее спеть для него, и она охотно соглашалась.

А ведь еще не так давно Ролло был для нее воплощением всего зла мира. Но это была запретная тема. Ни конунг, ни девушка ни разу не решились заговорить о том, как произошла их встреча.

К тому же и случая больше не представилось. Совсем немного времени спустя совместные поездки совершенно прекратились.

Были ли виной этому все учащавшиеся вспышки ревности Атли или та ночь в пути, когда Ролло вломился в дом мельника, где оставил Эмму на ночь.

Это случилось близ небольшого городка Лион, где располагалось одно из главных святилищ поклонников Одина, в канун языческого праздника, и Ролло со своими воинами отправился туда, чтобы совершить жертвоприношение. Эмма уже спала, когда ее разбудил грохот и треск половиц, а затем Ролло тяжело опустился на ее ложе.

Эмма даже в темноте ощутила, что он не таков, как всегда. От него тяжело пахло вином, конунг затрудненно дышал. Ее насмерть испугало это дыхание.

– Доколе ты будешь дразнить меня, сладкоголосая Птичка? – хрипло выдохнул он ей в лицо. – Почему бы нам не решить все раз и навсегда?

Эмму сковал ледяной ужас, но она все же смогла взять себя в руки. Негромко, словно в полусне, она спросила:

– А потом ты передашь меня Атли?

– Атли?

Казалось, Ролло удивлен. Затем ложе дрогнуло, и он поднялся.

– Ах да, братишка Атли…

Когда конунг вышел, Эмма закуталась с головой меховым одеялом и бодрствовала до рассвета, не в силах понять, что чувствует сейчас ее душа – облегчение или отчаяние и сожаление.

А на другой день, когда она встала, оказалось, что Ролло уже отбыл, приказав Брану, чтобы тот возвращался вместе с Эммой в Руан.

Тем и завершилась их короткая дружба. У Ролло появились иные заботы. В город прибывали все новые драккары, полные викингов, ковалось оружие, город гудел, как улей, и только и разговоров было, что о походе в Бретань —»Походе меча», ибо всем было известно, что Ролло намерен вернуть себе захваченный у него знаменитый меч Пешехода.

Эмме почти не удавалось увидеться с ним: теперь он явно избегал ее. При случайных встречах Ролло был сух и немногословен. Однако спустя некоторое время он как ни в чем не бывало приехал верхом, без сопровождения, в аббатство Святого Мартина. Эмма, сбежав со ступеней крыльца, подхватила его коня под узды.

– Рада приветствовать тебя, Ролло! Большая честь: среди стольких забот великий властитель нашел минуту навестить столь незначительную особу!

Она понимала, что Ролло известно о том, что ни епископа Франкона, ни Атли сейчас нет в аббатстве, а это значило, что ехал он именно к ней.

Не глядя на нее, конунг неторопливо перенес ногу через луку седла и спрыгнул на землю.

– Думаю, пришла пора нам поговорить, Эмма.

Он и прежде не раз заговаривал о том, что следовало бы ускорить их брак с Атли, но теперь, судя по всему, был настроен более чем решительно.

– Мы выступаем через несколько дней. Но до этого я бы хотел присутствовать при том, как вы с Атли выпьете свою брачную чашу.

Они находились в светлом покое, где обычно совершались трапезы и откуда Ролло, едва они вошли, удалил служанок. Его голос гулко отдавался под низкими арками пустого помещения.

Эмма набрала в грудь побольше воздуха.

– Ты хочешь сказать, что мы с ним предстанем перед алтарем?

Это был последний козырь, и Эмма на него очень рассчитывала. Покоившиеся на дубовой столешнице руки норманна в золотых наручах сжались в кулаки.

– Пусть возьмет тебя Локи, девушка! Ты отлично знаешь, что этого никогда не будет!

– Тогда я не понимаю, зачем ты пришел.

А затем больше часу они бранились и кричали друг на друга, чего не бывало уже давно.

– Я ненавижу тебя, Ролло! – вопила девушка. – Ненавижу тебя и твоего брата! Ты можешь насильно влить мне в горло этот ваш брачный напиток, можешь влить в него даже кипящую смолу, но, клянусь Всевышним, на следующее утро Атли найдет на ложе рядом с собой холодный труп!

– Ты не посмеешь это сделать!

– Видит Бог, я не кукушка и не кукую впустую и воспользуюсь единственным выходом, который вы мне оставили. Посмотрим тогда, что ты станешь говорить Роберту Парижскому, варвар, похваляющийся незыблемостью своего слова!

Ролло вдруг рванулся к ней, и Эмма подумала, что сейчас он ее ударит, но он остановился рядом, унимая бешено свистящее дыхание. Глаза его горели, как у волка.

– Франкон не одобрил бы то, что ты намерена сделать. Мне известно, что у христиан считается тяжелейшим из грехов наложить на себя руки.

– Прелюбодеяние, к которому ты меня принуждаешь, – не меньший грех.

– Прелюбодеяние?

Он криво усмехнулся:

– Ах да! Но ведь ты же еще зимой взяла этот грех на душу, решив разделить ложе с моим братом.

Эмму вдруг осенило:

– И у франков, и у норманнов настоящей супругой принято считать лишь ту женщину, которая родила своему мужу наследника. Вот что, Ролло. Я соглашусь на брак с твоим братом лишь тогда, когда пойму, что понесла от него.

Ролло вдруг отшатнулся от нее. Лицо его стало бледнее беленых известью стен. Казалось, он смотрит на нее целую вечность. Затем он кивнул:

– Будь по-твоему.

И хищно, по-волчьи, усмехнулся:

– Надеюсь, это случится еще до того, как я вернусь.

Эмма долго глядела ему вслед. Потом улыбнулась, но улыбка тотчас сменилась жалкой гримасой. Губы ее дрогнули, но глаза оставались сухими:

– Я ненавижу тебя, Роллон Нормандский!..

Глава 3

Все предвещало дождь: резкие порывы ветра, сумрачное небо, где едва различимый серп луны все глубже увязал в пелене туч, запах влаги. Но, несмотря на это, вся набережная Руана была заполнена людьми. Их было хорошо видно в зареве множества пылающих смоляных бочек, поднятых на столбах над толпой. Ревели рога, перекликаясь с вечерним гулом колоколов. Вздувшаяся с приливом река вносила в гавань все новые и новые черные ладьи – огромные, оскаленные драконьими мордами. Они шли под полосатыми парусами, замедляя бег при подходе к причалам. Величественное и грозное зрелище – драккары викингов. В любом другом месте при одном известии о появлении кораблей под полосатым парусом жители бежали бы куда глаза глядят, унося детей и угоняя скот. Здесь же, в Руане, их словно магнитом тянуло в гавань.

Эмма, кутаясь в рыжий мех плаща, стояла у перил моста. Звуки труб привлекли ее сюда из скриптория, куда их с Атли зазвал епископ взглянуть на диковину – рукописные книги с недавно изобретенными знаками пунктуации, что давало особые удобства при чтении. Внезапно в скрипторий вбежал Беренгар и отчаянно завопил, что получено известие, будто к городу приближается флот Бьерна Серебряного Плаща, и Ролло уже выехал навстречу побратиму. Атли опрометью кинулся готовить все необходимое для приема.

– Кто такой этот Серебряный Плащ? – спросила Эмма епископа Франкона.

– Один из первых викингов, что были с Роллоном, когда он прибыл в эти края. Он помог Ролло укрепиться в Нормандии. Но прошлой весной отправился снова в поход, ибо всегда был больше викингом, чем правителем земель. В сущности, он неплохой человек, по крайней мере куда лучше многих из этих варваров – своих соотечественников, хотя и закоренелый язычник. Вести от него приходили редко, и, думаю, Ролло рад встрече. К тому же говорят: Бьерн побывал в Норвегии – и Ролло хочется услышать вести с родины.

Эмма хотела было еще порасспросить епископа, но наступило время вечерней молитвы, и Франкон поспешил выполнить свой долг. Тогда она отправилась к пристани.

Яркое зрелище невольно увлекло ее, но вместе с этим явилась и мысль, что поход в глубь Франкии, о котором так часто толковал Ролло, теперь начнется куда скорее. Ролло добился мира, когда ему это было выгодно, но как он поступит теперь?

Неожиданно Эмма увидела самого конунга. Ролло спускался с одного из драккаров. Ветер развевал его длинный светлый плащ, на разметавшихся волосах блестел простой серебряный обруч. Эмма не могла оторвать от него взгляда. Как всегда, ее зачаровали кошачья мягкость и грация его движений, вдвойне удивительные при недюжинной силе Ролло. Эмма стояла достаточно близко, чтобы конунг мог заметить ее в блеске пламени. Однако его сейчас же заслонил спрыгнувший с борта корабля на бревенчатую пристань викинг. Эмма неосознанно отметила, что на нем блестящий плащ из церковной парчи, на миг удивилась и тотчас поняла, что это и есть тот самый герой, из-за которого и устроен весь этот шум. Но уже в следующий миг она ахнула – а с нею и вся толпа. Серебряный Плащ, ступив одной ногой на самую кромку бревенчатого настила, покачнулся и стал ловить равновесие. Казалось, вот-вот он рухнет в воду. И хотя пристань была невысока, было очевидно, что при падении викинга может придавить бортом покачнувшегося при прыжке судна. Однако Бьерн с усилием сделал шаг вперед – и толпа перевела дыхание.

Стоявший подле Эммы Беренгар рассмеялся.

– Он сделал это, чтобы показать свою удаль. Тот, кто осмелился бы кинуться к нему на помощь, стал бы всеобщим посмешищем. Бьерн всегда был большим шутником.

Эмма видела, как Бьерн шагнул к Ролло, и тот, все еще смеясь, ударил его по плечу. Вокруг них сомкнулось кольцо воинов, их женщин, рабов, спешивших ошвартовать драккар. Все новые норманны сбегали по сходням. Начался дождь, и неошкуренные бревна причала стали скользкими.

– Пора возвращаться, Эмма, – произнес Беренгар, – сейчас польет как из дырявого меха. А на пир нас позовут.

Именно в этот момент Эмма перехватила взгляд Ролло.

На мосту кипела толпа, он мог глядеть на кого угодно, но Эмма почувствовала каждой частицей своего существа, что его взгляд устремлен именно на нее. Казалось, это мгновение длится и длится. У нее закружилась голова. Дождь усиливался.

– Идем же, – повторил Беренгар и заботливо накинул на ее голову капюшон.

Ролло исчез в толпе. Эмма вздохнула и торопливо зашагала через мост на остров, где темнели зубчатые стены аббатства.

В жилых помещениях Святого Мартина царила суматоха. Пронесся слух, что вновь прибывшие викинги, едва ступив на землю Нормандии, начали подготовку к пиру.

– Для них что день, что ночь – все едино, – ворчала Сезинанда, встряхивая и развешивая перед камином плащ Эммы. – Эти варвары не ведают, что такое усталость. Беренгар велел приготовить нарядную тунику и готов хоть сейчас отправиться во дворец. Говорят, Ролло уже послал Рагнара в башню за Снэфрид.

Эмма резко встряхнула головой.

– Вели сменить мне простыни, Сезинанда. И пусть подогреют воду для купания и принесут чистую рубаху.

– Но, Эмма, ты – невеста Атли, за тобой могут прислать с минуты на минуту!

Эмма пожала плечами.

– Это еще не значит, что я должна куда-то идти.

Все это было чистой бравадой. На деле Эмма страстно желала, чтобы ее позвали, чтобы Ролло прислал за ней. Однако она нарочито много времени провела в лохани и не менее долго сушила волосы у камина. Никто не явился, и Эмма решила, что повела себя правильно. По крайней мере прислуге не о чем будет болтать впоследствии. И тем не менее она чувствовала себя задетой, едва ли не оскорбленной.

Прыгнув в остывшее ложе, она натянула до кончика носа роскошное меховое покрывало и подумала о Снэфрид Лебяжьебелой. Эта женщина, конечно, уже прибыла в Руан. Что ж – достойная пара язычников… Эмма ворочалась в раздражении, воображение мучило ее, подсовывая картины: Ролло сжимает в объятиях беловолосую финку…

Эмма вспомнила набег датчан, когда епископ Франкон вынужден был обратиться к Снэфрид за помощью. Это случилось тогда, когда стало очевидно, что Атли не под силу отразить отряды чужаков, ибо именно по его вине они смогли достичь Руана и осадить его. Эмма в те дни слышала немало грубых и непочтительных слов о брате конунга-правителя и видела, что Атли растерян. И тогда Франкон решил обратиться к той, кого викинги величали валькирией и почитали как королеву, хотя за глаза и звали ведьмой. Эмма не надеялась на успех, ибо знала, как Снэфрид равнодушна к тому, что творится в Нормандии. Однако христианскому епископу удалось растопить ледяное безразличие Белой Ведьмы. Явившись в Руан с войсками, она сражалась как истинный герой, и Эмма невольно восхищалась ею. Снэфрид добилась победы, обратила в бегство данов и отстояла владения своего мужа.

За этим последовала казнь угодивших в плен викингов-бродяг. Кровожадность Снэфрид была непомерной, но Атли не посмел препятствовать ей. Исполняя обязанности правителя в отсутствие конунга, он занял место на галерее дворца, облаченный в венец и мантию, и лишь согласно кивал в ответ на распоряжения супруги брата. Пленных было много, и Снэфрид назначила им страшное наказание. У викингов это называлось «свиньей». Несчастным выкалывали глаза, вырывали языки, обрезали уши, а после этого рубили по локоть руки и ноги, затем прижигали раны и выбрасывали тела на дорогу за городскими воротами. Запах крови – теплый и тошнотворно сладковатый, с привкусом железа – отвратительным облаком поднимался над площадью перед дворцом. Палачи валились с ног от усталости, и викинги сами довершали их работу. Эмма пыталась уйти, мучимая дурнотой, но ее удерживал прибывший из Байе Ботто Белый, который помог Лебяжьебелой справиться с пришельцами:

– Ты собираешься, Эмма, стать одной из наших, – твердил он. – Так пусть же люди Ролло не подумают, что ты жалеешь их врагов.

Затем он сообщил ей, что, когда покончат с простыми воинами, примутся казнить ярлов, ибо Снэфрид согласилась вместо позорного наказания «свиньей» предать их той смерти, которую дети Одина зовут «кровавым орлом». И Эмма, борясь с обморочной тошнотой, вынуждена была смотреть, как датских ярлов ставили лицом к столбу, связывали им руки, а затем, взрезав со спины подреберье, вырывали из раны легкие и сердце.

Прислушиваясь к хрипу и предсмертной икоте казнимых, Ботто сквернословил в усы:

– Сосунки, бабы в юбках! Воин только тогда являет себя героем и выказывает презрение к смерти, когда сумеет удержать крик. Поделом! В другой раз даны будут знать, что не уготовано им в Нормандии ни славы, ни золота…

Эмма пыталась внушить себе, что те, кто истекает кровью перед нею, всего лишь грубые варвары, алчные бродяги, сеющие смерть и ужас, которых она должна ненавидеть. И все же, когда визг очередной жертвы слился с пронзительным хохотом Снэфрид, она не сдержалась:

– Святые угодники, прострите длань берегущую над тем, кто доверился этому исчадию преисподней!

Она была слишком подавлена увиденным, чтобы придать значение тому, как одновременно к ней повернулись Атли и Ботто. Но ее слова донеслись и до ушей стоявшего неподалеку Рагнара. Эмме было безразлично, передадут ли ее слова супруге Ролло, однако она была крайне удивлена, когда на следующий день ее позвали на пир, данный в честь Лебяжьебелой.

Эмма сидела за одним из нижних столов, украдкой наблюдая за воинственной супругой конунга и невольно отводя глаза, когда замечала, что и та, в свою очередь, поглядывает в ее сторону. Норманны вздымали пенные рога, осушая их во славу своей предводительницы, и странное чувство подталкивало Эмму делать то, что могло бы отвлечь внимание пирующих от Лебяжьебелой. Она пела, когда ее просили; была оживлена и шутлива; когда же Ботто поднял свою чашу в ее честь и многие викинги шумно поддержали его, почувствовала, что ей удалось добиться своего.

Внезапно Ботто придвинулся и, дыша ей едва ли не в лицо, сипло зашептал:

– Тебя, девушка, прозвали Птичкой, но ты могла бы превзойти Сванхвит!

– Что ты говоришь? Почему?

Она опомнилась – и испугалась своего вопроса. Острые глазки седоусого викинга из Байе лукаво поблескивали.

– В тебе есть сила, певунья. Я наблюдал за тобой. Ты хорошо держалась вчера, и ты просила своих святых уберечь Рольва от Белой Ведьмы. Ох, это было бы неплохо, если бы ваши святые хоть чего-то стоили. Рольву не нужна эта женщина – и это так же верно, как и то, что он обязан передать свой меч Глитнир не слабогрудому Атли, а прямому наследнику, крови от крови, своему сыну. Вот его-то и не может подарить ему финка. Рольву нужна другая, и ею можешь стать ты, клянусь перепутанной пряжей норн и своим смертным часом!..

Эмма была поражена. Так вот о чем размышлял Ботто – тот, который сопровождал ее, пленницу, в Руан! Ее вдруг охватило торжество. Завоевать сердце Ролло, заставить его полюбить себя! О нет, она не желала любить его, рожать ему детей, но отомстить, завладеть его душой, обрести вновь над ним ту власть, которую, как он сам когда-то сказал, она над ним возымела… Тогда это привело к тому, что она решилась его освободить. Однако этот варвар лишь посмеялся над ней. Теперь ее очередь. Ролло хочет ее, но этого мало. Ей необходима боль в его сердце, и ради этого она готова потягаться со Снэфрид. Сейчас она глядела на нее едва ли не с насмешкой – та отирала измазанные жиром пальцы о край меховой накидки.

В ту же секунду Эмма ощутила, что эту женщину недаром величают ведьмой. Она испытала мощь ее колдовства, когда под взглядом страшных глаз Снэфрид внезапно начала задыхаться, воздух вокруг нее стал тверже железа, а какая-то неведомая сила, налетев, ударила ее, опрокинула и едва не расплющила. Ей показалось, что еще миг – и она умрет. Колдовство!.. Не окажись рядом Ботто, Снэфрид уничтожила бы ее, как ничтожную букашку.

Позже, когда она пришла в себя в своем покое, рядом с нею находились Атли и Ботто.

– Я ведь предупреждал тебя, чтобы ты остерегалась Снэфрид! – укоризненно твердил Атли. – Она не человек, и это всем известно. Только Ролло, одурманенный ее волшебством, не желает поверить в это.

Эмма коснулась языком пересохших губ. Грудь, горло, лицо все еще болели, как после удара о землю при падении. Слова давались с трудом.

– И тебе не жаль брата, Атли? Почему ты позволяешь ему знаться с дьяволицей?

Атли в ответ сокрушенно качал головой в венце.

– Никто ничего не может изменить. Людям не дано разорвать нить норн… Снэфрид никогда не причинит зла Ролло. Она даже помогает ему в нужде.

Ботто ухмыльнулся, хлопнул Атли по плечу и кивком указал на дверь:

– Ступай, успокой народ в зале, сынок. А я пока поболтаю с этой лозой покровов.

Когда Атли покорно удалился, Ботто желчно заметил:

– Его брат никогда не позволил бы выставить себя за дверь. Клянусь памятью предков, из Атли никогда не выйдет правителя, подобного сыну моего друга Пешехода. Но Ролло, чтобы утвердиться в этой земле, нужна женщина, которая родит ему сыновей, женщина лучших здешних кровей, а не безродная финская колдунья. И пусть меня сплющит молот Тора, если я ошибаюсь!

Он улыбнулся недоверчиво глядевшей на него девушке.

– Вы оба, как ножны и клинок, созданы друг для друга. И Ролло без конца думает о тебе. Я слыхал, он везет тебе из Бретани какой-то редкостный подарок…

…Эмма вздохнула, заворочавшись под тяжелым мехом. Голова гнусного Гвардмунда… Нечего сказать, осчастливил ее Ролло Нормандский, напомнив об их плене в Бретани! И что бы там ни болтал Ботто – она, Эмма, не нужна ему. Сейчас он пирует вместе со Снэфрид, всецело занятый возвращением Серебряного Плаща. У них слишком много общего: вера, ложе, власть…

Она еще долго металась, призывая сон, пока однотонный шум дождя не убаюкал ее и она погрузилась в короткое тяжелое забытье.

Перед рассветом ее разбудила Сезинанда:

– Он прислал людей! За тобой и епископом. Беренгар уже подготовил конные носилки, ибо дождь все еще льет.

Эмма в ответ натянула на себя одеяло и пробормотала:

– Я не охотничий сокол, чтобы нестись по первому же свисту.

Сезинанда лукаво улыбнулась:

– Ни один сокол не имеет такого колпачка, какой Ролло прислал тебе. Взгляни, Птичка! Неслыханное великолепие!

Из резного ларчика, который она держала перед грудью, показался роскошный венец. Драгоценные камни тускло и великолепно блеснули в точеных трилистниках, на ободе засветились молочно-белые жемчужины.

– Говорят, он привез его из самой Бретани!

Корона, которую примерял на нее Герик-берсерк. Ролло бился с ним насмерть, защищая Эмму. Она улыбнулась. Так вот он, подарок, приготовленный Ролло!

– Платье, Сезинанда! Я еду!

Когда она была готова, то почти приплясывала, глядя на себя в зеркало. Ослепительный венец сиял на распущенных по плечам огненных волосах, темный шелк мерцал малиновыми бликами, обтекая стройный торс, струясь до земли. Шитые золотом цветы словно плавали в его волнах. Кроме того, Эмма надела золотые подвески и двойное ожерелье из алых гранатов, ажурно оправленных светлым золотом.

– О-ох! – только и смогла вымолвить Сезинанда. В глазах ее светилось завистливое восхищение. – Ты так хороша, Эмма, что Роллон Нормандский забудет даже взглянуть на свою Лебяжьебелую!

Эмма улыбнулась. О, если бы!

Сезинанда набросила на ее плечи широкий темный плащ. Епископ уже ожидал в носилках. На нем была парадная двурогая митра, подчеркивавшая невозмутимое благообразие полного лица. Его одеяние состояло из трех надетых одна поверх другой риз. Более короткая, верхняя, была украшена золотым шитьем с дорогими камнями в таком количестве, что почти не гнулась.

Эмма учтиво приветствовала прелата и поцеловала его перстень. Носилки тронулись, мерно покачиваясь в такт поступи впряженных в них мулов. По кровле из двойной кожи беспрестанно стучал дождь. Франкон был молчалив и почти не обращал внимания на Эмму, поэтому, едва носилки миновали ворота аббатства, девушка, приподняв вышитую занавеску, стала сквозь пелену дождя вглядываться в противоположный берег. Там горели огни, множество огней. Они гроздьями пылали под наспех сколоченными навесами, а вокруг них расположились вновь прибывшие воины. Их оказалось так много, что не было никакой возможности разместить всех в городе. К тому же многие из новых викингов еще не вполне сознавали, что Руан подвластен одному из них. Жажда наживы могла толкнуть их на грабеж и беспорядки. Поэтому Ролло велел своим людям приглядывать за ними. По натуре люди севера неприхотливы, и когда появились бурдюки с крепким пивом и бараньи туши, они были вполне удовлетворены.

От размышлений Эмму отвлек негромкий голос Франкона:

– Ты видишь, сколько их? Понимаешь ли, чем это грозит франкам?

Эмма оглянулась на епископа, но в полумраке видела лишь слабый блеск рубинов на митре.

– Ролло потерял многих в походе на Бретань. Да и те, что побывали у стен Руана, нанесли его воинам немалый урон.

– О! Ты, похоже, готова защищать этого язычника. А известно ли тебе, что Роллон Нормандский все еще не отказался от своих планов стать правителем всей Франкии и ведет переговоры с норманнами на Луаре и в Аквитании? Он затевает большой поход, и только ты можешь помешать этому, дитя.

– Я?

Епископ промолчал – они въезжали на мост, под копытами мулов загрохотал деревянный настил. Теперь рядом с носилками ехал верхом Беренгар, и Франкон жестом велел девушке опустить занавеску. Затем почти беззвучно зашевелил губами:

– Эти люди никогда не откажутся от набегов. Сама вера толкает их к этому, дабы ратными подвигами добиться места в Валгалле. Вот почему необходимо, чтобы они признали Христа и предпочли мирный труд разбою. Если их предводитель придет в лоно Спасителя, варвары последуют его примеру, а убедить его в этом можешь только ты. Он очень увлечен тобой, дитя, а влюбленный мужчина становится на редкость покладистым, если его избранница достаточно умна и использует все возможное, чтобы настоять на своем.

Эмма была оглушена словами епископа. Единственное, что она смогла выразить, – еще недавно преподобный Франкон предлагал поступить так же по отношению к Атли.

Епископ торопливо зашептал:

– Принцесса имела возможность не раз убедиться, что Атли не под силу сделаться главой грубых норманнов, избравших наш край местом обитания. В лучшем случае он может занять пост майордома[14] при старшем брате. И если Атли примет крещение, его соплеменники увидят в этом лишь новое проявление его слабости. А вот ежели это произойдет со старшим, который являет для них символ воинской мощи и успеха, – многие призадумаются, стоит ли и далее цепляться за богов давно покинутой родины.

– Но Ролло никогда…

Франкон нетерпеливо заерзал на подушках.

– Ролло достаточно умен, чтобы уже сейчас понимать, какие выгоды может дать крещение. К тому же он будет вовсе не первым из язычников, кто, обретя веру, занял высокое положение среди христианских правителей. Так поступил Гастингс, ставший графом Шартским, крестились многие викинги на Рейне и в Англии. Он это понимает, но необходимо, чтобы кто-то подтолкнул его к этому. И ты способна сделать это.

– Но он отдал меня Атли!

– Если бы он в самом деле хотел поженить вас, то это произошло бы уже давно. И не заставляй меня без конца повторять то, что в глубине души ты знаешь и сама. Ты притягиваешь Ролло, как роза пчелу. И если бы ты… если бы ты дала ему сына – ты могла бы настоять на своем. Даже Снэфрид Лебяжьебелая не была бы больше твоей соперницей.

Эмме показалось, что ей изменяет слух.

– Вы распоряжаетесь судьбами, как сам Господь, святой отец! Неужели вы уже позабыли об Атли, который доверился вам? Теперь вы готовы уложить христианскую принцессу на ложе другого язычника!

Один из мулов споткнулся, носилки покачнулись, и Эмма машинально схватилась за плечо епископа, но тут же отпрянула.

– И все это я слышу от духовного отца и наставника!

На какой-то миг в носилках воцарилась тишина, лишь дождь гремел по сырой коже над головой. Епископ молчал, и Эмма отчетливо представила, как он пожевывает губами в темноте.

– Твой гнев, Эмма, свидетельствует только о том, что ты лицемеришь. Да, я твой духовник, но мне известно и то, что ты не вполне откровенна со мною на исповеди.

– Во всяком случае, хоть в этом я права!

Франкон не обратил внимания на ее слова.

– Однако даже я в состоянии понять, что для всякой женщины куда предпочтительнее старший из братьев. К тому же я вовсе не намерен швырять тебя на ложе Ролло. Когда я предстану перед герцогом Парижским – а произойдет это скоро, – я постараюсь убедить его предложить Ролло руку своей племянницы.

Эмма какое-то время сосредоточенно молчала, сердце ее учащенно билось. Пожалуй, не будь в голосе Франкона такого спокойствия, она бы возликовала.

– Но Ролло уже отверг брак с принцессой Гизеллой! К тому же он женат.

– Не будем говорить о Снэфрид, дитя. И что для Роллона Гизелла, которой он и в глаза не видывал? Дочь Карла Простоватого, которого Роллон считает чем-то вроде мула, вскарабкавшегося на трон, – да простит мне Господь эти слова! Другое дело – ты. Все говорит в твою пользу.

– Я согласна, что не могу оставаться равнодушной, когда этот варвар находится рядом. Да, он пробудил во мне сильное чувство, пусть даже это чувство – ненависть. Я могу притворяться любезной, петь, веселиться – однако я мечтаю лишь о мести, никогда не забывая, что он мне враг!

До нее внезапно донесся негромкий, похрюкивающий смешок епископа. В гневе она отвернулась, откинула полог и с облегчением поняла, что они почти прибыли. В этот миг епископ Франкон проговорил так тихо, что его слова были едва слышны сквозь дождь:

– Та ненависть, что ты питаешь к нему, куда более походит на любовь. Ты испытываешь наслаждение, разжигая ее в себе. И тебе никогда не освободиться от Ролло, даже если он и сделает тебя женой Атли. Он будет жить в твоих помыслах, в твоем сердце, станет твоей тоской. Поэтому лучшее, что можно сделать, – это завоевать его. Тогда ты не только добьешься высокого положения, но и сможешь исполнить свой христианский долг. Вспомни, некогда принцессе Лотарингской довелось стать женой язычника Готфрида и убедить его креститься. И хотя Готфрид спустя несколько лет погиб, душа его была спасена. Ролло Нормандский стоит того, чтобы попытаться спасти его душу.

Носилки наконец остановились. Эмма накинула поверх сверкающего венца темный капюшон, Беренгар подхватил ее на руки и перенес к ступеням, ведущим ко входу дворца. Затем он вернулся, чтобы помочь выбраться из носилок тучному епископу, и хотя Эмма и кипела гневом, она решила, что будет лучше, если они вступят во дворец вместе. Ожидая Франкона, она размышляла о его словах, о Готфриде и принцессе Лотарингской, которые задели ее воображение. Эти двое были не легендой, а вполне реальными людьми, и Эмма могла сравнивать себя и Ролло с ними. Воинственный норманн и франкская принцесса… Говорят, они жили счастливо, а после того, как император Карл Толстый заманил Готфрида в ловушку и велел умертвить, его супруга удалилась в монастырь, но не прожила и года, безутешно тоскуя о своем викинге. И хотя конец их истории был печальным, Эмма испытывала тревожное волнение всякий раз, вспоминая о них. У нее сильнее забилось сердце, когда она представила себя супругой Ролло. Но тут же перед ее внутренним взором предстали все препятствия на этом пути: колдунья Снэфрид, несчастный Атли и его любовь к ней, а главное – непоколебимая верность Ролло данному слову. Ей ли под силу одолеть такие преграды? Нет, это безумие. И когда епископ наконец присоединился к ней под колоннами, Эмма сказала:

– То, о чем мы говорили, предлагал мне и Ботто Белый. У вас разные цели: он стремится устранить Белую Ведьму, вы же надеетесь, что я смогу уговорить его обратиться. И оба вы готовы жертвовать мной, лишь бы добиться своего. Это…

– Ты сама этого хочешь, дитя. Как иначе объяснить, что ты следуешь за ним, как собачонка, заглядывая в глаза? Будь откровенна с собой. И довольно – ты выводишь меня из равновесия своим упрямством. Если я посвятил тебя в свои планы, то лишь потому, что твои желания совпадают с ними. Я надеялся, что ты уразумеешь простую вещь: твое место в раю зависит от исполнения твоих желаний. Это бывает необыкновенно редко.

Подоспел Беренгар с воинами, чтобы сопровождать их в большой зал дворца. Здание, которое Ролло избрал для своей резиденции, было старой каролингской постройкой, представлявшей собой запутанный лабиринт флигелей, пристроек, переходов, башен, между которыми располагались окруженные галереями квадратные в плане клуатры с садами, колодцами, огородами и даже небольшой мозаичный бассейн – в подражание античным. Эмма часто бывала здесь с Атли, который, хотя и проводил большую часть времени в аббатстве Святого Мартина, обязан был следить за хозяйством во дворце брата, ибо Снэфрид никогда не претендовала на роль хозяйки в жилище супруга. Дворец был огромен и требовал неустанной заботы. В свое время это наполовину каменное, наполовину деревянное сооружение сильно пострадало от набегов – и по приказу Ролло его отстроили почти заново. Главным украшением дворца был пиршественный зал, где каким-то чудом сохранился строй глянцевитых изящных колонн с позолоченными коринфскими капителями. Эти колонны еще во времена Карла Лысого были привезены из Италии, и хотя на них кое-где и виднелись следы секир завоевателей, в целом они не были повреждены и теперь двумя рядами тянулись вдоль длинного зала, разделяя его на три части – просторную центральную и две более узких, подобных приделам храма.

Попасть в зал можно было прямо со ступеней. Едва Эмма и Франкон сбросили верхнюю одежду, их тотчас охватило тепло, запахи стряпни и дыма, темным облаком колыхавшегося под полукруглым белокаменным сводом, оседая жирной копотью на золотистых завитках капителей. Два ряда столов уходили в глубь зала, застланные по обычаю франков холщовыми скатертями. За ними пировало великое множество норманнов. Они пили из гнутых рогов и золоченых чаш, отхватывали огромные ломти молочных поросят, жареной дичи, паштетов, оленины, пирогов. За столами, рядом с норманнами Ролло, восседало немало вождей новых викингов – ярлы и кормчие. Их можно было сразу отличить от руанских норманнов, ибо они были облачены в кольчуги и шкуры морского зверя, тогда как большинство людей Ролло щеголяли в одеждах франкского покроя из добротных тканей. Они хвастали перед вновь прибывшими богатствами, превознося своего господина и его удачу, приносящую добычу и славу. Эмма слышала их несвязную речь, видела, как тех из норманнов, кого сон сморил прямо за столом, подхватывали под руки слуги и оттаскивали за колонны, где и укладывали в вороха наваленной на плиты пола соломы. Ролло мог позволить разнузданные оргии во время походов, но в своей столице предпочитал соблюдать некое подобие этикета.

Перед столами возвышались массивные кованые треножники, увенчанные драконьими головами. В разверстых пастях чудовищ, чадя, пылало масло. Но основной свет исходил от гигантского камина, в котором жарко горели целые бревна. Пять-шесть полуголых бородачей-викингов, заслонясь от адского пламени, дожаривали на пиках полусырые куски оленины, ибо, несмотря на изобилие блюд, многие были приготовлены наспех и довольно скверно. Когда Эмма с епископом вступили в центральный проход, им пришлось посторониться – несколько слуг пронесли огромное блюдо, на котором возлежал дымящийся и залитый соусами вепрь.

В углублении между колонн располагалась полукруглая ниша, украшенная каменным орнаментом. Сюда выходили две двери: одна вела к кухням, за другой виднелись деревянные ступени лестницы, ведущей в верхние покои. Здесь Эмма внезапно увидела Рагнара, который, покачиваясь и цепляясь за завитки резьбы, поднимался наверх. Он не видел их, и Эмма испытала облегчение. Ей отнюдь не хотелось оказаться бок о бок с врагом за пиршественным столом.

Однако за стоявшим в торце зала верхним столом, над которым был устроен навес в виде шатра, ее поджидал другой враг. Снэфрид Лебяжьебелая, прямая и холодная, как зимняя ель, через весь зал пронзала ее дьявольским взглядом своих разноцветных глаз. Эмма невольно замедлила шаг, скрывшись за внушительной фигурой Франкона. Епископ же продолжал невозмутимо шествовать, опираясь на высокий золоченый посох с резным завитком, и остановился лишь перед самым возвышением, на котором располагался верхний стол.

Эмма взглянула на Ролло. Он не был хмелен, как большинство присутствующих, и казался скорее утомленным. Склонившись к Снэфрид, он опирался на подлокотник в форме дремлющего льва. Во всей его позе была такая спокойная мощь, что Эмма поневоле залюбовалась им. Его длинные волосы были стянуты венцом с острым зубцом над бровями, одет он был в серую шелковую тунику с широким серебряным оплечьем на франкский манер. Но даже франкскую одежду он носил, как варвар, надевая ее не на рубаху, а прямо на тело, так, что блестящие складки тонкой ткани подчеркивали его рельефную мускулатуру, а из-под коротких, едва достигающих локтя рукавов, виднелись тяжелые браслеты, охватывающие запястья. Эмма видела его в профиль – сейчас Ролло глядел на стоящего подле него с рогом в руке норманна, возглашающего пышную драпу. Наконец он медленно повернул голову и взглянул сначала на епископа, а затем в глубь зала, туда, где замешкалась Эмма. Его глаза на темном от усталости лице просияли, он выпрямился и слегка подался вперед.

«Со мной ничего не случится, когда он рядом», – подумала Эмма и сделала последний шаг, привычным горделивым движением вскинув голову.

В этот миг до нее донесся оглушительный смех того, кого все называли Серебряный Плащ.

– Пусть поразит меня молния, если это не наш поп, славный толстяк Франкон! Клянусь лучшим из своих драккаров, я частенько вспоминал тебя, колокольный страж, как и наши с тобой споры. Ты красноречив, как скальд, и если бы я не мечтал отведать божественной стряпни Андхриммира[15], ты бы мог и меня заставить поразмыслить о святой купели!

– Я и сейчас не потерял надежды спасти твою душу, Бьерн Серебряный Плащ!

Викинг хохотал:

– Тогда ты взялся за нелегкую задачу. Хлопот со мной у тебя будет побольше, чем со всей твоей паствой. Но… Кровь Локи! Это что еще за чудо?

Теперь Бьерн глядел на нее. В следующий миг он вскочил на стол, одним прыжком одолел его и, обойдя Франкона, застыл перед Эммой.

Девушка отшатнулась. Но викинг глядел на нее так восхищенно, что она невольно успокоилась и сама окинула его дерзким взглядом. Он был высок, с обветренным красно-кирпичным лицом, рядом с которым длинные выгоревшие волосы, коротко обрезанные надо лбом и с косицами вдоль висков, казались особенно светлыми. Трехдневная щетина покрывала его щеки и подбородок, глубокие голубые глаза сияли весельем.

– Клянусь Иггдрасилем, сама Фрейя спустилась из небесных чертогов Асгарда, чтобы ослепить наши очи искрящейся красотой! Хотя о чем это я? Боги давно не радуют детей Хеймдаля[16] своим появлением. Кто же тогда ты – огненновласая дева, липа запястий?

Эмма невольно улыбнулась. В этом дерзком морском короле было что-то светлое, согревающее душу и располагающее к себе. И она ничего не имела против, когда Бьерн звучно расцеловал ее в обе щеки, уколов щетиной.

В тот же миг прозвучал голос Атли, почти срывающийся на крик:

– Не смей касаться моей невесты, Бьерн! Ты известный похититель чести дев, и я приказываю тебе: не трогай ее!

К своему удивлению, Эмма обнаружила, что Атли сильно пьян. Он гневно кричал, пытаясь подняться, но хмель приковал его к скамье.

– Твоя невеста, Атли? – удивленно и нисколько не обиженно переспросил Бьерн. – Тогда, клянусь удачей, ты величайший счастливец, о маленький ярл из Мера! И я не удивлен, что ты гневаешься, ибо пусть я лишусь руки, если не из-за таких дев мужчины теряют разум и готовы жизнь поставить на кон.

Бьерн сам проводил ее за стол, когда же Эмма хотела занять место подле Франкона и Ботто, насильно повлек ее далее.

– Нет, дева, твое место рядом с Атли, ибо тогда по левую руку от тебя окажусь я. Ох, как мне нравится обычай франков сажать женщин на пиру между воинами – так славно согреть озябшее бедро об их стройные ножки!

Эмма весело заглянула в его дерзкие синие глаза.

– Когда тепло исходит от обоих, может стать так жарко, что вспыхнет огонь.

Бьерн расхохотался, но, увидев разгневанное лицо Атли, закашлялся и принялся что-то напевать себе под нос. Атли набросился на Эмму:

– Я не хотел, чтобы тебя звали. Это вина Ролло. Он без конца требовал тебя на пир. Я решил было, что он посылает за одним Франконом… Зачем ты пришла?

Эмме пришлось успокаивать Атли, однако украдкой она косилась на сидевшего за Бьерном Ролло. Тот глядел на нее, слегка прищурившись и подперев щеку рукой. Снэфрид, склоняясь к нему, что-то быстро говорила, и Ролло кивал.

Эмме приходилось туго между Атли и Бьерном. Атли наваливался на нее обмякшим телом, Бьерн также ни на миг не оставлял ее в покое. Он ловил ее колено под столом, подливал вина, бормотал цветистые кенинги. При этом он успевал едко пошутить над Франконом и перекинуться словом-другим с сидящим по другую сторону стола Ботто, а также, поднимая рог, учтиво приветствовать Снэфрид. От него исходила невероятная энергия, хотя уже близилось утро, а он не отдыхал ни минуты. И было в нем нечто, что не позволяло на него разгневаться всерьез. Даже Атли оттаял и хохотал со всеми, попеременно клонясь то к Эмме, то к сидящему с другой стороны Херлаугу. Эмма поражалась. Она никогда еще не видела Атли в таком состоянии.

– Это ты напоил его? – в упор спросила она у Бьерна.

Тот хмыкнул.

– Кто же откажется выпить со скальдом? А ты, огненновласая, пригубишь ли со мной из одного кубка? Тогда я узнаю все твои мысли и, – он понизил голос, – пойму, что заставило тебя выбрать маленького Атли, а не великого Ролло.

Эмма ощутила растерянность и внезапно рассердилась:

– Ролло женат. Если ты повернешь голову налево, то увидишь его королеву. А Атли я не выбирала. Пленникам не дано выбора.

– Так ты пленница? – изумился Бьерн, окидывая ее роскошное платье и сверкающий венец многозначительным взглядом. Как бы не веря глазам, он повернулся к Ролло:

– Эта девушка всего лишь пленница, добытая в набеге?

Ролло медленно пригубил чашу.

– Я говорил тебе об этом, Бьерн. Она графиня из Байе, и я отдал ее Атли. Если бы ты был способен слушать что-либо, кроме собственных речей…

– Великий Один! Почему же ты не оставил ее себе?

Ролло резко повернулся к нему:

– Остановись, Бьерн. Твой язык порой заводит такие речи, от которых может не поздоровиться твоим ребрам. Вместо того чтобы молоть чушь, ты бы лучше поведал нам о том, что случилось с тобой в Норвегии. Если, конечно, твоя голова достаточно ясна, чтобы вести связный рассказ.

– Когда это скальд затруднялся о чем-то поведать? Разве уже боги лишили его священного дара?

Он встал, опираясь на стол, и пристально взглянул в зал, где слуги добавляли масло в угасавшие светильники. На дворе уже рассвело, но сумрачный день давал так мало света, что в длинном покое было по-прежнему темно. Викинги в дальнем конце столов по-прежнему шумели, но вблизи от возвышения притихли, ожидая.

– Когда по воле мудрых дев[17] направили мы коней паруса через царство Эгира[18] к землям фьордов, где правит надменный конунг Харальд, знали мы, что со смертью играем, удачу испытываем, но давно очи наши не зрели елей на скалах над водой; и, идя навстречу светилу альвов[19], точили мы зубы великанш сечи[20], зная, что, даже если выйдет рать враждебная нам навстречу, немало пищи для Мунина[21] оставим мы, прежде чем сами взлетим к чертогам Отца Побед[22].

Эмма неважно понимала речь скальда, и многие из норманнов, в особенности те, кто уже много лет не покидал земель франков, также отвыкли от цветистых оборотов и туманных речений, однако согласно кивали, ибо прервать скальда значило выказать презрение к Одину, который слыл также и покровителем поэзии. Лишь Ботто, который, по слухам, у себя в Байе не принял ни одного обычая франков и выстроил городище, как на родине, сидел, подперев щеку, чуть покачивая головой в такт льющимся словам, и блестящие капли свисали с кончиков его усов. Ролло же выказывал явное нетерпение, в то время как Атли дремал, уронив голову на руки, а молодой Херлауг, видя, что Эмма заскучала, пояснял ей:

– Бьерн с рождения был скальдом. Он не может говорить иначе, если ведет серьезную речь. За год с небольшим он проплыл вокруг всей Европы и до твоего прихода успел поведать о том, как побывал у ромеев, остготов и вестготов, как совершал набеги на англов. Ты подоспела к самому интересному.

Однако то, о чем повествовал Бьерн, меньше всего занимало Эмму. Она попыталась съесть ломтик оленины, но вскоре отказалась от этой затеи. Мясо было обуглено снаружи, но сочилось кровью, когда она его разрезала. Разумеется, Ролло мог добиться порядка и соблюдения законов в своих землях, приучив к этому даже беспутных соотечественников, однако кухня его никуда не годилась. Поэтому, наверное, он отдавал предпочтение трапезам в аббатстве Святого Мартина, где епископ лично следил за приготовлением блюд.

Наконец Ролло топнул ногой, окончательно возмутив этим Ботто, и велел Бьерну говорить насколько возможно просто. Бьерн промочил горло, и речь его стала куда яснее. Он упоминал множество имен, которые Эмме ничего не говорили. Воспитатель Ролло, старик Кведульв, перебрался в Исландию, подальше от Харальда, после того, как тот погубил его сына Торольфа. Берсерк Карл уже давно пирует в Валгалле, зато брат Ролло, Торир Молчун, в большой чести у Харальда, тот даже отдал ему самую пригожую из своих дочерей – Алов, прозванную Краса Лета.

Ролло вдруг рассмеялся:

– Клянусь священными родами[23], мужчины из Мера всегда получали самых красивых женщин Норвегии!

И ласково притянул к себе Снэфрид.

Эмма отвернулась, услышав негромкий тягучий голос финки:

– А что слышно в Норвегии обо мне? Как скрыл свой позор Харальд? Смог ли утаить, что прямо перед свадьбой у него похитили женщину?

Бьерн на мгновение смутился, затем продолжал:

– Харальд слишком хитер, чтобы позволить выставить себя на посмешище. Его скальды поют то, что он им прикажет. Поэтому о тебе в его королевстве распространился особый слух. Нет ни одного уголка, где бы ты ни слыла волчьей наездницей[24].

– Вот как? – удовлетворенно улыбнулась Снэфрид. – Расскажи об этом, Бьерн.

Эмма видела, как Ролло нахмурился и что-то негромко сказал жене. Но та отрицательно покачала головой.

– Нет, пусть расскажет сейчас. Пусть все узнают, как ничтожен норвежский конунг и какие сказки он сочиняет, чтобы оградить свою жалкую честь.

Бьерн какое-то время медлил, когда же начал, заговорил торопливо, без обычных цветистых фигур речи.

– Во всех фьордах знали, как ты дорога Прекрасноволосому конунгу. В этом скальды не солгали. Даже о твоих меньших братьях, коих Харальд усыновил, поговаривали, что они суть твои дети от него.

Улыбка Снэфрид окаменела, но она продолжала кивать.

– А потом разнеслась весть, что ты скоропостижно умерла. Много лун Харальд провел взаперти, по-видимому, опасаясь злословия и насмешек. Однако стало принято говорить, что так он скорбел над твоим телом. Как ни странно, злые языки, распространявшие слухи, что ты исчезла вместе с Рольвом, покинувшим королевство, вскоре умолкли, ибо верные люди конунга следили, чтобы никто не опорочил его имя. А так как он долго не мог подыскать себе другую женщину по нраву, то и вышло, что Харальд просидел над умершей супругой почти три года.

Ролло и Снэфрид переглянулись, и Ролло захохотал. Смеялись и другие викинги, лишь Снэфрид не изменила обычной полуулыбке, однако и ее глаза торжествующе сверкнули.

Бьерн продолжал:

– Однако это и подало повод к тому, что тебя объявили ведьмой, ночной девой и подругой Хель. Твое тело никому не показывали, но шептались, что ты лежишь словно живая, и ни цвет ланит, ни краса лица не поблекли. Позднее хевдинг Торлейв Умный якобы уговорил Харальда приподнять тебя, чтобы сменить одежды и взбить пуховик. И когда это сделали, понесло зловонием, все тело твое посинело, и посыпались из него змеи, ящерицы, жабы и всякая прочая нечисть. Так, говорят, ушла из тебя твоя колдовская душа. Харальд будто бы пришел в ужас и велел сжечь твои останки вместе с ложем, на котором ты покоилась.

Не успел Бьерн умолкнуть, как Снэфрид залилась резким дребезжащим смехом. Эмма невольно вздрогнула. Хохот финки резал слух, даже Атли очнулся и недоуменно взглянул на Белую Ведьму. Ролло нахмурился:

– Успокойся, жена. Довольно, говорю тебе!

Но Снэфрид не могла совладать с собой, как ни пыталась. Эмма с трудом удерживалась, чтобы не зажать уши. Наконец, когда Ролло обратился к Бьерну, прося поведать, как эта сказка отразилась на усыновленных конунгом братьях Снэфрид, она кое-как успокоилась и сидела, закусив край плаща, чтобы вновь не разразиться смехом.

– Поначалу Харальд решил отказаться от всех троих – Гудреда Блеска, Хальвдана Высоконогого и Сигурда. Но время шло, и его боевой соратник Тьодольв из Хвинрира уговорил конунга не нарушать данное ранее слово. Поэтому они выросли как сыновья конунга.

– Благородный поступок совершил Харальд, – задумчиво поглаживая переносицу, заметил Ролло. – Особенно если знать, как все было на деле.

– Но эти юноши, став воинами, поклялись отомстить тебе, Рольв, – заметил Бьерн.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Они расправились с тем, кого все в Норвегии считают твоим настоящим отцом. Явились в Мер и сожгли его в усадьбе, а вместе с ним и еще шесть десятков человек.

Ролло нахмурился.

– Мы никогда не были близкими с Регнвальдом, но он признавал меня сыном и был отцом, пусть и плохим, для Атли. Ты слышишь ли, брат? Мы должны поднять чашу в память о нем!

Эмма увидела, как Атли принял из рук кравчего огромный рог из тех, которые нельзя отставить, не осушив до дна.

«Он и без того пьян, – подумала Эмма. – Не следовало бы ему продолжать».

И в самом деле, Атли, опорожнив рог, выронил его из ослабевших рук и тут же задремал, откинув голову на спинку кресла. Дышал он тяжело, со свистом.

– Нам следует увести его, Херлауг!

Но юноше не терпелось дослушать рассказ Бьерна. И Эмма тоже узнала, как один из побочных сыновей Регнвальда, Эйнар, отомстил за смерть отца, убив в сече Хальвдана Высоконогого, тогда как двое других братьев Снэфрид поспешили под защиту короля. Ролло был удивлен, когда узнал, что Эйнар считает, что Ролло обязан отомстить за смерть ярла из Мера.

– В Норвегии уже известно, что ты стал вершиной войска[25] в землях франков, и все ждут, что ты приведешь свои ладьи, чтобы расплатиться за Регнвальда. Но прошло еще время, Эйнар откупился золотом от Харальда за убийство Хальвдана, и тебя стали упоминать в связи с этой историей все реже.

– А что же Торир, мой брат? Ведь он был любимцем Регнвальда.

– Торир пьет мед в Мере и тешится с дочерью конунга. Он, скорее, доволен случившимся, так как теперь он полный владыка в Мере.

– Он всегда знал, чего хочет. Ты слышишь, Атли?

Но Атли пребывал в забытьи. Бьерн продолжил рассказ о том, как он и его люди под видом торговцев побывали во многих фьордах, сумев набрать новую дружину для Ролло из недовольных правлением Харальда херсиров. После нового опорожненного рога в нем вновь пробудился голос скальда, его речь запестрела иносказаниями, и Эмма, как ни вслушивалась, окончательно перестала его понимать. К тому же слова Бьерна становились все более невнятными и, хоть глаза продолжали гореть, язык все чаще заплетался.

Эмма вдруг почувствовала взгляд Ролло. Он мягко улыбнулся ей, и она ответила ему. Конунг опустил ладонь на плечо Бьерна:

– Довольно, скальд! Отдохни, пока твоя соседка потешит нас пением.

– О, огненновласая еще и поет! Клянусь светилом, это само совершенство! Однако, Рольв, я так давно не бывал в этих землях, что могу кое-чего не уразуметь, если она станет петь на языке франков.

– Это не столь уж важно. Главное – ты услышишь ее голос!

Эмма запела по просьбе Ролло о графе Роланде, о его походах и гибели. Ей нравилось, как глядит сейчас на нее Ролло – нежно, восхищенно, задумчиво. У Бьерна тоже засияли глаза, из них уходил хмель, сменяясь изумлением и невольным уважением. Он отодвинулся от нее и окинул новым, куда более серьезным взглядом. Умолк и шум в зале. Суровые норманны были весьма чувствительны к музыке и пению, и Эмма, перебирая струны и напевая о том, как окруженный врагами Роланд трубил в свой рог в надежде, что император Карл услышит и явится на помощь, видела, как напрягаются лица воинов, позабывших, что поет она о франкском герое, удерживающем в ущелье вместе с другом Оливье несметные полчища сарацин. Даже словцо «язычник», столь часто применяемое к самим норманнам и обращенное в песне к врагам Роланда, не останавливало их, и они одним духом подхватывали франкское «Аой!» в конце каждой строфы.

Эмма оживилась, румянец покрыл ее щеки, когда же она спела про гибель Роланда и последний аккорд замер, в многолюдном зале не осталось ни одного равнодушного. Даже те из новых норманнов, кто не понял ни слова из песни, казалось, готовы прямо из-за столов отправиться мстить за смерть героя. Вокруг раздавались грохот оружия и требования похода, славы и подвигов.

Ролло засмеялся:

– Прошу тебя, Эмма, спой что-нибудь мирное, уйми их.

И она затянула песню анжуйских краев, которой когда-то обучил ее жених, бедняга Ги, сын графа Фулька:

В Андегавах есть аббат прославленный,

Имя носит средь людей он первое.

Говорят, он славен винопитием

Всех превыше андегавских жителей.

Эйа, эйа, эйа, славу,

Эйа, славу поем мы Бахусу!..

Большинство норманнов не понимали смысла песни, но ее лихой мотив привел их в восторг, и они принялись притопывать и приплясывать, без устали повторяя припев.

Эмма, смеясь, продолжала. Те, кто разбирал слова, стали хохотать, хлопая себя по бокам и ляжкам.

Коль умрет он, в Андегавах-городе

Не найдется никого, подобного

Мужу, вечно поглощать способному,

Чьи дела вы памятуйте, граждане!..

Даже храпевшие за колоннами норманны поднимались и, сонно таращась, присоединялись к общему веселью. Эмма допела последний куплет и умолкла, глядя на неистовое веселье, которое ненароком вызвала. Лязг железа, выкрики, хвала Бахусу (Кто такой? Должно быть, славный воин, – толковали северяне, ничего не ведавшие об олимпийцах) – все слилось в оживленный гул. Неожиданно в дальнем конце зала произошло какое-то движение, и Эмма увидела, что епископ Франкон вдруг поднялся со своего места и торопливо направился в ту сторону. Встал и Ролло, лицо его вмиг стало суровым, а взгляд был устремлен туда, где сквозь толпу пробиралась группа воинов. Один из них нес древко со знаменем. Мокрое после дождя полотнище уныло обвисло, но Эмма разобрала, что оно голубое. Франки!

Улыбка сползла с ее лица. Она видела, как шедший впереди франкских воинов викинг – любитель поплясать Кетель, непривычно серьезный и сосредоточенный – раздвигает толпу. Норманны замирали, обнаружив рядом христианских воинов. Эмма не видела Кетеля сегодня среди пляшущей толпы, а это значило, что ночью он дежурил на стенах города. А поскольку ночь давно уже сменилась днем, прибывших препроводили к правителю. Эмма увидела, как епископ приблизился к франкам и благословил их, они же чуть замешкались, преклоняя колена. Дальше они двигались уже вместе с Франконом, озабоченным и отдувающимся. До нее долетел недовольный голос Ролло:

– Кетель полный остолоп! Почему он приволок их сюда, не предупредив?

Франков оказалось трое. На них были короткие чешуйчатые кольчуги, из-под которых до икр спускались полотняные туники. На головах – кованые шлемы в форме капюшона, закрывающие шею, с широким, мешающим разглядеть черты лица наносником. Когда воины приблизились, один из них поднес к губам рожок и затрубил.

– Франкское бахвальство, – усмехнулся Ролло. – Я и без этого успел заметить вас. Итак, что привело вас в Нормандские земли?

Воин со знаменем Нейстрии сделал шаг вперед и сдержанно поклонился:

– Нас прислал герцог Роберт Парижский. Он хочет напомнить тебе, о Ролло, что срок вашего договора о мире истекает, и предлагает тебе встречу, дабы решить, продлится ли перемирие или вновь война обагрит кровью наши земли.

Эмма вдруг заволновалась. Франк говорил с луарским акцентом, и – Боже правый! – ей показалось, что она уже слышала где-то этот голос. Она никак не могла разглядеть черты этого бородатого лица, словно разделенного надвое до самой верхней губы полосой наносника, и усиленно пыталась припомнить, кто бы это мог оказаться. Воин был рослый, статный, держался уверенно. Пожалуй, он мог принадлежать к мелитам Фулька Рыжего, и тогда она могла встречать его ранее.

Ролло внимательно глядел на франков.

– Если не ошибаюсь, до истечения перемирия осталось достаточно времени. Что же заставляет светлейшего герцога приближать срок встречи? Или ему уже известно, что мое войско удвоилось с приходом новых сил? Тогда его шпионы заслуживают награды. Не исключено, что герцога волнует неурожай или он затевает войну с кем-то из соседей и ему необходимо убедиться, что норманны не ударят с тылу… Кроме того, он, видимо, обеспокоен судьбой опекаемой им графини Байе…

Все это время Эмма ощущала на себе взгляд анжуйца, однако по-прежнему не могла узнать его, хотя и заметила, как он слегка поклонился ей.

– Призываю Бога в свидетели, что мне неизвестны скрытые намерения моего правителя. Он прислал нас, дабы вы сообщили, где и когда вам угодно будет назначить встречу.

– Где и когда? И что же, герцог не убоится предстать перед нами во плоти или снова пришлет вместо себя пьяницу – аббата Далмация?

– Герцог намерен встретиться с вами лично.

– Я поражен. Что ж, тогда не будем тянуть время. Припоминаю времена, когда мы с ним охотились на туров в лесах близ крепости Вернонум. Я и теперь не прочь возобновить эти забавы. Передай Роберту, что спустя семь дней я намерен устроить великолепную охоту в лесу близ Вернонума. Только пусть оставит в замке свой неисчислимый эскорт, если ему угодно, чтобы охота удалась и его громогласное воинство не распугало дичь на десяток лье в округе. Ему не следует опасаться вероломства с моей стороны – я был его пленником, но мы с ним квиты. Боги были на моей стороне, и теперь я свободен и могу диктовать свои условия. Итак, через неделю я жду его у скалы близ Вернонума.

– Герцог также просил передать, что желал бы лично увидеться с графиней Байе и убедиться, что норманны соблюдают условия договора.

– Условия? Ты видишь, что эта особа здесь, с нами, и даже развлекает моих воинов своим чудесным пением. Ты можешь передать Роберту, что с графиней все обстоит благополучно. Что же до их встречи, то я должен поразмыслить над этим.

Франки снова поклонились.

– А теперь, – продолжал Ролло, – будьте моими гостями. Отведайте яств и вина. И пусть это послужит порукой тому, что я не держу зла против моих соседей франков.

Казалось, с этими словами напряжение, царившее в зале, спало. Послов повели к столам, они сбросили шлемы и расположились вместе с сопровождавшими их воинами. Норманны вернулись к прерванной трапезе, а епископ, облегченно вздохнув, стал подниматься на возвышение верхнего стола. Ролло подозвал его к себе и заговорил с ним.

Эмма продолжала следить за озадачившим ее анжуйцем. Рослая фигура одного из норманнов закрывала его от взгляда, однако, когда северянин откинулся, она смогла разглядеть франка, орудовавшего кинжалом. У него были длинные, чуть вьющиеся волосы до плеч, аккуратно подрезанная борода, тонкий нос с горбинкой. Эмма обратила внимание, что ест он изысканно, отрезая небольшие куски и прожевывая их, прежде чем ответить на шумные обращения соседей. В этот миг анжуец слегка повернул голову и посмотрел в ее сторону. Глаза под темными дугами бровей были узкими, миндалевидными. Заметив, что Эмма наблюдает за ним, он отвернулся и больше не смотрел в ее сторону.

У Эммы вдруг бешено забилось сердце. Она прижала руку к груди и тихо ахнула, не замечая, что Ролло, отпустив епископа Франкона, искоса наблюдает за ней. Она все еще не могла поверить, однако с каждой минутой все более убеждалась, что не ошиблась. Перед нею был Ги, Ги Анжуйский, сын Фулька Рыжего, с которым она была помолвлена с младенчества, с которым обменялась поцелуями именно в ту роковую ночь, когда из-за набега норманнов ее жизнь так стремительно изменилась!

В первое мгновение Эмма ощутила головокружительную радость. Она видела, как Ги пронзила норманнская стрела, и с тех пор считала его погибшим по ее вине. Впрочем, позднее она узнала, что Ги выжил. Когда это было? Да – ей поведал об этом еще в Бретани Эврар Меченый. Поразительно, как изменился этот юноша! Монашек превратился в мелита Роберта Нейстрийского… Неудивительно, что она не сразу признала прежнего жениха. Как он изменился, как возмужал! Когда-то она едва не погубила его, вынудив бросить вызов викингам, грабившим Гиларий. Что же теперь?.. Она почувствовала странное смущение. Ги наверняка остался верен своей ненависти к чужакам. Он видел ее и осуждает: нарядная, веселая, она распевала для толпы хохочущих норманнов, в ненависти к которым клялась страшными клятвами. Хуже того – она пела ту песенку, которой сам Ги обучил ее в часы их первого и последнего свидания. А теперь он не желает даже взглянуть в ее сторону.

Ролло не отводил глаз от Эммы. Она чрезвычайно взволнована и обеспокоена. Возможно, это связано с прибытием франков, однако никогда прежде послы герцога не привлекали ее внимания. Сейчас же она словно сама не своя.

Продолжая наблюдать, Ролло машинально слушал то, что ему говорил Бьерн:

– За время моего отсутствия ты, похоже, неплохо поладил с Робертом, раз одно соглашение следует у вас за другим. Но зачем тебе все это? Или ты решил умереть в постели, а не в славной битве? Волей Одина, мы лучшие воины под луною, и не стоит забывать об этом. Если бы я знал, что Бешеный Ролло-левша лишь щегольства ради носит Глитнир у пояса, я бы не спешил собрать для тебя такое количество жаждущих славы героев.

– Всему свое время, Бьерн. И для твоих бойцов найдется дело в Нормандии. Если же они не хотят ждать своего часа – я никого не держу. Да и тебе не стоит спешить вцепиться в горло франков. Или ты забыл, что посватался к младшей дочери Ботольфа и она сохнет от тоски, поджидая тебя в Байе?

Бьерн вдруг ослепительно улыбнулся.

– О, Ингрид! Право, у меня за это время было столько женщин, что я уж и перестал вспоминать о ней. Наверняка она стала совсем взрослой. Клянусь плащом, слишком быстро взрослеют наши невесты. Что ж, мир порой тоже неплох.

– Толстяк Франкон научил меня древнему изречению: хочешь мира, готовься к войне. Так что твоим воинам не придется скучать без дела.

Бьерн какое-то время размышлял над словами Ролло, затем тряхнул головой, так ничего и не уразумев, и сказал:

– Я вижу, ты по-прежнему слушаешь все, что бормочет этот поп.

– Отчего же не послушать? Если я намерен окончательно подчинить себе эту землю, неглупо узнать о ней поболее.

Бьерн промолчал, обнаружив, что все это время Ролло не сводил глаз с рыжеволосой девушки. Однако рядом с ним сидела Снэфрид, которая также пристально наблюдала за происходящим.

– Снэфрид, – обратился к ней Бьерн, почувствовав, что ее следует отвлечь. – Когда я вновь увидел твою неувядаемую красу, то сочинил для тебя вису.

Он поднялся и набрал в грудь побольше воздуху:

Не властно время

Над белокурой супругой героя,

Дисой нарядов[26], что вкушает

Яблоки Идун[27] в часы ночные…

– Позволительно ли мне, – неожиданно раздался звонкий голос Эммы, – побеседовать с послами герцога Роберта?

Бьерн запнулся. Рассерженно обернувшись, он увидел, что девушка выжидательно смотрит на Ролло.

– Даже героям запрещалось прерывать скальда в минуту высокого вдохновения, когда его устами говорят боги! – воскликнул он.

Эмма растерянно взглянула на него.

– О, прости меня, Бьерн! Но если Ролло позволит, я отойду и не стану более мешать тебе.

– А почему ты спрашиваешь позволения у меня? – насмешливо спросил Ролло. – Разве ты не невеста Атли?

И он сделал знак, чтобы Бьерн продолжал.

Эмма расценила это как согласие, ибо Атли сейчас ни до чего не было дела. Он дремал, уронив голову на скрещенные кисти рук. Однако едва Эмма стала подниматься, Атли внезапно схватил ее за предплечье.

– Выходит, я для тебя ничего не значу, Эмма, не так ли? – разъяренно прошипел он ей прямо в лицо.

Девушка увидела, что глаза его налиты кровью.

– Успокойся, о Атли! Я просто хотела перемолвиться словом-другим с франками. Тебе бы тоже хотелось этого, если бы ты, как и я, так долго жил в плену.

Но Атли не слышал ни слова.

– Я для тебя меньше, чем след на песке от сапога Ролло! И я говорю тебе – отныне ты будешь повиноваться мне одному. Я твой хозяин, а не Ролло, который не сходит у тебя с уст!

Эмма была поражена.

– Я знаю, что ты счастлива тем, что он вернулся, – бормотал он, и девушка вздрогнула, не поняв, о ком говорит Атли, но он продолжал:

– Разве я не видел, что творилось с тобой в эти дни! Ты попросту сходила с ума. О, ты никогда не могла полюбить меня! Что я для тебя? Из-за этого я стал ненавидеть своего брата… Подумать только, вас двое – и оба вы мне дороги…

– Успокойся, умоляю, Атли! Ты выпил лишнего…

Она обняла его, но Атли все еще что-то бормотал, всхлипывая, пока не затих. Бьерн продолжал громогласно декламировать. Эмма, отстранившись, осторожно поднялась.

– Нет, не уходи! – внезапно вскричал Атли, заглушив голос Бьерна.

Теперь все смотрели на них. Эмма не выдержала. Обойдя стол, спустилась с помоста.

– Эмма!

Теперь прозвучал повелительный голос Ролло. Но девушка, не оборачиваясь, только тряхнула головой, отбросив назад волну волос, и, потеснив викингов, уселась подле Ги.

– Я рада видеть тебя здесь, – негромко обратилась она к нему на латыни.

Сидевшие за столом норманны зашумели:

– Выпей с нами, Эмма!

Она с улыбкой покачала головой.

– Ты ведешь себя не слишком благоразумно, – не глядя на нее, также на латыни произнес юноша.

– Я всегда отличалась этим, Ги. Но ведь это тебе и нравилось во мне.

Теперь он глядел прямо на нее. Его темные, как ночь, глаза были ласковы.

– Мы должны быть осторожны, Эмма. Я спасу тебя. Для этого я и поступил на службу к Роберту.

– И так изменился… Ты больше не похож на смиренного монаха, Ги.

Невольная улыбка тронула его губы.

– Благодаря тебе. Разве не должен я вернуть себе невесту? И я попросил Эврара Меченого обучить меня всему. Ты ведь помнишь Эврара?

Эмма коротко кивнула.

Сидевшие рядом викинги не понимали их речей, к тому же они говорили достаточно тихо, чтобы прибывшие с Ги франки не могли разобрать ни слова.

– Ты не должен меня осуждать за то, что я пела. Я…

Она не успела закончить – ее кто-то схватил. Мгновение – и она уже стояла перед Ролло.

– Ты оскорбила моего брата, выказав неповиновение!

Лицо Ролло было сурово, брови сдвинуты.

– Твой брат сам явил себя в невыгодном свете, злоупотребив хмельным на пиру!

– И тем не менее ты его женщина, ты принадлежишь ему и должна повиноваться.

– Я никому не принадлежу! – резко произнесла Эмма. Краем глаза она видела, что Ги даже не повернулся в их сторону. Почему-то это больно задело ее. Разумом она понимала, что тот поступает правильно, но сердце ее наполнилось горечью. Ролло был грозен, но Эмма давным-давно перестала страшиться его. Наоборот, знакомое волнение предстоящей схватки наполнило ее каким-то дерзким торжеством.

– Почему я должна подчиняться твоему брату, Рольв, если ему не подчиняются даже последние из твоих людей? Обуздай сначала их, а тогда уж выказывай свою власть надо мной!

Она говорила во всеуслышание, и, как ни странно, сидевшие вокруг викинги поддержали ее веселым гулом. В глазах Ролло молнией сверкнула ярость.

– Не тебе судить об этих вещах, женщина! Твое дело – вернуться к Атли и вести себя в соответствии с тем положением, которое ты занимаешь только благодаря расположению моего брата к тебе.

– Всегда ли ты будешь нянькой при своем брате? – насмешливо прищурилась Эмма.

– Нет. После того как вас объявят перед богами и людьми мужем и женой, мне это будет безразлично. Тогда Атли сможет делать с тобой все, что ему заблагорассудится.

Они стояли посреди зала, на них скрещивалось множество взоров. Ролло вынудил себя понизить голос:

– Атли ничем не заслужил такой ненависти.

– Клянусь истинной верой, у меня с твоим братом были бы куда лучшие отношения, если бы не было тебя… Если бы ты не вмешивался в наши дела!

– Однако я намерен и впредь вмешиваться. И сделаю все, чтобы сплясать крока-мол на вашем брачном пиру.

Теперь Ги повернулся, внимательно глядя на них. Однако Эмма уже не замечала ничего вокруг. Ее трясло от гнева и ненависти.

– Достойный Ру, похоже, забыл о том условии, на каком я согласилась стать женой Атли?

– Нет, я ничего не забываю. И не далее как сегодня я поинтересовался, отчего ты до сих пор еще не в тягости. Атли был откровенен со мной.

– Во хмелю он мог болтать любую бессмыслицу, – Эмма испугалась, что вот-вот лишится последней возможности оттягивать брак с Атли.

– Он поведал мне, – глухо продолжал Ролло, – что женщина, которой попользовались мои люди, так и не дозволила ему коснуться себя. Клянусь Валгаллой, на его месте я бы велел тебя сечь до крови за строптивость.

У Эммы внезапно потемнело в глазах. Боль и отчаяние захлестнули ее. Этот человек смел попрекать ее тем, в чем сам был повинен! Она едва не бросилась на него, но что-то остановило ее. Тот, кто стоял перед ней, был могущественным правителем, и если бы она осмелилась, ей не избежать возмездия. И тогда, скрипнув зубами, она негромко проговорила:

– На месте Атли? Боюсь, тогда бы тебя велела высечь Белая Ведьма!

Никто не слышал ее слов, кроме Ролло. Он побледнел, и Эмма увидела, как стремительно взлетел его кулак. Она инстинктивно отпрянула, втянув голову в плечи, но удара не последовало. Ролло, дрожа от напряжения, обхватил себя за плечи и стоял, покачиваясь с носков на пятки.

В этот миг рядом возник Ги.

– Господин, разве у викингов принято позорить своих женщин на глазах у меньших людей?

Ролло, казалось, не услышал его. Ги продолжал:

– Смею напомнить, что жизнь и безопасность этой девушки являются важнейшим условием мирных отношений между вами и Робертом Нейстрийским. И он настаивал на встрече с нею.

В следующий миг Ролло наотмашь ударил его тыльной частью кисти в лицо, давая выход слепившей его ярости. Однако стоило Ги пошатнуться и упасть, как пировавшие с ним викинги сорвались с мест и наставили на него свои клинки. Казалось, они ждут лишь сигнала вождя, чтобы лишить Ги жизни.

Теперь Эмма испугалась не на шутку. На ее лице, обращенном к Ролло, читалось отчаяние.

Конунг стоял, опустив веки и дыша медленно и тяжело. Он приходил в себя.

– Оставьте его, – повернулся Ролло к своим людям. Голос его звучал ровно. – Он получил то, чего не заслужил. Я погорячился. К тому же он посол, и я не хочу прослыть дикарем в глазах франков. Пусть убирается.

Только после того, как послы покинули зал, Эмма смогла перевести дыхание. Ролло смотрел на нее, но теперь в глазах его была скорее печаль, чем гнев. И тогда она осмелилась задать вопрос:

– Ты ударил Ги. Почему не меня?

На губах викинга появилась горькая усмешка.

– Я не смог.

– Но почему? – невольным жестом она подняла руку и коснулась пальцами шрама на скуле. Ролло проследил за ее движением.

– Именно поэтому. Ибо это причинило бы мне бóльшую боль, чем тебе.

Эмма глядела на него широко распахнутыми глазами. Недоверие, изумление, надежда и, наконец, безмерная радость сменялись в них. Ролло был потрясен тем, что увидел, – и растерян. И тогда Эмма слабо улыбнулась ему и опустила глаза.

Ролло сухо проговорил:

– Довольно привлекать к себе внимание. Нам следует вернуться за стол.

Все еще продолжая улыбаться, Эмма присела перед ним в поклоне и низко склонила голову.

– Я прошу вашего великодушного прощения за то, что была сегодня непомерно дерзка с вами, государь. Однако я крайне утомлена и, если вы позволите, хотела бы удалиться.

Ролло неподвижно глядел на нее, затем кивнул:

– Что ж, пожалуй. Однако гостеприимство запрещает мне отпустить вас с Атли в такую погоду. Я распорядился, чтобы вам отвели покой во дворце.

Ее улыбка погасла. Конунг отвернулся и направился к своему креслу. Там он бросил несколько слов Атли, и тот стал тяжело подниматься, покачиваясь и опрокидывая кубки.

Эмма знала, что у норманнов принято, чтобы женщины уводили с пира своих мужчин, когда те слабеют во хмелю. От нее, видимо, сейчас ожидают того же. Однако, увидев, что двое слуг помогают Атли спуститься с возвышения, она повернулась и, не дожидаясь факелоносца, в обязанности которого входило указать отведенный им покой, заторопилась к дверям, ведущим из зала.

Взбежав по лестнице, она оказалась в темном сводчатом переходе. Здесь было пустынно. Эмма была знакома с дворцом Ролло, но сейчас, в возбуждении, никак не могла определить, куда же идти дальше. На равных расстояниях горели колеблемые сквозняками факелы, между ними виднелись закрытые двери. Не зная, какой из покоев отведен им, она шла наугад, не сомневаясь, что вскоре позади послышатся голоса и появятся слуги, сопровождающие Атли. Меньше всего ей сейчас хотелось видеть будущего супруга.

Достигнув конца коридора, она свернула, и в тот же миг одна из дверей отворилась – и она едва не столкнулась с рослым воином. Отшатнувшись, она узнала датчанина Рагнара.

Рагнар тоже оторопел, увидев ее перед собой, однако сейчас же схватил пятящуюся от него девушку под локоть.

– Что ты делаешь здесь, маленькая сучка?

После всего, что произошло в зале, нервы ее были словно взведенная пружина. Перед ней оказался враг, мучитель, и она была здесь совершенно одна. Слуг все не было, и в этом полутемном коридоре он мог сделать с ней все что угодно.

– Что ты здесь делаешь, я тебя спрашиваю?

– Я… Ищу отведенный нам покой, – выдавила Эмма. – Ролло велел, чтобы мы с Атли оставались во дворце.

– Да ну? А где же сам Атли?

– Его ведут слуги.

– Слуги? А почему не рабыня, не ты?

Он вдруг больно сжал ее подбородок, откинув ей голову.

– Вся в золоте, гляди-ка! Видать, такая принцесса слишком горда, чтобы волочь с пира хворого мальчишку!

Он явно наслаждался ее ужасом.

– Боишься меня? Правильно. Так и должно быть. Для всех ты благородная госпожа, но для меня – всего лишь девка, которую я валял в грязи.

Он вдруг гортанно хохотнул и оттолкнул ее.

– Ладно, так уж и быть. Мне известно, где для вас отведено место.

Он сорвал со стены факел.

– Идем. Я провожу тебя.

Он шел быстро, почти волоча ее за собой, продолжая посмеиваться. Когда на пути им попадались слуги, менявшие факелы, он грубо отшвыривал их.

– Это здесь.

Он подвел ее к ступеням, ведущим к небольшой двери на верхней площадке, шлепнул ниже спины и захохотал, глядя, как Эмма стремительно кинулась вверх.

Она перевела дыхание, лишь когда за нею захлопнулась прочная дверь. Это был богатый покой, расположенный в недавно пристроенном деревянном крыле дворца. Бревенчатые стены были затянуты окрашенными полотнищами, на которых были развешаны охотничьи трофеи и начищенное до блеска оружие. Ставни на окнах были плотно закрыты, от камина исходил теплый дрожащий свет. У огня стояла огромная липовая лохань для купания, над нею поднимался пар с ароматом хвои и листьев лавра. Но особенно великолепно было стоявшее изголовьем к стене широкое ложе под алым пологом, поддерживаемым четырьмя витыми столбами, покрытыми прекрасной резьбой. Поверх него было накинуто покрывало из спинок горностая, снежно-белое, с достигающей пола бахромой черных хвостов.

Это был вовсе не тот покой, где они прежде располагались с Атли во дворце, но не менее удобный. Единственное, что отравляло ей удовольствие от всего этого великолепия – сознание того, что вскоре здесь появится хмельной Атли, от которого неизвестно чего следует ожидать.

Эмма прошлась по покою. Шаги были почти беззвучны, нога тонула в меху покрывавших пол медвежьих шкур. У стены за пологом возвышался ларь, покрытый ажурным кованым орнаментом. Эмма сняла венец и опустила его на крышку, затем села на ложе, прильнув виском к резному столбику. В памяти всплыли слова Ролло: «Твоя боль причинила бы мне еще бóльшую боль». В груди потеплело.

Она не знала, сколько прошло времени. Атли почему-то все не было. Возможно, и к лучшему. Ей не хотелось сейчас слушать его ревнивые речи, уворачиваться от его жадных рук. Ей не хотелось даже думать о нем.

Однако вскоре она услышала скрип шагов на лестнице. Шаги были медленные, грузные. Атли так не ходил. И вдруг Эмма, холодея, различила голос Ролло:

– Эй, раб! В этом светильнике почти не осталось масла! Ты что, хочешь, чтобы я свернул себе шею на этих ступенях?

Эмма вскочила, вся похолодев. Мгновенно мелькнула ужасная мысль, что Рагнар сыграл-таки с ней злую шутку, приведя в чужой покой.

В следующий миг она заметалась, озираясь и не зная, что делать. Бросилась было к двери, но отшатнулась, словно обжегшись. Что она скажет Ролло, как объяснит, почему оказалась в его опочивальне? Ее охватила паника. И когда шаги зазвучали у самой двери, то, не сознавая, что делает, девушка юркнула под кровать и затаилась, унимая дыхание.

Она услышала, как завизжали петли дверей. Теперь Ролло был в комнате. Эмма вдруг осознала, что окончательно загнала себя в ловушку. От страха она впилась зубами в запястье. Что будет, если он обнаружит ее? Ролло какое-то время мерил покой шагами, потом шаги стихли. Повисла тишина, и Эмма, не выдержав, раздвинула бахрому и бросила сквозь нее осторожный взгляд.

Конунг стоял, глядя на свет камина. Так продолжалось долго.

«Господи, сделай так, чтобы он лег и уснул, и тогда я смогу беззвучно ускользнуть!»

Ролло глубоко вздохнул, снял с волос венец и бросил на скамью у камина. Затем расстегнул широкий пояс и отложил в сторону меч, резким движением сдернул через голову скользкую шелковую тунику. Эмма догадалась, что он намерен делать.

У Эммы перехватило дыхание. Теперь он был совершенно обнажен. Она видела его в золотистом отблеске огня, скользящем по его телу. Как завороженная, она не могла оторвать взгляда от его мускулистых бедер, крутого изгиба ягодиц, могучих мышц спины и живота, играющих при каждом движении. Ее словно захватила мощь и красота этого совершенного нагого тела. Однако Ролло вскоре погрузился в лохань, и она больше не могла видеть его. Теперь он сидел к ней спиной, закинув сильные руки за голову и сцепив пальцы на затылке.

И снова завизжали петли.

О такой возможности Эмма не успела подумать. Она вся похолодела, услышав голос Лебяжьебелой:

– Сдается мне, что ты, Рольв, рад предстоящей встрече с герцогом Робертом.

– У нас с ним всегда выходит отличная охота.

– И только? Смотри, чтобы он на тебя самого не надел клобучок, как на охотничьего сокола.

Женщина сбросила плащ и теперь стояла подле супруга, выплетая из волос нити жемчугов. Длинные светлые пряди, отбрасываемые одна за другой, опадали на ее спину.

Эмма пришла в ужас, осознав, что сейчас может произойти. Дыхание ее почти остановилось. Сейчас ей было куда страшнее, чем когда Ролло был здесь один. Она почти не понимала, о чем эти двое говорят, и не смела пошевелиться, изменить позу, опасаясь выдать себя шорохом.

Ролло вздохнул и с шумом уронил в воду руки.

– Роберт нуждается в мире со мной.

– А ты? Ты в этом нуждаешься?

– Я? Он у меня в руках, пока у меня в руках Эмма. Она единственный оставшийся в живых ребенок его обожаемого брата Эда. У франков, как и у нас, семейные узы священны. Так что это мы еще поглядим, кто на кого наденет клобучок.

Снэфрид, наконец, распустила волосы и разулась. Затем медленно, кошачьим движением спустила платье с плеч и перешагнула через него. Наряд так и остался лежать лужицей светлого шелка. Теперь на ней была лишь длинная полотняная сорочка.

– А за что, скажи на милость, ты унизил посланца Роберта? Что произошло между тобой и этой рыжей девкой?

Ролло не отвечал, глядя в огонь. Но и Снэфрид больше не повторяла свой вопрос. Сбросив через голову сорочку, она шагнула к Ролло, прикрытая только волнами светлых легких волос.

Эмма глядела на нее совсем иначе, чем на Ролло. Снэфрид была так хороша, что это причиняло боль. Ее кожа словно светилась в полумраке покоя. Ей не следовало смотреть, надо было зажать глаза, заткнуть уши, не дышать… Но она ничего не могла с собой поделать.

Снэфрид плавно подняла руку и коснулась тыльной стороной кисти плеча конунга, провела ладонью по его щеке, запустила пальцы в его волосы, взлохмачивая их. Эмма видела, как Ролло повернулся к ней, как сблизились их лица, как губы коснулись губ. Она слышала их дыхание, видела, как Ролло обнял плечи жены.

Лохань была достаточно большой, чтобы принять обоих. Снэфрид легко погрузилась в нее, и всплеск воды слился с их шумным дыханием. У Эммы гулко колотилось сердце. На нее вдруг накатила дурнота, где-то внутри поднималась боль, но она не в силах была отвести глаз. Ролло целовал Снэфрид, и Эмма видела, как она запрокидывает голову, лаская его. Вода выплескивалась через край, Снэфрид стонала, то набрасываясь на мужа, то отстраняясь. Потом она сползла по его телу и ушла с головой в воду. Ролло глухо застонал. Вынырнув, Снэфрид прильнула к нему, обвила руками. Нет, видеть это было выше человеческих сил!

У Эммы невыносимо ныли локти, на которые она опиралась, к тому же от отчаяния она потеряла контроль над собой. Все перед ней плыло, как в тумане. Ролло, опираясь спиной на край лохани, притянул к себе женщину, и та уселась на него, постанывая и ерзая. Эмма до боли сжала челюсти и подалась назад, невольно задев затылком днище ложа. Она упала ничком. Ужас остановил ее сердце.

– Тише! – услышала Эмма голос Ролло.

Плеснулась вода.

– Что случилось, Ру? – недовольно спросила Снэфрид.

Эмма лежала безмолвно, помышляя лишь о том, чтобы провалиться сквозь пол. Из-за адского гула в ушах она едва различала голоса. Наконец Ролло выругался и спросил:

– Откуда это здесь?

Снэфрид, ошеломленная тем, как резко он отстранил ее от себя, воскликнула:

– В чем, наконец, дело?

Однако теперь и она поняла, что привлекло внимание Ролло. Он выскочил из лохани и направился к ларю у стены, где сверкал золотом тот самый венец, который он отобрал у Снэфрид ради рыжей девки. Ролло повертел его в руках, разглядывая. Снэфрид озиралась по сторонам. Перехватив ее взгляд, Ролло кивнул и вдруг стремительным движением отшвырнул покрывало и извлек на свет судорожно сжавшуюся в комок девушку.

– Как ты попала сюда?

Он схватил ее за волосы и рывком заставил встать на ноги.

– Нет! Нет! – закричала Эмма, отбиваясь, и взвизгнула, когда он грубо толкнул ее на ложе. – Он! Он привел меня сюда!

Она замолотила кулаками по воздуху, словно борясь с призраком.

– Ее следует убить! – спокойно произнесла Снэфрид.

– Это датчанин! – продолжала кричать Эмма.

Ролло поднял ее и с силой встряхнул, но Эмма трясла головой, зажмурив глаза и ничего не слыша.

Тогда конунг схватил девушку в охапку, шагнул к двери, распахнул ее ударом ноги и вышвырнул Эмму, как шкодливого котенка, вон. Послышался грохот, но вскоре все стихло.

– Смерть, смерть! – шептала сквозь зубы Снэфрид. От бешенства ей хотелось выть, пальцы ее сжимались, словно впиваясь в чужую плоть.

– Несомненно, – кивнул Ролло и внезапно захохотал как умалишенный. Захлебываясь смехом, он рухнул на ложе, исторгая стоны и задыхаясь. Снэфрид, крепко закусив губу, молча наблюдала за ним.

Немного успокоившись, он приподнялся на локтях и прислушался.

– Почему так тихо? Не убил ли я ее и в самом деле?

– Это было бы славно. Она вполне заслужила.

Ролло продолжал вслушиваться. Снэфрид привстала в воде.

– Довольно об этом. Иди ко мне.

Он кивнул, поднялся, сделал несколько шагов по направлению к лохани и снова замер. Снэфрид вспыхнула:

– Да что с тобой, великий Ролло?

Он круто свернул к сундуку, распахнул его, извлек длинный плащ и накинул на себя.

– Что ты задумал?

Не отвечая, он подхватил пояс с мечом и торопливо вышел.

Ролло испытал облегчение, не обнаружив Эмму под лестницей. Какое-то время он стоял, вглядываясь в темный переход. Оттуда долетали голоса, звон посуды. Повернувшись, Ролло стал подниматься по лестнице, однако внезапно изменил решение и стремительно зашагал по переходу.

– Клянусь Локи!.. Что все это означает? Я поколочу ее. Проклятая девчонка! Где она?

На повороте он столкнулся с рабом, тащившим вязанку дров.

– Ты не видел рыжую Эмму?

Тот испуганно уставился на хозяина и что-то замычал.

Немой! Ролло выругался, оттолкнул его и пошел дальше. Он сам не сознавал, зачем ищет девушку. Столкнувшись со служанкой с кувшином, он обратился к ней с тем же вопросом.

– Рыжая христианка? Только что была здесь. Она бежала по лестнице, что ведет в клуатр с голубятней. Вроде бы была не в себе – такая нарядная, но прихрамывала и, похоже, была в слезах.

– В слезах? – изумился Ролло, ощутив, как в нем что-то дрогнуло. – Этого не может быть. Она не умеет плакать!

Он пошел быстрее. Миновал двух стражников в главном проходе, вытянувшихся при его приближении. Они также подтвердили, что рыжеволосая девушка недавно прошла малым коридором.

Эмму он обнаружил в нише под лестницей, у самого выхода в клуатр. За полуоткрытой дверью в сером сумраке шумел дождь. Здесь было безлюдно, и Ролло так и прошел бы мимо, не заметив забившуюся в щель девушку, если бы его внимание не привлек блеск золотого шитья ее платья.

Она сидела, скорчившись, подтянув колени к подбородку, и со страхом взглянула на Ролло, когда тот приблизился. Нет, она вовсе не плакала. Глаза ее были сухи, но в лице было нечто, что напрочь отбило у Ролло желание наказать ее за содеянное. Вид у нее был жалкий и перепуганный, и, несмотря на роскошное одеяние, она мало походила сейчас на горделивую красавицу, что так дерзко и вызывающе возражала ему на пиру. Неожиданно он ощутил острый укол нежности.

Она встала ему навстречу и, прижавшись к стене, исподлобья взглянула на конунга.

– Итак? – произнес он. – Ты готова объяснить, что все это означает? Что ты делала в моих покоях?

Эмма не отвечала. Ролло сурово усмехнулся.

– Ты не дитя, Эмма, и понимаешь, что сделанное тобой – неописуемая дерзость. Такого просто не бывало.

Она опустила голову, попыталась что-то сказать, но лишь беззвучно всхлипнула и попыталась обойти конунга. Однако, ступив на ушибленную ногу, негромко застонала.

– Тебе больно? – неожиданно спросил он. – Что с ногой?

Эмма молча отвернулась.

Ролло снова усмехнулся:

– Где же твой острый язычок, Птичка? Ты не была так робка еще недавно, когда возражала мне в большом зале.

Но сейчас ее не задевали даже насмешки. Ее хрупкие плечи дрожали, и Ролло почувствовал, что не испытывает никакого гнева.

– Успокойся, – мягко проговорил он и притянул ее к себе. Она уперлась было ладонями в его грудь, но он не отпустил ее – и она затихла. Ролло ласково гладил ее по волосам и негромко посмеивался:

– Да уж, клянусь рукоятью меча, я мог ожидать от тебя всего, что угодно, но только не этого!

Наконец Эмма смогла заговорить:

– Во всем виноват Рагнар. Он привел меня в этот покой, сказав, что он отведен для нас с Атли.

Ролло молчал.

– Почему же ты оказалась под ложем? – спросил он спустя некоторое время.

Эмма пожала плечами.

– Я испугалась, – выдохнула она.

– Меня?

Эмма покачала головой и вздохнула.

Они все еще стояли в полумраке. Девушке было тепло и спокойно, страх уходил. Она спросила:

– Ты накажешь меня?

– Если до сих пор я этого не сделал, то не стану делать и впредь.

– А как же Снэфрид?

Он промолчал. Что говорить, его супруга имела полное право гневаться на Эмму. Как и он сам. Но вместо гнева он испытывал странную радость от того, что сейчас он здесь, с ней, что она доверчиво прильнула к нему. Такая нежная и податливая. Мысли его стали путаться. Он заставил себя разомкнуть объятия.

– Что у тебя с ногой?

– Не знаю. Когда ступаю на нее, болит колено.

Когда он отпустил ее, Эмма тотчас ощутила сырость непогожего дня. Инстинктивно она потянулась к Ролло, но сдержала себя. Сердце стало биться с удвоенной силой, грудь напряглась.

Ролло опустился на колени и стал ощупывать ее колено через ткань. Эмма слабо охнула.

– Ну, ну, ничего страшного. По крайней мере это не вывих. Обычный ушиб.

– Больно… – почему-то дрожащим голосом пожаловалась Эмма.

Она растерялась, когда конунг вдруг приподнял шуршащий шелк и коснулся колена пальцами. Нежно обхватив его, он стал гладить кожу. Ладони были твердые и теплые. Руки скользили сверху вниз, лаская.

– А так?

Он глядел на нее снизу вверх, но свет падал сзади, и она не видела его лица. Однако ей казалось, что каждой частицей своего тела она ощущает его жаркий, покоряющий, изголодавшийся взгляд. Сквозь шум дождя она различала тяжелое, взволнованное дыхание Ролло. Она сама дышала так же. От его прикосновений в недрах ее существа теплыми волнами поднималась томительная дрожь. Она чувствовала, что слабеет.

– Нет, – выдохнула она. – Уходи! Тебе следует уйти. Тебя ждет…

Она не договорила. Виденное недавно отчетливо всплыло в ее сознании. Снэфрид и Ролло… Только теперь она отдала себе отчет, что Ролло не должен, не может быть сейчас с ней. Это так ее поразило, что Эмма, утратив дар речи, безмолвно воззрилась на сидящего у ее ног варвара, не зная, бежать ли ей отсюда в ужасе или остаться. Похоже, ей полагалось бы торжествовать.

Она не смогла, не успела разобраться в своих чувствах. Ролло вдруг стремительно поднялся и оказался совсем рядом. Эмму захлестнуло исходящей от него силой и страстью. Стало трудно дышать. Нет, надо было все-таки бежать, спасаться, но что-то, что было сильнее ее, не давало ей тронуться с места. И тогда она заставила себя вспомнить самое начало, самое страшное свидание. И по укоренившейся привычке бессознательно коснулась кончиками пальцев шрама на щеке.

Обычного действия это не возымело. За полуоткрытой дверью шумел дождь, и это был единственный звук в окружавшем их мире. Монотонный шум падающей воды словно подчеркивал их удивительное уединение в огромном дворце. Весь остальной мир вдруг утратил реальность. Нереальным было и то, что сделал Ролло в следующий миг. Медленно и нежно он отвел руку от щеки, склонился, сдерживая дыхание, и коснулся губами шрама. Легкое, едва ощутимое прикосновение, но оно словно околдовало Эмму. Веки ее опустились, свинцовая истома разлилась по телу, а сердце заколотилось где-то у самого горла. Она почувствовала, как его ласкающие губы скользнули по ее щеке, а руки коснулись нежных округлостей грудей. В следующий миг Ролло коротко застонал и с силой прижал девушку к себе. Эмма подчинилась, забыв обо всем на свете, и больше не противилась, когда его алчущий рот прильнул к ее устам.

Никогда прежде Эмма не испытывала ничего подобного. У нее остановилось дыхание от этой оглушающей близости. Губы норманна мучали ее, заставляя ее уста раскрыться, и когда она подчинилась, его язык опалил ее словно огнем и у нее не осталось ни мыслей, ни страхов, ни сомнений. Она полностью растворилась в головокружительном желании слиться с ним, еще и еще упиваться его лаской, оказаться еще ближе к нему. Страсть Ролло зажгла в ней ответный огонь, грозивший сжечь ее целиком.

Она не слышала, не могла слышать скрип деревянной ступени у них над головами. Но Ролло вдруг выпрямился и насторожился. Затем, немного успокоившись, взглянул на Эмму.

– Еще, – прошептала она, не размыкая век.

Он коснулся ее полураскрытых влажных губ, столь сладостных и манящих…

Новый скрип на лестнице, более громкий, заставил его вздрогнуть. Ролло огляделся. Темный холл, сереющая старым деревом лестница, под которой они стояли. Здесь мог наткнуться на них кто угодно. Почему он не подумал об этом раньше? Конунг нахмурился и с усилием опустил руки. Эмма покачнулась, но он не поддержал ее.

– Нет!

Еще ничего не сознавая, она беспомощно глядела на него.

Ролло стоял, тяжело дыша, вытянув руки перед собой, словно воздвигая невидимую преграду.

– Прости, Эмма! Но ты не принадлежишь мне. Я сам отдал тебя брату. Я… Я никогда не должен встать между тобой и Атли!

Эмма не сразу поняла, о чем он говорит. На ее лице отразились обида и недоумение. Ролло вдруг выругался сквозь зубы, отвернулся и, толкнув дверь, вышел в клуатр. Эмма широко открытыми глазами следила за ним. Ей казалось, что леденящие струи дождя, стекающие по волосам Ролло, возвращают и ей способность трезво рассуждать. И вдруг ее охватила такая тоска, что захотелось взвыть. За тоскою пришел стыд. Она охнула и спрятала пылающее лицо в ладонях. Так она стояла до тех пор, пока не ощутила рядом чужое присутствие.

Эмма оглянулась – и у нее перехватило дыхание.

На нижней ступени лестницы стояла Снэфрид, и ее снежно-белые волосы сливались с меховой опушкой ее широкой светлой накидки. Лицо жены конунга было неподвижно, как маска, а губы плотно сжаты. Разноцветные глаза, казалось, пронизывают Эмму насквозь.

«Сейчас она убьет меня колдовским взглядом! Это смерть!»

Она видела, как лицо Снэфрид начало изменяться, словно утратив основу. Гримаса ослепительной ярости сделала его чудовищно безобразным. Эмма ощутила почти осязаемое дуновение угрозы, исходящее от женщины. И это окончательно отрезвило ее. Подхватив платье и прихрамывая, она кинулась прочь так быстро, как только могла.

Снэфрид бесшумно приблизилась к открытой двери и едва не столкнулась с возвращающимся Ролло.

– Ты? – удивленно, но совершенно спокойно произнес он. Затем огляделся, кивая своим мыслям. – Что ж, идем. Пора. Я устал и хочу спать.

Не оглядываясь, он двинулся вперед.

Снэфрид еще какое-то время стояла в пустом холле, глядя сквозь серую пелену дождя. То, чего она так долго боялась и чего ожидала, свершилось. Она не ошиблась. Она не ошиблась в отношении рыжей твари. Она и есть та, на которую указывало гадание, та, что займет ее место подле Ролло. Снэфрид знала, откуда в ней эта уверенность. У Ролло и прежде бывали женщины, которыми он увлекался, их было немало. Однако всех их он оставлял ради нее. И никогда не было так, чтобы он покинул ее ради другой.

Снэфрид вдруг издала короткий сухой смешок, который так же внезапно оборвался, оставив на ее лице улыбку, подобную оскалу хищника.

Снэфрид заставила себя оставаться без движения еще какое-то время. В душе ее ревела буря – лицо же становилось все спокойнее. Ее ярость была подобна вулкану, сдерживаемому холодной, нечеловеческой волей.

Она сумела укротить себя. Месть – потом. Сейчас главное – не потерять Ру.

Она шла мимо застывших стражников, мимо торопившихся склониться в поклоне слуг. Заметив в одном из проемов широкую спину Рагнара, Снэфрид остановилась. Она не окликнула датчанина, но он оглянулся, замедлил шаги и наконец направился к ней.

– Ты звала меня, госпожа?

Он не мог долго выдержать прямой взгляд ее разноцветных очей. Темная, ужасающая сила таилась в них. Он опустил глаза, забормотав нечто невнятное.

Снэфрид больше не могла сохранять спокойствие. Лава, что бурлила в ней, требовала исхода. С силой, поразившей Рагнара, она внезапно толкнула его к ближайшей двери. За ней была тесная, необжитая каморка. От голых стен веяло плесенью.

– Ты ведь хотел меня, Рагнар?

В ее улыбке таилась смертельная жуть, но тело, которое она предлагала ему, было неописуемо великолепным.

– Теперь я твоя, датчанин!

Глава 4

Там, где полноводная Сена, устремляясь к океану, покидает земли франков и вьется множеством излучин, простирается край, который уже не первый год даже при дворе короля Карла именуют Нормандией. Прежде это были дикие пустынные места, спорные земли, где никто не решался селиться из-за беспрестанных столкновений между воинственными пришельцами с севера и франками. И именно здесь, в этой безлюдной глуши, обрели приют те, кого не осмеливались коснуться ни франки, ни норманны. Прокаженные, покрытые гнойниками и струпьями, отекшие, гниющие заживо мертвецы, они основали некое подобие селения у реки, где в известковых скалах вода пробила пещеры, уходящие глубоко под землю извилистыми, запутанными переходами. В их недрах обитали те, кто уже не походил на людей. Те же, кто еще мог передвигаться, добывать пищу и размножаться, занимали верхние залы. Там пылали их костры, там они жили по своим особым законам замкнутой, изолированной от всего мира общиной, плодились, умирали, отсюда небольшими группами выходили на дороги просить подаяния, двигаясь обычно на юг, к франкам, где было достаточно монастырей и аббатств, где им могли оказать помощь, дать немного еды и грубую одежду. И лишь раз в месяц некоторые из них отправлялись на север, где в древнем Ротомагусе находился собор Святого Уэна, слывшего покровителем и заступником прокаженных. С недавних пор епископ Франкон исхлопотал для них разрешение в конце каждого месяца присутствовать на службе в этом храме, после которой прокаженные обязаны были немедленно возвращаться в свои пещеры, иначе любой из встречных норманнов мог уничтожить их, как вредных насекомых. Северные воины ничего так не боялись, как заразиться этой ужасной болезнью.

В полдень погожего октябрьского дня, когда несчастные калеки, выбравшись из своих нор, грелись в лучах осеннего солнца, к пещерам подъехал одинокий всадник на прекрасном белом скакуне. Остановившись в отдалении, он начал вглядываться в их багровые изуродованные лица, покрытые синими пятнами и язвами.

– Я жду! – не покидая седла обратился он к прокаженным. – Где же он?

Несчастный с львиным лицом указал беспалой конечностью вниз по течению реки.

– Благородный епископ Франкон ожидает тебя, господин, в последнем гроте. Там почти никто не бывает, там сухо и чисто.

Всадник тут же пустил коня быстрой рысью вдоль берега. Сталь его кольчуги звенела, мелкие камни катились из-под копыт.

– Я услышал тебя еще издалека, великий герцог, – произнес вместо обычного приветствия епископ Франкон, выходя из грота и беря лошадь прибывшего под уздцы. Торопливо оглядевшись, он увлек всадника под сень нависающих скал. – Я выбрал это место, чтобы наша встреча осталась в тайне, ты же передвигаешься, как полк тяжелой конницы. Сторожевые посты норманнов невдалеке, и у них чуткие уши.

Благородный епископ Руанский был одет в некое подобие балахона, какие носили и прокаженные, от этого особенно неуместным казался исходивший от него слабый аромат благовоний.

Герцог Нейстрийский и властитель Парижа Роберт Робертин усмехнулся, глядя на епископа, и окинул взглядом грот с песчаным полом, усеянным обломками скалы. Здесь царил полумрак и не слышно было специфического смрада проказы, что донимал Роберта все то время, пока он двигался мимо обиталищ убогих. И все же он поежился.

– Странное местечко ты выбрал, преподобный, для встречи со мной.

– Зато норманны никогда не посмеют сюда сунуться. Их гарнизон в Вернонуме, это недалеко, однако мы можем быть совершенно спокойны. Северные воины обходят эти места стороной. Если, конечно, гром твоих доспехов не привлек их внимания. Будем надеяться, что это не так, ибо лес здесь густ, а заросли глушат звук копыт.

Роберт ничем не показал, что слышит его слова. Сняв чересседельную сумку, он извлек оттуда мех с вином и завернутый в чистую тряпицу кусок пирога.

– Я проделал около двадцати лье. Надеюсь, ты разделишь мою трапезу, епископ?

Он разложил пирог с бараниной, сдобренной травами, тонкой струей налил в две плоские деревянные чаши густое вино.

– Благословим же друг друга, – молвил он, коснувшись чаши епископа. Роберт числился светским аббатом монастыря Святого Германа, что в Париже, и таким образом также являлся лицом духовным.

Когда они присели на обломки скалы, Роберт пригубил вино и сбросил кольчужный капюшон, закрывавший лицо. Герцог был уже немолодым, но все еще статным и красивым мужчиной. Черты его лица отличались благородством, хотя в складке рта, обрамленного золотистой бородкой, уже сквозила усталость. В длинных пшенично-желтых волосах блестели серебряные нити, однако темно-карие глаза под смоляными дугами бровей светились юношеской живостью.

– С годами ты все больше становишься похож на своего брата Эда, упокой Господь его душу, – сотворил знамение Франкон. Он знал, что его слова придутся по душе Роберту, который свято чтил память покойного короля.

Однако тот не ответил.

– Каково вино? Это с виноградников святого Германа. У вас в Нормандии не выращивают лозу, и тебе, небось, редко приходится вкушать что-либо подобное. Я, конечно, не имею в виду монастырские настойки из бузины и одуванчиков.

Епископ с видом знатока смаковал темный маслянистый напиток.

– Считай, что я причастился. Ей-богу, совсем недурно. Ничуть не хуже тех вин, какие подавались на пиру у Роллона.

В его голосе звучала легкая насмешка.

– Хороший удар, Франкон, – одобрительно усмехнулся герцог. – Ты почти заставил меня почувствовать себя вилланом.

– Себя же выставил викингом, у которого не переводится чужое вино, – подмигнул прелат. – Кстати, пирог заслуживает особой похвалы.

У входа в грот внезапно возник покрытый струпьями прокаженный подросток. Его почерневшая рука беспомощно висела вдоль туловища, другую он тянул, клянча подаяние. Роберт отломил кусок и швырнул ему. Однако, когда на фоне проема появился силуэт женщины, еще стройной, но с лицом, скорее напоминающим рыло свиньи, в котором не было ничего человеческого, даже епископ не выдержал и с криком запустил в нее камнем. После этого он взглянул на герцога.

– Я для них едва ли не святой после того, как выхлопотал у Ролло позволение прокаженным посещать службы в базилике Святого Уэна.

– Зачем ты меня вызвал? – угрюмо спросил Роберт. Ему было не по себе в этом проклятом Богом месте. Он раздраженно оттолкнул морду коня, который также требовал угощения, дышал паром в шею.

– Ты ведь получил мое уведомление, герцог?

– Да, твоя голубиная почта, как всегда, действует безотказно. Но насколько возросло его войско? И уверен ли ты, что Роллон откажется продлить мир? Ведь он согласился устроить охоту.

– Это еще ни о чем не говорит. В прошлом году Ролло необходима была мирная передышка. Ради этого он даже отказался мстить за то, что ты держал его в клетке. Но сей год в Нормандии выдался на редкость изобильным. К тому же и корма…

– Довольно, – остановил епископа Роберт, невольно хмурясь, ибо в его землях этот год, особенно на юге, грозил голодом. – Ты клонишь к тому, что после охоты мы с Ролло разъедемся, дабы затеять смотр войскам перед предстоящим столкновением?

Епископ с сожалением заглянул в опустевшую чашу.

– Нет, мессир. Вернее, одному только Богу ведомо, чем закончится ваша встреча. Ибо случился же набег данов… хотя, помимо долины Секваны[28], Нормандия почти не пострадала. Но разве волк избавится от желания убивать? Роллон будет помышлять о набегах до тех пор, пока не проклянет Одина и не примет истинную веру Христову.

Роберт неторопливо повел плечами.

– Мы с тобой уже пришли к согласию по этому вопросу. Убедить норманнов, в особенности таких закоренелых в грехе язычников, как Ролло, – твоя забота. Я готов заключать все новые перемирия, хотя и понимаю, что многие из франкских вождей не одобрят меня. Ибо когда Роллон только прибыл на землю франков и наш монарх Карл Простоватый предложил ему мир, даже его воспитатель канцлер Фульк Рейнский выступил против этого, заявив, что заключить с норманнами союз – значит отречься от Бога и впасть в идолопоклонство.

– Архиепископ Фульк, говоря мягко, был не слишком умен – да простит меня Господь за столь нелестные слова о покойном. И события последних лет подтвердили, насколько он был не прав. И новый канцлер, мудрый архиепископ Эрве, повел себя совершенно иначе. Во время нашей с ним беседы на соборе в Тросли он рекомендовал проявлять мягкость, ибо сам Папа готов проявлять снисходительность в отношении язычников. Поэтому-то я и терплю, когда в Руане во время мессы новообращенные норманны взывают к Христу, величая его «отцом богов», а причастившись, бегут на другой конец города в свои гнусные капища и приносят жертвы кровожадным идолам.

– Послушай, Франкон, – герцог протянул ладонь с крошками пирога жеребцу, – всем известно, что ты и без того уже заслужил место в раю за свое долготерпение и те унижения, коим подвергаешься, исполняя свой христианский долг и живя среди язычников.

Франкон пожевал губами, пряча улыбку.

– Чего же, однако, ты хочешь от меня?

Герцог заметил, что чаша епископа пуста, и плеснул в нее вина. Тот вздохнул и пригубил.

– Я хочу, чтобы ты не заключал очередное перемирие с Роллоном Нормандским, а заявил, что готов признать его законным правителем Северной Нейстрии, а не завоевателем, и, возможно, даже породниться с ним…

– Что?! – взревел обычно невозмутимый Роберт. Его конь от неожиданности фыркнул и стал пятиться. Герцогу пришлось подхватить его под уздцы и успокоить. Когда его возмущение немного улеглось, он произнес почти спокойно:

– Ты хочешь, чтобы я отказался от намерения рано или поздно вышвырнуть этих вонючих дикарей из христианских земель Франкии? Мой отец Роберт Сильный посвятил всю жизнь этой цели. Мой царственный брат Эд так прославился, воюя с северянами, что заслужил корону. Я вижу, тебя приручили, Франкон, и ты запамятовал, как Эд Робертин разбил их при Монфоконе, как бился с ними Алейн Великий в Бретани, как наголову расколошматил их Арнульф Каринтский у Лувена, а Рихард Бургундский даже получил прозвище Заступника, изгнав эту волчью стаю из своих владений! Я же, по-твоему, должен объявить, что складываю оружие и готов невозмутимо смотреть, как исконные франкские земли попирает пята завоевателя?

– Суета… Все суета, – покачал головой Франкон и тяжко вздохнул. – Ты упомянул отца и брата – пошли им Господь блаженство на небесах! Однако разве ты, третий из Робертинов, еще не понял, что этой войне не будет конца? Твои земли страдают от набегов даже во времена мира. Герберт Вермандуа, твой тесть, едва отбивается от них. Венценосец Карл сосредоточил все свои силы на границе с ними, а Бретань что ни год подвергается их нашествиям. И нет этому предела, ибо сей народ подобен Гидре, возрождающейся из ее пролитой крови. Стоит разбить одних, как тут же появляются новые. Светлейший герцог! Я видел в Руане и Сигурда, и Пешехода, и Отгера Датчанина, но ни одного из них я и не помыслил бы назвать правителем. Ролло же Младшему я готов служить. Он язычник, но он и государственный муж, он мечтает о завоеваниях, но достаточно разумен, чтобы остановиться, когда придет час.

Конь Роберта снова ткнулся герцогу в спину в ожидании подачки. Роберт локтем толкнул его в храп.

– Не хочешь ли ты, Франкон, епископ Ротомагуса, сказать, что тот, кому ты служишь, этот хищник, насытившийся убийством в овчарне, вдруг возлюбил мир?

– Иной мир можно обрести по ту сторону войны, – угрюмо произнес Франкон. – И твоя цель, герцог Роберт, – избежать этого. Ты самый могучий правитель среди франков, и люди надолго запомнят твое имя, если ты даруешь им мир без пролития крови. Пока это еще можно сделать.

– Что ты предлагаешь, Франкон?

– Я? Для начала замечу, что ни тебе, ни кому-либо иному уже не под силу изгнать варваров из этой земли. Они пришли навсегда, как ни горько это сознавать. Да, они язычники, и Роллон едва ли не самый закоренелый из них. Благочестия в нем не больше, чем в гнилом орехе. Однако если сам он истовый приверженец своих северных идолов, то его потомки могут стать столь же праведными христианами.

– Потомки? Неужто Снэфрид наконец-то понесла?

– Сохрани нас Господь! Тогда бы и у меня опустились руки. Я говорю о том, что Роллон должен иметь наследника от женщины-христианки, что даст всем франкам и крещеным норманнам надежду, что, когда истечет тысячелетие и приблизится Судный день, на них не падет гнев Божий как на подданных языческого правителя.

Роберт какое-то время недоверчиво глядел на епископа. Ему ли было не знать, о чем говорит Франкон! Однако он спросил:

– А что же младший брат Ролло?

Епископ тяжело вздохнул, его лицо опечалилось.

– Атли – добрый малый, и мне не составило бы труда при посредничестве племянницы мессира сделать из него честного христианина. Но зачем же делать лишнюю работу? Во-первых, это никак не повлияет на остальных норманнов, а во-вторых… Увы! Я слежу за этим юношей. Его пожирает недуг. Он не заживется на этом свете.

– Ты готов поставить об этом в известность Ролло?

Франкон отрицательно покачал головой.

– Тогда мне придется покинуть сию юдоль еще раньше Атли. Ролло слеп и глух в отношении тех, кого любит. Он внушил себе, что Атли наследует ему, и будет верить в это до конца.

– О чем же ты тогда здесь толкуешь? Выходит, я должен предложить Ролло руку моей племянницы, тогда как он сам отдал ее своему брату?

– Да, это весьма сложно, – согласился епископ. – Однако я давно наблюдаю за Ролло и девушкой. Между ними страсть – и столь сильная, что даже Снэфрид начинает выказывать беспокойство.

Они умолкли. В отверстии грота посвистывал ветер, проносились сорванные с ветвей желтые листья. Сухо шуршал жухлый папоротник, слышалось монотонное хриплое пение прокаженных у костров.

– В отношении Эммы у меня были иные намерения, – начал, наконец, Роберт. – Я намеревался выменять ее у Роллона на пленных норвежских ярлов, что содержатся в моих подземельях. Многие из них – его люди. Эмма же… У меня натянутые отношения с Рихардом Бургундским, а он как раз подыскивает себе новую супругу. Эмма хороша собой и…

– Не думаю, чтобы Ролло согласился на такой обмен. Уверяю тебя: эти двое боготворят друг друга. Более того – только Эмме под силу убедить Ролло принять крещение.

– Но ты ведь не уверен в этом, Франкон? Мне претит сама мысль отдать христианскую принцессу немытому язычнику. Дочь короля Эда!

– Похоже, ты пропустил мимо ушей то, что я говорил тебе, мессир. Эмме удастся убедить Ролло креститься, ибо он влюблен в нее достаточно сильно, чтобы поддаться на ее уговоры. Он еще и сам не ведает, сколь зависим от песен нашей Птички. Она же привязана к нему достаточно сильно, чтобы, как добрая христианка, позаботиться о спасении души возлюбленного. Если он решится на такой шаг, за ним последуют все его воины, а значит, мы оба – ты и я – сможем смело взглянуть в очи Высшего Судьи, когда исполнится срок, ибо все наши грехи – прах по сравнению с обращением целого края в истинную веру. К тому же мы осчастливим дочь короля Эда. Поверьте, мессир герцог, ничто так не волнует девушку, как история о язычнике Готфриде и Гизелле Лотарингской, а это говорит о многом. Что же до вашего плана заручиться поддержкой Рихарда Бургундского при посредстве брачного союза… В Париже у вас подрастает дочь, которая куда больше привлекает Рихарда Заступника, нежели ваша племянница, бог весть откуда возникшая.

– Это ты у Роллона научился подобной дерзости? – вскипел Роберт. – Предоставь мне самому решать судьбу моей дочери!

Вспышка герцога ничуть не смутила Франкона.

– Если бы Эмма Парижская стала супругой бургундца, а Эмма из Байе сочеталась браком с нормандцем, то ты, мессир герцог, обрел бы союзников и на юге, и на севере. Разве это не упрочило бы власть Робертинов настолько, что Карл Каролинг не смел бы садиться в твоем присутствии, не испросив разрешения?

Роберт невольно усмехнулся лукавству епископа. Этот пройдоха отлично понимает, как тяжко ему, владельцу половины франкских земель, склоняться перед ничтожным Карлом. Помедлив, он сказал:

– Вольно же тебе, Франкон, играя словами, вершить людские судьбы. Разве так просто устранить Атли Нормандского, отдав его невесту старшему брату? И не забывай: ты толкаешь меня отдать дочь первому из моих врагов!

– Твой первый враг и соперник – все же Роллон, поверь мне, мессир. Что же касается чувств… Не они правят миром. И, увы, не разум. Все в руках провидения. Поэтому помолимся, чтобы наши планы не рухнули в одночасье.

И тучный епископ, опустившись на колени, сложил холеные руки перед грудью.

Однако герцог Нейстрийский не последовал его примеру. Закупорив мех с вином, он бросил его в чересседельную сумку и любовно огладил жеребца. Он не слишком доверял словам Франкона о том, что нормандский конунг так околдован его племянницей, что готов ради нее креститься. Разумеется, Эмма прекрасна, как майское утро, однако влюбленный мужчина не отдаст свою избранницу кому-либо, пусть даже и брату. Женщина способна посеять между мужчинами вражду, и никогда – наоборот, и родственные чувства не играют в этом никакой роли. К тому же Роберту доводилось видеть супругу Роллона. Она достаточно хороша собой, чтобы любой мужчина не помышлял о другой. Что же до перехода в Христову веру… Пусть даже все обстоит так, как толкует епископ, однако Ролло никогда не пойдет на это – хотя бы из опасения лишиться поддержки своих соплеменников. Их мечи для него важнее всех наслаждений любви. Единственное, что остается, – наследник. Но это опять-таки не значит, что Ролло захочет видеть его христианином. Что же касается Эммы… Роберт готов был поверить, что ей небезразличен варвар. Герцог сам был свидетелем тому, как на пути в Париж она кружила вокруг пленного Роллона, заточенного в клетку. Свою роль могли сыграть их совместные злоключения в дебрях Бретани. И в то же время посланцы Роберта в Руане утверждали, что им доподлинно ведомо, что Эмма делит ложе с Атли. Младший брат Роллона не играл в планах герцога никакой роли. Слабое, никчемное существо. Роберт даже был готов допустить, что Эмма не солгала, уверив Далмация, что живет с Атли как сестра с братом. Это похоже на нее. Даже если Роллон все же соединит их по своему языческому обряду, в глазах христианина это не будет играть никакой роли. Пусть уж Эмма останется для всех дочерью графской четы из Байе, чем наложницей хилого мальчишки. Хотя отдельные изощренные умы склоняются к тому, что Атли служит лишь прикрытием, на самом деле Эмма душой и телом принадлежит Роллону. Забавно, согласился ли бы при этих обстоятельствах Рихард Бургундский взять ее в жены, если бы Роберту удалось отнять Эмму у Ролло? А Карл? Как Каролинг отнесся бы к этому? Ведь это он предлагал норманну принцессу Гизеллу, лишь бы заручиться его поддержкой. Что, если он пронюхает, что пленница викингов доводится ему родней, и первым предложит ее Ролло? Не заключат ли они тогда союз против него – Роберта Парижского? Да, в одном с Франконом можно согласиться – Ролло лучше иметь среди союзников, нежели среди врагов.

– Аминь! – наконец произнес епископ, вставая и отряхивая песок с колен. Бросив быстрый, внимательный взгляд на герцога, он продолжал:

– А теперь выслушай еще одну новость. Сейчас, когда Роллон силен как никогда, он намерен осуществить свою давнюю мечту. Он уже начал переговоры с норманнами Луары и Аквитании о совместном походе против франков. Ты сам понимаешь, насколько это серьезно. Если сговор состоится, человечье мясо и кровь будут стоить дешевле воды из Секваны. Я не уверен в благосклонности небес к многогрешным франкам и не надеюсь, что среди франкской знати вновь найдется Карл Мартелл, который сможет объединить ее и остановить норманнов, как сей достойный герцог остановил мавров при Пуатье[29].

– Ты говоришь серьезно? – обеспокоился Роберт. – И ты приберег такое известие напоследок?

– Мне уже пора, – не глядя на герцога, проговорил епископ. – Для норманнов я отправился в аббатство Святого Эвруля, и мне необходимо появиться там еще до того, как они что-то заподозрят. Будет скверно, если их дозор обнаружит моих людей с мулами в лощине.

– Откуда у тебя эти сведения? – не слушая его, снова спросил Роберт.

– Во дворце Роллона есть мои глаза и уши, – спокойно отвечал Франкон. – И хоть все вы считаете, что я продался норманнам, я никогда не забываю, что в моих жилах течет галльская кровь.

Когда епископ удалился, Роберт развернул коня и двинулся в противоположную сторону. Миновав прокаженных, он бросил в их сторону мех с остатками вина. И лишь при встрече со своей свитой вышел из задумчивости.

– Вам удалось, мессир, увидеться с Франконом? – спросил новый вавассор, отпрыск его старинного вассала, Ги Анжуйский. – Похоже, что вашей племяннице все более небезопасно оставаться у норманнов. Клянусь ранами Спасителя, я своими глазами видел, как грубо обращался с ней Роллон!

Роберт внимательно взглянул на юношу. Он знал, что Ги был обручен с Эммой и все еще надеется добиться у герцога ее руки. Тщетно! Роберт никогда не отдаст девушку за сына вассала, в особенности такого властолюбца, как Фульк Анжуйский. Опасно возвысить этого хвастуна и выскочку, отдав его наследнику франкскую принцессу. И пусть сам по себе Ги безвреден – обычный влюбленный мальчишка, но он старший сын честолюбца Фулька, а никто лучше Роберта не знал, что в честолюбии – корень всякой измены. Нет, об этом не может быть и речи. Роллон Нормандский – другое дело. Союз меж ним и Эммой мог бы сблизить конунга с Робертом. К тому же Ролло сам по себе достаточно силен, чтобы, породнившись с ним, ожидать от него поддержки, а не предательства.

Роберт огляделся. Сквозь расступившиеся кроны деревьев сквозил туманный силуэт на горизонте. Старая крепость Вернонум, расположенная на скале. Когда-то это был римский форт, позже перестроенный Каролингами. Еще Карл Лысый велел возвести в этом краю мощные укрепления для защиты от северных завоевателей. Однако франки так боялись норманнов, что отказывались здесь служить, и крепости со временем стали опорными пунктами самих северян… Не исключено, что Франкон и в самом деле прав, утверждая, что они поселились здесь навсегда, и ему, герцогу Нейстрии, и в самом деле следует подумать о том, чтобы породниться с их правителем…

Однако когда спустя два дня Роберт Парижский вновь возвратился в окрестности Вернонума, теперь, двигаясь открыто, в сопровождении пышной свиты, он не спешил заводить разговор об этом с выехавшим ему навстречу Роллоном. Норманнский предводитель с годами все более начинал походить на франка. И хотя он не обрезал свои длинные волосы и не отпустил, как многие из его воинов, длинные усы на франкский манер, над его отрядом, как у франкских правителей, реяло знамя – вытканный золотом лев на пурпурном фоне. На самом Ролло была длинная туника поверх кольчуги, вышитая вдоль края и на локтях, на плече сверкала драгоценная фибула, удерживающая плащ.

– Рад приветствовать тебя, герцог! – еще издали крикнул он на хорошем франкском языке, и Роберт заметил, как ослепительно сверкнули в улыбке его зубы. Было похоже, что норманн не хочет вспоминать о той их встрече, когда Роберт, выкупив Ролло у бретонского герцога Гурмгайлона, вез его в клетке, как строптивого раба, в Париж. Роберт не опасался вероломства с его стороны, ибо уже убедился, что на слово Ролло можно положиться вернее, чем на клятвы иных франкских князей, произнесенные над святыми мощами, однако поневоле вздохнул с облегчением, когда Ролло протянул ему руку. Они заговорили о прежних ловлях, о том, что почти не осталось туров в здешних лесах и все труднее отыскать добрую дичь.

– Но на этот раз готовится славная потеха, – уверил, улыбаясь, Ролло. – Мои егеря выследили в Муассонском лесу могучего зверя, и хоть вы, мессир, и славный охотник, клянусь рукоятью меча, этот падет именно от моей руки!

– Если мы не упустим его, как в прошлый раз, – заметил Роберт. – Охоте не всегда сопутствует удача.

– Это не помешает нам с пользой и удовольствием провести время, как в старые времена! – воскликнул Ролло, и Роберт засмеялся вместе с ним, невольно подпадая под его обаяние. В этом человеке бурлила восхитительная жизненная сила. Видя его, Роберт готов был поверить, что его племянница мечтает заполучить в мужья именно такого мужчину. Однако стремя в стремя с Ролло ехала та, что звалась супругой нормандского правителя, и герцог, дабы соблюсти приличия, вынужден был поклониться и ей.

Снэфрид была в мужской одежде и высоких сапогах, она правила крепкой, серой в яблоках кобылой. Длинные, снежной белизны косы покоились на высокой груди. Роберт невольно повел плечом, встретив взгляд ее разных глаз. Поговаривают, что жена Роллона колдунья, и герцог поймал себя на мысли, что готов уверовать в это. Казалось, дурная темная сила бродит под этой лилейно-белой кожей, таится в диких раскосых глазах, и вместе с тем ореол завораживающей чувственности окружал Снэфрид, невольно приковывая к ней внимание мужчин. Герцогу бросилось в глаза, что один из ярлов Ролло, Рагнар, не отстает от женщины ни на шаг, глядя на нее с собачьей преданностью.

Роберт знал, что этот Рагнар – один из самых кровожадных викингов Ролло. Даже этой зимой, несмотря на перемирие, он, будучи начальником гарнизона в пограничном Вернонуме, не отказывал себе в удовольствии совершать короткие жестокие набеги на Нейстрийские земли.

– Я не вижу в твоей свите Эммы из Байе, – заметил герцог, когда они с Ролло, обменявшись приветственными речами и осушив мировую чашу, двинулись в сторону леса. – Разве мой посланник не передал тебе?..

– Несомненно, – поглаживая холку своего вороного, небрежно отвечал норманн. – Однако Эмма прибудет несколько позже. Она задержалась в Эрве, где моего брата неожиданно настиг недуг. Поэтому я велел ей остаться с ним. Брат привезет ее, как только прибудет обоз со всем необходимым для пира в лесу.

В отличие от больших королевских потех, на которые съезжалось неописуемое количество гостей, Ролло Нормандский предпочитал старый способ охоты, когда шум толпы не тревожил зверя до последней минуты. Поэтому, хоть здесь и не было обычных удобств, когда скрытые в чаще слуги подводят господам свежих коней и подают кубки с подкрепляющим, этот недостаток восполнялся диким азартом настоящей схватки, когда каждый мог рассчитывать только на себя, мог свернуть шею или загнать коня, явив, однако, неподдельную удаль. Это было непросто, довольно опасно, но и необыкновенно весело. Когда же ловля подходила к концу и добычу свежевали, появлялись слуги, ведущие под уздцы вьючных мулов, на полянах расстилались шкуры, ставились навесы на случай дождя, извлекались на свет божий яства и напитки. И Роберт внезапно отметил про себя, как горячеет его кровь в предчувствии опасной забавы.

Пробираясь по узкой тропе к месту начала гона, всадники выстроились гуськом, франки и норманны перемешались, делясь воспоминаниями о прежних охотах. Многие были давно знакомы и обменивались шутками, повсюду царило оживленное, приподнятое настроение. Солнечный осенний день, яркая палая листва, шуршащие на камнях побуревшие листья таволги – все настраивало на мирный лад. Загонщики ушли вперед еще до рассвета, чтобы поднять дичь и по сигналу начать гнать ее на ловцов. Главным трофеем должен был стать фантастически огромный тур, который с несколькими самками и детенышами избрал своими угодьями этот дикий ничейный край меж франками и норманнами.

Снэфрид ехала первой, молчаливая и сосредоточенная. Она ни разу не оглянулась, пропустив мимо ушей речи не раз обращавшегося к ней герцога Роберта. Лишь однажды она произнесла несколько слов, но так тихо, что он и не расслышал их. Зато с ехавшим следом Ролло беседа не иссякала. Ролло расспрашивал герцога о супруге и детях, оба они подшучивали над Карлом Простоватым. Даже вдовство венценосца стало предметом осмеяния. Кончина саксонки Фрероны никого не огорчила, да и сам Карл не слишком горевал о ней. Говорят, она слишком досаждала ему бесконечными обидами на своевольничавших при дворе фаворитов. Теперь Карл сватался к сестре английского монарха, и принцессу ожидают во Франкии, едва минет срок траура по королеве Фрероне. Впрочем, Карл уже давно нашел утешение на груди смазливого графа Арраского.

– Что происходит? – вдруг резко обернулся Ролло на шум позади. – В чем дело, Рагнар? – сердито спросил он у датчанина, который теснил конем с тропы лошадь молодого франка. Рагнар хищно осклабился:

– Пусть пропустит меня вперед, если жалеет круп своей кобылы. Разве я виноват, что мой конь ее недолюбливает?

Ролло нахмурился. Он знал, что гнедой жеребец Рагнара зол и строптив, но знал он и о том, что Рагнару под силу обуздать его.

– Не советую тебе портить нам начало лова, датчанин, – сурово проговорил он.

Рагнар коротко оскалился и рванул повод. Ролло взглянул на успокаивавшего лошадь молодого франка.

– О, это ты, посол? – усмехнулся он, узнав того, на ком сорвал на пиру свою ярость. – Надеюсь, ты больше не сердишься на меня? По-всякому бывает, когда хватишь лишку доброго вина.

Молодой франк невозмутимо смотрел на него. Он был без шлема, длинные волосы открывали лоб; взгляд темных глаз с ресницами, как у девушки, показался Ролло неожиданно твердым.

Над головами всадников застрекотали сороки, озабоченные вторжением чужаков в девственную чащу. Слева от тропы завиднелись покрытые мхом обгорелые руины построек. У подорожного камня белели отмытые дождями кости, тонкие побеги тянулись сквозь ребра грудной клетки. Лесная пустыня стала на время ареной увеселений, объединивших врагов. Всадники, скользя по запустению привычным взором, двигались далее. Под копытами лошадей потрескивали сухие желуди; ветви величественных буков, усыпанные орешками, щедро нависали над головами – и повсюду, куда ни взгляни, в солнечных лучах блестели паучьи тенета, провисшие под тяжестью росы. Пахло грибами, сыростью, умирающей листвой.

На прогалине показались загонщики. Ролло обменялся с ними несколькими словами.

– Туры хоронятся в глубине заболоченной низменности у реки. Огромный черный самец и две самки с детенышем. Оттуда их и погонят на нас, а с ними и прочую живность. Тур, говорят, неслыханно велик, так что потеха будет из тех, о которых слагают песни. Жаль, что мой скальд Бьерн Серебряный Плащ не смог прибыть со мной, дабы все увидеть своими глазами.

Он поднес окованный серебром рог к губам, и его гулкий зов всколыхнул лесную тишь, подавая сигнал к началу охоты. И тотчас лес наполнился гулом, ревом иных рогов, звоном бил, захлебывающимся лаем спущенных со сворок псов. Охотники пришпорили коней и понеслись сквозь чащу. Теперь всякий мог явить свое искусство верховой езды. Лошади и всадники теснили друг друга, ускоряя бег, спеша к узкой лощине, куда загонщики должны были выгнать зверей.

Ролло махом перелетел наполненную стоячей водой рытвину и едва успел припасть к гриве коня, пропуская над собой толстый сук. Он мчался напролом, не сбавляя скорости перед препятствиями в надежде первым встретить матерого зверя. В руке его было крепкое ясеневое копье с ромбовидным наконечником. Он перехватил его поудобнее, улыбнувшись предстоящей схватке с лесным великаном. Прямо перед ним из чащи вынеслось всполошенное шумом стадо ланей. Ролло не задержался ни на секунду, помышляя лишь о главной добыче сегодняшнего дня. Однако многие из охотников поддались соблазну. Послышались щелчки спускаемых тетив, засвистели стрелы. Пятнистые лани как подкошенные валились под копыта взмыленных лошадей.

– Сегодня будет отменная трапеза, – успел крикнуть Ролло поравнявшемуся с ним герцогу, но тут же вонзил шпоры в окровавленные бока коня.

Рыжей молнией мелькнула в траве лиса и кубарем покатилась по земле, сраженная метким выстрелом Снэфрид. Лебяжьебелая не остановилась ни на миг, посылая шенкелями кобылу вслед за конем мужа. Волосы ее рассыпались, в них запутались желтые листья ясеня. Ее бледное, как моржовая кость, лицо не изменилось, зато раскосые глаза метали пламя. Снэфрид на ходу наложила на тетиву новую стрелу, однако из-за этого вышла заминка на повороте, где ее обогнал Ги. За ним, яростно полосуя коня плетью, мчался Рагнар.

Внезапно его конь стремительно прянул в сторону – из-за кустов с ревом выскочил буро-седой кабан-секач. Рагнар, справляясь со вздыбившимся конем, видел, как мчавшийся впереди франк пронзил кабана выстрелом под лопатку. Датчанин выругался и уже хотел было двинуться дальше, но оглушительный визг дикой свиньи в подлеске привлек его внимание, и, позабыв о туре, викинг ринулся по следу.

Ролло, сцепив зубы, гнал своего вороного в лощину. На крутом спуске, где из-под копыт коня посыпались градом мелкие камни, пришлось натянуть поводья. Он видел, что Роберт также сдержал коня и взялся за рогатину. Следом из зарослей появился воин-посол, правя конем мастерски, одним корпусом. В каждой руке у него было по дротику.

Теперь они оказались перед самой лощиной. Звуки рогов, лязг металла и собачий лай слышались теперь совсем близко. Наконец в сотне локтей перед ними раздались тяжкий топот, треск кустов и ломающегося подлеска. И сейчас же гигантский черный тур с низко опущенной головой и налитыми кровью глазами предстал их взорам. Казалось, лес и земля содрогнулись, когда этот гигант, между кончиков рогов которого могла проехать вилланская повозка, завидев охотников, испустил хриплый протяжный рев.

– Есть! – захохотал Ролло и что было силы пришпорил коня. – Это он! – Конунг промчался совсем рядом со зверем. Тур ревел и рыл землю, словно готовясь к прыжку. Ролло метнул копье и грязно выругался, заметив, что оно, оставив на боку зверя глубокую кровавую отметину, отскочило, а древко его переломилось. Не больше вреда причинила ему и рогатина, которую обеими руками метнул Роберт. Она пробила мясистый загривок зверя, приведя его в неистовство, и теперь и герцог, и Ролло вынуждены были гнать коней, спасаясь от ослепленного яростью тура. Положение еще более усугубилось, когда они оказались между туром и неожиданно появившимися из чащи самками с детенышем. И если бы не выскочившие следом с громким лаем гончие, отвлекшие внимание животных, и норманну, и франку пришлось бы туго.

В неглубокой лощине стоял неимоверный шум. Тур ревел, мечась из стороны в сторону, вздымая вихри палой листвы и отбиваясь от наседавших псов. Одним поворотом корпуса он разбрасывал их, как чурки в детской забаве. Подцепив рогом беснующегося вожака стаи, он отшвырнул его, пронзенного насквозь, так, что визжащее тело обрушилось на круп лошади одного из франкских охотников, и та, почуяв дымящуюся кровь, сделала отчаянный скачок, сбросив всадника. Не помня себя от страха, охотник, хлюпая в болотной жиже, ринулся в кусты, однако не успел укрыться, так как одна из самок, нагнав, опрокинула беднягу, и его череп хрустнул, как прошлогодний желудь. Теперь уже нельзя было различить, кто за кем охотится. Рев, собачий лай, вопли, заливистое ржание лошадей – все смешалось в яростном водовороте травли. Охотникам все труднее было справляться со взмыленными лошадьми, огромные звери ревели и копытили землю, разбрасывая собак, втаптывая их в кровавую грязь и кидаясь на всадников.

Первой пала одна из самок. Она уткнулась в трясину, все еще роя задними ногами почву. Из-под ее лопатки торчал короткий дротик.

– Браво, анжуец! – Роберт пронесся галопом мимо Ги. Он видел, как юноша, едва успев увернуться от рогов черного тура, метнул второй дротик в спину ревущего зверя. Но, хотя оружие и глубоко вошло в тугой бугор мышц под лопаткой тура, он лишь ранил его. Казалось, лесной исполин непобедим.

Однако спустя минуту-другую тур начал пятиться от всадников и, увязая по брюхо в болоте, предпринял отчаянную попытку уйти. Страх смерти превозмог ярость зверя. Ступив на сухой склон, тур, круша чащобу, неистовым галопом понесся прочь. Ролло, крича, поскакал за ним, заставив коня перепрыгнуть через сраженного стрелой Снэфрид детеныша. Роберт присоединился к нему, оставив другим охотникам управляться с самкой.

Теперь оба неслись, видя перед собой только аспидно-черную спину тура. Зверь двигался с колоссальной скоростью, словно не чувствуя боли и не страдая от потери крови. Он пересек заводь и, круша стволы молодых рябин, углубился в чащу. Теперь поспевать за ним стало особенно трудно. Лес становился все гуще, всадникам то и дело приходилось преодолевать завалы. Они начали отставать, в то время как зверь, напуганный и взбешенный, казалось, не знает усталости. Один раз, однако, запутавшись в валежнике, он упал на передние ноги, но тут же вскочил и, огласив лес трубным ревом, устремился вперед с удвоенной силой.

– Проклятие! – кричал Ролло, словно подстегивая себя самого. – Он движется в сторону старой дороги. А за нею – заболоченные луга! Скорее! Он может уйти!

Однако того, что произошло, когда тур выскочил на опушку и понесся по открытому склону, никто не мог ожидать.

Ослепленный болью и страхом, зверь не заметил двигавшийся по дороге обоз. Три тяжело нагруженные повозки и несколько вооруженных норманнов показались ему ничтожным препятствием, и он, сопя и мотая головой, повернул в их сторону. Своей жертвой он избрал средний возок, рядом с которым ехала верхом рыжеволосая всадница на изящной буланой лошадке. Заметив тура, она замерла, натянув повод и расширенными от ужаса глазами глядя на несущееся на нее чудовище.

Ролло не сразу обнаружил это, отвлекшись на треск кустов справа. Оттуда стремглав вынеслась Снэфрид. В ее руках был лук, но она едва не выпустила его, когда ее серая кобыла засеклась и женщина повисла на ее холке, вцепившись в гриву.

«Не следовало брать ее на столь опасную травлю», – мелькнуло в голове у Ролло. Но уже в следующий миг он начисто забыл о Снэфрид.

– Прочь! Скачи прочь! – закричал он, видя, как Эмма, словно в столбняке, глядит на надвигающегося на нее тура.

Ролло с силой вонзил шпоры в бока жеребца, успев заметить, что возницы и сопровождавшие обоз слуги со всех ног кинулись бежать кто куда. Бран, ехавший в голове обоза, махал руками и что-то кричал, разворачивая коня. Эмма, наконец опомнившись, хлестнула лошадь. Кобыла сделала резкий скачок в сторону – и это спасло всадницу, ибо огромный зверь, словно живой таран, налетел на крытую повозку и опрокинул ее вместе с запряженными в нее мулами. Столкновение остановило бег тура. Он отступил, оседая на задние ноги и тряся рогами, издал угрожающий рев и уже в следующее мгновение с поразительным для столь колоссального животного проворством развернулся.

Ролло показалось, что время остановилось. Только что сделавшая стремительный скачок кобыла Эммы, храпя, поднялась на дыбы и тяжело повалилась на бок, придавив испуганно кричащую девушку. Не помня себя, Ролло метнул зажатый в руке дротик, но расстояние было слишком велико и оружие не достигло цели. Он видел, как Эмма, освободившись, пытается встать на ноги, но тур уже наклонил голову и, роя копытами землю, изготовился к нападению. В тот же миг норманн оказался рядом, его взмыленный конь вскинулся, и Ролло стремительным броском швырнул свое тело на хребет черного гиганта.

В первую секунду тур от неожиданности замер, и Ролло хватило этих мгновений, чтобы вырвать из его загривка рогатину герцога. Но воспользоваться ею он уже не успел. Теперь все его усилия были сосредоточены лишь на том, чтобы удержаться на спине ревущего, как вулкан, зверя. Выронив рогатину и вцепившись в шерсть позади рогов чудовищного быка, Ролло закружился вместе с ним. Тур бил крупом, скакал, метался из стороны в сторону, пытаясь сбросить оседлавшего его врага. Голова Ролло шла кругом, он не слышал крика Снэфрид, не видел гарцующего неподалеку на взмыленном жеребце герцога Роберта с боевой секирой, не замечал Брана с дротиком, не решающегося метнуть его из опасения угодить в конунга. И лишь когда его ногу выше сапога обожгла резкая боль, он громко вскрикнул, невольно ослабил хватку и сейчас же, как камень, пущенный из пращи, перелетел через рога тура и рухнул в кустарник у дороги.

Пожалуй, если бы кустарник не смягчил удара, Ролло испустил бы дух. Но и без того сознание его затуманилось, он резко выдохнул и широко открыл глаза, различив черный силуэт, стремительно приближающийся к нему. «Твой час настал», – шепнул угасающий разум.

Однако в тот миг, когда тур все еще тряс головой, избавившись от непривычной тяжести на спине, герцог Роберт пришпорил коня и обрушил на его череп страшный удар секиры. На миг показалось, что даже это не в силах остановить зверя, хотя лезвие ушло в плоть по рукоять; фонтаном брызнула густая струя темной крови, а древко секиры вырвалось из рук герцога. Свирепая тварь сделала еще несколько шагов, уперлась рогами в землю рядом с неподвижным Ролло и рухнула, утробно урча, так что норманн ощутил, как глухо загудела земля.

Какое-то время Ролло лежал, постепенно приходя в себя и начиная различать окружающее. Его лицо и одежду покрывала густая турья кровь; не веря глазам, он глядел на гигантскую черную тушу, подрагивавшую в последних конвульсиях.

– Рольв!

Снэфрид на скаку спрыгнула с лошади и бросилась к нему. Упав на колени, она принялась ощупывать конунга.

– Ру, ты цел!

Бран, бледный, как призрак, склонился над ним.

– Слава норнам, – Ролло потряс головой и приподнялся, успокаивающе коснувшись щеки Снэфрид. Взглянув на Брана, он спросил:

– Что с девушкой, Бран?

– С Эммой? Она идет сюда.

– Бык не задел ее?

– Клянусь Валгаллой, если бы этот черный тролль зацепил этакую пичугу, она бы и шагу больше не ступила.

Тролль… Ролло окинул взглядом рогатое исчадие. Взгляд его задержался на застрявшей в раскроенном черепе секире. Брови Ролло дрогнули, он перевел взгляд на соскакивающего с коня герцога Нейстрийского.

– Похоже, у тебя, Роберт, сегодня был неплохой шанс окончательно избавиться от меня!

Роберт с усилием вырвал секиру из туши.

– Не мог же я упустить царственную добычу! Сегодняшняя охота не походила ни на что из того, что мне приходилось видывать.

Ролло расхохотался, но внезапно застонал. Только теперь он заметил оперение стрелы, пробившей его ногу выше сапога. Конунг нахмурился:

– Эта стрела с черным оперением принадлежит тебе, Сванхвит!

Снэфрид нахмурилась и сокрушенно покачала головой:

– Демон толкал меня под руку. Я целилась в зверя.

Мгновение он глядел на нее, затем взялся за древко стрелы и с силой рванул его. Стрела поддалась, но железный наконечник остался в теле. Ролло выругался сквозь зубы. Снэфрид, пытаясь помочь ему, ощупала тонкими пальцами рану, но наконечник сидел глубоко и его не удавалось извлечь.

– Я промахнулась, Рольв. Это моя вина.

Ролло угрюмо глядел на нее. Благодаря Снэфрид он мог сегодня погибнуть. Женщины во время травли всегда помеха. Даже такие, как Лебяжьебелая.

Однако Снэфрид считала иначе.

– Это из-за нее, – она гневно взглянула в сторону стоявшей неподалеку Эммы. – Эта рыжая не стоит того, чтобы так рисковать из-за нее.

Ролло не ответил. Ощупав бедро, он убедился, что может ходить. Стрела не задела кость, и хоть кровь продолжала сочиться, боль была терпимой.

Роберт сказал, наблюдая за Ролло:

– В моей свите есть человек, который воспитывался при монастыре. Там его обучили врачевать. Он поможет избавиться от наконечника.

Ролло одобрительно кивнул, наблюдая, как Роберт принялся свежевать тура. Первый надрез должен сделать именно он. Остальным займутся подручные. Конунг ощутил слабый укол зависти, увидев, как Роберт берет тяжелый тесак. Внезапно, перехватив взгляд норманна, герцог протянул ему клинок, обратив его рукоятью вперед.

– Мы оба уложили этого зверя. Если бы ты, Ру, не был столь лихим наездником и не оседлал быка, я не мог бы благодарить тебя за то, что ты спас жизнь Эммы.

Ролло коснулся рукояти.

– Сдается мне, что мы уже продлили наше с тобой перемирие.

Он улыбнулся, и Роберт сдержанно ответил ему:

– Тогда у меня сегодня была поистине удачная охота, – проговорил он, уступая Ролло место у чрева поверженного тура.

Широкое отточенное лезвие легко вошло в подреберье, и Ролло, держа рукоять обеими руками, повел его до самого паха поверженного великана. Хлынула дымящаяся перламутровая груда внутренностей – пожива псам. Ролло вернул клинок хозяину, обошел тушу и вытер руки о густую жесткую шерсть. При ходьбе он заметно припадал на раненую ногу.

Постепенно к дороге стали стекаться охотники. Среди них был и Ги.

– Эй, анжуец! – окликнул его Роберт. – Здесь не обойтись без тебя.

Тот самый юноша, с которым пыталась поговорить Эмма и которого Ролло ударил на пиру, оказался вдобавок и лекарем.

– Что ж, воин, теперь у тебя появилась возможность вернуть мне долг, – заметил Ролло.

Юный франк в молчании осмотрел рану.

– Ты мог бы довериться и мне, – с обидой проговорила Снэфрид, однако настаивать не стала, понимая, что муж сердит на нее. Отвернувшись, она стала глядеть, как Бран возится с лежащей лошадью Эммы.

Ги отошел к повозкам и переговорил о чем-то с людьми Ролло. Те закивали, и вскоре в одном из тюков нашелся беленый холст. Юноша оглядел его и велел нарезать полосами. Ролло нахмурился, заметив, как юноша обратился к Эмме и та стала лить ему на руки вино из меха.

– Эмма! Подойди ко мне, – окликнул ее Ролло.

Они приблизились вместе с франком. Юноша присел возле Ролло и стал промывать рану, Эмма же глядела в лицо конунга.

– Вы спасли меня сегодня, мой господин. Я буду молить за вас Бога и его Пречистую Матерь.

Ролло охнул, когда франк задел скрытый в ране наконечник, но почти сразу ему стало немного легче.

– Что с тобой случилось, Эмма? Ты, похоже, просто дразнила тура. Разве ты не могла попросту уступить ему дорогу? Или я плохо научил тебя держаться в седле?

Эмма опустила голову, взволнованно теребя прядь волос.

– Я испугалась, – удрученно вымолвила она наконец. – А потом… Я не знаю, что случилось потом с моей бедной Ригунтой…

– Зато я знаю, – произнес подошедший Бран. В руке его была зажата стрела.

– Буланую кобылку угостили прямиком в сердце, – произнес он так, чтобы его слова не дошли до ушей гомонящих вокруг охотников.

Ролло мрачно вглядывался в черное оперение стрелы. Он заскрипел зубами, когда франк сделал прокаленным ножом надрез и, запустив пальцы в рану, вырвал из нее окровавленное зазубренное железо.

Когда способность рассуждать вновь вернулась к нему, Снэфрид уже стояла перед ним.

– Я промахнулась, – решительно и твердо заявила она.

– Дважды, – процедил сквозь зубы Ролло.

Женщина с готовностью кивнула.

– Так было угодно богам. Но, клянусь великой Фригг, я метила только в зверя.

– Раньше ты стреляла лучше, Снэфрид Сванхвит!

– Да. Всякая рука слабеет без постоянных упражнений.

Она чувствовала на себе испытующий взгляд Ролло. Бран также поглядывал на нее недоверчиво. Но Снэфрид выдержала все это совершенно невозмутимо.

– Просто не повезло, – она покачала головой, откинула косы за спину и отправилась взглянуть на выносимые из лесу трофеи охоты. Не считая черного тура, с которого уже сняли шкуру, это были две бурые самки, убитый ею детеныш тура, а также лани, пара вепрей, дикая свинья, олени и множество мелкой дичи. Ролло видел, как Снэфрид, подняв за хвост огненно-рыжую лису, разглядывает ее. От разведенного невдалеке костра повалил дым. В его клубах фигура Снэфрид казалась Ролло бесплотным духом. Он был уверен, что эта женщина бесконечно предана ему и в самом деле пыталась спасти, а не ранить. Но Эмма… В ее отношении к франкской принцессе сквозило пренебрежение, а подчас и холодная неприязнь. К тому же она была сильно разгневана на девушку после того, как та оказалась в их опочивальне. Однако это не повод, чтобы пытаться лишить ее жизни. Эмма – избранница Атли, единственная из женщин, какую он пожелал видеть своей супругой. И Снэфрид не может с этим не считаться. Она не смогла дать Ролло наследника, и не будь у конунга младшего брата, вряд ли ей удалось бы удержать его подле себя.

Ролло поразился этой мысли. Прежде подобное никогда не приходило ему в голову, ибо он всегда считал себя должником Снэфрид. К тому же Атли болен, слабеет буквально на глазах… и так непопулярен в Нормандии. Но нет! Ролло резко встряхнул головой. Он помнит предсказание в Упсале, гласящее, что они всегда должны оставаться вместе с братом, как помнит и то, что Атли покинет этот мир раньше его… Он не хотел об этом и думать.

– Готово, – закрепив чистую повязку, юноша поднялся на ноги.

Ролло привстал, испытывая облегчение.

– Я должен отблагодарить тебя, воин.

Он снял висевший на перевязи охотничий рог – чеканного серебра, с инкрустацией слоновой костью и янтарем. Истинно королевский подарок. Но молодой франк вскинул голову и отвернулся.

– Он все еще гневается на меня, – заметил Ролло подошедшему герцогу. – Я ударил его, когда он был гостем в моем доме.

– Вполне возможно, – согласился герцог. – Этот юноша не простой вавассор. Он сын графа Анжуйского Фулька Рыжего.

Ролло никак не отозвался на его слова. Сунув рог за пояс, он, прихрамывая, направился к Брану с тем, чтобы распорядиться о погрузке дичи в повозки. Несколько слов – и дело пошло как бы само собой. Роберта всегда поражало умение Ролло лаконично и коротко формулировать приказы. Поистине он прирожденный правитель, и Франкон, возможно, прав, намереваясь служить ему. Следует возблагодарить небеса, что Нормандией правит этот конунг, а не дикарь, подобный датчанину Рагнару, чей конь сейчас показался из зарослей тальника и ольхи. Едва ли удалось бы ужиться с ним. Нет, он, Роберт, нисколько не жалеет, что спас сегодня своего врага. Хотя и совсем непредумышленно.

Теперь герцог глядел на Эмму. Они едва обменялись с нею несколькими словами. Время сделало их снова абсолютно чужими и отдалило. Голос крови не зазвучал в них при встрече. Девушка выглядела подавленной происшедшим. Она безмолвно сидела на одной из повозок, не сводя глаз с прихрамывающего Ролло. Роберт вспомнил речи Франкона. Сегодня он видел своими глазами, что Ролло готов рискнуть жизнью ради франкской принцессы. Что касается ее самой, то стоит только взглянуть на нее, чтобы более не оставалось сомнений в ее чувствах. Несложно догадаться, что Снэфрид предприняла сегодня попытку разом разрешить все затруднения, избавившись от пленницы. И если это так, значит, епископ прав.

Много позднее, когда дичь уже жарилась над углями, а обоз потянулся в Вернонум (с ним были отправлены и обе женщины), Ролло и герцог повели наконец речь о главном.

– Я уже говорил, что обязан тебе, и если нужен мир – я готов выслушать твои условия, – начал Ролло, когда они удалились от остальных охотников к опушке леса. Оба держались непринужденно, однако неподалеку от каждого из них расположилось по вооруженному воину – на стволе поваленного бука уселся Ги, а у кустов, облокотясь о древко секиры, застыл Рагнар. Они находились достаточно далеко, однако оба невольно прислушивались, стремясь уловить, о чем беседуют правители.

– Не стоит помнить о таких мелочах, Роллон, – жуя пахнущее дымом мясо, возразил Роберт. – Охота есть охота, и если нам случается смотреть друг на друга, как на дичь, то по крайней мере не тогда, когда мы вместе гоним зверя. Сегодня я доволен, хотя и признаюсь, что в миг азарта вовсе не помышлял о твоем спасении. Скорее о таком трофее, как рога этого чудовища.

– И тем не менее ты многого добился, сделав меня своим должником. Мне ли не знать, что тебе как никогда необходим мир с норманнами. С Рихардом Бургундским вы на ножах. Тебе без конца приходится отправлять часть своих людей во владения брата твоей супруги Герберта Вермандуа, ибо тому не под силу сдерживать его воинственного соседа Бодуэна Фландрского. А Эбль Пуатье скорее готов подчиниться Вильгельму Аквитанскому, нежели тебе. Поистине тебе сегодня неслыханно повезло на охоте!

Роберт невольно усмехнулся, глядя на Ролло.

– Как мало в тебе, Роллон, осталось от того варвара, каким ты явился с севера, не желая признавать ничьей власти и надеясь лишь на силу своего меча. Теперь ты знаешь все и вся, и следует отдать должное – у тебя отличные осведомители. Но главное не это, а то, что ты не только твердишь о непобедимости воинов Одина, но и взвешиваешь, как обстоят дела у твоих недругов. Ловец удачи, король моря, умер. Ему на смену идет мудрый герцог Ру Нормандский.

Роберт нарочито воспользовался франкским титулом, подменив им титул конунга-короля, которым именовался сам Ролло. Пусть эта мысль войдет в него и дремлет до нужного часа, когда он готов будет принять герцогство вместо мысли о венце. Ибо корона не для него. Он готов считаться с ним как с равным, но не как с повелителем.

Жестом, каким поднимают чашу, Ролло поднял кинжал с нанизанным на него куском сочного мяса, давая понять Роберту, что оценил похвалу. Будь это не Ролло, а иной, герцог счел бы себя задетым подобной небрежностью. Но это был Ролло, дикарь, с которым никто не мог ужиться, потому что по-прежнему в нем видели кровавого завоевателя. Роберт много размышлял о Роллоне Нормандском после встречи с епископом Руана. Он, конечно, учитывал, что этот северянин по-прежнему представляет опасность. Но пусть он трижды чужак и язычник, Роберт вынужден был признать, что Ролло превратил испепеленный край в цветущее герцогство, где христианство мирно уживалось с язычеством и где строительство и торговля велись куда живее, чем в исконных землях франков. Этот северянин блестяще справлялся с обязанностями правителя и в мирное время, с этой каждодневной рутиной многолетних тяжб и споров, возмещений убытков, преодоления сопротивления тех, кто еще не смирился и кого нельзя оттолкнуть даже в угоду собственной гордыне. Все это было зачастую куда сложнее, чем жизнь воина-завоевателя, покорителя многочисленных племен. Поэтому, когда Роберт впервые узнал, что, помимо набегов и войн, его сосед-викинг задумал освоение покоренных территорий Северной Нейстрии – от Фландрии до Бретани, – он не счел его серьезным соперником. Когда же Ру разбил и рассеял в Нормандии собственных соотечественников, чтобы укрепить свою власть, герцог пил за его здоровье, восклицая:

– Сила ломит силу, как говорили встарь! Что ж, пусть эти северные волки напьются собственной крови, и тогда мы, с Божьей помощью, вышвырнем их из отчины Карла Великого.

Да, Роберт надеялся сделать то, что оказалось не под силу ни его отцу, ни брату-королю. «Когда двое дерутся – радуется третий», – любил повторять он, пока внезапно не осознал, что в Нормандии идет не беспрестанная борьба единоплеменников за власть, а планомерное объединение их в сильное, хорошо организованное воинство, во главе которого стоит конунг, которого уже не устраивают обычные грабительские набеги и короткая слава викинга, не слепит блеск отступного золота и который решительно распространяет свою власть на всю Северную Нейстрию. Более того, Ролло удалось удержать эту власть и укрепить ее. И первым признаком этого стали попытки Карла Простоватого заключить с ним мир. Когда же северянин отверг предложение Карла, Роберт разочаровался в нем, решив, что он такой же воинственный безумец, как и его соотечественники, лишь немногим более удачливый. Однако, отринув Каролинга, северный завоеватель пожелал вести переговоры с ним – и Роберт был польщен. Это означало одно: в мнении воинственных варваров он, Робертин, герцог франков, весил куда больше, чем помазанник и венценосец. Нет, не сразу сложились их добрые отношения. И когда к Ролло стали стекаться толпы франков, ибо его земли были свободны, – он нуждался и в воинах, и в мастеровых, а вера пришлых его не занимала, – гордый Робертин вынужден был пуститься в переговоры с ним. Он прибыл к Ролло с целым войском, опасаясь коварства «королей моря», а закончилось дело охотничьей потехой. Уже тогда ему пришелся по душе этот неглупый дикарь с ослепительной дерзкой улыбкой и проницательными глазами. И Роберт не оскорбился, услышав однажды:

– Ты силен, герцог Нейстрийский, и тот, кто убьет такого врага, как ты, мигом обретет высокое место в Валгалле. Хотел бы я оказаться этим героем.

Тогда Ролло был еще крайне воинственно настроен, и схватки с его викингами изнуряли воинство Роберта. Со временем меж ними начали заключаться редкие перемирия. Дольше других затянулось то, что было заключено после пленения Роллона Робертом. Именно тогда Роберт начал понимать, что перед ним уже не викинг, а государственный муж, ставящий интересы своих земель выше личных обид.

– Послушай, Ру, желал ли бы ты породниться со мною? – неожиданно спросил Роберт, и едва он это произнес, как в нем окончательно окрепла уверенность в своей правоте. – Я хочу предложить тебе… предложить руку моей племянницы Эммы.

Ролло, казалось, изумился сверх всякой меры. Роберт немедленно воспользовался этой заминкой:

– Разумеется, я чту и признаю права твоей супруги, однако она, к прискорбию, несмотря на всю ее великую красоту, бесплодна, ты же ныне не «король моря», которому нужна женщина, чтобы согреть постель в те короткие промежутки времени, когда он оставляет драккар и ступает на твердь. Ты правитель, которому надлежит думать о продолжении и величии его рода. Ты слишком многого добился в жизни, Ру Нормандский, чтобы лишить этого своих потомков. Эмма хороша собой, к тому же женщины нашего рода славятся своей плодовитостью. Это прекрасная сделка, Роллон, клянусь небом!

– И единственное условие, какое ты, герцог, ставишь мне, предлагая руку франкской принцессы: я должен принять веру Христа.

– Это разумеется само собой.

Ролло дожевал мясо и принялся пучком сухой травы полировать лезвие кинжала.

– Эмма красивая девушка, – рассуждал он, как бы не замечая Роберта. – И раз уж она угодила в плен, из которого тебе не под силу ее вызволить, ты решил разрешить все полюбовно. Ты хитер, Роберт. Ты готов допустить, чтобы Эмма рожала мне сыновей, а я ради этого должен гнать своих людей к купели Бога нищих? Но ты до сих пор ничего не понял! Нет на свете более прискорбного зрелища, чем герой, который позволил себе опуститься на колени, ибо даже перед Одином и Тором мы не гнем спину!

Роберт задумчиво поглаживал холеную золотистую бородку.

– Ты сам знаешь, Роллон, как много почитателей Одина, прославленных скальдами, приходили к убеждению, что новая вера заключает в себе множество достоинств. Так происходит повсюду: и в странах англов, и на юге, в стране ромеев. И это не мешало им оставаться героями. Ни единое имя норманна, принявшего христианство, не было опозорено, и даже в твоем Ротомагусе крещеные норманны не стоят ниже почитателей воинственного Тора с его молотом. Почему же ты так упорствуешь?

– Потому что я не привык принимать чужие условия. Я предпочитаю диктовать свои.

– Ты снова заговорил как варвар, – сухо заметил Роберт.

– Вовсе нет, – покачал головой Ролло. – Я говорю как человек, который добился в жизни немалого, не уповая ни на одного из богов. Потому-то мне и трудно смириться с тем, что все решает не моя воля, а нечто стоящее выше меня.

Роберт какое-то время молчал. Этот викинг имел все основания говорить так, и сейчас не время толковать о прихотях судьбы и о том, что сегодня возвысившийся может быть завтра низвергнут. Это дело священников, и хотя Роберт сам был светским аббатом, он понимал, что никому не поколебать столь закоренелого язычника. Поэтому он сказал:

– Я не предлагаю тебе уверовать в нашего Бога. Всему свое время, и, надеюсь, когда-нибудь ты сердцем примешь учение Спасителя. Но я предлагаю тебе креститься и признать Христа, как это сделали многие из твоих людей. И тогда Эмма сможет стать твоей законной супругой. Ты слышишь ли меня, Ру? Я не намерен убеждать тебя в истинности христианской доктрины, но я обращаюсь к твоему разуму, ибо ты не хуже меня усвоил истину: чтобы добиться чего-либо в этой жизни, всегда приходится чем-то поступиться. Даже ваш Один отдал один глаз ради того, чтобы заглянуть в источник мудрости.

Поймав удивленный взгляд Ролло, герцог усмехнулся:

– Ты достаточно знаешь о франках, Ру. Почему же тебя дивит, если меня интересуют мои соседи-норманны и их религия? И мне немало известно о вас.

– Тогда тебе должно быть известно, Роберт, что в Нормандии Эмма считается невестой моего брата.

Он произнес это негромко, но Роберта поразила безысходная печаль, звучавшая в голосе норманна. Однако он не подал виду, что уловил ее.

– Я это знаю. Поэтому и просил тебя, чтобы ее подлинное имя было скрыто. И прежде всего потому, что в глаза Эмму величают невестой Атли Нормандского, за глаза же о ней толкуют как о твоей наложнице. Погоди, не хватайся за оружие. Разве не дали вы повода, чтобы появились подобные слухи? А не далее как сегодня я видел, что ты был готов погибнуть ради нее, оседлав обезумевшего тура.

– Это так, – согласился Ролло. – Я хотел спасти твою племянницу, франк, но это еще не значит, что я готов на ней жениться. Пусть она и засела в моем сердце, подобно отравленной стреле, но я не потерял голову и не причиню из-за этого боли моему брату. Атли – мой единственный родич, и не в моих силах лишить его женщины, которую он сам для себя избрал.

Он умолк, но в его молчании сквозила недоговоренность. Герцог, привыкший во всем усматривать подоплеку, решил было, что после того как Атли Нормандский утратил всякое влияние в глазах норманнов, Ролло пытается исправить положение, связав его с женщиной королевской крови. Однако Роберта никак не устраивал подобный оборот – он помнил слова епископа Франкона, что Атли не заживется на этом свете. Он был достаточно искушен, чтобы принять отказ Ролло, зная по опыту, что, если тебя не устраивает сиюминутное решение, лучше отложить его до более подходящих времен. Поэтому он осторожно перевел разговор на вороного жеребца Ролло, затем стал расспрашивать о выведенной во владениях норманна новой выносливой и рослой породе лошадей, которая уже стала именоваться нормандской. Роберт знал, что к этой теме Ролло неравнодушен, и когда понял, что удалось обойти вопрос о судьбе Эммы, повел речь о том, чтобы часть воинов Ролло приняла вместе с франками участие в войне с Фландрией. Однако, как тонко он ни вел разговор, ему не удалось скрыть удивления, когда норманн немедленно выдвинул встречное условие, потребовав, чтобы Роберт поклялся не вмешиваться в его отношения с Бретанью.

Оба собеседника выказывали крайнюю осторожность. Роберт скрывал, что ему известны завоевательные планы Ролло и его соглашение с норманнами в Аквитании, Ролло же не подавал виду, что понимает: Роберт хочет поправить свои дела за его счет. Ни слова больше не было произнесено о судьбе Эммы, хотя оба сознавали, что эта девушка еще сыграет свою роль в их отношениях. В глубине души Ролло был удовлетворен, что Роберт предложил ему руку принцессы. Пожалуй, этим и объяснялось его спокойное благодушие, он был уступчив даже более, чем можно было ожидать.

Рагнар, сидевший поодаль, рассеянно прислушивался к их беседе. Ему удалось расслышать, как Ролло отверг предложение франка насчет рыжей, и это погрузило его в состояние, подобное меланхолии, насколько меланхолия вообще могла быть свойственна этому варвару. Медленно согреваясь в лучах неяркого осеннего солнца, датчанин грезил о Снэфрид. Сейчас он явственно видел ее тело – белое, сильное и в то же время такое податливое, слышал ее гортанное рычание и думал о ранах, оставшихся на его плечах и груди после соития с этой валькирией, словно после схватки с бешеной рысью. «Я позову тебя», – сказала она ему на прощание, и теперь Рагнар ждал своего часа, словно хищник в засаде, порой сам дивясь той власти, что приобрела над ним эта колдунья. Рагнара не пугали ее чары, скорее наоборот, а главное – ему не терпелось бросить вызов самому Ролло, уведя его королеву. Эти мысли умеряли горечь от сознания, что Снэфрид влюблена в Ролло и вьется вокруг него, как плющ вокруг дуба… Сейчас он наблюдал, как у костров борются коренастый франк, гибкий и увертливый, и огромный викинг с медвежьей ухваткой, но слишком пьяный, чтобы поспеть за бойким франком. Рагнар скрипнул зубами, когда франк ловкой подсечкой свалил норманна, а наблюдавшие за поединком воины, франки и норманны, разразились хохотом. Рагнар не мог понять благодушия соотечественников, словно и не замечавших, что повержен в пыль викинг. Как не понимал и долгих бесед Ролло с герцогом Нейстрийским. О, он, Рагнар, не стал бы тратить время на пустую болтовню. В два счета он захватил бы герцога, и тогда пусть вся Нейстрия собирает по грошу громадный выкуп. Но Ролло нужны не золото и не воинская слава. Не будь он столь щепетилен, он уже мог бы стать королем всех этих земель. Странная нерешительность! И стоит ли такой человек, чтобы ему служили, если он готов идти на любые уступки франкам только потому, что герцог оказался удачливее на охоте?

Сидевший по другую сторону поляны Ги горько жалел в эти минуты, что запомнил так немного слов из языка северян. Лишь одно юноша уловил определенно – Роберт и варвар приняли некоторое решение, касающееся его невесты. И хотя он напрягал слух до предела, выяснить суть дела ему удалось, лишь когда они с герцогом возвращались.

Нагнав Роберта, Ги в упор спросил: как тот намерен поступить с Эммой? Не будь герцог сейчас в столь благостном расположении духа, он огрел бы дерзеца плетью. Однако сейчас он лишь небрежно бросил:

– Ты докучаешь мне, анжуец. Эмма моя племянница, и одному мне решать, как распорядиться ее судьбой.

– Но, мессир!.. Я докладывал вам, сколь опасно Эмме оставаться у норманнов. Они обращаются с ней вовсе не так, как принято вести себя с женщинами столь высокого рода, и это опасно. Вы должны ей помочь.

Роберт нетерпеливо повел плечами.

– Поверь, Ги, норманны обращаются со своими женщинами гораздо мягче, чем франки. А если, по твоим словам, ты видел ее на пиру, это значит, что они признали ее своей. Сегодня Ролло рискнул жизнью ради девушки, и я убежден, что, пока она под его покровительством, ей ничего не угрожает.

– И вы готовы смириться с тем, что она по-прежнему остается на положении пленницы?

– Разве у меня есть выбор? Ее стерегут как зеницу ока, и все попытки похитить ее ни к чему не привели.

– Это были негодные попытки, мессир! – вскричал Ги.

– Ого! – герцог оглянулся на анжуйца, и взгляд его стал жестким. – Похоже, ты все еще надеешься, юнец, что Эмма станет твоей?

– Мы принадлежим друг другу перед Богом, государь! Мы помолвлены, и этим все сказано.

– Чепуха, – фыркнул герцог, удивляясь, почему все еще столь мягок с этим упрямым мальчишкой, однако когда он заговорил вновь, голос его звучал угрожающе: – Вы были помолвлены еще несмышлеными детьми, и, как поведал мне Одон Музыкант, твой духовный отец, ты сам противился этому браку. Я расторг вашу помолвку по праву ближайшего кровного родственника Эммы, тогда как Пипина Анжуйская, заключившая от имени Эммы этот договор, не имела на нее никаких прав. Эмма больше не невеста тебе, ибо наследник анжуйского графа вовсе не пара франкской принцессе. Я скорее просватаю ее за такого правителя, как Роллон Нормандский, нежели отдам тебе.

– Роллон Нормандский? – задохнулся Ги. – Святые угодники! Этот варвар, убийца, вместилище скверны?

Роберт промолчал, и потрясенный юноша прекратил расспросы и придержал коня, постепенно отставая. Минуты шли, и бледность на его лице сменилась выражением отчаянной решимости. Нет, он никому не отдаст эту девушку. Она принадлежит ему, и они любят друг друга. Он не забыл поцелуев и клятв в ночь, которую они провели на алтаре старых богов, и ради этой ночи он изменил свою судьбу. Он отказался от намерения стать духовным лицом и удалиться от мира, отказался подчиниться воле отца и подыскать другую невесту. Ему нужна была одна она, и когда до него дошла весть, что Эмма из Байе является пленницей Роллона Нормандского, он отправился в Париж к герцогу Роберту, ибо верил, что только этому властителю под силу вырвать ее из страшного плена. Ради этой цели он изменил самого себя и стал вавассором Роберта вопреки повелению отца вернуться в Анжу. И вот теперь, когда он, наконец, вновь обрел Эмму, эту улыбку и голос, тепло глаз, ему говорят, что отныне она останется у норманнов, ибо этому не противится сам Роберт Парижский. Но Ги не желал так просто сдаваться. Сами небеса предназначили их с Эммой друг для друга. Он помнил, как она приблизилась к нему на пиру, несмотря на запрет варваров. Нет, он никогда не отдаст ее им!

Сдвинув брови, Ги отыскал взглядом плащ герцога Роберта, светлевший в сгущающихся сумерках в голове отряда. Этот человек, которому он служил столь верно, сегодня предал его, а значит, у Ги есть теперь право поступить так же. Он вдруг почувствовал, что ненавидит герцога, но теперь он знал, как действовать. Недаром он целый год прослужил у Роберта и писцом, и конюшим, и посланником. Ему ведомо то, что Роберт скрывает ото всех: кто такая на самом деле Эмма из Байе, ибо не один герцог имеет право крови на эту девушку, плод союза Робертинов и Каролингов. Есть еще и венценосец Карл, прозванный Простоватым, брат матери Эммы – Теодоры.

Ги сцепил зубы. План сложился окончательно. Выждав, пока отряд минует глубокую тень франкской дозорной башни, он свернул на проселочную дорогу и затерялся в сгущающемся сумраке.

Глава 5

Дорога к старой столице Каролингов Лаону – древнему кельтскому Лаудунуму – являла собой картину упадка всей каролингской эпохи. Разрушенная дождевыми потоками и зимними стужами, она не чинилась со времен Карла Великого, и местами известняковые плиты поглотила болотистая почва. Если бы не старые, еще римские, подорожные камни, ничто бы не напоминало о том, что некогда здесь пролегал один из наиболее оживленных путей. Зато добротные усадьбы вавассоров Каролингов с частоколами, рвами и бревенчатыми вышками попадались через каждые пару лье. Когда-то их владельцам вменялось в обязанность следить за состоянием тракта, но по мере того, как пожалованные за службу бенефиции превращались в наследственные аллоды, они стали считать проходящий через их земли участок дороги своей собственностью. Это повлекло глубокие изменения, поскольку принято было считать все упавшее на ухабах с повозок собственностью землевладельца, а уж если колесо соскакивало с оси и повозка касалась земли, то и сама она, и поклажа тотчас переходили в пользование алчных придорожных феодалов. Помимо этого, новые владельцы земель требовали, чтобы каждый из проезжающих уплатил пошлину за право пользования их участком дороги. Оттого-то, когда Ги, наконец, увидел издали стены Лаона, кошелек его совсем отощал, и он неоднократно пожалел, что, поддавшись порыву, отправился в путь налегке.

День занимался хмурый и дождливый, очертания города терялись в водянистой дымке. Дорога, минуя полегшее от дождей поле ржи, сворачивала к бревенчатым городским стенам, над которыми на высоких шестах с перекладинами, издали напоминавшими кресты, темнели отрубленные головы – знак королевского правосудия, а равно и отголосок кельтских времен, когда забальзамированная голова считалась первостепенным боевым трофеем и зачастую служила украшением жилищ воинов.

Когда Ги миновал по подъемному мосту ров и въехал в распахнутые ворота, его тотчас окружили знакомые запахи: дым очагов, смрад навозных куч, ароматы стряпни, смешанные с испарениями толпы. Теснота за городскими стенами была невероятная – хотя Лаон не имел надежных каменных стен, как соборный Тур или Париж, мало кто рисковал селиться за пределами городских укреплений. Каждая пядь земли была занята: не часовней – так лотком с товарами, не лачугой – так бочкой с водой. Улочки были узки, не шире, чем для одной повозки, а некоторые представляли собой сумрачные щели, где и двоим пешим тяжело было разминуться. Дома стояли, вплотную прижавшись друг к другу, как озябшие нищие. Каменными были только храмовые постройки, остальные же строения сооружались из глины пополам с соломой и щебнем, укрепленной брусьями и обломками досок. Лестницы располагались снаружи, а верхние этажи выступали на добрый локоть над первыми, ибо строители норовили хотя бы там захватить место, которое отнимала у них мостовая. Ехавшему верхом Ги поминутно приходилось склонять голову, чтобы не задеть за один из подобных выступов. Конь ступал медленно, испуганно фыркая и кося глазом на шумную уличную толчею. То и дело раздавались крики зазывал, лаяли псы, бранились торговки, ревел осел, пели петухи в закутках под лестницами. Копыта коня по бабки увязали в зловонной грязи. Всаднику приходилось часто останавливаться и прижиматься к стене, когда дорогу загораживала повозка, запряженная медлительными волами, или пышные носилки королевского сановника. Однако чаще дорогу уступали именно ему, ибо воин, имеющий коня и кольчугу, повсеместно считался господином. Ему униженно кланялись, нищие тянули черные ладони, клянча милостыню, уличные девки зазывно улыбались и окликали его, суля все услады рая, а хозяева постоялых дворов приглашали завернуть к ним, предлагая мягкий тюфяк и сытную трапезу. Ги, однако, не обращал на них никакого внимания. Во-первых, у него было неотложное дело к королю, а во-вторых, у него почти не было денег. В том, что без денег в королевском городе трудно чего-либо достичь, он убедился, когда, миновав рыночную площадь у дворцовой ограды, оказался перед аркой ворот и выложил денарий только за разрешение проникнуть на территорию дворца.

Здесь текла совсем иная жизнь – ни беспорядочной толчеи, ни шума. Обширный восьмиугольный двор был вымощен квадратными плитами, частью раскрошившимися от времени, но без следов городского мусора. В центре располагался круглый бассейн фонтана с каменным изваянием. Постройки все разраставшегося дворца представляли собой причудливую смесь – крытые черепицей переходы, высокие террасы на могучих опорах, украшенные каменной резьбой фасады с полукруглыми окнами с архивольтами[30], кованые флюгеры на шпилях. Этот городок в городе обрамляли небольшие сады, колоннады клуатров, сторожевые башни и караульные помещения, вытесняя за пределы дворца подсобные помещения, хлева, колодцы, кухни и казармы стражи. И вместе с тем, несмотря на то что на галереях там и сям виднелись силуэты нарядных придворных в шелках и повсюду царила деловитая суета слуг, во всем проступали упадок и запустение. Резные спирали и каннелюры массивных колонн главной галереи, некогда позолоченные, облупились, вместо росписи в простенках остались пятна рыжей охры, сквозь плиты пробивались кустики травы, в бассейне вместо воды – мусор.

Широкие полукруглые ступени, ведущие к высокому крыльцу, стерлись и растрескались, однако пятеро дюжих молодцов, что несли здесь службу, держались с таким достоинством и были столь великолепны, что Ги невольно оробел. Тускло мерцали их огромные каплевидные щиты, алые, с эмблемой единорога посередине и с окованными бронзой краями. Панцири из цельного металла с застежками на боках, длинные туники и башмаки со стальными поножами, как у римлян, – все сияло. Каждый держал длинное копье, их головы венчали каски с опущенными полями, расходящимися ото лба и прикрывающими уши, с высокими гребнями, выкрашенными в алый цвет. Даже дождь не лишил блеска их облачение.

Ги был осмотрен с головы до ног, но его сообщение, что у него срочное дело к королю Карлу, возымело действие, лишь когда он раздал по четверти денария каждому стражнику. Он был пропущен в приемную, однако один из молодцов тут же потребовал прибавки, вызвавшись отвести в дворцовые конюшни усталого коня. Еще больше запросил лакей-евнух в опушенной мехом хламиде за то, что взялся провести Ги по путаным переходам прямо в атриум. Там он подвел его к майордому, человеку тучному, с завитыми в колечки седыми волосами, надушенному и нарумяненному, как дама. Держался тот с такой важностью, словно и сам происходил из рода Каролингов.

– По делу о бенефициях явились, благородный господин?

Говорил он лениво и невнятно, не прекращая жевать ломоть пышного пирога с душистой начинкой. У Ги от голода заурчало в животе. Сидевший у стены за заваленным свитками столом писец-клирик тоже что-то жевал, равнодушно разглядывая промокшего насквозь воина. Ги постарался придать лицу как можно более значительное выражение.

– У меня к его величеству королю Карлу дело в высшей степени тайное. Я должен переговорить с ним с глазу на глаз.

Майордом снисходительно кивнул.

– Вот-вот, я же и толкую, что насчет бенефиция. Вас тут много таких, воинов, требующих платы за услуги. И всем непременно пред очи самого короля. Что ж, благородный господин, я готов вас включить в очередь на аудиенцию, или, может быть, желаете, чтобы я ускорил дело?

Он недвусмысленно протянул перед собой пухлую ладонь.

У юноши от возмущения перехватило дыхание. Но он сумел справиться с собой. Снова рука его скользнула в кошель, но там обнаружился всего лишь серебряный денарий. И ни единой монеты больше.

Толстяк повертел стертый денарий и пожал плечами:

– Я полагаю, что смогу внести вас в список на конец этой недели.

Ги начал закипать.

– Выслушайте меня, достопочтенный, у меня нет нужды клянчить у государя бенефиции. Я прибыл из Парижа от герцога Нейстрийского Роберта, и мне необходимо как можно скорее увидеть короля Карла.

– Имеете какие-либо грамоты? – лукаво прищурился майордом, едва ли веря, что гонец герцога мог прибыть без сопровождения. Когда же Ги покачал головой, кивнул клирику – мол, видывали мы подобных ловкачей.

– Светлейший государь сейчас крайне занят, принимая в Лаоне герцога Лотарингского Ренье. Плохим я был бы слугой, если бы стал беспокоить его ради забрызганного грязью вавассора, голословно утверждающего, что он прибыл по неотложному делу.

– Клянусь спасением души, дело мое не терпит отлагательства, и когда я доложу, по какой причине прибыл, вы получите достойную награду за рвение.

Майордом кивнул и впился крепкими зубами в золотистую корку пирога.

– Несомненно, мой господин, несомненно… И если дело ваше так важно, то могу посоветовать вам лишь одно – продиктовать писцу прошение с его изложением. Кроме этого, есть единственный путь – попытаться привлечь к себе внимание августейшей особы во время вечерней службы в соборе Девы Марии.

О грамоте не могло быть и речи. Но второе привлекло его внимание. Коротко откланявшись и поблагодарив, Ги без промедления удалился. Нарядный лакей повел его вдоль крытой галереи.

Ги остановился у крыльца, глядя на покрытые пузырями лужи посреди двора. В самом деле – на что он рассчитывал? Как можно было надеяться добиться скорой встречи с королем? Уже год он в миру, а все еще не избавился от монастырской наивности. Как же – по закону франков всякий подданный имеет право обратиться с прошением к монарху! Хотя даже к герцогу Роберту, верным вассалом которого был его отец, он смог попасть лишь после того, как за него замолвил слово ныне приближенный к особе герцога Одон Музыкант. Здесь он ничего не добьется, даже если откроет, что он сын Фулька из Анжу. Вассалы Роберта Нейстрийского не в чести во владениях короля. Придется и в самом деле ловить момент, когда Карл проследует к мессе в собор.

Поразмыслив немного и решив, что в течение суток его конь сможет пользоваться стойлом в королевских конюшнях, Ги решил позаботиться и о себе. Он мог бы получить ночлег и миску похлебки в одном из монастырей, но обычно к такому средству прибегают лишь самые жалкие неимущие. Воин в кольчуге, валяющийся на соломе среди вшивых бродяг, – жалкое зрелище. Поэтому Ги решился продать свой кинжал вместе с ножнами и, заполучив пару солидов[31], устроиться в каком-либо из постоялых дворов Лаона со всеми доступными свободному франку удобствами – соломенным тюфяком, доброй похлебкой и пылающим очагом. В такой промозглый день, как сегодняшний, это будет весьма кстати.

Рыночная площадь находилась буквально за оградой дворца. Это было обширное пространство, где было тесно и шумно, несмотря на дождь. Горожане и сельские жители смешались здесь, чтобы с выгодой обменять кое-какие излишки муки, молока, овощей, рыбы на изделия городских мастеров и товары купцов – соль, топоры, горшки, мотки веревок. Выкрики зазывал, холостильщиков свиней и колбасников то и дело раздавались в толпе. Порой ноздри щекотали терпкий запах пряностей и вонь протухшей рыбы. Покупатели бранились и спорили с продавцами. Лоточники под дождем приставали к прохожим:

– Рыба, рыба свежая, а вот рыба!

– Кому орехов! Крупные лесные орехи!

– У нас все есть – и капуста, и белый уксус!

– Господин мелит, вот наконечники копий. Добрые, крепкие наконечники копий!

Торговцы, устав и промерзнув, торопились поскорее сбыть свой товар и были назойливы не меньше, чем бродившие тут же нищие, среди которых попадались не только калеки, но и здоровенные малые зверской наружности. Ги, расталкивая их, пробирался к лавкам побогаче, где он скорее мог сбыть клинок. Железо всегда было в цене, стоило дорого, его берегли и передавали по наследству, а кинжал Ги был из доброй голубой стали, в ножнах, украшенных золотой насечкой. Жаль было продавать его, к тому же он не умел торговаться.

Миновав рынок, Ги оказался перед массивным зданием собора, древним и грузным, как строили еще во времена Меровингов: фасад с низкой аркой украшал тройной узорчатый архивольт, в нишах между декоративными колоннами таились изваяния безобразных львов, больше похожих на ящеров. На кровле приземистой колокольни качалось деревцо. Это был собор Девы Марии, где завтра Ги надеялся припасть к ногам Карла Простоватого. Но сейчас он обнаружил, что едва ли не на паперти храма шла бойкая торговля рабами. Это было тем удивительнее, что церковь вовсе не поощряла торговлю людьми. Пленные сидели среди церковных нищих, отличаясь от них только медными ошейниками и ножными цепями. Среди живого товара прогуливались надсмотрщики в толстых суконных плащах, постукивая по голенищам сапог рукоятями бичей. Рабы сидели, понурив мокрые головы, их голые ноги были стерты цепями до крови, но сквозь лохмотья видны были хоть и отощавшие, но еще крепкие тела. Видимо, все эти невольники были в прежней жизни воинами, а таких не всякий решится купить в услужение. Неподалеку слышались удары бича – похоже, торговцы живым товаром усмиряли в колодках непокорного, а может, просто драли вора – обычная картина на любом рынке. Вокруг толпились зеваки.

– Так его, поддай проклятому норманну! – слышались оживленные голоса. – Бей, пока кости не вылезут сквозь мясо!

Ги невольно примкнул к толпе созерцающих экзекуцию. В колодки был заключен рослый мужчина с лохматой светловолосой головой. Бич при каждом ударе вышибал брызги крови из вздувшейся, сине-багровой кожи, но викинг, свесив голову, не издавал ни звука – либо терпел, либо уже был без сознания. Ги предпочел бы первое, ибо не было в нем ни на гран милосердия к северным волкам. Да разве только у него? Двое упитанных монахов наблюдали за наказанием с явным удовольствием, уличные мальчишки откровенно веселились, имитируя звуки бича, хорошенькие горожанки, закутанные в пестрые шерстяные покрывала, дурашливо хихикали, разглядывая мощное нагое тело. Кто-то в толпе закричал:

– Он уже ничего не чувствует! Окатите его водой, чтобы пришел в себя.

– Хватит ему и дождя, – возразил властный мужской голос. – Он молча терпит боль, как у них принято.

Ги невольно повернулся к говорившему. Ему показалось на миг, что он узнает этот голос. Но человек стоял к нему спиной – коренастая фигура в кожаной непромокаемой одежде, широко расставленные ноги оплетены ремнями до колен. Капюшон скрывал лицо, но Ги бросилась в глаза знакомая рукоять меча и костяные амулеты на наборном поясе.

– Эврар? – едва слышно произнес он, но чуткое ухо мелита заставило того оглянуться. Ги увидел суровые глаза, глубоко сидящие под мохнатыми бровями, горбатый нос, висячие усы с проседью и длинный рваный шрам через всю щеку.

Эврар Меченый неторопливо приблизился к Ги и кивнул, словно они расстались только вчера.

– Я хотел было купить этого норманна, – неторопливо пояснил он. – Но малый вздумал кусаться, когда я захотел взглянуть на его зубы. Тогда я уплатил за него и тут же отдал палачу. Сегодня он отправится прямехонько в ад, где и место всем этим псам.

Ги не знал, что и сказать, пораженный неожиданной встречей со своим ратным наставником. Эврар исчез из его жизни неожиданно. В один из дней, не говоря ни слова, сел на коня и уехал, и с тех пор Ги не ведал, где он и что с ним. В этом человеке всегда было что-то таинственное. Теперь Ги с удивлением отметил, что Эврар Меченый не один. Трое вооруженных вавассоров окружали его, как бы составляя его свиту.

Перехватив недоуменный взгляд юноши, мелит пояснил.

– Это мои люди. Ныне я на службе у герцога Ренье Лотарингского.

Ги удивило, как быстро сумел возвыситься при новом господине мелит, однако никаких подозрений у него это не вызвало. Этот человек знал Эмму, к тому же он сделал из него воина. Ги улыбнулся:

– Приветствую тебя, Эврар! Хоть я и не ожидал встретить тебя здесь, но я рад тебе.

В лице Эврара ничего не изменилось.

– Что поделывает в Лаоне сын графа Анжуйского? Неужто я так плохо выучил тебя, что ты не смог удержаться на службе у Роберта? Или ты все же решил стать монахом и избрал для этого одну из лаонских обителей?

– О нет, Эврар! Мне необходимо добиться встречи с королем Карлом, а это оказалось далеко не так просто, как я полагал.

– А зачем тебе наш Простоватый? Разве могущество герцога Роберта пошатнулось?

Ги спрятал глаза. Он ничего не имел против Эврара, но не хотел тотчас выкладывать ему причину, которая привела его сюда.

– Все дело в моей невесте.

– Уж не в той ли рыжей, что стала шлюхой Роллона?

– Она не его шлюха! – вспыхнул Ги. – Ты не смеешь так говорить о франкской принцессе!

Он повернулся и пошел прочь. Грубость мелита оскорбила его.

Эврар, отпустив свою свиту, догнал его уже у оружейных лавок.

– Ладно, не гневайся, Ги Анжуйский! Я не хотел тебя обидеть. Нам, думаю, не помешает выпить глоток за встречу. Где ты остановился?

– Правду сказать – еще нигде. Моя лошадь в королевских конюшнях, но завтра я ее заберу оттуда, когда продам кинжал и найду, где обосноваться.

Ги покосился на рукоять.

– Плохого я сделал из тебя воина, если ты так легко расстаешься с кованым железом. В чем дело? Или Робертин плохо платит своим вавассорам?

– Я ушел от него, как и ты когда-то, Эврар. И теперь кошель мой пуст.

Эврар повел усом. Мальчишка доверяет ему, как ученик доверяет учителю, и все же что-то он недоговаривает. Сосунок, обожающий невесту, про которую всем известно, что она живет с Ролло Нормандским, чего-то добивается, явившись к королю. Что за этим стоит?

– Послушай меня. Едва ли стоит кормить блох в какой-нибудь конуре в Лаоне. Прими мое приглашение. Мне предоставлен покой в жилище государя, как и прочим лотарингцам, и он достаточно просторен, чтобы вместить двоих.

Часом позднее Эврар сумрачно слушал речи Ги, помешивая ковшом-утицей в плоском сосуде с вином. Его покой оказался небольшой горницей, где у стены стояли копье мелита и его лук со стрелами, тонко посвистывали сквозняки и стучал ставень на окне. С площади долетали звуки военных команд и лязг железа – там шли учения. Ги насытился, осушил несколько ковшей сладкого неразбавленного вина и почувствовал, как усталость растворяется в волшебном тепле. Эврар подливал и подливал питье, но пока Ги лишь посмеивался, вспоминая времена, когда Эврар обучал его воинскому ремеслу. Тогда мелит поразился, как страстно этот полумонах-полукнижник стремится стать вавассором. Эврар в те дни еще не оставил службу у Роберта, надеясь, что тот предпримет какие-либо шаги для освобождения Эммы, которую его господин Ренье Длинная Шея пожелал сделать своей женой. Однако герцог заключил мир с норманнами, оставив им пленницу.

Эврар подробно расспросил об обстоятельствах дела посла герцога, воинственного аббата Далмация.

– Братья носятся с нею, как с редким сокровищем, – потешался аббат, хлебнув Эврарова вина. – Сама девица утверждает, что они ее и пальцем не тронули, но я видел, как они глядят на нее – что твои паломники на воды иорданские. В самой Нормандии люди считают, что она делит ложе с одним из братьев, если не с обоими. Неспроста же герцог, покрывая позор племянницы, величает ее графиней из Байе…

Получив эти сведения, Эврар решил оставить службу у Роберта. Он уже начал тосковать по своим мансам в Лотарингии, да и зачем его господину эта шлюха северян? Он оказался прав. Герцога Ренье больше не занимал вопрос о браке с рыжей Эммой, ибо он был целиком поглощен борьбой с собственным сыном Гизельбертом, который водил дружбу с германцами, не желая признавать власти Каролингов, которой так или иначе был привержен его отец. К тому же Ренье пришлось отражать нашествие кочевых племен венгров, которые явились с востока и представляли собой опасность не меньшую, чем норманны на севере. В довершение всего германский император Людовик Дитя, опасаясь, что может окончательно утратить лотарингские земли, вверил их Франконскому дому, и граф Гебгард начал не на шутку вмешиваться в дела Ренье. Таким образом, когда мелит Эврар прибыл ко двору Ренье Длинная Шея, тот был рад ему и осыпал милостями, поскольку крайне нуждался в каждом искусном воине. О невыполненном поручении и речи не было. Ныне же Ренье прибыл к Карлу просить подмоги для борьбы как с графом Гебгардом, так и с дикими венграми. Но Каролинг, как обычно, медлил и оттягивал решение, хотя Ренье все же надеялся на успех, после того как Карл вдруг не на шутку увлекся одним из его палатинов – кудрявым и румяным, как девица, юношей Аганоном. Герцог удивил Эврара, заявив, что намерен использовать Аганона и для того, чтобы с его помощью вновь попытаться добиться руки единственной дочери Карла принцессы Гизеллы.

Этот разговор состоялся не далее как вчера, и хотя Эврар согласился с господином, в душе он весьма сомневался в успехе подобного сватовства. Гизелла была рождена вне брака, еще до того, как Карл начал отдавать предпочтение рослым воинам. Принцесса была его любимицей и, в сущности, единственной прямой наследницей Каролингов. Франкские вельможи никогда не позволят Карлу отдать дочь чужаку Ренье, вручив тем самым ему наследственные права на трон Карла Великого. И хотя в древнем своде законов, Салической Правде, провозглашалось, что женщина не может наследовать земельное владение, еще неизвестно, как повернется дело, когда речь пойдет о наследовании престола…

Эврар одобрительно кивал, слушая горячие речи слегка захмелевшего Ги и разглядывая следы ожогов на руке, в которой когда-то держал раскаленное железо, чтобы доказать Фульку Рыжему, что сделал все возможное, чтобы юноша не погиб. И вместе с тем он был готов зарубить его, а затем они вместе уходили от норманнов… Шрам занимал почти всю ладонь и долго причинял мучительную боль. И вот Ги ест его мясо, пьет вино и откровенен с ним, как не бывал и с Фульком Рыжим.

– Помнишь ли, в Париже, когда я решил стать воином, ты заставлял меня ночи напролет выстаивать с луком в вытянутой руке? – то и дело прикладываясь к ковшу, говорил Ги. – Зато рука с тех пор стала крепкой и мои стрелы редко пролетают мимо цели. А деревянный вращающийся идол, у которого в одной руке был молот, а в другой – дубинка? Ох, и досталось мне от него, пока я не научился уворачиваться даже с закрытыми глазами, чуя удар по движению воздуха! Я был весь в ссадинах и кровоподтеках, но ты оставался неумолим. Наука пошла мне впрок, и теперь я стал одним из лучших воинов Роберта. Да, да, это так. Когда ты покинул Париж, мелит, мне не хватало тебя. Я хотел стать таким же, как ты, чтобы вызвать на поединок и сразить самого Ролло. Да простит меня Господь, но в моей душе нет милосердия к этому варвару, ибо никого и никогда я так не ненавидел, как этого язычника и поганого пса. Знаешь ли, что он задумал, Эврар? О нет, ты и вообразить себе этого не можешь! Они вознамерились отдать ему мою невесту!

– Рыжую Эмму? – приподнял брови Эврар. – Но разве она и без того не принадлежит ему?

Ги мотал головой и вновь прикладывался к ковшу. Вино темными струями стекало ему на грудь. Вытерев тыльной стороной ладони подбородок, юноша неподвижно глядел в огонь. Эврар не торопил его, обгладывая каплунью ножку.

– Ты ни о чем не ведаешь, Эврар. Эмма принадлежит одному мне. Я видел ее совсем недавно… Она все так же хороша и свежа, как в праздник мая в аббатстве Святого Гилария, или еще краше. И она любит меня, она осмелилась вступить в спор с самим Ролло ради того, чтобы поговорить со мной. О нет, клянусь истинным Богом, я не позволю им распоряжаться ее судьбой. Мы помолвлены, и наши судьбы соединены навек.

Как и прежде, мальчишку ничто не занимало, кроме рыжеволосой дочери Эда.

– Зачем ты прибыл в Лаон? – спросил наконец Эврар.

Ги глядел на него, морща лоб и явно с трудом соображая.

– У тебя хорошее вино, мелит. Ты многого добился, покинув Роберта… И это разумный шаг, клянусь верой. Роберт не тот властитель, которому стоит служить. Он готов отдать свою племянницу в лапы вурдалака из Нормандии. Но и он не имеет на нее всех прав, ибо Карл Каролинг также ее родич, верно? Эврар, помоги мне! Мне необходимо побеседовать с королем!

Мелит подбросил в очаг новое полено, пошевелил уголья.

– Ты надумал поменять службу у Робертина на должность вавассора Каролинга?

– Да я готов служить самому нечистому, лишь бы мне помогли отнять Эмму у язычника!

– Зачем она тебе теперь, после всего, что с нею сотворили норманны?

– Я люблю ее!

Этого Эврар не мог уразуметь. Несомненно, иной раз люди привязываются друг к другу, но чаще это происходит, когда они прожили достаточно долго под одной крышей, вели хозяйство, имели общих детей. Правда, в молодости – а Ги был молод – людей разного пола тянет друг к другу, но если судьба располагает иначе, не следует с ней спорить. В жизни множество вещей куда более важных, чем чувства, – богатство, слава, наконец, власть. Поистине этот юноша глуп. Лучше бы он, право, подался в монахи. К тому же Эврар вовсе не был уверен, что рыжая не по доброй воле сбежала с норманном. Уж слишком легко удался побег язычника. Мальчишка упустил возможность задрать подол шалой девке, а теперь льет хмельные слезы. Фульк Анжуйский вполне мог бы подыскать для сына красавицу, не столь подпорченную норманнами. Даже его господин Ренье утратил всякий интерес к Эмме, когда Эврар поведал ему, где она теперь находится. Эврар даже пожалел, что потратил столько времени, слушая излияния Ги. Однако юноша продолжал:

– И вот теперь, когда Роберт расторг нашу помолвку, кто, если не ее другой дядя, король и сюзерен герцога Роберта, может воспротивиться тому, что Эмму по брачному договору отдадут Роллону?.. Призываю Бога в свидетели, я готов сделать все, чтобы помешать этому противоестественному союзу язычника и христианки. И я умоляю тебя, Эврар: помоги мне, ведь для тебя не составляет труда похлопотать за меня…

Хотя речь юноши то и дело прерывалась рыданиями, Эврар теперь слушал его внимательно. То обстоятельство, что Эмма может стать связующим звеном между герцогом Нейстрийским и норманнами, словно открыло ему глаза. Вот она – королевская кровь! Эта девочка и в самом деле многого стоит в подобной сделке. Хитер же Роберт! Недурно придумано – превратить свирепого язычника в цепного пса. Если он добьется этого, то и представить трудно, как возрастет его вес в землях франков. Тогда и самому Карлу впору снимать перед ним шляпу.

– Ты уверен в том, что сказал, Ги?

Эврар встряхнул за плечо начавшего было задремывать юношу.

– Откуда тебе известно, что они готовы заключить подобную сделку? Ведь у Роллона Нормандского есть его языческая жена!

Ги сонно взглянул на мелита и вдруг ударил кулаком по сосуду с вином так, что он опрокинулся и остатки темной жидкости растеклись по столешнице.

– Откуда? Да я сам присутствовал при том, как они вели торг! Роберт и не скрывает, что готов отдать Эмму в жены Роллону… Пойми, Эврар, я готов взять эту девушку какой угодно, даже беременной от язычника! Разве ее вина, что я не смог уберечь ее от плена? Но если их обвенчают – да, да, мелит, обвенчают, ибо герцог Нейстрийский носится с идеей обратить норманна и тем самым обеспечить себе место в раю, – вот тогда Эмма будет потеряна для меня навсегда… Но ведь пока еще время не ушло. Христианнейший король Карл никогда не позволит отдать дочь своей сестры кровавому северному волку!

Вот в этом Эврар как раз и не был уверен, так как Карл предлагал викингу даже свою наследницу Гизеллу. А вот поставить на место Роберта, использовав родственные права, он мог. Если же из-за рыжей Эммы возникнет спор меж Каролингом и Робертином, цена ее неизмеримо возрастет, и как знать, не возродится ли к ней интерес его господина герцога Ренье?

– Так ты поможешь мне, Эврар? – бормотал Ги. – Мне не к кому больше обратиться в Лаоне. Промысел Божий состоял в том, чтобы свести нас с тобой, и ты исполнишь волю провидения, если посодействуешь мне.

Эврар какое-то время размышлял, словно не слыша Ги.

– Во всяком случае кое-что я сделаю, анжуец. Но ты пока должен оставаться здесь, чтобы во всякую минуту быть под рукой. Тебе необходимо выспаться, поскольку сейчас от тебя мало проку.

Он бросил несколько шкур и подушек на пол перед огнем, чтобы дым от очага стелился поверху, и жестом указал Ги на приготовленное ложе. Тот беспрекословно подчинился. С трудом стащил ставшую невероятно тяжелой кольчугу и, засыпая, заметил, что Эврара Меченого уже нет в покое. Ги улыбнулся. Этот мелит всегда оказывается рядом в трудную минуту, ему можно довериться…

Эврар торопливо шел по запутанным переходам флигелей дворца Каролингов. Он быстро разобрался в этой мешанине лестниц, прихожих, анфилад покоев – с тем же чутьем, с каким зверь находит дорогу в лесной чаще. Да и обликом Эврар среди всех этих евнухов и палатинов, надушенных каноников и развращенных секретарей двора больше всего походил на бог весть как забредшую в эти переходы сторожевую собаку с длинной, уже тронутой сединой шерстью. Он был здесь чужим, и тем не менее ему уступали дорогу и даже кланялись. Лотарингцы герцога, которых так милостиво принял король, были в фаворе при дворе.

Старый дворец Каролингов, вотчина Карла Великого, был приданым матери первого короля династии, властной Бертрады. Его залы украшали малахитовые колонны, гранитные полированные лестницы поднимались к бронзовым двустворчатым дверям, украшенным мастерски выполненными барельефами. Повсюду виднелись стражи в блестящих касках, сновали пажи, писцы, дворцовые капелланы. Плиты пола были завалены охапками соломы, которая к ночи превращалась в постель для дворцовой челяди, а стены искрились мозаичными орнаментами в меровингском вкусе, отдававшем предпочтение желто-золотисто-черной гамме в сочетании с белым и серым. Там и сям виднелись выпуклые медальоны с лепным единорогом – эмблемой Карла Великого. Единорог был везде – и на литых створках дверей, и на коврах в простенках узких окон. Единороги поддерживали и настенные светильники, в которых пополняли запас масла дворцовые рабы. Их язычки были слабыми, что объяснялось скверным качеством горючего, и в коридорах дворца царил полумрак.

В узком переходе Эврару пришлось отступить перед стайкой матрон в пестрых вышитых покрывалах. С ними шла совсем молоденькая девушка с жемчужной повязкой на распущенных легких волосах, с бледным невыразительным лицом. В руке она держала молитвенник, глаза были благоговейно опущены. Эврар проводил ее взглядом. Это была принцесса Гизелла, дочь Карла Простоватого, и он невольно сравнил ее с яркой, как солнечный свет, Эммой. Та и в дерюжных лохмотьях выглядела куда более достойной стать супругой его герцога, нежели этот хилый цветок, произросший в сумраке покоев Каролингов.

Герцога Лотарингии Эврар обнаружил на верхней галерее, опоясывающей пиршественный зал короля. Ренье Длинная Шея стоял, прислонившись к колонне, – рослый, с профилем хищной птицы, в украшенном светлыми рубинами обруче на облысевшем темени. Широкие рукава его палевой туники были едва ли не до локтей расшиты бисером, так же были украшены и обвивавшие икры ремни. Ренье стремительно повернулся к Эврару, но, узнав мелита, кивнул и снова устремил взгляд вниз.

– Взгляни на это ничтожество, Эврар. И это потомок славнейшего рода франков, венценосец, перед которым мне приходится склоняться и заискивать!

Эврар проследил за взглядом господина. Внизу стояли «покоем» накрытые полотняными скатертями столы. В высоких светильниках пылало масло. Доносились звуки бубнов и рожков. Фигляры с размалеванными физиономиями, полуголые, но увешанные бубенцами на предплечьях и набедренных повязках, скакали, выделывая непристойные телодвижения. Гости короля поощряли их хохотом и рукоплесканиями. В зале шло буйное веселье. Женщин видно не было, зато мужчины, надушенные и завитые, в плащах и туниках самых немыслимых расцветок, могли посоперничать яркостью нарядов с разряженными шлюхами, зазывающими прохожих. При дворе было отлично известно об извращенных наклонностях монарха, и не было такого придворного, который не стремился бы понравиться Карлу. Даже священники, входившие в его штат, старались придать своим облачениям кокетливый вид, использовали душистые притирания, румянили щеки, унизывали запястья множеством браслетов.

Тон в этом задавал сам король. Сейчас он восседал в тяжелом кресле с позолоченными грифонами на подлокотниках. Волосы Карла были расчесаны на прямой пробор и завиты, глаза подведены, шею монарха обвивали жемчужные ожерелья, парчовая туника с черной каймой сидела на его пухлом теле, как на пожилой матроне. Эта черная кайма в одеянии короля да несколько темных драпировок за троном были единственным напоминанием, что при дворе соблюдается траур из-за безвременной кончины королевы Фрероны Саксонской. Саму королеву забыли почти мгновенно. Карл, отстояв череду заупокойных месс, сам подал пример веселого времяпрепровождения. Пиры следовали один за другим, а король обретал утешение в обществе смазливых любимцев. И сейчас у ног Карла на резной скамеечке сидел плечистый белокурый юноша, нежно поглаживая колено венценосца и подхватывая губами виноградины, которыми Карл его потчевал.

– Я вижу, ваш оруженосец Аганон, мессир, уже при деле, – не без отвращения заметил мелит. Герцог кивнул.

– Естественно. Он тотчас приглянулся Карлу, как я и рассчитывал. Благодаря ему Карл согласился на все наши условия. Аганон – способный малый. К сожалению, вскоре он сообразит что к чему и не будет выполнять моих указаний. Он неглуп, честолюбив, и близок тот день, когда этот красавчик вытеснит из сердца короля признанного любимца графа Арраского.

Фаворит Карла находился здесь же, восседая по правую руку от Карла с мрачным и озабоченным видом. На сияющего Аганона он поглядывал исподлобья.

Эврар продолжал хмуриться. Эти разряженные мужчины вызывали у него неприязнь не меньшую, чем девки, бредущие за войском на походе. Каково его гордому господину склонять голову перед таким властителем и его окружением! Лаонский двор превратился в сущий вертеп. Даже ближайший советник Карла, канцлер королевства архиепископ Эрве, старался как можно реже наведываться в Лаон, где неимоверная роскошь и блеск сочетались с крайней разнузданностью.

– Аганону здесь самое место, – процедил он сквозь усы. – Но пока он еще в вашей власти, не худо бы использовать его положение и растущее влияние.

– Мне и без тебя это ведомо, – бросил Ренье. – Я велел Аганону, чтобы он намекнул Карлу о возможности моего нового сватовства к Гизелле.

Мелит с сомнением хмыкнул.

– Зачем вам эта бледная плотвица? Эмма, дочь короля Эда, была бы куда более достойной супругой для такого вельможи, как вы, мой господин.

Ренье обратил к Эврару недовольный взгляд.

– Не хочешь ли ты напомнить о том, как скверно исполнил мое поручение? Ты, однако, дерзок, Эврар. Женщина, о которой ты здесь толкуешь, вот уже больше года как стала наложницей норманна Ру.

– А вскоре станет и супругой, – продолжил Эврар.

Теперь Ренье глядел на мелита прищурившись. Отблеск огней в зале подчеркивал резкую линию его скул, ястребиный нос, оголенный высокий лоб. Шея в вырезе туники была мощной, как кряжистый ствол. Эврар видел, как вспухают на ней жилы.

– Не шути со мной, мелит. Что тебе известно?

Когда герцог выслушал сообщение приближенного, его лицо омрачилось. Он шумно выдохнул.

– Роллон получит то, что не удалось получить мне. Этот варвар снова и снова выхватывает у меня из-под носа то, что могло бы принадлежать мне по праву!

– Но ведь она его пленница, – осмелился напомнить мелит. – Он мог бы уже давно завладеть ею.

– Завладеть, но не возвыситься при посредстве брака. О, северный пес! Я никогда не забуду, какие унижения мне пришлось претерпеть у него в плену…

Он резко умолк, поняв, что сверх меры откровенен с мелитом. Тонкие губы герцога искривились.

– Ты говорил, что Эмма на диво хороша собой. Что она для Роллона, помимо того, что, владея ею, можно торговаться и с Робертинами, и с Каролингами?

– Говорят, он делит ее со своим младшим братом. Однако когда Роллон был пленником Роберта и я охранял его, то подметил, что он украдкой постоянно наблюдает за нею. Да и сбежать от Роберта ему было бы куда легче в одиночку, чем прихватив Эмму. Она противилась ему, но сейчас, по слухам, они добрые друзья.

– Принцесса Эмма… – медлительно произнес Ренье, словно пробуя это имя на вкус. – Если Роберт решится признать ее родней, в ту же секунду она станет вровень со знаменитейшими дамами королевства.

– У Роллона уже есть жена, – проворчал Эврар, но Ренье отмахнулся от него.

– Бесплодная жена не что иное, как пустой кошель, и толку от нее столько же. Ролло не может не понимать, что такой союз неслыханно возвысит кого угодно… Да, кого угодно…

Герцог надолго задумался. Мелит, слушая гомон пирующих, молчал. Он хорошо знал своего господина и сейчас словно читал его мысли. Для всего мира пленница Роллона просто какая-то графиня из Байе. Если же ее освободить и открыть ее подлинное имя, она станет значить не менее, чем Гизелла. На это Ренье и полагался два года назад. К тому же герцогу не терпится насолить своему давнему врагу Роллону Нормандскому.

Шум в зале усилился. Эврар увидел, как к столу монарха волокут медведя на цепи. Зверя раздразнили, он глухо ревел, а Карл и его приближенные, посмеиваясь, о чем-то толковали. Обычное дело – пытать судьбу по рыку медведя. Один из придворных предсказателей Карла сунулся едва ли не в пасть разгневанному животному и сейчас же опрометью кинулся прочь, когда медведь рванулся к нему. За криками испуга последовал взрыв хохота. Карл тоже захохотал, сотрясаясь всем телом и наваливаясь на рослого Аганона.

– А этому ничтожеству известно что-либо? – услышал Эврар голос господина.

– Нет. Роберт убедил Роллона скрыть, кем является его пленница. Наш государь и слыхом не слыхивал, что приходится дядюшкой рыжей красотке из Байе.

– Полагаю, следует поставить его в известность.

Однако обратиться к королю герцог Ренье смог лишь ближе к полуночи, когда утомленного пиром Карла Аганон отвел в опочивальню.

– С вами хотел бы поговорить мой господин, государь, – медовым голосом втолковывал он венценосцу, стягивая с его ног расшитые полусапожки. – Он утверждает, что дело не терпит отлагательства.

– Ах, Аганон, утешение сердца моего, забудь о Ренье. Твоим господином отныне буду только я. Ибо лишиться тебя для меня – то же, что вынуть душу из груди.

– И тем не менее Аганон все еще остается моим палатином, – громко заметил герцог, вступив в покой.

Король Карл с неудовольствием воззрился на него и на сопровождающего герцога воина. Карл любил красивые, правильные лица, все безобразное и грубое нагоняло на него тоску. Он недаром велел исключить из своего штата всех карликов, горбунов и уродцев, какими было принято развлекать взор при дворах. Шрам на щеке мелита герцога Ренье наводил его на мысли о боли, ранах, крови. Человек, созданный по образу и подобию Господа, должен быть совершенен, без всех этих ужасающих отметин и изъянов.

– В чем дело, герцог? Мы обсудили с вами достаточно, чтобы иметь уверенность, что вы не станете преследовать нас даже и в нашей опочивальне.

Произнеся эту тираду надменным и холодным тоном, Карл поудобнее расположился в кресле с пурпурными подушками, поджав пухлые босые ноги, сложил руки на животе и переплел пальцы. Лицо его приобрело властное и значительное выражение.

– Прошу прощения, государь, – склонился в поклоне Ренье, и Эврар последовал его примеру, – однако абсолютно неожиданно возникло еще одно дело, которое следует решить незамедлительно.

Карл продолжал оставаться в позе величественного идола, и лишь движение пальцев выдавало его беспокойство.

– Государь, я хотел бы испросить позволения на брак с вашей родственницей, которую герцог Нейстрии Роберт без вашего согласия вознамерился отдать Ру Нормандскому. Только вы можете воспрепятствовать его коварным планам.

Король уставился на Ренье в глубочайшем недоумении.

– Я говорю о вашей племяннице, мой король!

Карл усиленно пытался сообразить, о чем идет речь. Лоб его покрылся морщинами, а крохотный курносый нос совсем утонул между щек. Он беспомощно взглянул на застывшего рядом Аганона, словно ища у него поддержки, но юноша лишь молча пожал плечами.

– Любезный герцог, – довольно резко начал Карл, – я был бы весьма признателен, если бы вы уточнили, кто сия племянница, о которой вы ведете речь. Насколько мне известно, мои усопшие братья Людовик и Карломан не имели детей. Что же касается отпрысков моей сестры Теодорады, то Господь уже прибрал их к себе. Таким образом…

– Не совсем так, мой государь, не совсем так.

Ренье удобно расположился у камина на складном стуле, украшенном позолотой, подозвав одну из узкомордых гончих короля, дремавших на разостланных перед камином шкурах.

– Если не ошибаюсь, это те лотарингские борзые, которых я преподнес вам в прошлом году ко дню вашей свадьбы с госпожой Фрероной?

– Упокой Господи… – привычно сотворил знамение Карл. – Да, это они. Я люблю все лотарингское – собак, соколов, фризские сукна, вина Рейна.

– Тогда вдвойне есть резон, государь, чтобы герцогиней столь почитаемого вами края стала ваша родственница.

Карл пожал плечами, выпятил нижнюю губу и вздернул подкрашенные брови:

– Решительно ничего не понимаю, клянусь Богородицей! Послушайте, Ренье, я устал, мой желудок пылает от изжоги, а разум не готов к государственным делам. Вы говорите – родственница?.. О ком, дьявол побери, вы толкуете? О Гизелле?

– Отнюдь. Я говорю о дочери Эда Робертина и Теодорады, вашей племяннице, о кончине которой, если вы дадите себе труд напрячь память, вам никто никогда не сообщал. Вы просто забыли о ее существовании, государь.

Герцог терпеливо ждал, когда до Карла дойдет смысл сказанного, но тот лишь потер ладонью лоб. Тогда Ренье продолжил:

– Государь, ваша племянница Эмма жива и пребывает в добром здравии. Вы не раз слышали о ней, хотя ее подлинное имя скрывают, именуя девушку графиней Байе. Сейчас она является пленницей норманнов в Руане.

– Наложница Роллона?

– До поры, но вскоре она станет его женой, если мы не помешаем этому. Роберт Парижский намерен заключить союз с Роллоном, скрепив его браком между норманном и своей племянницей. Нет нужды, государь, пояснять, какую силу приобретет тогда герцог Нейстрийский, как и то, в каком двусмысленном положении окажетесь вы, если эта сделка состоится без вашего ведома.

Глаза Карла, начавшего уяснять суть речей герцога, округлились. Он издал хлюпающий звук и уставился на ластившуюся к нему борзую, явно не видя ее. На лице его промелькнула вся гамма чувств – от изумления, недоумения и растерянности до неукротимого гнева. Наконец он пнул босой ногой собаку и вскочил.

– Во имя Пресвятой Троицы!.. Этого не может быть! Это совершенно невозможно!

– Я бы не осмелился потревожить вашу милость, если бы не знал наверняка.

Карл заметался по покою, шлепая босыми ступнями по ледяным полам.

– Я всегда полагал, что Роберт готов к измене! Он не может угомониться с тех пор, как один из Робертинов побывал на троне. Пес, гнусный Иуда! Он пытается заключить договор за моей спиной, чтобы прослыть единственным человеком, способным обуздать норманнов, меня же унизить и сделать всеобщим посмешищем! Крест честной, если он и в самом деле достигнет этого, даже лошади во франкском королевстве будут ржать надо мной!

Следивший за беснующимся Карлом Эврар невольно улыбнулся в усы. Венценосец и без того выглядел смешным. К тому же Карлу еще предстояло уразуметь, что Ролло игнорировал мирные предложения монарха, продолжая поддерживать наилучшие отношения с Робертом Нейстрийским.

– Аганон, душа моя, теперь ты убедился, какие козни строят против меня недруги? – В смятении Карл позабыл о своих попытках держаться величественно и от этого стал особенно жалок. Кажется, даже Аганон почувствовал это. Обменявшись быстрым взглядом с Ренье Лотарингским, он воскликнул:

– Мой повелитель, разве посмел бы герцог Ренье тревожить вас в столь позднее время, если бы ему нечего было предложить? Наверное, нам следует выслушать его со вниманием.

Пробил час Ренье, но он все еще медлил, давая Карлу окончательно успокоиться, хлебнуть вина, метнуть в рот пригоршню засахаренных фисташек. Во взгляде монарха вновь появилась подозрительность.

«Теперь пора, – решил лотарингец. – Если к Карлу вернулась его обычная недоверчивость – значит, он способен рассуждать здраво».

– Мой повелитель, – учтиво начал он, по привычке поворачивая тяжелый золотой браслет на запястье. – Для вас, наверное, уже очевидно, что ни в коем случае не следует оглашать на все королевство, что Эмма из Байе, разделившая ложе с норманном, принадлежит к вашему роду. Об этом следует объявить лишь тогда, когда она вновь станет свободной и пятна позора будут смыты. По этой же причине не стоит давать знать Роберту, что вам известно о его намерениях. Это только усугубит его стремление поскорее, пока Эмма еще в руках Роллона, договориться с ним о брачном союзе. Лучшее, что мы можем сделать, – это похитить девушку из Руана, и для Роберта это должно быть полной неожиданностью. Я навел справки и убедился, что Роберт и сам уже дважды пытался выкрасть Эмму, но его попытки окончились неудачей. Роллон превосходно охраняет свою пленницу.

– А откуда тебе известно, Длинная Шея, что графиня Байе и в самом деле принадлежит к королевскому дому? – неожиданно прищурился Карл.

Ренье едва заметно кивнул на Эврара.

– Мой палатин, Эврар Меченый, год назад, находясь на Луаре, случайно присутствовал при кончине супруги графа Беренгара из Байе – Пипины Анжуйской. Перед смертью Пипина открыла, кем на самом деле является девушка, которую она несколько лет подряд выдавала за свою приемную дочь. До того об этом знал только ее брат Фульк Рыжий, вассал Роберта Нейстрийского, поспешивший обручить Эмму со своим старшим сыном Ги. Однако из-за неожиданного набега викингов Ролло их свадьба не могла состояться. Эмма стала пленницей норманнов, а позднее вместе с Ролло попала в плен к самому Роберту. Тут все и открылось. Вам наверняка известно, что Роберту удалось в Бретани на короткое время пленить Ролло, однако герцог сумел скрыть от всех, что при побеге этот варвар ухитрился похитить только что обретенную им племянницу. Роберт ловок и изворотлив, и ему не составило труда убедить всех и вся, что красавица, которую он вез из Бретани, вовсе не была его родней. Однако жених Эммы, Ги Анжуйский, продолжая разыскивать свою невесту, поступил в услужение к Роберту в надежде, что тот поможет ему вернуть его избранницу. И лишь убедившись, что у Роберта совсем иные планы в отношении девушки, поспешил к вам с этим известием.

– Ко мне? – снова прищурился король. – Ехал ко мне, однако обо всем поведал тебе. Где этот Ги Анжуйский?

– Он сейчас находится у Эврара. Юноша доверяет мелиту.

Карл встал, прошелся по покою, машинально щелкнув ногтем по коптящему фитилю висящей на бронзовом завитке лампы.

– Ты, Длинная Шея, очень и очень хорошо осведомлен о моей родственнице. Слишком хорошо.

Ренье поднялся, изобразив на лице сугубую преданность монарху, и приложил руку к сердцу:

– Вашей милости ведомо, что я давно подыскиваю себе супругу. Я даже обращался к вам, умоляя отдать руку принцессы Гизеллы. Получив отказ, я заинтересовался всеми забытой принцессой, которая могла бы стать достойной заменой безвременно усопшей Альбраде, мир ее праху. Но я ничего не знал об этой девушке до тех пор, пока не явился этот Ги и не поведал мне о ней. А теперь посудите сами, государь, не лучше ли, если Эмма станет супругой преданного вам слуги, нежели залогом союза между язычниками и Робертом Нейстрийским!

– К тому же изрядно возвысив тебя, – втянув голову в плечи, покосился на герцога Карл.

Ренье горестно вздохнул.

– В противном случае она возвысит Роллона – варвара, мечтающего о короне и могущего обрести на нее права, вступив в брак с дочерью короля Эда.

– Эд был узурпатором! – вспылил Карл. – Он воспользовался моим малолетством и вынудил франкских вельмож признать его власть. Но он не Каролинг и не имел никаких прав на трон!

Ренье с трудом сдерживал раздражение, сохраняя почтительно-невозмутимый вид.

– И тем не менее ваша сестра стала его супругой. Придется ли вам по вкусу, государь, если Роберт заключит прочный союз с Роллоном и станет вдвое могущественнее? А что, если тайна графини Байе откроется и станет известно, что женщина королевской крови живет, покрытая позором, у язычников? Я предлагаю выход, который устраивает нас всех. Я готов взять на себя все, что связано с освобождением вашей племянницы, но при одном условии – вы обещаете отдать мне руку этой принцессы.

Последние слова он произнес почти свирепо, глядя на Карла в упор. Король отвел глаза и засуетился. Только сейчас он заметил, что все еще бос. Сделав жест Аганону, он позволил новому фавориту обуть себя.

Затем он задумался. Глаза его устремились в пространство, а губы беззвучно зашевелились. Ренье ждал. Нетрудно было догадаться, что Карл сейчас прикидывает, сможет ли он сам, без помощи герцога, справиться с задачей. У него, естественно, имелись как шпионы, так и исполнители тайных поручений, однако если выйдет на свет, что Каролинг противится намерениям Робертина, неминуем скандал, и тогда-то позор принцессы франков станет общим достоянием. Если же вмешается Ренье, лицо извне, то даже в случае неудачного исхода дела в этом можно будет усмотреть лишь личное стремление герцога насолить Роллону Нормандскому.

– Роллон мой должник, – негромко сказал Ренье, чтобы дать пищу мыслям короля. – Я был его пленником, и случись что-либо, это будет выглядеть как обычное желание поквитаться с обидчиком. А в случае удачи я смогу открыть подлинное имя женщины, на которой женюсь, и тогда мы с вами опрокинем все замыслы Роберта Парижского.

Это был ловкий ход. Карл хихикнул и с сухим шорохом потер ладони. Но мгновением позже его лицо уже снова стало серьезным.

– Ты говоришь, что Роберту дважды не удалось вырвать из плена принцессу Эмму. Почему ты решил, что небеса будут более благосклонны к тебе?

Это был уже существенный вопрос, но Ренье оказался готов и к нему.

– У меня надежные люди, но не это главное. Роллон знает, что именно Роберт заинтересован в похищении. Однако сейчас именно тот момент, когда он спокоен, ибо мысли Роберта заняты другим – союзом с северным соседом. И это наш час, ибо, если мы его упустим, весьма скоро может быть поздно – Роллон объявит, кто такая на деле его пленница, и сделает ее супругой.

– Но у этого варвара как будто уже есть жена? – вдруг вспомнил Карл.

– Бесплодная жена, смею заметить, – уточнил Ренье. – А человеку со столь честолюбивыми планами, как у этого язычника, необходим наследник. Как и супруга, дающая ему права на франкские земли.

Карл кивнул, исподлобья глядя на Ренье.

– Я слышал, что содержащаяся в Руане графиня Байе – редкостная красавица. Что это тебя, Ренье, потянуло на сладенькое? Ты ведь уже не молод.

Ренье пропустил насмешку мимо ушей.

– Даете ли вы слово, государь, что, если я справлюсь с поручением, вы не станете препятствовать моему союзу с принцессой Эммой?

Карл снова хихикнул и энергично кивнул.

Ренье это не понравилось, он замолчал, но в этот же миг заметил, что неподвижно стоявший все время у стены Аганон указывает на лежащее на аналое перед Распятием Евангелие.

«Сообразительный мальчишка! Я не ошибся, сосватав его Карлу», – подумал Ренье. Вслух же сказал:

– Не гневайтесь на меня, государь, если я, в сознании важности момента, попрошу вас дать клятву на Священном Писании.

Карл, приподняв брови, на миг задумался, но затем с готовностью опустил унизанную перстнями руку на золоченую крышку.

– Я, милостью Божией король Карл III Каролинг, в присутствии палатина Аганона и этого вавассора со шрамом… да, Эврара Меченого… Не кликнуть ли нам еще кого-либо в свидетели? Нет? Итак, я клянусь перед герцогом Ренье Длинная Шея короной, именем предков и своей христианской верой, что женщина, которую он добудет у нормандских варваров и представит пред наши очи, станет его супругой с нашего монаршего соизволения…

Позже, когда Ренье и Эврар уже находились в покое лотарингского герцога, мелит угрюмо осведомился – насколько герцог готов верить Карлу Простоватому.

– Гм, Простоватому… – задумчиво потирая браслет на запястье, протянул Ренье. – Этот король отнюдь не так прост, как кажется на первый взгляд. Он понимает, что я неспроста стремлюсь к браку с принцессой его дома. Но клятву, данную на Евангелии, он не осмелится нарушить.

Остаток ночи они обсуждали план похищения девушки. Эврар весьма скоро понял, что это поручение выпадет именно на его долю. Чтобы он мог с блеском завершить то, с чем не справился прежде, – подчеркнул герцог. Эврар не стал возражать, заметив только, что вполне можно использовать в своих целях и мальчишку Ги.

– Это еще зачем? – удивился герцог. – Ведь он считает, что Эмма должна достаться ему на основании давнишней помолвки?

– И пусть продолжает считать. – Эврар закусил ус. – Эта рыжая – странная особа. Когда-то она едва не пронзила Ролло стрелой, долгое время ненавидела его как злейшего врага. Но что-то изменилось. Я сам видел – теперь она смотрит на него совсем иначе. Опять же эти слухи, что она стала его наложницей… Если бы в ней теплилась хоть искра той ненависти, что я видел в аббатстве Гилария, она бы скорее взяла грех на душу и наложила на себя руки, чем позволила бы коснуться себя. Нет, она не смирилась, тут нечто иное. Как знать, может теперь она и сама не хочет, чтобы ее похитили. Ги же послужит приманкой. В конце концов они помолвлены. К тому же мальчишка состоял в свите Роберта и наверняка знает, как организовывались прежние похищения и почему они окончились неудачей. Я завтра же переговорю с ним и сообщу, что король поручил мне освободить свою племянницу. Ги верит мне, и этим следует воспользоваться.

Ренье устало снял тесный золотой обруч и провел узкой смуглой рукой по гладкому темени.

– Изрядная мне достанется невеста, – презрительная усмешка зазмеилась на его губах. – Делит ложе с Роллоном и его братом, к тому же влюблена в мальчишку Ги. Впрочем, Бог ей судья. Когда она станет моей, я сделаю из нее настолько добродетельную матрону, что она поопасется и думать о других мужчинах.

Эврар вдруг широко ухмыльнулся:

– Уж не ревнуете ли вы ее, мой господин?

– Ты глуп, Меченый, – сухо бросил Ренье. – Да блуди она хоть со всеми викингами Нормандии, я бы взял ее и тогда из-за ее королевской крови. Но довольно об этом. Завтра доставь ко мне Ги Анжуйского под предлогом, что я готов помочь ему, ибо возмущен готовящимся беззаконным союзом между беззащитной девушкой и убийцей ее приемной матери. И смотри же – ни слова лишнего.

– Вам не следует унижать меня, мессир, считая никчемным болтуном, – уходя, заметил Эврар. – Для меня вопрос чести оправдаться перед вами за допущенный промах. К тому же у меня с Роллоном свои счеты.

Поймав недоуменный взгляд герцога, он пояснил:

– Этот пес присвоил моего коня!

Глава 6

– Так что же все-таки говорил Роберт Парижский, предлагая Рольву руку этой рыжей девки? – растягивая слова, в который уже раз спросила Снэфрид. Она покоилась на низкой лежанке, покрытой полостью из собачьих шкур. В помещении удушливо пахло мокрой шерстью, и этот запах смешивался с запахом горящего торфа в очаге и ароматом развешанных по стенам хижины связок сухих трав. Прозрачный дымок поднимался к закоптелым балкам перекрытия и ускользал через прорубленное в скате крыши отверстие.

Рагнар отвел взгляд от разложенных на ларе странных предметов – чучела совы, черепов, ножей, узкогорлых стеклянных сосудов – и повернулся к Снэфрид. Они находились в лесной лачуге старой колдуньи Тюры, куда Лебяжьебелая позвала его. Снэфрид лежала, закинув руки за голову, и свет очага теплыми бликами скользил по ее обнаженным предплечьям. Она была очень сильной, эта женщина-воительница, но вместе с тем гибкой и мягкой. Сходясь с ней, Рагнар чувствовал себя охотником, поймавшим голыми руками дикую рысь. Однако датчанину стало не по себе от того, что, едва покинув его объятия, Снэфрид вновь заговорила о своем левше.

– Я уже все сказал, Сванхвит, – тяжело прохрипел он. – Ролло променял воинскую славу конунга на союз с христианами. Его меч заржавеет в ножнах, пока он будет охотиться на туров с Робертом Парижским.

Он вдруг рывком притянул женщину к себе и горячо зашептал:

– Оставь его, Сванхвит! Зачем он тебе? Я сделаю тебя своей королевой. Датский флот недалеко от нормандского побережья. Давай присоединимся к ним! У меня хватает преданных людей, пройдет немного времени – и мы станем сильными. Ты приносишь удачу – это известно всем. С тобой Харальд разбил своих недругов в Хаврсфьорде, а Ролло Левша стал конунгом этой земли. Но теперь он забыл, кем ты была для него, и готов променять свою валькирию на эту рыжую шлюшку, которую сам же ранее отдал своим воинам. А чего стоит правитель, потерявший голову от той, которой попользовались его люди? Он жалок, Снэфрид, и не заслуживает любви.

Тяжелый взгляд Снэфрид Рагнар не мог долго выдерживать. Он прикрыл глаза и припал лбом к ее ключице, вдыхая звериный запах ее тела, смешанный с дурманящими ароматами мускуса и нарда. В тишине зазвучал голос женщины:

– Но ведь даже Роберту он сказал, что хочет отдать Эмму Атли?

Рагнар почувствовал, как закипает злость. Эта женщина не слушала его. Будь на ее месте другая, он ударил бы ее. Но в Снэфрид было нечто загадочное. Он боялся ее, испытывая почти суеверный страх перед ней. Владеть ею было все равно что подчинить себе существо иного мира – богиню, эльфа или самку тролля. У Рагнара было много женщин, но ни одна не волновала его так, как Снэфрид.

– Это пустые слова, – задумчиво проговорил Рагнар.

– Если он так говорит – так и будет. Не было случая, чтобы Ру изменил слову.

– Есть в этом мире вещи посильнее слов. И тяга Рольва к рыжей Эмме сильнее его воли.

Снэфрид шумно задышала, но Рагнар не обратил на это внимания.

– Великий Ролло Нормандский становится ничтожен и безрассуден в ее присутствии. Он позволил себе даже отчитать меня, решив, что это я направил ее к вам в опочивальню! И это случилось при траллах, таскающих навоз! Я едва удержался, чтобы не убить его на месте.

«Едва удержался!» – усмехнулась Снэфрид. Этот Рагнар, несмотря на свою воинственность и дерзость, стерпел, когда Ролло свирепо упрекнул его за злостную шутку, сыгранную датчанином. У Рагнара хватило мужества признать свою вину, но, стушевавшись под каменным взглядом конунга, он только и пробормотал, что был в этот день слишком пьян. Позднее датчанин, как ни в чем не бывало, сопровождал Ролло на охоте. В нем хватает непокорности, он вероломен, нетерпелив. Рано или поздно он предаст. Обиженную на мужа Снэфрид именно это и привлекало в датчанине – отдаваясь ему, она словно мстила Ролло.

– Что такое ты сказал о датском флоте? – лениво спросила она, ласково отбросив с желтых, как у барса, глаз викинга длинные свалявшиеся пряди.

Рагнар оживился:

– Когда мы бились с датчанами, Снэфрид, у стен Руана, я не только рубил направо и налево, но и думал о своей выгоде. Теперь я помышляю о том, чтобы примкнуть к ним, – они звали меня. Давай же уйдем вместе, моя валькирия. Оставь Ролло, пока эта рыжая окончательно не полонила его, пока ты еще в силах причинить ему боль, пока он не избавился от тебя, как от надоевшей игрушки. Я сделаю тебя своей королевой! Мы уйдем к данам, совершим рейд на Луару и покорим тот край. Там богатые земли, дикие и плодородные, мы станем правителями, Снэфрид. Вот тогда-то придет и мой черед поквитаться с Левшой. Я швырну его связанным к твоим ногам!

Глаза Рагнара вспыхнули, зубы сверкнули в хищной и страстной усмешке.

– Много людей пойдет за мной, Сванхвит! Все, кому надоело быть надсмотрщиком над франками, все, кто еще жаждет славы и в ком жив дух настоящих воинов. Молю тебя, моя валькирия, идем со мной!

Он покрывал исступленными поцелуями ее запрокинутое лицо, губы, горло.

Снэфрид в задумчивости разглядывала Рагнара, словно видела впервые. Глубокая борозда залегла у нее между бровей. В том, что говорил Рагнар, был свой смысл. Однако Снэфрид еще не чувствовала себя окончательно побежденной. И ей так же тяжело было расстаться с Ролло, как вырвать сердце из груди. Наконец она отстранилась и села. За затянутым бычьим пузырем окошком затеплился свет нарождающегося дня. Женщина встала с грубого ложа и потянулась за одеждой.

– Нам пора возвращаться, Рагнар. Я… Я услышала твои слова. Но не думай, что я с маху променяю то, что имею, на призыв голодного волка.

Рагнар хмуро глянул на нее. Его больно задело равнодушие, с каким отнеслась Снэфрид к его словам. Но он не смел открыто выразить свой гнев. Поэтому он молча оделся и, лишь когда начал возиться с тугой пряжкой ремня, сердито заметил, что Ролло давно готов променять ее на племянницу франкского герцога.

– Он без устали твердит, что сделает ее женой Атли, но всем и каждому в Руане известно, что он не отпускает эту девку от себя. Ты останешься ни с чем, если и дальше будешь следовать за его тенью.

Он говорил жестко, стараясь уязвить, но Снэфрид оставалась невозмутимой, одевалась медленно, словно нехотя, и лишь то, как она сердито фыркнула, разбирая спутанные пряди волос, выдало ее. Наконец она встала, оправляя полы короткой куртки. На ней была одежда викинга – пояс с мечом у бедра, широкие штаны, заправленные в голенища сапог из нерпичей шкуры. Глаза ее скользнули по лицу Рагнара. Светлый вспыхнул алым отсветом, блеском огня, другой угрюмо темнел. Как всегда, Рагнар не выдержал этого взгляда. Отвернулся, запахивая плащ, застегнул фибулу на плече. Тягучий голос женщины произнес:

– Твои речи заманчивы, датчанин. И я подумаю над твоими словами. Нет! – она протестующе вскинула руки, когда он шагнул к ней. – Не торопи меня. Уезжай. Никто не должен дознаться о наших встречах. Я снова позову тебя.

И вновь, негодуя и восхищаясь ею, Рагнар подчинился. Хоть Снэфрид и ведьма, но она великолепна!

– Да подвигнут тебя боги к мудрому решению, Сванхвит! Я буду ждать тебя столько, сколько потребуется.

Он вышел. С улицы пахнуло сыростью, донесся голос Тюры, хриплый, как у вороны. Старуха суетилась у коновязи. Снэфрид же не стала спешить. Присела на край лежанки.

– Ролло не ты, Рагнар, – почти беззвучно пробормотала она. – Тебе никогда не стать таким. Хотя, как знать, у каждого воина свой путь в чертоги Валгаллы…

Она еще слышала удаляющийся стук подков, но уже начисто забыла о Рагнаре. Ее сильные руки безвольно лежали на коленях, спина согнулась, как у старухи.

То, что поведал датчанин, только усилило ее страх. Прошло больше недели после охоты в Муассонском лесу, и за это время Ролло ни разу не навестил ее, ни разу не послал за нею. Но, как доносили ее соглядатаи в Руане, он не встречался и с рыжей Эммой. Конунг готовил часть своих судов к походу в Байе, где его власть была недостаточно крепка и где он стремился укрепить свои позиции. Кроме того, Снэфрид узнала, что вместе с Ботто Белым Ролло намеревался отправить и Атли. Вполне разумное решение – юношу мало знали в тех краях, там он мог вернуть себе имя воина, запятнанное на Сене. Однако никто не ведал, каковы планы Ролло в отношении рыжей Эммы. Отошлет ли он ее вместе с братом или оставит здесь? В любом случае теперь, когда сам герцог Нейстрийский заговорил о том, чтобы породниться с Ролло, Эмма для Снэфрид представляла серьезную опасность. Но супруга конунга вовсе не желала сдаваться. Она едва не погубила девушку на охоте, однако Ролло спас ее, едва не погибнув сам. В ее памяти был еще свеж тот гневный взгляд, который он бросил на нее, поняв, что именно она подстрелила лошадь Эммы. Необходима величайшая осторожность, и если предстоит действовать, никто не должен и на миг заподозрить ее. Когда же пленница исчезнет, все переменится. Тогда и руны лягут по-другому.

Отбросив овчинный полог и распахнув скрипучую дверь, Снэфрид окликнула Тюру:

– Разведи костер из ели пополам с костями животных, Тюра. И приготовь черного ягненка. Мне нужна жертва для Хель.

Темное, словно прокопченное лицо ведьмы сморщилось в улыбке. Для нее была очень важна та связь, что сблизила их со Снэфрид. Правительница Нормандии хорошо платила, и Тюра обзавелась теперь небольшим хозяйством – куры, овцы, корова. За скотом ходили два раба с вырванными языками, чтобы они ненароком не проболтались, что супруга нормандского конунга наведывается к ведьме. Впрочем, об этом не стоило беспокоиться – ее жилище в болотистой лощине местные жители и без того обходят стороной. Лишь изредка под покровом ночи поблизости появлялись какие-то укутанные с головы до ног фигуры – женщины, нуждающиеся в приворотных зельях, девушки, решившие вытравить плод, или больные, доведенные немочью до отчаяния. Опасаясь подходить близко, они ожидали, когда старая Тюра сама приблизится к ним, ибо место, где стояла хижина, считалось проклятым. Поэтому Снэфрид всегда чувствовала себя здесь в безопасности.

Между трех огромных дубов на каменной плите старого алтаря Тюра уже развела огонь. Подбрасывая кости в пламя, она с усмешкой глядела на Снэфрид.

– Заклятие лучше подействует, если ты произнесешь его в ночи. Утро не годится для чар.

– Я слишком долго ждала, – ответила Снэфрид. – А моя ненависть слишком сильна, чтобы заклятию могло что-либо помешать.

Она извлекла из кошеля на поясе небольшой золотой крестик, изготовленный просто, но с редкостным мастерством – с вкраплением маленьких, вспыхивающих багровым огнем рубинов, и положила его на край алтаря. Глаза ее расширились, она простерла руки над огнем и стала чертить в воздухе знаки могущественных рун. О, никто лучше ее не знал их силы, как и то, что тот, кто прибегает к ним, невольно обращает часть их злого могущества на себя. Однако она готова была принять свою долю проклятия, лишь бы большее зло досталось той, кого она столь ненавидела.

– О великая Хель, владычица тьмы, обрати свой взгляд на меня! – заклинала Снэфрид, впадая в транс и творя над клубящимся дымом колдовские знаки. – Я, Снэфрид, дочь Сваси, взываю к тебе и молю дать мне часть твоей силы, чтобы наслать проклятие, хворь и немощь на существо, что стоит на моем пути. О могущественная Хель, я, твоя раба, взываю к тебе не в час ночной, а при свете нового дня, ибо сердце мое переполнено ненавистью, готовой потушить даже светило альвов…

Она высыпала в огонь несколько пригоршней бурого порошка, темное облако взлетело вверх, и на миг в тесном пространстве между дубов и в самом деле потемнело. Снэфрид раскачивалась, твердила заклинания, и ее легкие светлые волосы взлетали и шевелились, словно живя особой, отдельной от окаменевшего лица жизнью. Даже старая Тюра невольно оробела и отступила на несколько шагов. Ее и восхищало, и пугало колдовское могущество Белой Ведьмы.

Перепуганно заблеял черный ягненок со связанными ногами. Снэфрид вновь протянула руки над огнем, шепча бессвязные слова. Уже в следующий миг она жестом велела подать жертву, широкий кинжал лишь на миг сверкнул в ее руке и полностью погрузился в трепещущую плоть. Кровь, шипя, стекала на уголья, пятнала обгоревшие кости, и туда же Снэфрид на миг опустила сверкающий крестик, а затем, все еще держа его в дыму, вновь повторила заклинания…

Когда все закончилось, женщина выглядела утомленной, словно после тяжелой битвы. Ее лицо блестело от пота, пряди волос прилипли к вискам, губы были бескровны. Мертвыми глазами она неотрывно смотрела на закопченный крестик.

– Тюра, его следует вычистить.

Она протянула украшение, но старуха проворно отскочила в сторону.

– Скорее я лишусь руки, чем прикоснусь к проклятому золоту!

Снэфрид едва улыбнулась, глядя, как Тюра торопливо творит знаки-обереги.

– Ты ведь знаешь, что зло в нем проявится лишь тогда, когда я разведу огонь.

Но старая ведьма все еще колебалась.

– Отдай это моему рабу – тому, с бородавкой у носа. Он иудей, много лет знался с золотом, он справится лучше. А тебе следует отдохнуть, Снэфрид. Ты успела до того, как солнце встало над холмом, но уходящая ночь забрала все твои силы. Ты должна поспать. Никто не должен заметить, что с тобой творится неладное.

За многословием старухи крылся страх. Она успокоилась лишь после того, как Снэфрид покорно кивнула.

Ближе к закату Лебяжьебелая выехала на дорогу, ведущую к Руану, и пустила коня галопом. Завернутый в тряпицу крест с проклятием покоился в кошеле у бедра. Она чувствовала от этого огромное облегчение, на губах ее блуждала улыбка. Так, с улыбкой, она и въехала в город, едва бросив взгляд на салютующих стражников.

В городе, как всегда, жизнь била ключом. Отовсюду доносился шум толпы, который Снэфрид так ненавидела, – болтовня, смех, выкрики, визг, брань, плач младенцев, пение… Снэфрид с тоской подумала о тишине своей башни. Здесь все вызывало у нее раздражение. Подобрав повод, она решительно двинулась вперед, спокойно отвечая на многочисленные любопытные взгляды. Кое-кто в толпе осенял себя крестным знамением или творил за спиной предохраняющие от колдовства знаки. Презренное стадо, его вонь, его тупая толкотня… Она замечала все мелочи – так чувствует себя дикое животное среди людей. Нет, Снэфрид не боялась их, но они были ей отвратительны. Отдельные звуки в общем гуле словно царапали ее кожу. Она слышала, как мужчины и женщины кашляли, сплевывали, их пение сопровождалось монотонным постукиванием – так поют ткачихи, отбивая ритм на подножке станка. Людской гомон перемежался неумолчным скрипом повозок и лязгом железа. Невыносимо! Жить среди этого ужаса, ощущая его кожей… Нет, даже Ролло не под силу принудить ее! Зачем ему все это? Почему он так любит этот чудовищный скотный двор?

Снэфрид миновала дворец. Стражники, увидевшие ее и поспешившие навстречу, удивленно замерли на ступенях, поняв, что она прибыла вовсе не к супругу. Нет, Снэфрид не хотела бы повстречать сейчас Ролло. Позже, когда она все сделает… Раз уж она оказалась в городе, этого не избежать, хотя и Ролло будет удивлен. Что ж, она скажет, что стосковалась и хочет его… Он не устоит, и это отвлечет его от того, что его жена, против обыкновения, вознамерилась нанести визит невесте его брата.

У пристани Снэфрид на миг задержала коня. Ряды драккаров, покачивавшиеся на волнах, восхитили ее. Вот о чем она мечтала! Она словно почувствовала соленое дыхание морского бриза, жадно вдохнула запахи смолы и парусины. Море, туманные горизонты, восхитительное ожидание схватки – как давно это было, как она томилась без этого! И зачем только Ролло так прирос сердцем к этой земле? Что хорошего в этом краю чужаков-христиан? Она ненавидела эту землю, изо дня в день отнимающую у нее Ролло. На миг ей и в самом деле захотелось принять предложение Рагнара и вновь кинуться в водоворот скитаний и битв. И тотчас ее охватила печаль. Нет, без Ролло для нее нет жизни. Только пустота и безысходная тоска. Однако Снэфрид сознавала, что ей жилось бы куда легче, если бы Ролло погиб во время очередного набега, чем если бы он оттолкнул ее. Она с силой втянула воздух и, жестко послав лошадь вперед, въехала на мост через Сену.

В просторном дворе аббатства Святого Мартина-у-моста также было оживленно. Совсем недавно умолкли колокола, монахи и послушники были заняты обычными делами. У боковых дверей толпились нищие в ожидании похлебки.

Снэфрид свернула к жилым постройкам мирян, где располагался и тот флигель, в котором вместе с Атли жила Эмма. В лучах неяркого осеннего солнца двое викингов упражнялись в бою на мечах, с десяток других обступили их, подбадривая и обмениваясь замечаниями. Завидев Снэфрид, все они повернулись в ее сторону, многие поспешили поклониться. Вперед вышел один из воинов, еще не остывший от схватки, – крещеный викинг Бран. Отбросив со лба мокрые соломенные пряди, он растянул губы в подобие улыбки, однако белесые брови его хмурились.

– Приветствую тебя, о Снэфрид Сванхвит! Высокая честь для нас – принять у себя воинственную супругу конунга.

Снэфрид мгновенно, несмотря на учтивость Брана, уловила настороженность в его взгляде. Ту же настороженность, что и тогда, когда он принес стрелу, которой она свалила кобылу Эммы.

– Мне кликнуть господина Атли? – осведомился он, когда Снэфрид промолчала в ответ на его вопрос.

– Пожалуй. Хотя – нет. Я приехала к твоей подопечной, Бран.

– К моей госпоже? – уточнил Бран, слегка нажав на последнее слово.

Снэфрид приподняла брови.

– Быстро же ты стал цепным псом христианки. Ну да ладно. Свободный викинг кланяется тому, кому сочтет нужным. Где же она?

Бран неспешно вернул меч в ножны.

– Смею ли спросить, по какому поводу вы пожаловали?

– Где она? – Снэфрид вновь проигнорировала его вопрос.

– Разумеется, здесь. Однако я провожу вас к госпоже Эмме только тогда, когда вы удовлетворите мое справедливое любопытство.

Он стоял совсем близко, и Снэфрид вдруг с силой ударила его каблуком верхового сапога в грудь, да так, что викинг покачнулся и упал.

– Дерзкий плут! С каких это пор я должна давать отчет неверному, променявшему пиры в Валгалле на слезы Распятого?

Она говорила негромко, почти не разжимая губы. Ни одна черта в ее лице не дрогнула, когда Бран в ярости ринулся к ней. В ту же секунду несколько воинов повисли на нем, удерживая и уговаривая.

– Ведьма! Волчица! Убийца! – ревел Бран. – Ты слишком плохо стала стрелять, чтобы тебе можно было верить!

Снэфрид огладила забеспокоившуюся лошадь, глядя, как викинги утихомиривают Брана. Наконец тот прокричал:

– Я не допущу тебя к Эмме, пока мой господин Ролло не даст на это своего соизволения.

Губы Снэфрид дрогнули:

– Смотри, чтобы до него не дошло, как ты дерзок со своей королевой.

Тем временем на галерее показался Атли.

– Что здесь происходит?

На Снэфрид он взглянул с не меньшим неудовольствием, чем Бран, однако спустился по лестнице и протянул супруге брата руку, помогая ей сойти с лошади. Снэфрид одарила его улыбкой. Она знала о том, как предубежден к ней Атли, однако знала и то, что юноша, ревнуя к Ролло свою избранницу, невольно принимает ее сторону. В последний раз она видела его во время пира. Сейчас же, при свете дня, ее поразило его изжелта-бледное лицо, на котором особенно ярким казался неестественный румянец на скулах. Вокруг рта юноши выступила болезненная сыпь. Жалко торчало адамово яблоко на детской шее. Неудивительно, что пленница так противится союзу с ним. И тут же она одернула себя. Кем бы стала эта рыжая, если бы не Атли!

Она улыбнулась ему приветливо и проговорила:

– У тебя красивый плащ, Атли. Как необычно он заколот!

Атли питал некоторую слабость к нарядам. И сейчас на нем была туника цвета мышиной спинки с серебряным шитьем и широкий плащ из светлой мягкой шерсти прекрасной выделки. Плащ ниспадал на грудь красивыми складками, удерживаемыми круглыми фибулами с самоцветами.

– Это придумала Эмма, – не без гордости в голосе произнес юноша.

Снэфрид продолжала улыбаться:

– О, она явно хочет, чтобы ее нареченный выглядел краше прочих.

В глазах Атли мелькнуло недоверие, однако Снэфрид невозмутимо заметила:

– Я рада, что у вас все идет на лад. Ибо до меня дошел слух, что вы поедете в Байе уже как супруги.

– Что, Ролло это решил?

– Без сомнения. Странно, что ты готов усомниться.

Она отвела юношу в сторону.

– Скажу правду – и мне будет легче, когда вы уедете. Я обеспокоена тем, что Ролло столько внимания уделяет Эмме. Однако поводов для этого больше нет. Теперь, когда все решилось, я готова навестить ее как родственницу и в знак примирения между нами преподнести небольшой подарок. Неплохо, если наконец воцарится мир в семье конунга Нормандии.

Все это было сказано самым доверительным тоном. Так Снэфрид заговаривала с Атли, когда тот был еще мальчишкой, и она добивалась его расположения. Но Атли всегда сторонился ее, порой даже открыто выказывая неприязнь. И тем не менее сейчас он был явно обрадован. Он мучительно ревновал Эмму к брату, и новость, принесенная Снэфрид, привела его в благостное расположение духа. С улыбкой на лице Атли пригласил ее в покои, но Снэфрид, не проявляя нетерпения, попросила юношу показать ей хозяйство, прошлась по горницам, заглянула в клети, даже побывала на кухне, где с видимым удовольствием отведала новый напиток – пенистый кисловатый яблочный сидр. Атли держался учтиво и любезно, но и с известной долей осторожности, однако Снэфрид делала вид, что совершенно не замечает этого, как и того, что слуги сторонятся ее.

Бран, некоторое время следовавший за ними, вынужден был отстать, так как Снэфрид во всеуслышание попросила Атли избавить ее от присутствия надоедливого и дерзкого христианина. Стены большой трапезной были свежевыбелены, дощатый пол выскоблен добела, резные скамьи с разложенными на седалищах овчинами тянулись вдоль стен. Очаг был сложен из плит серого сланца и выступал из стены, над ним был укреплен колпак, отводящий дым, в виде воронки. Жарко пылавшие дрова распространяли аромат яблони. Снэфрид не могла не отметить уют и обжитость этого помещения. И хотя Атли всегда был домовит, во всем, что видела в этом доме Снэфрид, даже в мелочах, чувствовалась женская рука.

– У тебя будет славная хозяйка, Атли, – улыбаясь одними губами, заметила женщина. – Однако где же она сама? Пусть она не прячется от меня, я прибыла с миром.

– Она в пивоварне с Серебряным Плащом, – не глядя на Снэфрид, пробормотал Атли. – Там варят пиво и…

– И ты не побоялся оставить невесту наедине с этим пройдохой? Он ведь не пропускает ни одной юбки!

Атли отвел взор.

– Бьерн мне друг. Он не посмеет. Тем более сейчас, когда в Руане Ботольф, его будущий тесть. Да и не одни они там, с ними Сезинанда…

Он умолк, заметив, что упомянутая Сезинанда возникла на пороге и оторопело замерла.

Снэфрид едва удостоила ее взглядом. Атли принялся теребить бляхи пояса.

– Давай сходим к ним, – миролюбиво предложила она. – Я была бы рада повидать и Бьерна.

Она достала из кошеля крест и с улыбкой полюбовалась игрой камней.

– Мне ни к чему это христианское украшение, а твоей невесте оно придется по душе…

Еще подходя к пивоварне, они услышали смех Эммы и Серебряного Плаща.

– Я ведь говорила, что сусло еще недостаточно остыло, – звенел голос девушки.

– Цеди живее дрожжи! – отвечал Бьерн. – Слушай меня, и я тебя научу варить пиво, как делают это на земле Старой Родины[32]. Это напиток, достойный пиров Валгаллы!

Они стояли совсем рядом, Эмма вливала дрожжи в котел, а Бьерн помешивал в нем черпаком. В бревенчатой пивоварне было не продохнуть, на Бьерне оставалась лишь рубаха, расстегнутая до пояса, а рукава Эммы были закатаны выше локтей.

– О пиво, напиток, данный богами, – громогласно декламировал скальд, – услада мужей в час досуга! Мы выпьем его, станем пьяны, но…

Он замолк, подбирая слово, а Эмма подхватила:

– Но только бы в буйном хмелю не лишили жизни друг друга!

Оба расхохотались и только теперь заметили стоявших у порога Снэфрид и Атли. Бьерн воскликнул:

– Клянусь священными браслетами Одина! Снэфрид, заоблачная! Сердце забилось в обители души моей, едва узрели тебя мои очи!

Он улыбнулся и принялся торопливо вытирать руки краем рубахи. Эмма же побледнела, глаза ее расширились. Ничего хорошего появление этой женщины не сулило. Она отошла к стене, даже забыв поклониться супруге конунга, и замерла, встретившись с нею взглядом. Когда же та приблизилась, отвела глаза и попятилась.

– Ты хорошая хозяйка, – медленно проговорила Снэфрид. – Я видела, как вы живете. Он не будет знать ни в чем недостатка, когда вы отправитесь в Байе.

Эмме еще никогда не приходилось находиться рядом с Белой Ведьмой, и та никогда не заговаривала с нею. Обычно бойкая на язык, сейчас она растерялась, как семилетняя девочка. Снэфрид заметила ее состояние.

– Тебе нечего опасаться меня, – улыбнулась она. – Теперь ты наша. Ролло поженит вас с Атли перед тем, как отправить в Байе. И ты не будешь больше жить с ним… во грехе – ведь так называете это вы, христиане? Ты, я надеюсь, рада?

Эмма с трудом шевельнула губами.

– Так решил Ролло?

– Он сам сказал мне об этом, – солгала Снэфрид, наслаждаясь страхом, который внушала девушке. Однако голос ее звучал почти ласково. – В знак моего расположения к тебе я принесла тебе подарок.

Эмма не успела опомниться, как Снэфрид надела на нее золотой крест.

– Он красив, не правда ли? Редкая работа. Я бы сама носила его, если бы поклонялась вашему Богу.

Она коснулась щеки девушки.

– Я не заслужила такой милости! – проговорила Эмма.

– Мне это лучше знать, – отрезала Снэфрид, не переставая улыбаться. – Атли хорошо с тобой, и я признательна тебе за это.

Она еще несколько минут оставалась в пивоварне, беседуя с Бьерном и Атли. И только когда она ушла, Эмма ощутила облегчение.

Атли отправился проводить супругу брата, предварительно кликнув Сезинанду и велев ей помочь Эмме, а на самом деле не желая оставлять Бьерна наедине с невестой.

– О, что за изумительная вещица! – восхитилась Сезинанда, разглядывая украшение. – Жаль, конечно, что он получен из рук этой колдуньи. Но не беда, мы опустим его в чашу со святой водой, и она смоет следы прикосновений нечестивицы.

Эмма опустилась на скамью у стены. Бьерн с Сезинандой, подхватив бадью, вышли и вскоре возвратились, смеясь. Бьерн приобнимал Сезинанду, она его шутливо отталкивала. Как могут они веселиться, когда в воздухе еще чувствуется присутствие Белой Ведьмы?

Эмма положила перед собой подарок. Крест и в самом деле был удивительной красоты. Разумеется, Снэфрид счастлива, что Ролло наконец решил отдать ее брату. Атли в последнее время сделался сам не свой, болезнь изнуряла его, но в то же время делала словно одержимым. Он уже не был столь терпелив, как прежде. Днем он оставался мягок и учтив, но каждая ночь превращалась в отчаянную схватку. Эмма стала запираться от него на засов – он колотил в дверь, грозил и умолял. В конце концов он отправился к рабыням и выбрал одну из них для себя. Теперь он проводил ночи с ней, но по-прежнему пожирал Эмму взглядом. Итак, Ролло решил отправить их в Байе вместе… А ведь она до последней минуты надеялась, что этого не произойдет. Что ж, пришел черед Белой Ведьмы торжествовать.

Эмма рванула золотую цепочку, но внезапно ее руку удержал Бьерн.

– Не стоит этого делать, огненновласая, – сказал он. – Подарками правителей не пренебрегают. Ты разгневаешь Снэфрид, отвергнув ее дар. К тому же христиане дорожат символом креста.

– Она знается с нечистой силой, – проговорила девушка. – Откуда мне знать, почему она решила одарить меня?

– Это не так. У колдуний нет сердца, а Снэфрид предана мужу. Все ее колдовство – лишь маска. Я давно знаю ее и убежден, что она обычная женщина, а не порождение троллей. Ну же, Эмма, оставь эту мрачность. Хочешь, я расскажу тебе о своей невесте? Ты увидишь ее, когда мы прибудем в Байе. Она была совершенное дитя, когда мы со старым Ботольфом ударили по рукам. Теперь она выросла, и пришла пора для свадьбы.

Эмме не было дела до невесты Серебряного Плаща, но Бьерна это не занимало. Он наслаждался, слушая самого себя.

– У Ингрид, дочери Ботольфа, льняные волосы и глаза цвета голубой эмали. Она была красивым ребенком, когда Ботольф предложил мне ее. Все отпрыски Ботольфа хороши собой. Я не знал его старших сыновей, они погибли еще до того, как мы встретились, а младший, Бьергольф, погиб уже при мне, когда во хмелю стал крутить хвост взбесившемуся быку. Говорят, и сам Ролло, если бы не герцог Парижский, уже вступил бы в Валгаллу, ибо только там место такому герою, как сын Пешехода. Старый Ботольф в его честь назвал своего меньшего сына, который родился, когда я сватался к Ингрид. Ей тогда едва исполнилось двенадцать зим, она была тихое и послушное дитя. О, из нее выйдет хорошая жена, а мне так или иначе пора остепениться. Хотя, возможно, я еще и пожалею, что дал Ботольфу окрутить себя. Но вот о чем я никогда не стану жалеть – это о том, что не женился на его старшей дочери Лив, хотя она и хороша, как сама Фригг. Есть в ней тайная сила, что не дает мужчине отвести от нее глаз и не позволяет думать ни о чем, кроме ее тела. Клянусь священными родами, я никогда не осмелился бы нарушить закона гостеприимства и посягнуть на нее, если бы она сама не пришла ко мне в первую же ночь в доме Ботольфа. Лив оказалась такой, как я и предполагал. От нее было трудно оторваться, и я уже почти готов был просить ее руки у отца, если бы не некий сон. Мне приснилось, что моя лодка полна людьми и они плывут в ней по заливу, глядя издали на меня. Когда же они причалили и я подошел, они потеснились и с любопытством ждали – сяду я в лодку или нет. Но едва я поставил ногу на борт, лодка закачалась, словно вот-вот опрокинется. И тут все они стали смеяться, тыча в меня пальцами и перемигиваясь, я же пришел в ярость, но ничего не мог поделать. Когда я проснулся, то понял, что это был вещий сон. Когда я поведал о нем, люди, окружавшие меня, стали смущенно отводить глаза, а позже я узнал, что красавица Лив всходила на ложе едва ли не с каждым из них, и сколько ни наказывал ее отец, сколько ни умолял, она так и не научилась отказывать мужчинам. Ясное дело – он хотел поскорее сбыть ее с рук, и когда я стал подносить Лив подарки, он только и ждал момента, чтобы заговорить о свадьбе. Но когда мне все стало известно, он сам предложил Ингрид. В то время я уже подумывал о дальнем походе, и меня весьма устраивала такая невеста. Теперь-то она уже выросла, и ничто не помешает нам выпить брачную чашу. Когда мы прибудем в Байе, ты, огненновласая, обещай мне, что спляшешь на свадебном пиру.

Своим рассказом Бьерн немного успокоил ее и отвлек от мрачных мыслей. Ей всегда было легко рядом с этим скальдом, особенно в такие дни, когда ее душа разрывалась от тоски по Ролло. Зажав в ладони рубиновый крест, Эмма неотступно размышляла о Снэфрид и предстоящей поездке в Байе. Неужели нет никакой надежды, и только из благодарности ей придется стать женой того, чьи прикосновения вызывают в ней холодную дрожь. Атли готов принять крещение, и от одной мысли, что рухнет последняя преграда между ними, Эмма приходила в ужас. Успокаивало ее лишь то, что епископ Франкон, пользуясь различными предлогами, почему-то перестал спешить с погружением юноши в купель…

На четвертую ночь после посещения Снэфрид, Эмма все же впустила Атли к себе, но только после того, как он поклялся, что не учинит над ней насилия. Юноша мучительно кашлял, холщовое полотенце, которое он прижимал к губам, окрашивалось кровью, однако Эмма не нашла в себе сил, как прежде, пожалеть и согреть его. Она неподвижно лежала, отвернувшись, пока наконец не уснула.

В эту ночь Снэфрид впервые развела в подземной крипте огонь, бросила в него щепоть бурого порошка и, когда густое облако едкого дыма поднялось к изображению Бога на своде, начала, задыхаясь, шептать заклинания. Она вкладывала в них всю свою ненависть и всю ту темную силу, которую чувствовала в себе.

– На сегодня довольно… – остановившись, выдохнула она. – Они ничего не должны заподозрить.

В это время Эмма, задыхаясь и дрожа, с широко распахнутыми в ужасе глазами, прижималась к груди Атли. Юноша пытался успокоить ее, осторожно поглаживая по волосам.

– Ты так стонала во сне и билась словно в припадке. Я едва сумел разбудить тебя.

Эмма была вся в холодном поту.

– Мне приснилось чудовище, Атли! Жуткое существо, получеловек-полудракон, стояло надо мной и пило мое дыхание! Его язык проник в мои уста и поглощал мою жизнь…

– Успокойся, это всего лишь дурной сон. Я с тобой!

В эту ночь Эмма так и не смогла больше уснуть. Казалось, едва она закроет глаза, как страшный дракон окажется рядом. Атли также не спал, глядя на нее из-под полуприкрытых век. Под утро у них вновь началась борьба. Юноша был необычайно настойчив и показался ей как никогда сильным. Или это она так ослабела?.. В конце концов ее спас приступ удушья, начавшийся у Атли. Он зашелся сухим кашлем, а она выскочила из постели и, накинув покрывало, выбежала в зал, где на разостланных шкурах спала челядь. Устроившись рядом с одной из своих прислужниц, она продремала, пока не рассвело; поднявшись же, почувствовала себя вялой и утомленной.

С утра Атли отправился вместе с Бьерном осматривать готовящиеся к походу корабли. Когда Эмма узнала, что он будет отсутствовать несколько дней, она испытала облегчение. По крайней мере на время наступит передышка в их изнурительном противостоянии. Когда стемнело, она удалилась к себе, перед этим поднявшись на стену аббатства, чтобы взглянуть туда, где темнел вдали дворец Ролло Нормандского. Она не видела его давно, десять дней прошло со дня злополучной охоты, когда Ролло спас ее, как делал много раз до этого. Как странно – они были так близки, и в то же время непреодолимая стена разделяла их! Она тосковала, вспоминая, как жадно и пылко он целовал ее в нише под лестницей. Это воспоминание волновало ее, горячило кровь и заставляло сильнее биться сердце. Да, Ролло хотел ее, и в себе она ощущала ответное желание. Как необычно сложилась их судьба! Казалось, ничто не должно сблизить их, и тем не менее Эмма беспрестанно ощущала в душе присутствие Ролло, его тайные мысли о себе. Они должны были оставаться врагами, но не стали ими. Но и соединиться им не суждено, пока Снэфрид остается его женой. Эмма невольно прижала руку к груди, где под тканью платья притаился невесомый, как слеза, сверкающий крестик. Атли, разумеется, она обязана жизнью, но главное – могучая воля Ролло.

Вслед за ней на стену поднялась Сезинанда.

– Что это ты делаешь здесь, в такой темноте? Не собралась ли подать знак возлюбленному?

Она хихикнула:

– Тут в аббатство частенько захаживает один паломник. Рослый такой, плечистый. И все поглядывает на твои окна. Что ты об этом скажешь?

Сезинанда подтолкнула Эмму локтем:

– Не беспокойся, Беренгару я ничего не скажу.

Эмма повернулась и молча ушла к себе.

Утром она спустилась в трапезную словно все еще в полусне. К пище Эмма почти не прикоснулась. Бледная и потерянная, девушка сидела во главе стола. У нее мучительно болела голова, и, крепкая и здоровая от природы, сейчас она испытывала изумление от столь непривычного состояния.

– Что с тобой? – спросил ее Бран, когда после трапезы она молчаливо уселась у окна. Обычно Эмма никогда не бездельничала, а находила себе все новые занятия. Сейчас же ее ничего не интересовало. Она сама не понимала, что с ней происходит.

– Не знаю, – устало проговорила она. – Наверное, просто не выспалась. Всю ночь меня преследовали страшные сны. Я просыпалась, но потом опять погружалась в сон, и видениям не было конца.

Эмма говорила правду. Это стало каким-то наваждением. Каждую ночь повторялось одно и то же, и некуда было бежать от гнетущих образов преисподней и толп ужасных смрадных демонов, которые окружали ее, визжа и отнимая у нее жизнь.

Она стала так слаба, что едва заставляла себя исполнять привычные обязанности. Женщины шептались, замечая, как она дремлет за ткацким станком или бесцельно блуждает по кладовым. Обычно энергичная, вникающая во все мелочи, теперь она утратила интерес ко всему, и взгляд ее потух.

– Не в тягости ли ты, Эмма? – осведомилась как-то Сезинанда, также с отвращением поглощавшая пищу, но по иной, куда более счастливой причине – она вновь ждала ребенка. Когда же Эмма угрюмо промолчала, добавила: – Вчера я меняла масло в светильнике у твоей опочивальни и услышала стон за дверью. Одна ли ты была?

В другое время Эмма рассердилась бы на подругу, но сейчас у нее не было на это сил. Недоуменно пожав плечами, она поспешила удалиться. Даже Сезинанде она не могла признаться, что происходит с нею. Эмма леденела при мысли о том, что люди решат, что она одержима бесом. Таких несчастных изгоняли отовсюду, осыпая проклятиями. Разумеется, ей надлежало прежде всего обратиться к своему духовнику, епископу Франкону. Тот хотел видеть ее супругой Ролло, и это располагало ее к епископу, но если он узнает, что женщина, которая должна сделать конунга Нормандии христианином, одержима, она погибнет в его глазах. И Эмма таила происходящее с нею, даже в церковь она отправлялась, закрыв лицо покрывалом, дабы никто не заметил происшедших с ней перемен.

– Всемогущий Иисусе, – молилась она каждый вечер. – В твоей воле сделать так, чтобы силы тьмы оставили меня. Я боюсь, я чувствую, что конец мой близок…

Чувствуя себя умиротворенной и облегченной после молитвы, она подносила к губам рубиновый крестик и с надеждой на Бога укладывалась в постель. Однако кошмарные видения не исчезали. Теперь она напрочь забывала свои сны, оставалось лишь гнетущее чувство страха перед ночью и тьмой, перед ложем, на котором ее посещали демоны. Когда она поднималась, ей приходилось держаться за что-либо, чтобы не упасть, – так велика была слабость, охватывавшая ее. Сезинанда, видя, что Эмме становится все хуже, приготовила для нее особое питье, которое должно было укрепить ее, но несчастная не смогла проглотить ни капли. Она таяла на глазах. Силы ее настолько истощились, что даже собственные волосы казались невыносимо тяжелыми. Лицо осунулось, губы потеряли прежнюю яркость, синеватая бледность покрыла кожу.

Однажды утром, когда Бран вышел умыться под водостоком дождевой водой, к нему прибежала взволнованная Сезинанда.

– Я не могу достучаться до Эммы! – торопливо сообщила она. – Вчера я допоздна оставалась у нее, а сегодня она никому не открывает. Не знаю, что и думать.

Бран, ни секунды не медля, бросился к опочивальне Эммы и стал колотить в дверь, пока кулак его не стал кровоточить. Тогда он велел подать секиру и принялся рубить дубовые плахи. Однако Сезинанда нашла куда более простой и быстрый способ. Велев позвать одного из мальчиков-слуг, чистивших дымоходы, она приказала ему спуститься по каминной трубе в опочивальню и открыть дверь изнутри. Когда тот наконец справился с задачей и отпер тяжелую створку, окованную пластинами железа с четырехгранными гвоздями, лицо его было перепуганным. Мальчишка указал на ложе, поперек которого неподвижно лежала Эмма. Бран кинулся к ней – и охнул.

Голова девушки была запрокинута, глаза закатились, а все тело сотрясала крупная дрожь. Она хрипела, словно задыхаясь. Маленький рубиновый крест казался каплей крови на покрытой бисерным потом коже горла.

– Святой Боже! – воскликнула одна из служанок, трижды истово крестясь. – Наша госпожа одержима бесом!

Бран словно очнулся. Вытолкав слуг, он закрыл за ними дверь. Он тряс Эмму, бил ее по щекам, окликая, смачивал лоб ледяной водой. Однако девушка пришла в себя, лишь когда Сезинанда поднесла к ее носу какую-то остро пахнущую эссенцию. Все ее тело изогнулось в судороге, но затем она закашлялась, задышала и открыла глаза.

– Пречистая дева! Это вы?.. Слава Создателю!

Привычным жестом она поднесла к губам рубиновый крест и бессильно упала на грудь Брана, прикрыв глаза.

Сезинанда недовольно поджала губы, когда супруг попросил ее выйти из опочивальни и проверить, не подслушивает ли кто. Она выполнила просьбу, однако осталась в покое, подперев широкой спиной дверь.

Викинг поудобнее устроил Эмму на взбитом изголовье.

– Так в чем же заключается твой недуг, Эмма?

Девушка бессвязно забормотала.

– Ты тряслась как в падучей, – подала голос Сезинанда. – Люди решат, что в тебя вселился бес. Думаю, следует кликнуть преподобного Франкона.

– О нет!..

Эмма вздрогнула. Именно этого она и боялась, зная, как поступают с бесноватыми. Им вгоняют иглы под ногти, ищут на теле сатанинские отметины, и те, которые сочтут таковыми, прижигают каленым железом. В аббатстве Гилария покойный отец Ирминон всегда возражал против таких средств, и несчастных попросту изгоняли. Однако здесь, в Руане, все по-иному.

– О нет, Сезинанда! Умоляю тебя, не говори ничего его преподобию. Я вовсе не бесноватая!

Пожалуй, не будь она столь слаба, она бы закричала. В глазах Эммы стоял ужас, она беспрерывно твердила:

– Я не ведьма, не бесноватая. Я… – она сделала глубокий вдох. – Я тяжело больна. И, наверное, умираю…

Она произнесла это совершенно безучастно.

Бран, глядя на нее, кивнул:

– Я тоже так думаю.

Сезинанда охнула и перекрестилась.

– Когда ты начала беспричинно хворать, – заговорил наконец Бран, – я заподозрил, что тебя кто-то попытался опоить или отравить. Я велел пробовать все, что ты ела. Но потом решил, что дело не в этом. Тут нечисто, и я велел осмотреть твой покой, не уведомляя тебя об этом. Ничего подозрительного, однако, не обнаружилось. Может быть, порча? – думал я. Но здесь все окроплено святой водой, на крыше – громовой знак, над притолокой – ветка омелы, на окнах – кресты. Я охранял тебя на свой манер. Однако и это ничего не дало. Единственное, о чем стоило бы задуматься, – ты захворала вскоре после визита Белой Ведьмы.

– Снэфрид? – слабо вскрикнула Эмма. – Но ведь она больше не появлялась!

– Ведьме достаточно одного раза, чтобы оставить свой след, – мрачно проговорил Бран, теребя косицы бороды. – Я с самого начала заподозрил, что приезжала она неспроста. Кто, как не она, убил Ригунту во время гона? Эта женщина задалась целью погубить тебя, а ведь именно мне Ролло поручил охранять тебя…

Эмма невольно перекрестилась. Скорее всего Бран прав.

– Мне страшно… – прошептала она.

Он кивнул.

– Не тебе одной. Даже самые отчаянные из людей Ролло опасаются ее. Но не сам Ролло. Поэтому я и хотел бы, чтобы он пришел сюда и увидел, что с тобой происходит. Он один имеет власть над Снэфрид и мог бы уберечь тебя от злых чар.

– О нет, нет!.. Не надо Ролло. Я не хочу!..

Как бы ни была слаба Эмма, ее все же пугала мысль, что конунг увидит ее столь изможденной и подурневшей. Что станется тогда с восхищенным блеском в его глазах?

Брану, однако, было не до этого. Он сказал:

– Дело в том, что Ролло уже довольно давно сообщили, что ты тяжело больна, но он не поверил ни единому слову. Он счел, что ты хитришь и притворяешься, чтобы он не отправил тебя в Байе.

Эмма опустила ресницы и вздохнула. В ее сердце не было сейчас даже отголосков былых волнений. Только грусть, словно остывшая зола.

– К тому же, я полагаю, было бы ошибкой сообщить Ролло о моих подозрениях в отношении Белой Ведьмы. Его это только разгневает. Ведь и старый Ботольф, и Атли, и прочие ярлы не раз намекали, что со Снэфрид дело нечисто. Но он не желает ничего слушать об этом. Не придаст он значения и моим словам. Он никогда не поверит, что его подруга не что иное, как отродье тролля.

Он внимательно вгляделся в изможденное лицо девушки. Сезинанда всхлипывала у двери. Наконец она проговорила сквозь слезы:

– Что же делать, Бран? А вдруг преподобный Франкон все-таки сможет помочь и окажется, что это всего-навсего хворь, которая передалась от Атли?

– Да сохранят ее боги от этого, – нахмурился викинг и склонился к Эмме. – Вот что я думаю. Тебе неможется именно в этом покое. Но чары не могли бы действовать, если бы здесь не было чего-то, что проникло сквозь обереги. Не касалась ли Снэфрид тебя при встрече, не оставила ли тебе какой-то колдовской знак, не чертила ли при тебе какие-то руны?

Эмма покачала головой.

– Нет. Однако она подарила мне вот это.

И она коснулась блеснувшего кровью креста.

Бран потер лоб. Сезинанда сказала:

– Этого не может быть! Крест изгоняет темные силы, а не притягивает их. К тому же мы с Эммой окропили его святой водой в соборе.

Не будь Бран лишь отчасти христианином, он бы усомнился. Но в душе он оставался все тем же язычником и порой после мессы направлялся в капище норманнских богов, чтобы жертвой привлечь их внимание к себе. Поэтому он сказал:

– Это красивая вещица, Эмма. Но неразумно было принимать подарки от дьяволицы.

Он потянул к себе украшение так, что цепочка лопнула. Крестик еще хранил тепло тела девушки, но Брану показалось, что он жжет ему ладонь.

– Ты вполне сможешь обойтись без него. Посмотрим, что из этого выйдет.

– Но ведь это символ веры… – начала было Эмма, и Сезинанда согласно закивала.

– Все, что сказано о женском неразумии, – истинная правда, – нетерпеливо перебил их викинг. – Хорошо, если бы заклятие и в самом деле заключалось в этой безделушке. А теперь – отдохни. Выглядишь ты, право, неважно. Тебе необходимо поспать.

– Нет, только не это, – ужаснулась девушка, вспомнив ночные видения. Но спустя мгновение обратилась к Сезинанде:

– Пожалуй, я съела бы что-нибудь.

Бран и Сезинанда переглянулись. В последние дни Эмма не могла проглотить ни крошки. И то, что она почувствовала голод, – добрый знак.

Но когда Сезинанда с чашкой кислого молока и медовым пирожком вновь поднялась к Эмме, та уже сладко спала. Женщина поставила еду на ларь и какое-то время глядела на спящую, а затем бросилась в храм и вскоре возвратилась, ведя за собой монахов. Они принялись расхаживать по опочивальне, хлеща по стенам веточками освященного самшита и громко, нараспев, читая «Отче наш» и «Богородицу».

Эмма спала так крепко, что не слышала ничего. И это обеспокоило бы Сезинанду, если бы она внезапно не заметила, что на ее губах играет слабая улыбка. Она вздохнула с облегчением и отправилась искать мужа.

Брана она обнаружила в кузнице.

– Ты проявил мудрость, муж мой, но будешь еще мудрее, если как можно скорее найдешь способ избавиться от мерзкой безделушки.

У нее не хватило духу назвать подарок Снэфрид крестом.

Бран кивнул и указал на потемневший комок металла, сплющенный молотом кузнеца:

– Сегодня я сам отправлюсь за город, чтобы утопить его в болоте. Не хочу поручать этого никому, ибо люди слабы и могут позариться на проклятый металл. И тогда он станет словно кольцо оборотня Андвари[33]…

Эмма проснулась под благовест колоколов, звавших к заутрене. На дворе было еще темно, но она чувствовала себя гораздо лучше и с удовольствием съела все оставленное Сезинандой, ничуть не заботясь, что пирожок успел зачерстветь, а молоко совсем свернулось. После этого она разбудила спавшего у порога мальчика-прислужника, велев ему позвать Сезинанду, чтобы вместе с нею отправиться в храм.

– Не лучший из дней ты выбрала для посещения службы, – заметила Сезинанда, застегивая ремни обуви девушки. – Сегодня в город явятся прокаженные, не хотелось бы повстречаться с этими людьми, оставленными Богом.

– Ты стала настоящей женщиной викинга, – усмехнулась Эмма. – Боишься проказы, как норманны. Однако я уже решила, что мне следует возблагодарить Бога за то, что я чувствую себя настолько лучше.

– И хорошо бы еще и моего мужа, – проворчала Сезинанда, расчесывая костяным гребнем волосы Эммы.

Глядя на отражение в зеркале, девушка невольно поражалась контрасту. Румяная, пышущая здоровьем Сезинанда и она, Эмма, исхудавшая, болезненно-бледная, с темными кругами у глаз. «Ролло Нормандский даже не поверил, что я занемогла», – с горечью подумала она, и эта мысль отозвалась в ней болью. Сердце ее вновь стало чутким. Она явно возвращалась к жизни.

Когда они вышли на ступени, Сезинанда на минуту задержала Эмму, мрачно кивнув туда, где вереницей двигались явившиеся на службу прокаженные – в темных одеяниях, с приколотым на груди алым лоскутом в форме сердца. Доносилось глухое постукивание колотушек. Их не охраняли, но и без того было ясно, что, допусти они хоть крохотное отступление от заведенного порядка, их постигнет немедленная смерть. Даже нищие, сгрудившиеся на паперти, посторонились, пока вереница несчастных исчезала в низком арочном проеме входа со стороны аббатства. Однако Эмме было не до больных. Придерживая у горла складки широкого покрывала, она вглядывалась в уже начинавшие светлеть кресты на шпилях собора, вдыхала запах теплого хлеба, долетавший из пекарни, с наслаждением внимала крикам петухов. Она была еще так слаба, что вынуждена была опереться на руку подруги, но в глубине ее существа уже очнулась жадная тяга к жизни. Мир был так прекрасен, и она еще не была готова покинуть его. У нее было странное чувство, словно долгие месяцы она провела в душной тьме и теперь наконец вырвалась к свету и воздуху.

Когда они поднимались на паперть, Сезинанда вдруг замешкалась, издав тихий возглас. Эмма прошла вперед, обогнав подругу. На нее дохнуло холодом сырых каменных плит, запахами ладана и масла. У чаши со святой водой Сезинанда догнала ее и торопливым полушепотом сказала:

– Я его давно заприметила! Знаешь, кого он мне напомнил? Никогда не догадаешься. С другой стороны, не могла же я ему под шляпу заглядывать… Шляпа-то у него чудная, вся в ракушках, как у тех, кто совершил паломничество к святому Иакову в Компостелло. Но странное дело… Вот уж, поистине…

Она что-то еще бормотала, но Эмма ее почти не слушала, так как душа ее была настроена на совсем иной лад. Едва заслышав звук серебряного колокольчика, возвещавшего о появлении священника, она устремилась к алтарю.

Прихожан собралось немного. Прокаженных не было видно, ибо им отводилось место за дверцей в отгороженной части галереи, позади абсиды хоров. Они стояли там во время службы, не смешиваясь с остальными, но Эмме порой казалось, что она чувствует их взгляды сквозь небольшие круглые отверстия, проделанные в перегородке. Она старалась не думать о несчастных, устремляясь мыслями к небесам и слушая монотонный голос, произносивший латинские фразы, подхватываемые хором отлично подобранных мужских голосов.

Службу вел монах-ризничий. Епископ Франкон сегодня отсутствовал, и Эмма испытала облегчение, так как по-прежнему намеревалась скрыть от него свое недомогание. И тем не менее чувствовала она себя неважно – ее бросало то в жар, то в холод, вскоре у нее мучительно заныла спина. Эмма встала и, сделав знак Сезинанде оставаться на месте, отошла в боковой придел и опустилась на скамью неподалеку от исповедален. Здесь было почти темно, однако она могла слушать службу и все видеть. Полумрак под темными сводами лишь слегка рассеивали узкие оконца с цветными витражами по обе стороны хоров. Капители разделявших неф колонн были грубыми, в форме опрокинутых конусов, и почти без украшений. Зато их основания были богато украшены резьбой – крупными завитками, чередовавшимися с пальмовыми листьями. Исполненные мрачного благочестия, резчики изобразили в простенках все, что могло напомнить о каре для тех, кто не постиг истинной веры. Голос священника с амвона возглашал суровые истины, и Эмма с трепетом взирала на искаженные лица грешников и полные злорадства морды исчадий ада. Жестоки были и росписи: Самуил, рассекающий на части Агата; дьяволы, истязающие осужденных на вечные муки или волокущие их в преисподнюю. Эмма порой понимала, отчего норманны, свободные и уверенные в себе воины, не привыкшие испытывать страх перед своими богами, не желают признавать Бога, который грозит такими карами за ослушание. И тем не менее именно суровость христианской религии, а не милосердие Христа, производила на них наибольшее впечатление, и уж если северянин принимал крещение по той или иной причине – польстившись ли на золото, которым его зачастую подкупали, поддавшись на уговоры, а порой и на обещания свободы ценой обращения, – то именно картины грядущих ужасов удерживали его в лоне католической церкви. Они могли креститься по нескольку раз, могли совмещать языческие обряды с христианским, однако так или иначе признавали себя слугами нового Бога.

Неожиданно размышление Эммы было прервано. До нее донесся шепот:

– Эмма, это я!

Она слабо ахнула, когда жесткая ладонь зажала ей рот.

– Тише! Я пришел освободить тебя.

– Ги!

Она узнала его, когда он снял широкополую шляпу и сбросил капюшон. Ги снова сбрил бороду и остриг волосы, чтобы в нем не узнали вавассора Роберта Парижского. У Эммы дрогнуло сердце – до такой степени он стал похож на юношу, что столь робко тянулся к ней в лесу близ Гилария.

– Ги, как я тебе рада! Но… Боже! Ты здесь, это невероятно опасно.

Он быстро оглянулся.

– Постарайся остаться в соборе после мессы. Задержись у исповедален. Отделайся от своей провожатой, ибо нам необходимо переговорить.

Он сделал шаг в сторону, но внезапно обернулся и, поймав ее руку, прошептал:

– Невеста моя перед Богом, я люблю тебя больше жизни!

В следующий миг он исчез в одной из часовен в простенках бокового нефа, оставив девушку в замешательстве.

Чтобы не вызвать подозрений, Эмма вернулась на прежнее место подле Сезинанды, но, как ни старалась, не могла сосредоточиться на молитве. Зачем он здесь? Что он задумал? Его могут схватить! От этой мысли ей едва не стало плохо. Она давно уже не испытывала к сыну Фулька Рыжего тех чувств, которые волновали ее, когда она в лунную ночь увела его в лес к древнему алтарю, однако смутное романтическое воспоминание все еще жило в ней, и она вдруг стала горячо молиться, прося Пречистую Деву защитить от ярости норманнов того, кто первым разбудил ее сердце. «Я пришел освободить тебя!» О, разве она не знает, как слаб и ничтожен Ги перед властью Ролло на этой земле, в этом городе!

Она видела, как молоденький служка машет кадилом и сладковатый дымок смешивается с сырым воздухом храма, обволакивая фигуру священника.

Наконец прозвучало обычное: «Идите с миром, месса окончена». Священнослужители покинули алтарь, унося сосуды и книги, и прихожане начали расходиться. Эмма повернулась к Сезинанде и, стараясь держаться как можно более спокойно, попросила оставить ее на время, чтобы она могла еще немного помолиться в одной из боковых часовен. Та недовольно заметила, что Эмма еще слишком слаба, однако покинула собор, сказав, что будет ожидать Эмму у фонтана на площади перед храмом. Эмма продолжала стоять на коленях, пока неф почти совсем не опустел и даже шорохи за перегородкой прокаженных стихли – по внутренним переходам их увели в один из отдаленных клуатров аббатства. Служка гасильником потушил свечи, и только тогда, кутаясь в покрывало, она скользнула в боковой придел и тотчас оказалась в объятиях Ги, который осыпал ее лицо, губы и глаза быстрыми поцелуями.

– Довольно, Ги, – наконец вымолвила девушка, освобождаясь от его объятий.

Ги тотчас отпустил ее.

– Я так тосковал без тебя!

– Что ты здесь делаешь?

Голос ее звучал холодно, почти сурово. Слабость заставила ее опереться о выступ стены.

Еще тяжело дыша, Ги овладел собой.

– Я пришел за тобой. Мы освободим тебя от этих варваров.

Сквозь узкое окошко просачивался бледный свет, в котором Ги различал заострившиеся черты девушки.

– Бедная Эмма! Что они с тобой сделали?

– Я немного хворала, – ответила Эмма, не вдаваясь в подробности. И сейчас же спросила:

– Мы? Ты сказал – мы?

И Ги поспешно поведал, как побывал у короля Карла, ее дяди, как венценосец решил исполнить то, с чем не справился герцог Роберт. Он, Ги, уже несколько дней находится в Руане, где ему помогают люди Карла, вернее – лотарингцы во главе с Эвраром Меченым. Помнит ли Эмма его? Уже продуманы все возможности побега и решено, что единственный способ выбраться из города – это провести Эмму вместе с прокаженными, спрятав ее под черным балахоном. Эврар и еще двое его людей находятся среди этих несчастных, и у них имеется одеяние для Эммы и Ги.

– Варвары, как известно, опасаются проказы и никогда не приближаются к больным. И если ты сумеешь в сумерках, сказав, что отправляешься к себе, проникнуть на задний двор аббатства, мы смешаемся с прокаженными и покинем город. Варвары слабы в счете и не заметят, если двумя больными станет больше.

– Прокаженные! – Эмма невольно содрогнулась.

– Это единственный путь, – повторил Ги. – Тебя слишком хорошо охраняют. Даже на епископа Франкона нельзя положиться, ибо он окончательно продался проклятому Ролло. Мы должны уповать на себя и на милость небес.

Он вновь привлек Эмму к себе.

– Как же ты исхудала! Я уверен, что все получится, ибо милость Божия на нашей стороне. Как иначе объяснить, что я сумел встретиться с тобой перед побегом и предупредить тебя? А ведь я уже стал было отчаиваться. День следует за днем, а вокруг только и разговоров, что ты якобы больна либо тобой овладели бесы.

Он взял Эмму за подбородок и приподнял ее лицо.

– Кем бы ты ни была для норманнов, я предан тебе и никогда не откажусь от тебя. Я готов на все, только бы ты вновь была свободна, заняла достойное положение, и мы наконец-то смогли бы обвенчаться.

Эмма была растрогана, но вместе с тем ее охватила печаль. Хочет ли она всегда быть с Ги? Она подумала о Ролло, о его страсти и нежности, обо всем, что связывало их, и вдруг почувствовала, что ее совсем не прельщает возможность побега. Зачем ей свобода, где рядом не будет Ролло?

– Почему ты молчишь, Эмма? – тихо спросил Ги. – Разве ты не сумеешь под каким-либо предлогом отделаться от своих стражей?

– Пожалуй, сумею, – облизывая пересохшие губы, ответила девушка. – Но я слишком слаба. Я могу стать вам обузой, у меня может не хватить сил, когда надо будет миновать посты.

Ги беззвучно рассмеялся.

– Разве ты не видела этих убогих сегодня? Многие из них уже не в состоянии идти сами, и их несут товарищи. Нам с Эвраром это вполне под силу. Нет, клянусь Богом, который слышит нас обоих, все обойдется, и я возвращу тебе свободу. От тебя зависит совсем немного. А сейчас тебе пора идти, чтобы ни у кого не вызвать подозрений. После вечерней службы я буду ждать здесь, в этом приделе.

Эмма повернулась и сделала несколько шагов, но внезапно остановилась.

– Вы все решили за меня. И тем не менее мне необходимо подумать.

В полутьме она не различала лица Ги, но заметила, как напряженно выпрямилась его фигура.

– Что это значит? – дрожащим шепотом спросил он. – Не хочешь ли ты сказать, что намерена и впредь оставаться у этих варваров? Ты же ненавидишь их, Эмма!

Как мог понять Ги, что время исцелило боль. На смену ей пришло нечто иное. И сейчас же ее обжег стыд.

– Ты должен попробовать понять меня, – почти жалобно проговорила она и добавила, словно оправдываясь: – Я боюсь за вас. Ты знаешь, как поступал Ролло с теми, кто пытался похитить меня?

– Тебе придется куда больше беспокоиться, если провалится уже продуманный план и нам придется оставаться в Руане, изыскивая новые пути. Твой августейший дядюшка и герцог Лотарингии Ренье проявили живейшее участие в судьбе франкской принцессы и не велели нам возвращаться без тебя. О чем же тут думать? Стать ли, как должно, знатной дамой или оставаться игрушкой в лапах норманнов?

«Что меня удерживает здесь? – размышляла Эмма. – Почему я не решаюсь? Бран сказал, что Ролло решил, что я притворяюсь, чтобы не ехать с Атли. И так ни разу и не навестил меня, чтобы самому удостовериться. Это означает одно – он хочет, чтобы я досталась его брату».

Она вспомнила голодные глаза Атли, глаза человека, уставшего ждать обещанного. И еще – Снэфрид, Белая Ведьма, которая поставила целью извести ее, что ей почти удалось. Так в чем же дело? Эмма глубоко вздохнула, вспомнив, как упоительно целовал ее Ролло, его нетерпение, его жаркую страсть. Вот на что она надеялась. И еще – на слова Франкона, на Ботто, стремившегося убедить Ролло, что ему нужна жена, которая даст ему наследников.

И тем не менее она твердо сказала:

– Мне необходимо подумать, Ги.

Выходя, она едва не столкнулась с Сезинандой.

– Я заждалась тебя. Как ты себя чувствуешь? Я тут немного побродила в надежде встретить паломника, который привлек мое внимание. Я так и не сказала тебе, кого он мне напомнил. Сына Фулька Анжуйского, красавчика Ги, твоего первого жениха, которого убили норманны. О, прости, я не думала, что напоминание об этом несчастном юноше так взволнует тебя.

– Упокой, Господи, его душу, – торопливо перекрестилась Эмма, возблагодарив в душе Бога, что не сказала Сезинанде о том, что сын Фулька появлялся на пиру у Ролло. И действительно – она почти не вспоминала о нем, пока не встретила снова. А ведь она все еще его невеста, и он имеет на нее право, но главное – Ги любит ее и убежден, что она любит его. Она вспомнила их клятву на древнем алтаре – клятву Дафниса и Хлои, которых разлучила судьба. Как давно все это было! Она рада, что Ги жив, ей лестно, что он все так же любит ее, однако при этом Эмма испытывала тягостное чувство вины перед ним. Ги готов рискнуть всем ради нее, а она не готова ответить ему тем же.

В жилой части аббатства кипела будничная суета. В прихожей слуги меняли солому на полу, в трапезной снимали со стен и устанавливали на козлах дубовые столешницы, носили дрова, воду, отпирали ставни. Пахло пылью, потом, стряпней. Эмма неожиданно заметила, что многие здесь рады ее выздоровлению. Ее встречали улыбками и шутками, и даже толстый бранчливый повар поспешил сообщить, что подаст к завтраку ее любимые блюда: раковый суп, куропаток под мятным соусом, козий сыр с тмином и восхитительные сдобные пирожки с запеченными в них ломтиками яблок. Эмма была откровенно удивлена. Да, поистине она уже прижилась здесь, плен не был тяжел для нее, но кто знает, что ожидает ее, вернись она к франкам. По закону франков герцог Роберт мог распорядиться ее судьбой, как ему заблагорассудится. Эмму, которая уже привыкла сама распоряжаться собой, пугала такая перспектива. Но вместе с тем ее не устраивала и участь супруги Атли. Избегнуть этого она могла, только бежав к франкам. И теперь она совершенно не знала, как поступить.

После трапезы она удалилась в свою опочивальню и стала ходить из угла в угол, ломая руки. В конце концов она прилегла на ложе и прикрыла глаза, прислушиваясь к шуму начавшегося дождя, пока этот мерный звук не усыпил ее. Эмма спала, пока ее не разбудил гул колоколов, зовущих к мессе.

Сквозь роговые пластины в окне проходило слишком мало света, и девушка поначалу решила, что уже вечер и ей надо спешить к Ги, чтобы сообщить свое решение. Она стремительно села на ложе – но тут же слабо ахнула.

В изножии, облокотившись на резной столбик, сидел Ролло.

– Вот-вот, – кивнул он ей. – Ваши колокола словно нарочно созданы, чтобы не дать человеку спокойно передохнуть.

Эмма непроизвольными движениями стала приводить в порядок волосы, ощущая неловкость от того, что он видит ее такой. Слава богу, здесь полумрак, и он не может видеть, как она подурнела. И все же Ролло заметил, что она изменилась.

– Я вижу, тебя и в самом деле измучил недуг.

Он произнес это мягко и сочувственно, но Эмма не позволила себе поддаться на эту уловку.

– Нет. Я просто хитрила. Ведь так ты решил?

Она покосилась на конунга. На его щеках темнела отросшая щетина, но линия рта, казалось, утратила обычную жесткость. В глубине души Эмма уже была готова к привычной схватке. Но печаль, звучавшая в его словах, лишила ее решимости. Она негромко сказала:

– Тебя не должны были впустить сюда. Это моя опочивальня, и мужчине здесь не место.

– Меня привело любопытство. Я хотел взглянуть, как ты спишь.

– То есть убедиться, что я не лгала все это время?

Теперь она глядела ему в лицо.

– Ролло, да будет тебе ведомо, что моя болезнь не из обычных. Меня околдовала твоя жена.

Лицо норманна мгновенно окаменело. И тем не менее Эмма настаивала, ссылаясь на то, что Бран может подтвердить ее слова.

– Бран суеверен, как каждый, кто готов поклоняться многим богам.

– Не мне говорить, но даже твои люди втайне чураются, когда она проходит мимо.

Ролло поднялся и подошел к окну. Выхватив кинжал, он вогнал его лезвие в подоконник, раскачал, вынул, и снова вогнал.

– Все это сказки, годные лишь для детей и старух, – раздраженно сказал он. – Я прожил все эти годы рядом со Снэфрид и знаю, что она лучшая жена, какую только может пожелать для себя викинг. Признаю – она действительно не слишком жалует тебя.

У Эммы заныло сердце, но она решилась говорить начистоту. Мысль о том, что от этого разговора зависит побег, подталкивала ее.

– Нет, Ролло, дело вовсе не в этом. Снэфрид желает моей гибели и решила извести колдовством. Как прежде намеревалась погубить во время охоты. Ты сам был этому свидетелем.

– Она промахнулась, – отрезал Ролло. – Ее стрела полетела и в меня. А зачем ей избавляться от мужа? Я дал ей то, чего она лишилась, бежав со мною из Норвегии. Я вернул ей власть.

– Но, Ролло, она не хочет власти! Ей нужен только ты. И так как она не в состоянии дать тебе наследника, она боится, что ты оставишь ее. Может быть, ради меня.

Он круто повернулся к ней, но не произнес ни слова. И тогда Эмма сказала:

– Я ведь по сердцу тебе, Ролло.

Казалось, он молчал целую вечность.

– Ты – как сладкий сон, Эмма. Но никогда ради тебя я не растопчу две судьбы – моей жены и брата.

– Значит, ты согласен остаться ради них без наследника? Ты покорил эту землю, но готов к тому, что однажды тебя вынесут из дома к могильной насыпи, а дело твоей жизни погибнет? И тогда другие воспользуются плодами твоих неимоверных усилий, а сами займут твое место?

Ролло попытался усмехнуться:

– То, что спрядено норнами, не изменить даже богам. Мне предрекали, что из моего рода произойдут короли, славные во все времена. Мой род не пресечется.

– Тогда давай вместе дадим ему продолжение! – выдохнула Эмма.

От дерзости этих слов у нее закружилась голова, ей стало жарко, кровь хлынула к щекам. Но головы она не опустила, глядя в глаза викингу. Она видела, как он на миг подался к ней, но все же остался на месте. Эмма не торопила. Перевела взгляд на кинжал, оставшийся в подоконной доске, осторожно погладила его.

– Старый друг, – сказала она, лаская руну на лезвии. – Как странно свела нас судьба, Ролло. Я ненавидела тебя, но теперь сама предлагаю себя врагу…

– Ты лишилась стыда, – облизывая губы, произнес он. – Ваши священники твердят, что все грехи от женщин, и я готов в это поверить. И сейчас ты искушаешь меня.

– Обними меня, – попросила она.

Но он отрицательно покачал головой.

– Тогда я стану мягким как воск в твоих руках. И ты сделаешь из меня жалкого последователя Распятого.

– Придет время, и ты сам решишься на это, – сказала Эмма. И, наверное, зря – лицо Ролло снова окаменело.

– Уж не Франкон ли присоветовал тебе соблазнить меня?

Эмма вдруг ощутила жгучий стыд. Ролло был прав, и в то же время сейчас она была совершенно искренна с ним. Она судорожно сжала рукоять кинжала.

– Может, это Франкон уговорил меня отворить твою клетку?

И вдруг выкрикнула:

– Довольно унижать меня, Ролло Нормандский! Скажи, хочешь ли ты меня или нет?

Ролло вздохнул, словно усталая лошадь.

– Я никогда не отменяю принятых решений.

– Ты последний из глупцов!

Ролло неподвижно глядел прямо перед собой.

– Я решил отдать тебя Атли, так и будет. Это вашим детям я передам все, чем владею. Мой брат уже завтра будет в Руане, и будь я трижды проклят, если наконец не уложу вас в брачную постель.

Эмме вдруг стало больно дышать. Волна оглушительной ненависти хлынула к груди, и прежде чем осознала, что делает, она нанесла Ролло стремительный удар кинжалом.

В следующий миг она лежала на полу, а Ролло вкладывал кинжал в ножны.

– Так уже было, Птичка. Тебе пора бы угомониться.

– Нет! Этому не бывать! Я и сейчас содрогаюсь от одной мысли, что ко мне прикоснется твой брат.

Он поднял ее и усадил. К своему удивлению, Эмма обнаружила, что Ролло не сердится на нее. Но удивление сменилось чувством нового унижения, когда она поняла, что конунг жалеет ее. Мягко, как утешают детей, он проговорил:

– Он будет хорошим мужем, Птичка. Я и в малую долю не смог бы так любить тебя, как он.

– Но ты же хочешь меня!

Он словно не услышал.

– Если бы не Атли, я бы уничтожил тебя. Ты все помнишь и должна хотя бы из благодарности сказать ему «да». Только из-за Атли ты еще дышишь, живешь в достатке и тепле, как госпожа, а не рабыня. Он нежен с тобой и заботится о тебе. Почему же ты не смиришься, упрямица?

Игла пронзила ее сердце. В его голосе звучала нежность.

– Потому что есть ты.

Она задохнулась.

– Ты ведь и сам будешь страдать, если потеряешь меня.

Ролло протестующе вытянул руку.

– Я уже страдаю. Но я сделаю то, что велит мне долг. Есть то, что сильнее наших желаний. Судьба. Атли выбрал тебя, когда я хотел тебя убить. И ты будешь принадлежать ему.

– Моя судьба – это ты! – воскликнула Эмма. – Но я ненавижу тебя!

Черты лица Ролло едва проступали в сумраке. Когда он снова заговорил, голос его звучал отчужденно.

– Я знаю. Но не стоит так часто повторять это.

– Я так ненавижу тебя, что сам дьявол ликует. И клянусь своей верой, я не буду женой Атли.

– Но в этом ты не вольна. Завтра Атли возвратится в Руан, и вы вместе отправитесь в Байе. Раз у тебя достаточно сил, чтобы настаивать на своем, ты вполне сможешь выдержать дорогу. Я все сказал.

Левой рукой он перебросил через плечо полу плаща. Левша, исчадие сатаны, мучитель! Доколе? Эмма дрожала от неукротимой ярости. Ее лоб покрыла испарина. Доколе она будет разрывать свое сердце между влечением к нему и отвращением? Сколько это может длиться? Ей понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя. Наконец она перевела дыхание и отвернулась к окну. Итак, судьба не оставляет ей выбора. Может, это и к лучшему.

Она медленно подняла руку для знамения и произнесла устало, но твердо:

– Значит, быть по сему, Господи!

Глава 7

Норманны-охранники расступились, нащупывая на груди и у пояса хранящие от болезни амулеты. Вереница прокаженных, закутанных, словно в саваны, в свои рубища, пряча под капюшонами изуродованные лица, с гнусавым пением псалмов, потянулась под свод ворот. Тяжелые, обитые полосовым железом створки со скрипом затворились за ними. Этот скрип напоминал стон. Затем раздался грохот вдвигаемого в пазы огромного дубового бруса.

Эмма перевела дыхание, до сих пор не веря, что все сошло так гладко. Ей удалось напоить маковым отваром девушку-прислужницу, присланную Сезинандой, а когда та уснула, Эмма закуталась в ее покрывало и в сгустившихся сумерках проскользнула, никем не замеченная, в собор. Радость Ги не знала границ. Позднее, когда они уже смешались с прокаженными, она повстречалась и с Эвраром. Тот протянул ей рубище с алым сердцем на груди и кивнул в сторону убогих:

– Они не продадут. Им заплачено. К тому же они гордятся тем, что содействуют исполнению воли самого короля Карла.

Теперь все это было позади. Эмма брела в толпе прокаженных, ощущая их зловоние, с ужасом вслушиваясь в их глухие, словно идущие из-под земли, голоса. В руке у нее была деревянная колотушка, которую ей вручил Эврар.

– Мы будем двигаться вместе с ними до самых пещер, – сказал Ги, заметив, как напугана девушка. – Идти придется всю ночь, зато каждый шаг отдаляет нас от норманнов. Прокаженных никто не коснется. Ты в безопасности, Эмма.

Она думала о том, какой переполох поднимется поутру, когда ее хватятся. Сегодня вряд ли кто осмелится ее беспокоить, но завтра… Чем это может грозить Брану и Сезинанде? Она оглянулась – вдали слабо мерцали сторожевые огни Руана.

– Ты устала? – обеспокоенно спросил Ги. – Если хочешь, я понесу тебя.

Однако она продолжала путь, пока хватало сил. С нею были Ги и Эврар. Еще двое лотарингцев под личинами прокаженных следовали за ними, несколько поотстав.

Когда последние дозорные вышки норманнов остались позади и из мрака стал долетать волчий вой, прокаженные вознамерились сделать привал, но Эврар потребовал, чтобы они ни в коем случае не останавливались, пригрозив им яростью норманнов, если все откроется. Прокаженные тащились еще какое-то время, но недолго, так как некоторые из них едва были в состоянии самостоятельно передвигаться. Ближе к рассвету пришлось все же остановиться. Когда разожгли костры, стали видны ужасающие лица больных – оголенные черепа с отвратительными язвами, обращенные отеками и наростами в бычьи, песьи, львиные морды. И этот тяжкий смрад заживо подвергающейся тлению плоти!..

Эмма в ужасе отвернулась и стала глядеть в темноту.

– Ги, ради всего святого, давай покинем их!

Юноша привлек ее к себе. От этого движения загремела колотушка, и Эмму бросило в дрожь.

– Умоляю тебя, наберись терпения. С прокаженными мы в безопасности. Норманны ни при каких обстоятельствах не осмелятся приблизиться к ним.

– Возможно, они и правы…

Эмма зажимала уши, чтобы не слышать сипящих и каркающих голосов. Иные из несчастных и вовсе были лишены членораздельной речи и издавали лишь утробное ворчание, словно лесные твари. О, как она понимала рослых и статных викингов, так опасавшихся гнусной заразы! И хотя Ги и лотарингцы развели отдельный огонь с наветренной стороны, а Эврар выхватил из-под плаща тесак, едва одна из прокаженных женщин приблизилась, гнусаво клянча щепоть соли для похлебки, Эмме казалось, что отравлен даже воздух, которым она дышала. Она уже готова была сожалеть о том, что решилась на побег.

– Мы ничем не рискуем, если будем по-прежнему держаться в стороне, – успокаивал девушку Ги. – Наши рубища пропитаны особым зельем. С Божьей помощью все обойдется.

К утру Эмме все же удалось уснуть, положив голову на колени юноши; когда же ее разбудили, уже светало. Она чувствовала себя столь слабой, что Ги и Эврару пришлось нести ее. Теперь они шли, отстав от общей вереницы, и Эмма пыталась представить себе, что происходит в Руане. Разумеется, норманны не скоро заподозрят, каким путем для бегства она воспользовалась. Да и кто, находясь в здравом уме, придет к мысли искать пристанища у этих убогих?

Расстояние между беглецами и вереницей больных все увеличивалось, и это принесло облегчение. По крайней мере запах язв уже не был столь непереносимым. Когда они миновали какое-то селение, сторожевые викинги даже не вышли к ним навстречу, а жители разбежались. Только облезлый пес трусил вдоль дороги, провожая их лаем.

Время шло, но чувства облегчения, которое должно было прийти после побега, она так и не испытала. То, что она ощущала, можно было скорее назвать тоской. Ги без устали твердил о том, как увезет ее в Анжу, где они будут счастливы, но Эмма видела, как Эврар ухмыляется, слушая его речи, и переговаривается с лотарингцами, чью речь она не вполне понимала. На душе было скверно, да и погода располагала к этому – серая и промозглая. Вдоль обочин тянулись пашни, где уже были сжаты хлеба, ветер доносил горький дым дальних селений. Эмма зябко куталась в свой балахон, скроенный из жесткого суровья и пропахший каким-то снадобьем.

Ближе к вечеру они вновь сделали остановку. Эврар беспокоился и выражал крайнее неудовольствие тем, что им приходится плестись так медленно. Но вскоре, сделав предостерегающий знак, он припал к земле и стал вслушиваться. Когда он поднялся, на его скулах играли желваки.

– Скачут… – проговорил он угрюмо. – Это отряд, около сорока всадников.

Он о чем-то заговорил с лотарингцами, а затем обратился к Ги:

– Похоже, что нам лучше бы схорониться вон в тех зарослях на возвышенности. Если это погоня, то ничего лучшего не придумать, хотя не исключено, что норманны не решатся заглядывать под капюшоны прокаженных.

Они залегли среди камней и оголенных кустов терновника, но не прошло и четверти часа, как выяснилось, что тревога была напрасной. Эмма первая поняла это.

– Это просто лошади, – рассмеялась она. – Один из норманнских табунов, который гонят с приморских пастбищ. Все лето они пасутся на лугах близ побережья, а на зиму их перегоняют в теплые конюшни, где жеребят отделяют от кобылиц, объезжают и клеймят. Там же викинги подбирают себе коней. Ролло намерен создать непобедимую конницу. – В ее голосе прозвучала невольная гордость. Воодушевившись, она продолжала:

– Норманны обнаружили, что, помимо сена и ячменя, лошадей выгодно кормить и овсом, которого требуется не так много. От него кони становятся сильными и рослыми. К тому же у Ролло есть прекрасные матки чистых арабских кровей, с которыми сводят только отборных нормандских жеребцов, в результате чего получаются великолепные боевые скакуны.

Эврар угрюмо слушал ее, думая о своем. Когда же табун показался из-за седловины холма, он напрягся, пристально вглядываясь в колышущееся озерцо грив и лоснящихся конских спин. Кони действительно были хоть куда – рослые, со стройными ногами, высокими холками, небольшими узкими головами. Они нисколько не походили на прежних лохматых низкорослых лошаденок викингов, неуклюжих и медлительных, замечательных лишь необыкновенной выносливостью. Каждая из лошадей этого табуна великолепно выглядела бы и под седлом вельможи. Кони были в основном рыжие или гнедые, но Эврар заметил между ними и несколько вороных жеребят с белыми отметинами на лобастых головах, и в груди у него что-то болезненно повернулось. Его вороной, воспоминания о котором и по сей день бередят душу старого мелита! Не его ли это потомки?

Несколько норманнов, щелкая бичами и гикая, гнали табун параллельно дороге. Кони храпели, земля гудела под их копытами. Прокаженные, испуганно вскрикивая, спешили посторониться. Эмма узнала кое-кого из погонщиков. Здесь оказался и Кетель, с которым она часто плясала на пирушках, но которого давно не было в Руане, так как Ролло поручил ему руководство перегонами. Все эти викинги не могли знать о ее побеге. Острое волнение охватило Эмму, и чтобы отвлечься, она стала глядеть на лошадей, вспоминая, как Ролло брал ее с собой на пастбища, чтобы показать своих длинногривых любимцев. И ее внимание привлекли вороные жеребята.

– Эти – наверняка от Глада, любимого коня Ролло. Его чаще других пускают в табун, а приплод этого жеребца ценится выше прочих.

Она осеклась, почувствовав горящий взгляд Эврара.

– Ох, прости меня, мелит! Я позабыла, что Глад был когда-то твоим!..

Лицо Эврара стало еще мрачнее. Глубокая борозда залегла между его бровей.

– Довольно, нам пора идти, – оборвал он девушку на полуслове. Но спустя немалое время, когда Эмма и думать забыла о лошадях, внезапно спросил:

– Где находится место, куда гонят табун?

Эмма на миг задумалась, припоминая.

– За этим лесом лежат холмистые пустоши. В центре них, за руинами старого монастыря, расположены зимние стойла для скота. Думаю, туда их и погнали.

Среди ночи, когда они уже дремали у костра, Эврар разбудил их со словами:

– Довольно нам плестись с прокаженными! Если здесь есть конюшни, то, думаю, имеет смысл попытаться добыть себе коней. Так мы быстрее покинем земли, на которые распространяется власть северных выродков.

Ги стал было возражать, ссылаясь на то, что с прокаженными в пути безопасней, да и конечная цель их пути – местность за Вернонумом, где их ждут люди короля, – уже близка.

Эврар отмахнулся:

– Мне надоела вся эта вонь и то, что в каждом селении нас забрасывают камнями. К тому же Ролло – малый не промах, и если он до сих пор не понял, что девка могла покинуть его город только с убогими, рано или поздно он до этого додумается, клянусь демонами. Если же у нас будут кони…

Он умолк, улыбаясь своим мыслям жестокой улыбкой, какая встречается у людей, наглядевшихся на смерть на своем веку.

Ги по-прежнему возражал, настаивая на том, что им не следует раскрываться и привлекать к себе внимание. Однако Эврар уже сорвал с себя рубище прокаженного и швырнул его в пламя костра. Под рубищем на мелите оказался панцирь из воловьей кожи, за поясом – франкская секира с двойным лезвием, короткий меч и усеянная шипами булава. Почти так же были вооружены и лотарингцы, которые тут же последовали примеру Эврара, ибо, как Эмма уже поняла, именно он был здесь начальствующим.

– Ты видел, что табун сопровождало лишь семеро норманнов? – бросил он возмущенному Ги. – Если бы боги надоумили нас раньше, мы бы уже сидели в седлах и были далеко отсюда.

– Нас всего четверо, – заметил Ги. – Их больше, к тому же каждый из них от рождения воин.

– А ты с колыбели монах! – свирепо огрызнулся Эврар. – Если ты трусишь, можешь оставаться с этими калеками. Мне же это осточертело. Мы уходим, но девушку мы возьмем с собой. Она знает путь и приведет нас к конюшням.

У Ги не оставалось выбора, Эмму же никто ни о чем не спрашивал. Она взяла протянутый ей Ги плащ, Эврар грубо подтолкнул ее в спину, и Эмма послушно повела их за собой.

Высоко в небе холодно сиял тонкий серп месяца. Пали заморозки, и идти было тяжело – табун размесил сырую тропу, а мороз прихватил вздыбленную грязь, превратив ее в подобие перепаханного поля. Беглецы то и дело спотыкались, хотя ночь и была относительно светлой. Над их головами бесшумно парили совы.

Эмма шла вперед, изредка бросая быстрые взгляды на двигавшегося рядом Эврара. «Странное дело, – вдруг подумала она, – ведь, по сути, она совсем не знает этого человека». Он появлялся в ее жизни в самые критические минуты, и хотя вел себя не как враг, Эмма не могла отделаться от чувства недоверия, которое испытывала к нему. Он был груб, как многие мужчины, властен, но и загадочен в то же время. Девушке всегда казалось, что в этих темных глазах скрывается какая-то тайна. Она помнила, как он нехотя представил ее Роберту Нейстрийскому, как выследил их с Ги в лесах близ Гилария… Ныне же он состоит на службе у герцога Лотарингии, и по тому, как обращались к нему спутники, она поняла, что мелит возвысился и стал значительной фигурой в свите Ренье. Когда же он успел? Правда, как она припоминала, он и до службы у Фулька Рыжего обретался где-то в чужих землях. Возможно, именно в Лотарингии. Но что же заставило его стать простым вавассором сначала у графа Анжуйского, а после и у герцога Роберта? В одном Эмма была уверена – этот человек испытывает к ней неприязнь. Он не проявлял ее открыто, однако даже в том, как он порой глядел на нее, пытаясь быть учтивым, она подмечала скрытую насмешку и глумление.

Ближе к рассвету ветер принес запах дыма. Они стояли на опушке леса, а впереди, в сером сумраке, виднелись выветренные руины на холме. Когда же они поднялись на холм, в долине показались отсветы огней. Запах дыма стал более отчетливым и смешался с запахами навоза.

– Здесь, – девушка взмахнула рукой. – Это загоны для кобыл и зимние стойла. Рядом – коровник и овчарня.

Эврар удовлетворенно кивнул и поинтересовался, много ли охраны она заметила в свой приезд с Ролло. На это Эмма не могла сказать ничего определенного. Она знала только, что за лошадьми следят специально подобранные из невольников-франков конюхи, у которых есть сторожевые псы. Эврар был неудовлетворен. Ворча, он скользнул в сумрак, приказав остальным ожидать его, укрывшись среди руин.

Эмма успела задремать, пока он отсутствовал. Эврар вернулся в радостном возбуждении.

– Их всего пятеро, не считая викингов. Но у них собаки, и каждая ростом с матерого волка.

Один из лотарингцев, коренастый и рыжий, что-то спросил, и Эмма разобрала из слов Эврара, что отъезжающих викингов они подстерегут на тропе у руин. Эмме кивком головы было велено оставаться за полуразрушенной аркой.

– Я возьму на себя двух первых и буду держать, пока вы не нападете с фланга на остальных. Эх, семя дьявола, какая жалость, что нет стрел! Мы перебили бы их, как кабанов после случки!

Ги что-то возразил, недовольный, что им приходится попусту рисковать, Эврар резко ответил, но его слов Эмма уже не слышала. Укрывшись за камнями, она куталась в плащ от резких порывов предутреннего ветра. Быстро светало. Вскоре она уже могла отчетливо различить, что происходит внизу. За невысокой изгородью стояли лошади, над крышами жилых строений поднимался голубоватый дымок. Огромные псы были на привязи, чтобы не тревожить отъезжающих норманнов. Те уже топтались подле оседланных коней, один Кетель все еще бродил у загона, болтая с конюхами. Эмма видела, как норманны, вскочив в седла, не спеша двинулись вверх по склону. У девушки мучительно забилось сердце в ожидании того, что неизбежно должно было случиться. Ни лотарингцев, ни Ги она не видела. Она сидела в оцепенении, следя за приближающимися всадниками. Теперь и Кетель сел в седло и тронул коня, на ходу нахлобучивая на голову блестящий шлем.

Затем она увидела Эврара и невольно поразилась его дерзости. Мелит вышел на тропу прямо перед приближавшимися всадниками. Он стоял, расставив ноги и уперев руки в бедра. Норманны заметили его и перебросились несколькими словами, не ускоряя хода лошадей. Одинокий путник не мог их обеспокоить. Когда они приблизились вплотную, один из них обратился к Эврару.

Дальнейшее произошло с неимоверной быстротой. Эмма только и успела заметить, как Эврар метнул короткий меч в грудь одного из норманнов, резким ударом секиры вышиб из седла второго и, схватив под уздцы его лошадь, укрылся за нею от надвигавшегося на него, вытаскивая на ходу меч из ножен, третьего. Эврар успел увернуться, а нападавший покачнулся в седле и стал падать, получив удар в голову камнем, пущенным из пращи кем-то из лотарингцев. Такой же удар свалил еще одного воина. Эврар прыгнул в седло и уже разворачивал коня, когда его едва не сразил оказавшийся рядом норманн. Меченого спасло лишь неожиданное вмешательство Ги, который с занесенным мечом ринулся на нападавшего. Испуганная лошадь шарахнулась в сторону, и удар, который должен был достаться Эврару, просвистел мимо.

Теперь норманнов, вместе с подоспевшим Кетелем, осталось трое против четверых. Но уже через миг число их сравнялось, потому что Кетель со второго удара зарубил одного из лотарингцев. Эмма закусила костяшки пальцев, увидев, что, пока Эврар рубился с одним из норманнов, а рыжий лотарингец уворачивался от ударов противника, Кетель бросился на Ги. Юноше удалось избежать его ударов раз и другой. Но Кетель моментально разворачивал лошадь, пока Ги, споткнувшись о труп поверженного воина, не упал. Кетель резко вздыбил над ним коня и занес меч.

И в этот миг Эмма не совладала с собой.

– Нет, Кетель, нет! – отчаянно закричала она, выбегая из своего убежища. Норманн повернулся в ее сторону, и она увидела, как пораженно расширились его глаза. В следующее мгновение Ги нанес удар клинком по сухожилиям передних ног коня норманна. Животное с отчаянным ржанием рухнуло, придавив всадника, Кетель судорожно попытался встать, но Ги, оказавшийся рядом, уже занес меч. В первый миг его лезвие натолкнулось на попытку Кетеля отбить выпад, но бьющаяся лошадь перекатилась на спину, ломая ногу норманна. Тот закричал, ослабил хватку – и тотчас лишился оружия. Ги обеими руками перехватил рукоять меча, вскинул его, перевернув острием вниз, и с силой опустил. Эмма была в пяти шагах и, несмотря на шум в ушах, слышала отвратительный хруст ребер.

Лицо Ги было покрыто крупными каплями пота.

– Ты спасла меня, Эмма, – все еще тяжело дыша, произнес он. Тем временем Эврар уже справился со своим противником и теперь пришел на выручку рыжему лотарингцу. Он напал на норманнского воина столь неожиданно и стремительно, что тот не успел и оглянуться, как его голова уже была отделена секирой от плеч и, разбрызгивая кровь, покатилась в сторону, а изувеченное тело стало сползать с перепуганного коня.

Эврар, ухватив поводья, сдержал лошадь и огляделся. Бросив быстрый взгляд в сторону конюшен, он убедился, что конюхов-франков не видно, только псы, захлебываясь лаем, рвались на привязи. Лошади в загоне оставались спокойными, однако и среди них началось какое-то движение. Усы Эврара поднялись в хищной усмешке:

– Пока вы поймаете лошадей для себя, я закончу тут одно дельце.

Пришпорив лошадь, он поскакал к загону.

Ги повернулся, и лицо его выразило изумление.

– Эмма, что это значит?

Стоя над мертвым норманном на коленях, девушка прикрыла ему веки и погладила по щеке.

– Ты умер с мечом в руке, Кетель, и отныне сможешь вечно плясать в залах Валгаллы…

– Эмма! – пораженно вскричал Ги. – Ведь это враг!

Девушка сокрушенно вздохнула:

– Что с того? Я любила с ним танцевать. И с ним было весело.

Лицо Ги стало жестким и брезгливым.

– Он был одним из тех, кто убил твою мать!

Круто повернувшись, он пошел помочь лотарингцу ловить лошадей. Когда он, ведя двух коней под уздцы, возвратился, Эмма стояла, глядя в сторону загонов полными ужаса глазами.

– Святые угодники! Что он делает?!

Теперь даже Ги опешил. Эврар носился верхом среди мечущихся в панике по загону лошадей, размахивая секирой. Раз за разом ее лезвие обрушивалось на головы вороных жеребят. Лошади безумно ржали, взвиваясь на дыбы, три или четыре темных тушки уже валялись в лужах крови.

– Он сошел с ума!.. – не выдержал Ги. Вскочив на коня, он помчался в низину.

– Эврар, остановись! Что за демон в тебя вселился?

Когда Эмма вслед за ним подскакала к изгороди, Ги наседал на мелита, требуя, чтобы он прекратил бойню. Однако Эврар, сатанински расхохотавшись, вновь ринулся в гущу испуганных лошадей, сверкая секирой. Девушка невольно закрыла глаза, чтобы не видеть, как падает очередная жертва обезумевшего мелита.

– Не-ет! – вопил Меченый. – Никогда Ролло не будет иметь коней от моего вороного! Пусть лучше он поспешит сюда, чтобы успеть напиться их свежей крови!..

Подъехал рыжий лотарингец, которому тоже было не по душе то, что делал Эврар. Что-то крикнув, он спрыгнул с седла и кинулся отворять ворота загона. Перепуганные насмерть кони лавиной хлынули в открывшееся пространство. Эврар взвыл от бешенства и метнулся к выходу, преграждая конем путь к бегству еще одному годовалому белолобому вороному. Взлетела секира, но удара не последовало.

Эмма не сразу поняла, отчего Эврар опустил оружие и упал на холку лошади, цепляясь за гриву. Но когда он выпрямился, из его предплечья торчала стрела.

Только теперь Эмма заметила высыпавших из конюшен франков. Пока пришельцы бились с их хозяевами-норманнами, они предпочитали оставаться в стороне, но когда Эврар начал убивать лошадей, франки решились положить этому конец. В руках одного из них был лук, он не спеша накладывал на тетиву стрелу, другой вращал пращу. Тощий подросток спустил собак с привязи, и три огромных волкодава, хрипя, метнулись в загон. Один из них на миг прижался к земле и, совершив невообразимый бросок, сбил Эврара с коня, они оба покатились клубком по земле, пес взвыл, когда Эврар достал его секирой и сейчас же вскочил, отмахиваясь от второго волкодава. В ту же секунду Эмма услышала рядом глухой удар. Рыжий лотарингец с залитым кровью лицом, раскинув руки, рухнул с коня.

– Остановитесь! – закричала Эмма, разворачивая храпящего коня. – Мы не враги!

Она еще успела увидеть, как один из конюхов целится в нее, и бешено рванула повод. Конь, храпя, взвился на дыбы, и это спасло девушку. Стрела впилась животному в горло, и в следующий миг конь рухнул как подкошенный. Эмме показалось, что земля стремительно ринулась на нее. Задохнувшись от жестокого удара, она покатилась по склону, ничего больше не сознавая…

…Когда она очнулась, все ее тело ныло, в ушах стоял стеклянный звон. Эмма попробовала пошевелиться и, когда ей это не удалось, поняла, что связана по рукам и ногам. Издали доносились голоса, потом сквозь розовый туман проступил тростниковый скат кровли хижины.

– Эмма!..

Она с трудом повернула голову.

– Ги! О, Ги!..

Она даже не сразу узнала его. Половина лица юноши была залита кровью. Рот был разорван с угла, страшная рана обнажила кость, ушная раковина была почти отделена от головы. Пропитавшиеся кровью волосы слиплись.

– Ги… – снова повторила она, окончательно приходя в себя.

Грудь мучительно болела. Непролитые слезы душили ее.

Ужасная гримаса исказила лицо юноши, когда он попробовал улыбнуться. Из раны выступила кровь.

– Это собаки, – негромко произнес он. – Их оттащили прежде, чем они добрались до моего горла.

– Не говори! Ты разбередишь рану.

Она пристально глядела на него. Эти прекрасные глаза – и ужасное лицо!.. Кожаный кафтан Ги был изодран в лохмотья, а связанные в запястьях руки сплошь в багровых отметинах.

Он проследил за ее взглядом.

– Если бы их не оттащили… Я оказался не так ловок, как Меченый.

Он попытался улыбнуться:

– Теперь я тоже меченый. Не знаю только, надолго ли. Они уже отправили гонца к Ролло…

Эмма закрыла глаза. Ролло… Из теплого сумрака всплыли страшные слова: «Когда ты вновь попытаешься бежать, я сделаю так, чтобы ты пожалела о том, что появилась на свет». Его слову можно верить… И тем не менее страха не было. Она даже ждала этой встречи.

Спустя недолгое время она вновь пошевелилась и даже умудрилась сесть, опираясь спиной о стену. Они находились в тесной хижине, в центре которой располагался очаг, дым из которого выходил через отверстие в кровле. Стены, сложенные из жердей и обмазанные глиной; кое-где на вбитых в стены колышках – мотки веревок, пучки кореньев; у стены – груды невыделанных шкур, видимо, служащих постелью одному из конюхов-франков.

– Где остальные? – спросила девушка.

– Рыжий убит. Эврар… Он отбился и сумел вскочить на мою лошадь.

Эмма горько усмехнулась.

– Сам дьявол ему помогает. Если бы не Эврар…

Она не договорила, но Ги понял. Если бы мелит не затеял бессмысленную резню, они были бы уже далеко. Кто знает – может, с Божьей помощью, им и удалось бы покинуть владения Ролло.

Прикрывающая выход рогожа откинулась, и вошли седеющий бородатый мужчина и молоденький парнишка. Сквозь прорехи его кое-как сшитого плаща просвечивало тощее, давно не мытое тело.

– Вот они, Флотвей! – указал он на пленников, и глаза его сверкнули яростью. – Будь они прокляты, сколько жеребят перебили!

Эмма облизала запекшиеся губы.

– Мы не делали этого. В нашего спутника вселился бес. Мы пытались удержать его.

– Пусть дьявол заживо возьмет его душу! Надеюсь, что, когда господин Ру прибудет сюда, он усадит всех вас на колья, как конокрадов!

Лицо парнишки подергивалось. Однако его бородатый спутник молчал и пристально вглядывался в лицо Эммы.

– Оставь-ка нас, Винерад, – наконец проговорил он. Бородатый шепелявил из-за того, что его верхняя губа, ввиду отсутствия зубов, как бы западала внутрь. Что-то в этом лице показалось Эмме знакомым.

Наверняка она видела его прежде, когда побывала здесь с Ролло. И Флотвей тоже узнал ее.

– Ты Эмма из Байе, – ткнул он в нее пальцем. – Женщина моего господина!

Девушка какое-то время глядела на него. Потом попросила:

– Отпусти нас во имя милосердного неба! Мы не губили твоих жеребят. Мы такие же франки, как и ты, Флотвей. Не отдавай нас варварам!

Бородатый перевел взгляд на огонь и впал в раздумье, молча почесываясь. Эмма вновь стала просить его, называя по имени, но конюх вдруг затряс головой:

– Ру перебьет всех нас, когда узнает, что мы не уберегли жеребят. Если же отдадим ему тебя – он не будет гневаться. К тому же мы послали гонца к Ру, и он наверняка скажет, что рыжая конокрадка у нас.

Эмма вздохнула. Безусловно, в Руане сразу поймут, о ком речь. И тогда она принялась просить за Ги, суля, что до конца дней станет поминать Флотвея в молитвах, если он освободит ее спутника, а при случае найдет и другой способ вознаградить его по достоинству. Тот снова долго соображал и наконец прошепелявил:

– Я бы и не прочь. Но жеребчиков-то убили. Мои же парни меня и выдадут, если я тебя послушаю.

Эмма мысленно прокляла Эврара Меченого. Но тут вмешался Ги:

– Я ни за что не оставлю тебя на растерзание норманнам. Я заявлю, что мы похитили тебя против твоей воли.

Эмма сердито стала втолковывать юноше, что ей ничего не угрожает, а вот его не помилуют ни за что. Но Ги упрямо твердил, что готов взять вину на себя, и это взбесило девушку настолько, что она заявила, что, не будь этого побега, им бы теперь ничего не угрожало. Ги изумленно взглянул на нее и отвернулся. Эмма же обратилась к Флотвею, прося, чтобы он, по крайней мере, развязал ее, позволив оказать помощь Ги.

На это франк довольно легко согласился, кликнув Винерада, чтобы тот принес чистой воды промыть рану и кусок холста для перевязки. Парнишка повиновался, но все время, пока Эмма возилась с Ги, сидел у входа с дротиком наготове, твердя, что скоро приедет господин Ру и посадит их на самые толстые колья, чтобы им тяжелее было умирать.

Когда снаружи послышался конский топот, голоса и лязг металла, Винерад встрепенулся и сказал – то ли огню в очаге, то ли пленникам:

– Что-то уж чересчур скоро!..

Выглянув из-за рогожи, он тут же торопливо задернул ее и уставился на Эмму. Девушка увидела в его глазах отчаянный испуг.

– Это не Ру! Это… Ох, пронеси, Господи! Это ярл Рагнар!

Парнишка захныкал:

– Ох, пропала моя голова!..

Эмма похолодела. Худшего нельзя было и предположить. Рагнар, ее злейший враг! Она едва не застонала, сцепив руки и подняв глаза к дымовой отдушине.

– Пресвятая Дева Мария! Помилуй и защити!..

Пытаясь читать молитву, она помимо воли вслушивалась в грубые голоса за стенами хижины. Когда они приблизились, Эмма забилась в угол и сжалась в комок.

Датчанин о чем-то говорил с конюхами, но от страха она не могла разобрать слов. Затем полог хижины откинулся, и она увидела ярла. Мгновение он глядел на нее изумленно, а потом расхохотался:

– Клянусь всеми демонами! Я ехал подобрать для своих воинов боевых коней, а обнаружил двухлетнюю кобылку!

В темном рогатом шлеме датчанин казался Эмме выходцем из преисподней. Однако, несмотря на леденящий ужас, она не оставляла попыток придумать хоть что-то, что удержало бы Рагнара.

– Послушай, ярл, вскоре сюда прибудут люди Ролло. Они…

– Вскоре, ты говоришь? Выходит, мне следует поторопиться.

Схватив ее за руку, он вытащил Эмму из хижины.

– Птичка расправила крылышки, – хохотал он ей в лицо. – Она собралась улететь! И наткнулась на ястреба!

Необходимо что-то немедленно придумать. А иначе… Она знала, что произойдет в противном случае.

– Вот-вот сюда прибудет Ролло, Рагнар. За ним уже послали.

Датчанин перестал смеяться и свирепо оскалил зубы.

– Ты решила, что он снова захочет спасти тебя?

– А сам ты как думаешь?

– Я думаю, у меня еще остается время.

В это время один из воинов Рагнара выволок на улицу Ги.

– Не смейте ее трогать! – кричал юноша. – Мы похитили ее против воли. Она невиновна!

Рагнар воззрился на него и сделал несколько шагов. Юношу швырнули перед ним на колени.

– Нас послал король Карл. Если вы доставите к нему девушку, он хорошо заплатит. Разве вы не любите золото, язычники?

– Еще бы, – ухмыльнулся Рагнар. – Но особенно мы любим его, когда оно добыто со славой, а не в торгах с трусливым правителем христиан.

Внезапно он ударил Ги прямо по перевязанной ране. Эмма слабо охнула. Ги упал, а Рагнар нанес новый удар каблуком сапога, метя в переносье. Ги закричал.

– Трус! – Эмма рванулась в руках удерживающих ее норманнов. – Трус, годный лишь на то, чтобы избивать беспомощных да измываться над слабыми женщинами!

Рагнар поворачивался очень медленно. За это время Эмма успела сообразить, что натворила. Из остекленевших глаз датчанина на нее взглянула смерть.

– Значит, ты по-прежнему уверена, что я не трону тебя из боязни разгневать Ролло и его брата?

Он шагнул к ней, вырвав из-за пояса нож. Все поплыло вокруг, ноги Эммы ослабели, словно из них вынули кости. Она почти висела в руках державших ее воинов.

Рагнар прочел ужас в ее глазах, и это доставило ему удовольствие.

– Да, я убью тебя, – он улыбался. – Я не могу лишить себя такого удовольствия, несмотря на то, что ты принадлежишь братьям. Но сначала… Сначала я поиграю с тобой. И своим людям дам немного развлечься. У тебя мягкая плоть, и парни получат удовольствие. А потом мы забросаем твое тело камнями в первом же овраге, и только духи тьмы будут знать, куда девалась Эмма из Байе.

Эмма едва различала его слова, гогот спутников ярла. К горлу подкатывала тошнота.

– Ролло никогда не простит тебя! – едва вымолвила она.

Казалось, это имя еще сильнее разозлило Рагнара. Он резко взмахнул кинжалом. Длинный лоскут ее платья отлетел в сторону, обнажив тело от горла до пояса.

– Нет! – отчаянно закричала она, извиваясь. И вдруг все ее существо сотряс мучительный спазм.

Рагнар отпрянул, его лицо исказило отвращение.

– Мне противно даже прикоснуться к тебе, шлюха!

Он отошел в сторону.

– Если не брезгуете блевотиной, можете развлечься, – кивнул он своим воинам.

Эмма упала ничком, едва ее отпустили. Когда же она, наконец, поднялась, безуспешно пытаясь прикрыть грудь остатками платья, она уже знала, что ее не тронут. И не потому, что варвары испытывали отвращение к ней. Сейчас все они говорили о Ролло. Рагнар кричал:

– Вы жалкие холопы Левши! Боитесь его больше проказы. Что для него эта девка? Чего вам опасаться?

– Рагнар, если он хоть что-то проведает, нам не поздоровится, – нерешительно чесал в затылке один из норманнов. – Если же мы вернем ее, то, по крайней мере, получим награду.

– Псы! – выругался Рагнар, но умолк, видя гневные лица викингов. Это не франки, способные долго сносить оскорбления, а свободные воины.

– Хорошо, – вдруг успокоившись, проговорил он. – Если вас пугает власть Ролло, мы отвезем ее. Но не к нему, а к Снэфрид. Пусть Лебяжьебелая поступит с ней, как сочтет нужным. Это будет справедливо…

Эмму везли, усадив на коня и прикрутив ее запястья ремнями к седлу. Ги перебросили через круп лошади Рагнара. Девушка чувствовала себя отупевшей от страха и сломленной. Кавалькада двигалась быстрой рысью, но не по главной дороге, а боковыми тропами, избегая встреч с разъездами Ролло. Эмма пыталась повторять слова молитвы, но ее так трясло, что она сбивалась и от этого чувствовала себя оставленной даже небом. Сцепив зубы, она тихо стонала. Рагнар держался рядом с нею.

– Ты станешь нашей заложницей, девка, – бросил он, тесня ее коня. – Моей и Снэфрид. И если ты так дорога братьям, мы заставим их встать на колени!

Пару раз он не удержался и хлестнул ее плетью. Казалось, один вид девушки приводит его в бешенство.

Быстрым аллюром они в несколько часов преодолели расстояние, на которое беглецы затратили почти два дня, бредя вслед за прокаженными. Когда вдали замаячил силуэт башни Снэфрид, зубы Эммы начали выбивать дробь. Всадники свернули с дороги и начали подниматься по каменному склону. Подъем был крут, и лошади шли шагом, скрытые от главной дороги густыми зарослями.

Неожиданно кони забеспокоились. Один из норманнов, подъехав к Рагнару, указал рукоятью плети вниз. Эмма взглянула в том же направлении и ахнула:

– Ролло!..

И в следующий миг издала отчаянный клич, взывающий к милосердию правителя:

– Аро! О Ру!

Скакавший впереди отряда всадник в светлом плаще обернулся, не сбавляя хода. Эмма рванулась, но снова крикнуть не успела, так как один из норманнов зажал ей рот ладонью. Она вырывалась, колотила пятками лошадь, но викинг опрокинул ее на спину. «Он скачет за мной и никогда не догадается, что я здесь, не разглядит нас за деревьями».

– Роллон, здесь Эмма!

Кричали по-франкски, и девушка узнала голос Ги. Скосив глаза, она увидела, как Рагнар с силой опустил кулак на голову юноши, оглушив его. Поздно! Эмма не видела, что происходит внизу, но викинги вокруг нее заволновались.

Пожалуй, никогда еще она так не взывала к небесам. Сквозь упавшие на лицо волосы Эмма видела, как несколько воинов из отряда Ролло повернули в их сторону. Среди них был и Атли.

Она все еще не верила, что спасена, даже когда тот обнял ее.

– Все кончено, успокойся, – Атли гладил ее по голове, прижимая к груди. – Я не дам тебя в обиду Ролло.

Только когда они оказались совсем близко и Эмма увидела неподвижное лицо Ролло, его тяжелый взгляд, она поняла, что ей стоит опасаться того, что явственно читалось в глазах конунга.

– Мы обнаружили их в твоих конюшнях, – невозмутимо пояснил Рагнар. – Они перебили жеребят после того, как…

– Мне это известно, – оборвал его конунг, глядя на обнаженную грудь Эммы. – Что это значит, Рагнар? Что вы с ней сделали?

– Ничего. Я порвал ее одежду, когда она сопротивлялась.

Эмма поразилась самообладанию ярла. И тут же, словно со стороны, услышала свой голос:

– Он лжет! Он хотел изнасиловать меня, а затем отдать своим людям. Как и ты!

Ролло поглаживал коня между ушей.

– Только-то? Рагнар оказался милостив. А на что ты рассчитывала? Сбежав, ты тотчас стала обычной придорожной шлюхой, добычей сильного.

Он был спокоен, и это было самым ужасным. Что ж, все верно. Он был и остался ее врагом. Эмма видела жестокую складку его рта, холодный блеск глаз. Тогда почему она надеялась, что он защитит ее, заставит Рагнара ответить за ее унижения и страх? Что за нескончаемый самообман? Она глухо застонала от бессилия, но сейчас же выпрямилась и отбросила с лица волосы.

– А я-то звала тебя! Пора бы мне стать умнее…

В ее голосе звучала боль.

– Ты сбежала, – сухо сказал конунг. – Рагнар вернул тебя.

Эмма вдруг хрипло расхохоталась.

– Тогда поблагодари его. К тому же ты дешево отделался. Этот чурбан рассчитывал поторговаться с тобой из-за меня, решив, что тебя занимает моя особа. Ты выглядишь жалким, Рагнар! Этим ты рассчитывал поставить правителя Нормандии на колени?

– Молчать! – рявкнул датчанин.

Но Эмма и не думала униматься.

– Понял ли ты, как мало я значу для него, Рагнар? А ведь твои люди так и не решились тронуть женщину Ру, когда ты им предложил. Глупцы! Разве я была его женщиной? Разве я принадлежала хоть одному из братьев? Господь всемогущий! Лучше бы вы и в самом деле поскорее умертвили меня, избавив от унижений. По крайней мере никто бы не узнал, в каком овраге меня завалили камнями.

Отвернувшись, Ролло заставил себя взглянуть на угрюмо молчавшего Рагнара.

– Ты и в самом деле намеревался сделать это, дан?

Рагнар вскинул глаза и дерзко возразил:

– Разве она не сбежала от тебя, Рольв? А я волен поступать как мне заблагорассудится со своими пленниками.

Он сидел слева от конунга и не успел отразить молниеносное движение локтя Ролло. Сильнейший удар швырнул его навзничь на круп коня. Лошадь под ним рванулась, и датчанин, не удержавшись в седле, сполз на землю. Вытирая струящуюся по лицу кровь, он медленно поднялся на ноги.

– Я давно догадывался, что ты недолюбливаешь меня, Рольв. Похоже, из-за того, что я был первым у твоей девки. Но ударить свободного викинга из-за шлюхи?.. Что ж, пусть твои люди посмотрят, что собой представляет их вождь.

– Уходи, Рагнар, – негромко произнес Ролло. – В тебе есть что-то от Локи. И если я отпускаю тебя сейчас, то только потому, что ты неплохо сражался за меня.

– Я уйду, – датчанин кивнул. – Но и ты помни, что, когда хозяин прогоняет собаку, она может сойтись с волками и перерезать его стадо.

– Что ж, если подобная мысль тебя утешит – утешься. Но помни – два дня тебе сроку, чтобы покинуть Нормандию. Далее каждый будет волен убить тебя.

Эмма видела, как Рагнар вскочил в седло, развернул коня и поскакал прочь. Атли подъехал к ней и перерезал путы, и тогда, закрыв лицо ладонями, она почувствовала, что силы оставили ее.

Уже вечерело, когда они прибыли в Руан. Город был весь в дыму очагов, отовсюду долетали запахи стряпни, людской гомон. Эмма слезла с седла у ступеней дворца Ролло. Атли взял ее под руку, и она покорно последовала за ним, кутаясь в его плащ. Однако уже на пороге резко остановилась, оглянувшись на Ги, которого стаскивали с лошади воины Ролло.

– Погоди, Атли. Что ожидает его?

Юноша повел плечом и сказал с презрением:

– А чем он лучше тех, кто пытался похитить тебя прежде? В руках палачей он станет разговорчивым и поведает все: и кто его послал, и есть ли шпионы в городе, и кто пособничал ему. Когда же настанет его смертный час, он примет его как благо. Затем его голова…

– Ох, только не это! – ужаснулась Эмма. Этот юноша стал для нее единственным символом прошлого. Монашек Ги, с которым она мечтала прожить счастливую жизнь… Он так предан ей… И его любовь помогла ей не утратить веру в себя. Она должна сделать все возможное, чтобы спасти его!

И прежде чем Атли успел удержать ее, Эмма кинулась к Ролло.

– Рольв, о Рольв! Я умоляю тебя, пощади Ги, пощади этого мальчика! Я все расскажу тебе о том, о чем спросят его палачи!

Взволнованным шепотом она поведала, что ее похитили по приказу короля Карла, ее второго дяди. Вместе с Ги были еще трое воинов, но двоих убили, а третий бежал. Именно он, этот третий, вознамерился перебить жеребят в загоне, считая, что все они – потомство вороного Глада, который прежде был его конем. Они пытались помешать ему и вскоре оказались в руках франков…

Эмма замолчала, не зная, что еще добавить. Лицо Ролло оставалось бесстрастным, и тогда она вдруг бросилась к его ногам и стала ловить его руку.

– Умоляю тебя, Ролло! – простонала она. – Я сделаю все, что ты прикажешь… Клянусь – никогда более я не попытаюсь бежать от тебя. Я стану послушной, как верная собака… Только пощади Ги!..

Ролло вырвал у нее руку и отступил на шаг. По обе стороны двери, у которой они стояли, пылали факелы, и в их неровном свете Эмма видела его холодное, словно бронзовая маска, лицо.

– Ролло! – Эмма заломила руки. – Заклинаю тебя молоком женщины, вскормившей тебя, – будь милосерден! Ведь это Ги крикнул, когда Рагнар пытался скрыть меня, и вы услышали его. Он сделал это, хотя и знал, что для него не будет пощады!

– Ги… – вдруг медлительно проговорил Ролло. – Ты просишь за него на коленях! Не тот ли это юноша, с которым ты провела ночь на алтаре в лесу? Твой жених из Анжу?

Эмма вздрогнула. Как давно они с Ролло говорили об этом… Но в его голосе слышалась ожесточенность – и страх вновь охватил ее.

Она ничего не успела вымолвить, как Ролло вдруг направился туда, где двое охранников поддерживали юношу, едва державшегося на ногах. Взяв его за подбородок, конунг повернул к свету его лицо. Ги застонал – Ролло задел его рану. Лицо его наполовину скрывала пропитавшаяся кровью повязка, он был без бороды, и все же Ролло узнал его.

– Посланник герцога! Красавчик-франк, к которому так рвалась Эмма на пиру! Так ты, оказывается, ее любовник?

– Мы помолвлены с детства, – едва шевеля губами, ответил Ги. – По нашему закону – она моя невеста и принадлежит мне.

– По вашему закону! – вскричал Ролло. – По вашему проклятому закону!..

Он бросился к Эмме, схватил ее и, с грохотом распахнув дверь, втащил в полутемный зал.

– Так ты хотела бежать от меня с этим мальчишкой? Ты любишь его? Отвечай! Ты любишь его?! – он прижал ее к колонне так, что еще миг – и у Эммы затрещали бы кости. – Отвечай!

– Нет! – вскричала Эмма. – Нет, это не так! И никогда не было так. Как я могла успеть? Посуди сам! Ведь я люблю тебя!

Он тотчас отпустил ее. В полумраке она видела, как блестят голубоватые белки его глаз. Ролло шумно дышал.

В открытую дверь торопливо вошел Атли.

– Брат…

– Оставь нас! – рявкнул Ролло. И когда Атли, помедлив, повиновался, вновь повернулся к Эмме:

– Что ты сказала?

Видит бог, она не хотела этого.

– То, что ты слышал. Я люблю тебя, Рольв, и ты это знаешь не хуже меня.

Она охнула, закрыв лицо ладонями, и отшатнулась.

– Я не знаю, почему так вышло, ведь я тебя ненавижу!..

Эмма остро взглянула в его лицо, словно пытаясь прочесть в нем то, о чем он не желал говорить.

– И я клянусь тебе, Ролло, что стану женой твоего брата и научусь его любить. Я стану женой Атли хоть сегодня же и рожу сколько потребуется наследников для правителя Нормандии, но с одним условием – пощади того, кто столь безрассудно рискнул всем ради слепой надежды.

Сейчас она знала, что причиняет ему боль. И тем не менее в груди ее стало горячо, а на глаза навернулись слезы.

– Ролло!..

Конунг слегка пошевелился:

– Он слуга Роберта или Карла, и я должен…

– О нет, мой Ролло… Я сделаю все, как ты скажешь. И не буду больше противиться браку с Атли…

Последние слова она едва смогла выговорить. Ролло тыльной стороной ладони стер слезы с ее щек.

– Ты станешь женой Атли завтра.

Эмма нашла в себе силы кивнуть.

– Я велю дать Ги из Анжу коня, – добавил Ролло.

Ее плечи перестали вздрагивать, и она подняла голову. Конунг глядел мимо нее.

– Ступай, скажи ему, что он свободен.

Он отвернулся, задев ее краем широкого плаща…

Ги уже сидел в седле. Он склонился к ней:

– Эмма!..

Она жестом удержала его:

– Уезжай, Ги. И забудь обо мне. Судьба не велит нам быть с тобою. Люби нашего Бога, мой монашек.

– Но…

– Я не люблю и никогда не любила тебя, Ги, – жестко проговорила она. – Мое сердце принадлежит этому варвару. Но завтра я стану женой его брата. И с этим ничего нельзя поделать. Уезжай же, поспеши!

Она с силой ударила ладонью коня по крупу. Тот рванулся и заплясал, но Эмма уже не смотрела на Ги. Медленно, словно разом состарившись, она начала подниматься по ступеням. Ролло нигде не было видно.

Эмма вдруг ощутила чудовищную усталость. Все, что ее окружало, казалось сном. Кажется, рядом возник Атли, о чем-то заговорил, но и он показался ей призраком. Миновав темную тень портика, Эмма вступила в большой зал. Далеко впереди пылал факел. Эмма пошла на свет, как сомнамбула. Огонь, крошечная мерцающая точка…

Она не заметила, как факел исчез. Темнота обступила ее со всех сторон, и Эмма без чувств рухнула на ледяные плиты пола.

Глава 8

Оскаленная морда дракона взлетела ввысь и сейчас же провалилась. Волна разбилась об обнажившийся киль драккара, взметнув тучу брызг. Эмма рассмеялась. Ветер трепал пряди ее волос, нес запах морской свежести, йода и рыбы. В низком свинцовом небе над кораблем с криками носились чайки.

Девушка стояла на носовой надстройке корабля, обхватив украшенный резной чешуей штевень, заканчивающийся драконьей головой. Ветер гудел в снастях, хлопал огромный красно-белый парус, скрипела мачта. Они шли на запад мимо франкских берегов, и земля сейчас находилась с подветренной стороны, так что гребцам приходилось работать без остановки. Длинные весла вздымались в согласии с ударами медного била, и когда они единым усилием вспенивали воду, ощущался легкий рывок корабля. Гребцы подбадривали себя хриплым пением, сливавшимся с шумом ветра и волн. Тюки и иной груз были плотно уложены и принайтованы на дне драккара так, чтобы не нарушить равновесия корабля. Все вокруг было пропитано сыростью, но гребцы словно были нечувствительны к холодному ветру, несущему водяную пыль. Их согревала работа, и Эмме самой захотелось взяться за весло вместе с дюжим гребцом, чтобы избавиться от озноба, но норманны отнеслись к этому так, словно она попыталась совершить святотатство. Бьерн позднее пояснил ей: коснуться весла драккара – великая честь, и не может быть и речи, чтобы свободный викинг позволил сделать это женщине.

Параллельно драккару Серебряного Плаща шел еще один корабль. Эмма разглядела на его борту силуэт Херлауга и помахала ему рукой. Тот махнул в ответ, и сейчас же о борт с шипением разбилась волна. Эмма отпрянула, смеясь. Подошедший Атли накинул поверх ее шелкового плаща еще один – из мягкой тюленьей кожи.

– Тебя веселит море, жена?

Эмма повернула к нему исхлестанное ветром лицо. Атли стоял рядом с нею, закутанный в белую овчину, сутулясь и покашливая.

– Мне не нравится, когда ты меня так называешь, Атли. Наша свадьба не была полной даже по вашим варварским обычаям.

– Но мой брат вложил твои руки в мои и объявил нас мужем и женой. Остальное произойдет, когда мы прибудем в Байе. Наша свадьба и свадьба Серебряного Плаща состоятся в один день.

Он задумчиво коснулся серебряного креста, висевшего на его груди.

– Думаю, что в Байе найдется и священник, чтобы обвенчать нас по христианскому закону.

Атли принял крещение еще в Руане, в то время когда Эмма лежала в тяжелой горячке. И едва она очнулась, поставил ее перед свершившимся фактом. Даже для его брата это оказалось неожиданностью. Ролло был недоволен, но ничего не мог изменить. Атли упрямо стоял на своем, посещая все службы подряд. Однако Франкон под всяческими предлогами откладывал венчание, и поэтому Ролло сам совершил языческий обряд прямо на пристани перед самым отплытием, ибо медлить было нельзя – восемь судов под командованием Ботольфа отчалили, еще когда Эмма хворала; едва же она оправилась, как ей было велено собираться в дорогу, ибо Бьерн опасался бурь предзимья, страшнее которых в этих водах не было ничего.

И только в море к скальду вернулось отличное расположение духа. Он был весел и без устали подшучивал над Атли.

– Что, ярл, не терпится тебе позабавиться со своей женщиной? Пожалуй, корабль для этого не слишком уютное местечко.

Эмма сердилась. Она сама не понимала, почему прощает Бьерну его болтовню. Скорее всего потому, что именно он заставил ее выйти из оцепенения, в которое она впала, покидая Руан. Бьерн был дерзок, без устали дразнил ее, зля и смеша одновременно, и ни на минуту не оставлял в покое. Его откровенно восхищенный взгляд вернул Эмме частицу уверенности в себе. Она отвечала в тон:

– Атли приходится нелегко. Но каково тебе, Серебряный Плащ, не первый год дожидаться своей брачной ночи!

– Да уж, – согласно кивал Бьерн. – В ожидании, пока моя невеста подрастет, мне следовало сделаться целомудренным отшельником. И не окажись на моем пути такого количества податливых красавиц, клянусь Тором, меня уже вполне можно было бы причислить к лику христианских святых.

Лицо его стало серьезным, и он обратился к Атли:

– Меня беспокоит, что за весь сегодняшний день мы ни разу не видели сигнальных огней на дозорных вышках.

Он повернулся в сторону берега. Атли пожал плечами. Здесь, на западе, куда меньше людей Ролло. Это дикий край, но уже завтра они приблизятся к устью Орны. Там, на побережье, совсем недавно по приказу правителя были восстановлены укрепления. Они наверняка смогут причалить там и пополнить запасы воды и провианта.

Бьерн заметил, что это вовсе недурно, потому что овцы, которых они взяли на корабли, уже съедены, а вяленая треска от постоянной сырости покрылась плесенью. Но больше всего его угнетало то, что иссякло пиво.

Слушая их, Эмма вглядывалась в берег, пустынный и изрезанный нагромождениями скал. Словно видения, высились в дымке их причудливые очертания. Далеко выступающие в море, оторванные от материка останцы были, словно кружевом, одеты пеной. Они походили то на застывших великанов в коронах, то на чудовищ – драконов с вывернутыми шеями, гигантских жаб, а подчас и на волшебные дворцы, в переходах которых буйствовали стремительные потоки воды.

– О чем ты задумалась, огненновласая? – спросил Серебряный Плащ, спрятавший свое щегольское одеяние, чтобы море не испортило его. Сейчас на нем был добротный панцирь из испанских стальных пластин, спаянных бронзой, поверх которого он кутался в черный козий мех. Весь он пропах морем и солью, его пышные волосы слиплись, но он был весел, и это веселье словно заражало всех вокруг.

Огненновласая дева —

краса ожерелий —

Глядит в стезю стругов,

Словно игрой дочерей Эгира

Взгляд дивный тешит.

Неба дыханье ей разогрело

Ланиты, что вешние маки,

Очи сверкают.

Любы прекрасной

Игры морские…

– Ты получишь настоящую жену викинга, Атли, – хлопал он по плечу юношу. – Она сразу признала в море свою стихию. Драккар ей что отчий дом. Мало я встречал мужчин, и уж тем более женщин, кого не мучила бы хворь, когда они вступают на зыбкую кровлю обиталища рыб.

Атли, счастливо улыбаясь, глядел на Эмму, Бьерн же уговаривал девушку спеть для них.

Сильный голос Эммы сплетался с говором волн:

С шумом ветра за волною отпущу свою кручину,

Луч закатный вслед за солнцем унесет ее в пучину.

Стану я, подобно чайке, легкой, быстрой и парящей,

Все минувшее забуду, стану жить лишь настоящим…

Викинги налегли на весла, вслушиваясь в пение прекрасной спутницы. Эмма пела о сумрачно-зеленом подводном царстве, куда уходит юная девушка, чтобы стать одной из морских дев с рыбьими хвостами. У них нет души, которая болит, и их жизнь куда дольше, чем у смертных, изнуренных тревогами. Когда же срок, отпущенный морским девам, приходит к концу, они превращаются в искрящуюся пену, что несется на гребнях волн из края в край океана, и печаль их возвращается к людям, ждущим у края вод тех, кто уже никогда не вернется.

Эмма поразилась, увидев, как по лицам суровых гребцов струятся слезы.

– Печальная песня, – вздохнул Бьерн. – Что ты наделала, огненновласая! Мои люди сбились со счета! Хэй, Эрлинг, Хафтор, вы куда смотрите! И ты, Ивар, что-то совсем приуныл. Дай-ка мне било, иначе, видят боги, нас вышвырнет на скалы.

Спустя несколько минут ход драккара выровнялся и они стали нагонять ушедшего вперед Херлауга. Эмма глядела на мерно ударявшего в било скальда с улыбкой. О, этот скальд-воин! Даже ледяную Снэфрид, явившуюся вместе с Ролло проводить их на пристань в Руане, он ухитрился шлепнуть пониже спины!

При этом воспоминании у Эммы тоскливо сжалось сердце. Покинув носовую надстройку, она прошла туда, где позади мачты располагалась палатка из моржовой кожи, где можно было укрыться от непогоды и множества чужих глаз. У входа в нее лежали овчина и спальный мешок из волчьих шкур, где отдыхал Атли. Неудобствами походной жизни Эмма была на время ограждена от предъявления супружеских прав, но лишь на время… Она не хотела даже думать о том, что ждет ее по прибытии в Байе.

В палатке, сжавшись в комок, пряталась от ветра девушка-прислужница. На ее тонкой шее болтался медный обруч рабыни, тонкие косички смешно торчали в разные стороны. Лицо было бледным, с бескровными губами, в темных глазах таилась тоска. Это была та девушка, которую Эмма напоила маковым зельем в ночь побега и которую жестоко наказали за то, что не уследила за госпожой. Искупая вину, Эмма приблизила ее к себе, но теперь уже жалела об этом. Виберга, как звали девушку, оказалась на редкость унылой и бесцветной особой. Мало того, что она постоянно хныкала и кляла судьбу, страдая морской болезнью, теперь она, немного оправившись, без конца жаловалась госпоже на дерзкие приставания викингов. Когда Эмма, не выдержав, надавала ей пощечин, Виберга на время утихла и засела в палатке, перебирая зерна четок, бормоча молитвы и проклиная язычников. Но вскоре она вновь принялась изводить хозяйку.

– Вода у них отдает плесенью, – пожаловалась она, едва Эмма вошла в палатку.

– Другой пока нет.

– И рыба никуда не годится. Белобрысый Эрлинг опять прижал меня к мачте. И все язычники смеялись.

– Ты сама приставала к нему с вопросами, Виберга. Ну что тебе за дело, какой амулет болтается у него на поясе?

– Что, уж мне и словом перемолвиться с ним нельзя?

– Тогда терпи.

Рабыня вновь принялась ныть, сетуя на холод, но Эмма сурово прикрикнула на нее и расположилась на шкурах рядом с небольшой жаровней, где тлели уголья. Эмма протянула к огню руки и, отогреваясь, стала вспоминать день отплытия из Руана.

Даже епископ Франкон оказал им честь, явившись на пристань, хотя до этого его, казалось, ничем нельзя выманить из аббатства. Теперь же он почел своим долгом благословить духовную дочь.

– Я сделал все, чтобы не могла состояться твоя свадьба с братом правителя, – шепнул епископ напоследок, и в голосе его звучал укор. – Но я не мог ожидать, Эмма, что ты столь легко согласишься.

– Ступайте к дьяволу, святой отец, – огрызнулась девушка. – Разве мало я противилась? Или вы ждали, что я приму мученический венец в угоду вашим планам?

Франкон пожевал губами.

– У нас была общая цель, дитя мое. Теперь же ты сама обрекла себя на мученический венец, чтобы спасти безвестного мальчишку из Анжу. Мне остается лишь молиться за тебя.

Больше священнослужитель ничего не добавил, так как к ним подошел Бран. С ним Эмма простилась куда теплее. Она знала, что из-за нее норманну пришлось претерпеть многое, об этом не преминула сообщить Сезинанда, ухаживавшая за Эммой во время болезни:

– Один Бог ведает, какие беды ты могла накликать на наши головы, Эмма! Разве плохо тебе жилось в Руане? А теперь Ролло вознамерился отослать Брана из города. Но это еще полбеды. Старого Одо из-за тебя велели пытать, так как ты часто бывала у него и Ролло решил, что ему многое ведомо. Кузнец до сих пор хворает.

Сезинанда не пришла проводить Эмму, зато Бран не держал обиды.

– Если жена принесет мне девчонку, я назову ее твоим именем. Хотя теперь, когда я крестился, я надеюсь, что удача не оставит меня и у нас родятся только воины, достойные пиров Валгаллы!

Эмма невольно улыбнулась.

– Храни тебя Бог, Бран! Да пребудет удача всегда с тобой.

Она взглянула туда, где стоял Ролло. Его длинные волосы намокли под дождем, светлый плащ облепил плечи. Они не виделись с того вечера, когда ее вернули в Руан и она слегла. Однажды в жару Эмме привиделось, что он находится рядом с нею, стоя на коленях у ложа. Губы его жарко касались ее руки. А когда она стала поправляться, то спросила у Сезинанды о нем.

– Конунг отбыл проводить Ботто, – ответила та.

Эмма поняла, что ее видение – порождение духа болезни, фантазия, вызванная лихорадкой. На пристани он не сделал ни шагу к ней, зато Снэфрид, вручив Атли мешочки со снадобьями, проговорила, склонившись к Эмме:

– Видишь, все вышло по моему слову. Ты уезжаешь с Атли, хотя у вас и не было свадебного пира, брачной ночи и ты по нашему обычаю не дарила Атли рубахи. Да и он не преподнес тебе в дар земель… тех, которыми мог бы одарить как брат правителя.

Эмма рванула застежку плаща.

– Да, но зато я одарена тобой. И с лихвою…

Улыбка обнажила мелкие зубы Снэфрид. Не было смысла возражать, она лишь спросила, носит ли Эмма ее подарок, и, не получив ответа, вернулась к супругу.

Позднее, когда Эмма стояла у борта драккара, разрезающего тихие воды Сены, к ней, грызя яблоко, обратился Бьерн:

– Что ты сделала с моим другом Пешеходом, огненновласая? Прежде он всегда был готов посмеяться и пошутить, однако все то время, что я провел с ним, он был мрачнее грозовой тучи.

Угли в жаровне подернулись пеплом. Снаружи доносилось тягучее пение гребцов, скрип снастей, плеск волн. Мерное покачивание драккара навевало сон. Однотонно гудело било. Эмма задремала, не заметив, когда погасло сознание.

Проснулась она во мраке от холода. За палаткой хлопал парус, гудели канаты. Но скрипа уключин уже не было слышно. Должно быть, ветер переменился и викинги отдыхают в часы, свободные от изнурительной гребли.

Она приподнялась. Полог палатки колыхался, металось пламя в светильнике, наполненном жиром морского зверя. Виберга спала, накрывшись шкурами, на лице ее застыло брюзгливое выражение. Снаружи долетал храп.

Эмма перешагнула через уснувшего Атли, прошла между тюков с товарами. Викинги также спали в своих мешках из козьих шкур. Море было спокойным. Корабль едва заметно покачивало. Справа, как призрак, виднелся другой драккар с высоко вздыбленной драконьей головой, увенчанной изогнутыми посеребренными рогами. Его называли «Морской Тур», тот же, на котором плыла Эмма, звался «Змеем». На носовой надстройке горел светильник, чтобы корабли видели друг друга во тьме. Светильник дымил, дым относило в сторону, чешуя на высокой шее дракона искрилась, словно живая.

Эмма вспрыгнула на штирборт и засмеялась, балансируя. Слева темнела суша, виднелась в свете луны полоса прибоя. В эту тихую лунную ночь море казалось неописуемо прекрасным. Даже пронизывающий холод не мог умерить ее восторга. Невольно она начала напевать вполголоса.

– Эй, огненновласая, это ты?

Бьерна она обнаружила у правила. Велев отдохнуть своему кормчему, он сменил его, ибо даже в тихую ночь ветер и течение могут сыграть предательскую шутку с кораблем.

Скальд стоял, опираясь на рулевое весло. В лунном свете его светлые волосы серебрились, а крепкие челюсти перемалывали кусок солонины, и Эмма вдруг тоже ощутила, что отчаянно голодна. Словно прочитав ее мысли, скальд сейчас же предложил ей половину – и Эмма улыбнулась.

– Эрлинг и Ульв не заснули ли там на носу? – спросил он, глядя на девушку. Она казалась невесомой даже в своих тяжелых мехах. Капюшон плаща был откинут, а гладкие волосы, казалось, звенели в лунном свете. Бьерн, однако, подумал, что на ощупь они должны быть очень мягкими.

– Какое величие! – произнесла девушка, любуясь морем. – И так тихо! За все время плавания мы не встретили ни одного корабля. Словно мы одни в мире.

– Сейчас не время для походов, – пояснил скальд. – В это время море коварно. Ран-похитительница насылает бури и ловит в свои сети души мореходов. Однако мы при отходе принесли изрядную жертву, и, как видишь, бог моря Ньерд пока милостив к нам. Хотя, кому известно, что случится завтра? Боги капризны и переменчивы.

Эмма вздохнула, слушая его и ловя взглядом лунные блики на воде. Она больше не спорила с норманнами о вере, а иной раз даже заслушивалась их легендами. И сейчас, отступив к борту драккара, она попросила скальда рассказать о морском божестве. В таких случаях Бьерн никогда не заставлял себя упрашивать дважды.

– Ньерду подвластны течения и ветры, он покровительствует мореходам и рыбакам. Но беда в том, что ему не повезло с супругой Скади. Ей чуждо все, что любит Ньерд, ей не мила его стихия – море, ее приводят в бешенство крики чаек. Поэтому лишь изредка она приходит в его чертог Ноатун, что расположен разом и на небе, и в море, предпочитая остальное время проводить в горах вместе со своим отцом – великаном Тьяцци, ибо Скади не богиня, а всего лишь великанша, которая соблазнила бога Ньерда своею любовью.

Не поворачиваясь в ее сторону, Бьерн улыбнулся и продолжал:

– У богов, как и у людей, свои судьбы.

В словах шутника Бьерна сейчас звучала горечь. Оказывается, скальд понял куда больше, чем ей казалось, но ничем не выдал этого. Почувствовав жажду, Эмма направилась к противоположному борту, где стоял бочонок. Вода замерзла, и ей пришлось разбить корку льда ковшом. Она была холодна до ломоты в зубах, зато не так чувствовался привкус гнилой древесины.

Оглянувшись, Эмма увидела, что Бьерн серьезно глядит на нее. В лунном сиянии его лицо казалось вырезанным из светлого камня, простая железная застежка у горла горела, как драгоценность.

– Ты, огненновласая, похожа на Фрейю, чей удел – любовь и радость. Она, как и ты, прекрасна и весела, и где бы ни появилась, там все расцветает. Богиня разъезжает на колеснице, запряженной двумя кошками, а обиталище ее – в светлых покоях Сессрумнир в чертоге Фолькванг. Кто бы ни увидел Фрейю, всякий ее желает – и асы, и тролли, и великаны. Но сердцем ее владеет один лишь ас Од, однако им суждено жить в разлуке. Од покидает Фрейю, отсылает ее от себя или сам отправляется в дальние странствия, и тогда она плачет золотыми слезами…

– Довольно, скальд…

Бьерн умолк, следя, как корабль входит в пролив между скал. Скрипели канаты, удерживавшие парус, сшитый из разноцветных полос кожи. Стоявшие на носу корабля Эрлинг и Ульв при свете поднятого факела наблюдали за поверхностью моря – не покажется ли где коварный риф. Здешние воды были им хорошо известны, и вскоре пролив остался позади. Бьерн повернулся, отыскивая взглядом «Морской Тур», – тот следовал за ними в трехстах локтях. Херлауг хорошо правил «конем мачты». Затем взгляд его устремился в пустынную тьму берега. Не по душе ему был этот мрак. Ни огонька – сколько видит глаз. К тому же в сумерках мимо них проплыли обломки разбитого драккара. По темному остову он мог определить лишь то, что корабль недолго служил игрушкой дочерей Эгира. Что же погубило его – битва или буря? Кто хозяйничает в этих водах? Ролло предупреждал его, что корабли данов все еще блуждают у берегов Нормандии, но Бьерн знал по опыту, что сейчас не время для набегов. Для «королей моря» пришла пора позабыть о морских баталиях, и редкие сорвиголовы рискуют бороздить «дорогу китов» ради случайной добычи.

Корабль шел ровно. Крепкий запах драккара – смолы, дерева, людских тел, сырой шерсти и кислых овчин – уносили свежие солоноватые порывы бриза. Эмма присела на бухту канатов, кутаясь в мех. Бьерн окликнул ее:

– Хочешь, я еще кое-что расскажу о моем сватовстве к дочери Ботольфа?

– Ты не раз говорил об этом, – улыбнулась Эмма. – Я вижу, ничто так не занимает тебя, как предстоящая свадьба.

Но скальд уже не слушал ее.

– Когда я сказал Ботольфу, что хотел бы породниться с ним, я еще не знал, руку какой из дочерей стану просить. Уж больно пришелся мне по душе сам хозяин Байе, и я решил во что бы то ни стало сделаться его зятем. Когда же я заговорил о свадьбе, Ботольф тут же выставил передо мной бочонок старой браги. Мы пили всю ночь, и, сказать по чести, мой будущий тесть свалился под стол первым. Я же поднял бочонок и допил остаток через край, воскликнув, что пью за достославного хозяина и его семью. Одним богам известно, какого труда мне стоило после этого встать и удалиться с гордо поднятой головой, удачно миновав дверной косяк. Жена Ботольфа, Бера, что означает «медведица», – а эта женщина и впрямь такова, превосходя ростом Ботольфа, – сказала поутру, чтобы Ботольф и не помышлял взять такого пьяницу, как я, в семью. Но старый ярл настоял на своем. Бера потом жаловалась, что ее муж пропил дочь, как корову. Хо! Думаю, сама-то Ингрид не пожалеет, что получила в мужья скальда с такой славой, как у меня…

Бьерну все же удалось развеселить девушку, но в этот миг длинная волна качнула корабль, и Эмма, не устояв, ухватилась за скальда. Бьерн не растерялся, и в следующий миг девушка уже боролась с ним, он же, жарко дыша, искал ее губы.

– Да у тебя разум помутился, Бьерн! – воскликнула она, наконец освободившись. Неожиданно ее разобрал смех:

– Ты не знаешь стыда! Только и толкуешь, что о своей невесте, сам же…

Рулевое весло легло на борт, Бьерн вновь попытался поймать ее свободной рукой.

– Уж каков есть, зато никто не скажет, что рядом с красавицей я стоял с опущенными глазами и не попытал свою удачу!

Эмма оглянулась – не видят ли их. Следовало бы уйти, и тем не менее она осталась, потому что Бьерн внезапно спросил:

– Хочешь, я поговорю с Атли?

– О чем ты? – не сразу поняла она. Почему-то сжалось сердце.

– Атли неглуп, он поймет, – торопливо заговорил Бьерн, глядя не на Эмму, а куда-то вперед, по курсу драккара. – Всем известно предсказание, что именно Атли поможет Ролло обрести счастье и недосягаемо вознестись. И если он откажется от тебя ради старшего брата, тогда Рольв оставит женщину, которая не в силах дать ему сына.

– О нет! – сказала Эмма. – Мне безразлично, будут ли у Ролло наследники. Я дала слово и стану женой Атли. Ролло Нормандский никогда не меняет принятого решения, и его никто не сумеет переубедить.

– Только Атли и никто другой. И если он откажется от тебя…

– Но он не откажется! – твердо произнесла Эмма. – Он любит меня. Для Ролло же я всего лишь принцесса, родственница франкских королей…

– Женщина, в песнях твоих поболее смысла, нежели в речах, – усмехнулся Бьерн. – Разве сердце твое не знает, кому ты по сердцу? И если бы ты только захотела…

– Но я не хочу! Я не могу истязать Атли. И если на то пошло, я уже его жена.

Последние слова она произнесла так скорбно, что Бьерн вновь ощутил пронзительную жалость к ней. О боги, а они-то с Ботольфом, глупцы, надеялись, что ей под силу справиться с Белой Ведьмой! Ролло безумен, если готов оборвать свой род из-за данного давным-давно брачного обета. Возьми он сейчас вместо Снэфрид новую жену – не нашлось бы соплеменника, который осудил бы его. Продолжение рода – священная обязанность мужчины, но Ролло и от этого отказывается. Может, и в самом деле его околдовала Снэфрид?..

Воцарилось молчание. Наконец Бьерн промолвил:

– Не стоит так печалиться. Всем ведомо, что Атли болен… Как долго продлятся его дни в Мидгарде? Вряд ли он доживет до седых волос. Человек, который хворает грудью, скоро заставит свою жену надеть вдовий платок. И тогда более не останется препятствий.

– Но Снэфрид?

– Да, она много значит для Ролло, – кивнул скальд. – Но Лебяжьебелая далеко не молода. И если с Атли что-то случится… Так или иначе – он обречен, – Бьерн сделал паузу, и Эмму охватил испуг. То, о чем он умолчал, было страшно. Она смотрела на него, не отрываясь, но скальд налег на правило и закончил: – Тогда ты станешь свободной и сможешь отдать себя Ролло.

Сказанное подействовало на Эмму, как ушат ледяной воды. Она почувствовала себя оскорбленной.

– Никогда! – воскликнула она, топнув ногой. – Никогда я не стану унижаться перед Ролло. И не смей говорить об этом. Я не люблю Атли, но не предам его, пока он жив.

Она даже не заметила оговорки, но Бьерн и не стал указывать ей на оплошность. Она была так хороша, когда злилась! Растрепавшиеся волосы, дико блестящие глаза, сердито надутые губы…

– Ну что же с тобой делать, девушка? – вкрадчиво начал Бьерн. – Разве что приголубить?

Секунда – и он вновь оказался рядом, притянул ее к себе.

И снова Эмма не знала, возмутиться ей или рассмеяться.

– Ты уколол меня щетиной!

Бьерн не отпускал ее.

– Это все, что ты почувствовала?

Когда он вновь склонился к ней, она не противилась. Поцелуи Бьерна были не столь упоительны, как поцелуи Ролло, но, когда его жадный рот приник к ее вспухшим губам, она испытала мстительную радость и сама обняла его. Бьерн тяжело задышал, его руки искали ее тело под плащом. Правило, оставшееся меж ними, давило обоим грудь, и когда в борт ударила волна, оно зашевелилось, словно отталкивая их друг от друга. Эмма тотчас очнулась, разжала руки, обнимавшие скальда, и попятилась. Бьерн перевел взгляд на море и встряхнул головой, приходя в себя.

– Ну и глупец! – воскликнул он.

Она так и не поняла, о ком он говорит. Глаза скальда горели, как плошки, когда он вновь повернулся к ней.

– Ступай, красавица. Уходи, иначе разум мой помутится и мы погубим корабль на скалах.

Грудь его вздымалась, но Эмма уже была спокойна. Улыбнувшись скальду, она пошла прочь, но Бьерн окликнул ее:

– Эмма!

Она обернулась.

– Атли, разумеется, славный парнишка, я люблю его, но кто знает, как все сложится. И знай, если тебе понадобится моя помощь, – ты можешь рассчитывать на меня.

Эмма тут же вернулась. Бьерн был почти на голову выше ее, и когда она бережно поцеловала его, сжав ладонями виски скальда, ей пришлось подняться на носки и наклонить его голову к себе. Но это был совсем другой поцелуй. Почти касаясь губами его губ, она сказала:

– Ты все понимаешь. И если бы любовь к Левше не сожгла мне сердце, я бы любила тебя, Серебряный Плащ.

Он глухо проговорил:

– А не будь у меня в руках правила, я бы тебя так просто не отпустил от себя.

Эмма смеялась, уходя. Она вновь чувствовала себя красивой и уверенной. Перед входом в палатку она остановилась. Здесь в меховом мешке спал Атли, что-то бормоча во сне. Эмма тихо опустилась возле него на колени. Несчастный, беспомощный, влюбленный юноша, которому она так или иначе обязана жизнью… Атли коротко застонал и затих. Дыхание со свистом вырывалось из его груди. Эмма осторожным движением убрала волосы с его лба.

– Бедняга! Что же мне с тобой делать?…

Когда утром она проснулась, драккар стоял на якоре в тихой бухте. К рассвету потеплело, и над морем повис такой густой туман, что только порой в его разрывах появлялась скалистая стена, у подножия которой покачивался корабль. Эмма различила наверху темный силуэт башни. Он казался призрачным, потому что сверху не доносилось обычных звуков обжитого места.

Эмма забеспокоилась. Следовало расспросить Атли или Бьерна, но ни того, ни другого не оказалось на корабле. Викингов на драккаре оставалось немного, большинство сошло на берег. Но у носовой надстройки Эмма увидела одного из кормчих, Эрлинга. Рядом с ним, кутаясь в шкуры, топталась Виберга. Увидев Эмму, она засуетилась:

– Я только спросила, нельзя ли и мне сойти на берег. Так хочется почувствовать под ногами прочную твердь!

Когда Эмма обратилась к кормчему, тот пояснил, что в башне, должно быть, никого нет. Серебряный Плащ сошел на берег со своими людьми и с Атли, который хорошо знает здешние места, чтобы разобраться, в чем тут дело, а заодно и пополнить запасы воды.

Они вернулись через пару часов, когда туман заметно рассеялся и Эмма даже могла переговариваться с Херлаугом, оставшимся на другом драккаре. Он первым заметил движение на берегу. Викинги возвращались не одни. С ними были монахи, легко узнаваемые по темным долгополым одеяниям. Они помогли викингам погрузить на борт провиант – вяленую рыбу, репу, козье мясо и даже яйца, уложенные в большие корзины, набитые соломой. Среди прочего оказалась даже пара бочонков пива, приведших в восхищение «королей моря». Их откупорили тотчас, как они оказались на палубе, и викинги с черпаками шумно обступили их.

Атли подошел к Эмме:

– Все это дали нам монахи-бенедиктинцы. Ныне они обитают в скалах, где нашли приют в глубоких пещерах. А до этого их монастырь располагался совсем близко от нашей крепости. Они снабжали гарнизон продовольствием, а викинги охраняли их. От них нам и стало известно о разгроме, который недавно учинили здесь датчане. Святые отцы едва успели бежать в глубь страны, пока норманны отражали набег.

Теперь, когда под лучами солнца туман окончательно рассеялся, стала хорошо видна крепость на скалах. Многие из ее укреплений были каменными, и хотя в них царило безмолвие и видны были следы пожара, Эмма отметила, что крепость не слишком пострадала. Насколько ей было известно, северяне не отличались умением штурмовать каменные укрепления и обычно предпочитали захватывать селения, где с бóльшим основанием можно было рассчитывать поживиться, не неся значительных потерь.

Атли словно прочитал ее мысли:

– Я и сам был поражен, когда убедился, что столь мощная крепость пала. Но монахи объяснили, в чем суть. Норманны сами открыли пришельцам ворота, ибо с ними был Рагнар. Он крикнул на стену, что прибыл с приказом Ролло, и ему поверили. Надеюсь, он угодит в Хель, этот презренный предатель. Теперь в крепости только смерть и тление. Все это случилось пять-шесть дней назад.

Эмма, зная Рагнара, могла представить, что произошло за этими стенами, и не на шутку испугалась.

– Нам следует скорее уходить отсюда.

Такого же мнения был и Серебряный Плащ. Однако, в отличие от удрученного Атли, он был, скорее, оживлен, что в большой мере объяснялось тем, что он уже хлебнул изрядную порцию излюбленного напитка. Глаза его блестели. Улыбнувшись Эмме, он протянул ей огромное яблоко, предварительно отерев его о полу, однако, когда он обратился к Атли, голос его звучал серьезно:

– Монахи утверждают, что даны все еще околачиваются в этих водах. У них несколько хороших драккаров и множество людей. Я не боюсь встречи с ними, однако слепо идти навстречу опасности достойно лишь тупого тролля. Думаю, чем скорее мы покинем эти места, тем вернее с нами останется удача.

Атли был согласен с ним. Поэтому, едва была окончена погрузка и принесены в жертву морским богам мех с вином и козья нога, викинги, даже не дожидаясь отлива, вышли в море.

Весь день они гребли, ибо, несмотря на ясную погоду, ветер был переменчив и на парус рассчитывать не приходилось.

Однако, когда солнце уже висело у горизонта, окрашивая все вокруг в пурпурные тона, они заметили чужой драккар, внезапно появившийся из-за скалистого острова и устремившийся им навстречу.

– Даны, – кивнул Серебряный Плащ, и глаза его засверкали.

Длинное судно с красной драконьей головой и двенадцатью парами весел с каждого борта неслось прямо на них, не замедляя хода. «Морской Тур» находился ближе к нему, и Бьерн прокричал Херлаугу, чтобы тот готовился к схватке.

– Но ведь они одни, – заметил Атли, – а у нас два больших драккара.

– Ты, видать, давно не бывал на море, маленький ярл, и ничего не смыслишь. Ты видишь, как решительно они действуют? Они уверены в себе, а значит… – он указал на скалистую вершину острова. – А значит, за этими зубами моря укрываются другие суда.

Он повернулся к своим людям и приказал всем, кто не занят на веслах, изготовиться к бою.

Эмма невольно ахнула, когда увидела, как из-за скал показалась еще одна оскаленная морда драккара, а за нею – еще и еще. Четыре боевые ладьи против двух тяжело нагруженных кораблей норманнов. Ей стало страшно. Опустившись на колени, она стала горячо молиться.

Тем временем с корабля Херлауга в сторону приближавшегося драккара полетели зажигательные стрелы. Благо ветер был с их стороны, и они достигали цели. Бьерн захохотал, хлопая себя по бокам, когда увидел, как на просмоленной палубе датского драккара занялось бледное пламя. Заметались фигуры людей, корабль замедлил ход.

– Молодец, мальчишка! Настоящий король моря! Думаю, и нам стоит последовать его примеру.

На «Змее» воцарилось такое оживление, что Эмма невольно заразилась им. Протиснувшись среди викингов, она тоже взяла лук. Опустив в зажженное масло обмотанный паклей наконечник стрелы, она накладывала его на тетиву, а затем, как ее учили, опускала лук, натягивая вощеную тетиву до плеча. Стрела уносилась со змеиным шипением. Кто-то подал ей перчатку, чтобы тетива не ранила пальцы. Страх оставил ее, сменившись пьянящим восторгом, и не вернулся, даже когда один из вражеских драккаров приблизился и она увидела на его борту рослого воина в рогатом шлеме. Рагнар! Сцепив зубы, Эмма прицелилась, но в этот миг корабль качнуло. Стрела ударила в один из щитов на борту. Рагнар захохотал, размахивая секирой.

И сейчас же до нее донеслись грохот и треск – «Морской Тур» столкнулся с кораблем данов.

– Он таранил его, клянусь Одином! Он сделал это! – вскричал Бьерн. – Ай да Херлауг! Зашел с борта и разрубил его надвое!

Эмма видела, как с начавшегося погружаться драккара даны прыгают на корабль Херлауга. На борту завязалась схватка. Поблизости пылал еще один датский драккар. Пожар разгорался все сильнее. Поняв, что им уже не погасить пламя, даны с криками и проклятиями бросались в море.

Тем временем два других драккара, на одном из которых находился и Рагнар, с каждым ударом весел приближались к «Змею». По приказу Бьерна викинги стали бросать в воду груз, дабы облегчить корабль при маневрировании. Атли встал у била, задавая темп гребцам. Когда корабли данов оказались почти рядом, он вдруг быстро ударил два раза подряд. Тотчас все весла правого борта ушли в воду, гребцы левого продолжали налегать что есть силы. Драккар стремительно развернулся, но это открыло его корму для стрел заходившего слева датского корабля.

Словно дождь, они застучали по прикрывавшим гребцов круглым щитам, зато «Змей» теперь несся прямо на драккар, на котором находился Рагнар, а второй драккар данов, подгоняемый ветром, проскользнул мимо.

Бьерн издал воинственный клич, подражая вою волка, и взмахнул мечом:

– Хвала богам, я успел перед битвой утолить жажду! Ибо вижу, здесь прозвучит славная песня стали и скоро всем нам станет жарко.

Он надел шлем, затянув под подбородком ремень. И только сейчас увидел стоявшую поблизости Эмму.

– О Локи! Что ты здесь делаешь? Немедленно укройся в палатке!

Эмма хотела было возразить, что она может стрелять из лука, но в это время стоявший рядом викинг закричал, вцепившись в оперение стрелы, впившейся в его глазницу, и девушка со всех ног кинулась в укрытие.

При свете горевшей в палатке масляной плошки она увидела перекошенное страхом лицо Виберги.

– О госпожа, неужели нас всех убьют?

Эмма сердито взглянула на нее.

– Молись, Виберга, чтобы викинги справились с врагом, а иначе, клянусь всеми святыми, с нами может случиться кое-что похуже, чем смерть.

Она попыталась углубиться в молитву, однако это ей плохо удавалось. Она не видела, что происходит снаружи, но слышала яростные вопли, лязг железа, хриплые стоны. Драккар вдруг накренился, заскрипел, задрожал всем корпусом. Треск ломающихся, словно ольховые прутья, весел смешался с криками торжества, боевыми кличами, топотом множества ног. Их с Вибергой толчок швырнул на устилавшие палубу шкуры, рабыня заголосила, словно уже расставаясь с жизнью. Эмма и сама закричала, когда что-то обрушилось на палатку, полог натянулся и прямо к ним вкатилось содрогающееся тело викинга. Его шлем был разбит, а череп расколот надвое боевым топором.

– Эрлинг! – прорыдала Виберга, дрожа.

Затаив дыхание, Эмма глядела на открывшуюся ее взору ужасающую картину боя. В этой схватке не было и видимости порядка. Воины теснили друг друга, сталь сшибалась со сталью, высекая искры. То и дело раздавались особые звуки, когда секиры, мечи и копья пронзали живую плоть, рассекали кости и сухожилия. Под ногами бойцов хрипели раненые и умирающие. Задыхаясь и рыча, викинги рубили, резали, душили друг друга.

У самого входа в палатку рухнул один из норманнов Бьерна, пронзенный дротиком. Темная кровь пенным потоком хлынула из его оскаленного рта. И сейчас же рядом возникла фигура воина в рогатом шлеме. Наступив ногою на залитое кровью лицо поверженного, он шагнул к палатке и наклонился. Эмма с ужасом узнала под стальным налобником шлема бешеные глаза Рагнара, его ухмылку.

– Вот и ты, рыжая сучка!

И в тот же миг Эмма, завизжав, выплеснула в это лицо горящее масло из плошки. Рев дана был ужасен. Он раскачивался, вцепившись в обожженное лицо и выронив меч. Не сознавая, что делает, Эмма подняла его и наотмашь ударила Рагнара в грудь. Меч разрубил меховое оплечье и лязгнул о пластины панциря, но от толчка воющий викинг повалился навзничь. В следующий миг меч был выбит у Эммы из рук, и она увидела чернобородого дана, заносящего над нею тяжелую булаву. Глаза его удивленно расширились при виде ее длинных волос, оружие на мгновение замерло в руке – и тотчас он получил сильнейший удар в спину брусом гика, который отбросил его к правому борту.

Откуда-то сверху спрыгнул Атли. Эмма не сразу узнала его в шлеме с железным наличьем, со щитом и мечом в руках. Он бросился на чернобородого, замахиваясь клинком, но тот успел отбить выпад и сам, в свою очередь, нанес удар. Щит Атли был хорош – крепкое дерево, обтянутое буйволовой кожей, с металлическим острием в центре – и выдержал удар, но сам Атли рухнул бы, если бы датчанин не схватил его за запястье, вырвав меч. Казалось, юношу уже ничто не спасет. Вопя, чернобородый занес булаву для смертельного удара, но Атли внезапно из последних сил швырнул щит острием в лицо датчанину. Железный шип вошел в переносье, и огромный дан упал как подкошенный к ногам юноши. Атли повернулся к Эмме, и она увидела его застывшую улыбку. С уголка рта юноши стекала тонкая струйка крови.

Эмма рванулась к нему, но Атли вдруг пошатнулся и стал оседать на палубу. И только теперь Эмма увидела торчащую между его лопаток стрелу.

Черная пасть дракона второго корабля данов была уже совсем рядом. В следующий миг абордажные крючья впились в борта «Змея», стрелы вновь зажужжали в воздухе и новые даны посыпались на палубу. Многих из них сбрасывали в воду, но им на смену являлись другие, и перегруженный «Змей» оседал все глубже.

– Эмма, беги к корме, – прокричал где-то рядом Серебряный Плащ, и она услышала, как его меч врубается в щиты трех врагов одновременно.

Волоча за собой Атли, она повиновалась и укрылась за спинами обороняющихся норманнов. Откуда-то возникла рыдающая Виберга, и Эмма окликнула ее, велев помочь. Она не знала, удастся ли спастись самой, но Атли был еще жив, и она не могла его оставить. Когда же ее спутники издали ликующий клич, она не сразу поняла, что произошло.

Херлауг! Они забыли о нем, а молодой водитель драккара, потопив и перебив напавших на него данов, спешил к ним на выручку. И теперь «Морской Тур» надвигался с подветренной стороны, обрушивая на данов град стрел и камней из пращей. Нападавшие дрогнули. Многие из них падали, корчась, кто с головой, разбитой камнем, кто со стрелой в груди. Ободренные подмогой, люди Бьерна в последнем отчаянном порыве кинулись на врагов.

– Один! – ревели и те, и другие, взывая к одному и тому же богу битв, однако грозный владыка, видимо, отдал свою благосклонность норвежцам. Они сумели наконец перерубить абордажные крючья и канаты, и теперь разили отступающих данов, оскальзываясь на мокрой от крови палубе.

Некоторые из датчан успели прыгнуть на второй драккар, другие бросались в воду и плыли к тому, что первым атаковал «Змея» и при этом получил сильные повреждения. Обращенный бортом к кораблю Херлауга, он служил теперь отличной мишенью для стрелков с «Морского Тура», и викинги, скопившиеся на нем, спешили укрыться за щитами и налегали на весла. Их не преследовали, ибо у той и другой стороны было много потерь. Корабли медленно расходились, подбирая тех, кто успел уцепиться за весла, в хоре проклятий тех, кто опоздал и теперь, раненный или обремененный железом доспехов, захлебывался соленой водой и шел ко дну.

Приподняв голову над бортом и следя за удалявшимися датскими драккарами, Эмма увидела Рагнара. Ярл стоял, прикрывая ладонью обожженную половину лица, но его здоровый глаз глядел в их сторону, и девушка почувствовала этот взгляд. Радость охватила ее – ей удалось отомстить своему мучителю, – и от этого, да простит ей Господь, у нее стало легко на душе. Глядя в перекошенное лицо Рагнара, она расхохоталась.

Вернувшись к Атли, она распорола намокшую от крови кожаную куртку юноши, чтобы взглянуть, как глубока его рана. Атли был без сознания, дышал с мучительным стоном. Что могло быть хуже – стрела вошла в грудь, которая и без того была слаба!

Викинги добивали раненых данов, сбрасывали в море тела убитых. Оба корабля получили повреждения, в трещины сочилась вода, и норманны заделывали их, чем могли. Многие весла были поломаны. Особенно сильно пострадал «Морской Тур», в форштевне которого зияла огромная пробоина. И тем не менее Херлауг стал героем дня. Норманны громогласно приветствовали юношу, выкрикивая звучные кенинги. Бьерн не удержался, чтобы тут же не сложить в его честь вису:

Даже Один восхищенно

Из заоблачной Валгаллы

На волнистой зыби моря

Зрит юнца, что клен сраженья,

Славу взявшего навеки,

Победив гораздо больших.

Однако их положение оставалось крайне серьезным. Корабли отчаянно нуждались в ремонте, кроме того, оставаться в этих водах все равно было опасно. Бьерн велел тем из викингов, кто был не ранен, сесть на весла и продолжать грести до тех пор, пока они не встретят укромную бухту, где можно было бы укрыться и починить суда. Эмме же и Виберге велено было заняться ранеными.

Когда Бьерн увидел, в каком состоянии находится Атли, его лицо омрачилось.

– Умереть от раны в бою – нет вернее пути в Валгаллу. Однако я полагаю, что Ролло это вовсе не обрадует.

Они с Эммой обменялись взглядами, памятуя их ночной разговор. Взгляд Бьерна был жесток, на скулах скальда заходили желваки. Эмма выдохнула:

– Нет. Я сделаю все, что в человеческих силах. Атли снова спас меня сегодня.

Бьерн отвел глаза, губы его тронула улыбка:

– Такая рана может оказаться смертельной. Но когда он в твоих руках, я спокоен.

Ее голос заглушили удары била. Потрепанные, осевшие едва не до бортов драккары, развернув драконьи морды на закат, продолжали путь.

Глава 9

Лишь к вечеру следующего дня «Змей» и «Морской Тур» подошли к песчаным отмелям в устье реки Дроммы на побережье близ Байе. Все это время им пришлось бороться с сильным встречным ветром, грозившим опрокинуть пострадавшие после битвы с данами суда.

Когда сквозь мрак и ненастье Эмма увидела на берегу силуэты людей с фонарями, спешивших к пристани от расположенного над откосом форта, она едва не заплакала от радости. Она была вконец измучена, озябла и устала. Мех ее плаща покрылся льдом – ветер нес струи снега с дождем. Непогода разбушевалась еще вчера, едва они успели залатать драккары и выйти в море. Быстро стемнело, и Бьерн не решился вернуться к берегу, опасаясь налететь в темноте на камни. Море бурлило, хлестал дождь, вода заливала драккар, и все, кто был свободен от вахты, в том числе и женщины, вынуждены были вычерпывать ее кожаными ведрами. И теперь Эмма, присев возле лежавшего в беспамятстве Атли, тихо молилась, не будучи в силах даже поднять руку – нестерпимо ныли мышцы от продолжавшейся более суток борьбы со стихией. Даже Виберга притихла, оставив свои нескончаемые причитания.

Вскоре их переправили на берег. Среди встречавших Эмма смутно различила Ботольфа, узнав его хриплый, похожий на кашель, смех. Он усадил ее на лошадь перед собой, кутая плащом.

– Атли!.. – забеспокоилась девушка, но ярл сказал, что раненые последуют за ними в специальных носилках.

Эмма проспала у него на руках всю дорогу. Сквозь дрему она слышала, как Ботольф что-то говорил едущему рядом Бьерну. Серебряный Плащ отвечал, – кажется, речь шла о Херлауге, но Эмме было не до того, лишь на миг она пришла в себя, когда показался высокий частокол на насыпи. Затем копыта коней застучали по бревенчатому мосту, перекинутому через глубокий пустой ров. Эмма невольно поразилась – тысячи и тысячи людей потребовались для таких грандиозных земляных работ. За частоколом сквозь ненастье проступили очертания строений, послышался лай собак. Но, как всегда, в конце долгого пути Эмма чувствовала себя столь опустошенной, что едва обратила внимание на бросившихся к ним слуг.

В помещении, куда ее внесли, было восхитительно тепло, пахло дымом, чесноком, чадом светильников. Ее уложили на постель, вокруг суетились какие-то женщины. С Эммы стянули оледеневшие сапоги и растерли ноги. Она не протестовала, даже когда ее раздели донага и заставили натянуть сухую полотняную рубаху. Сквозь слипающиеся веки она разглядела одну из женщин. Настоящая великанша – рослая, тучная, с могучей грудью. Лицо немолодое, полное, у губ – надменная складка. Голову женщины облегала коричневая шапочка, завязанная под подбородком. На груди лежали темные с проседью косы. Удерживающие ее передник пряжки были украшены крупными самоцветами, а у пояса на цепочке висели ключи – знак хозяйки дома. Вспомнив рассказы Бьерна, Эмма догадалась, что перед нею жена Ботольфа Бера.

– Здравствуй, Бера, – произнесла девушка, пытаясь улыбнуться.

На лице женщины отразилось удивление:

– Гляди-ка, она назвала меня по имени!

– Мне рассказывал о тебе Бьерн.

На лице женщины появилось подобие улыбки. Эмма заметила, что у нее над верхней губой темнеют усики.

– Что же тебе поведал обо мне этот негодный пьянчужка?

– Что тебя боится твой супруг.

Женщина расхохоталась и поднесла к ее губам чашу с теплым питьем. Эмма ощутила на губах вкус подогретого вина с травами.

– Спи, – велела хозяйка. – Прежде всего тебе надо как следует отдохнуть и согреться. А когда ты проснешься, мы приведем тебя в порядок.

Наверное, она и в самом деле выглядела безобразно, но сейчас это ее не занимало. Она хотела одного – уснуть.

Ее разбудили вопли петухов и легкое прикосновение к волосам.

Затем мелодичный голос совсем рядом произнес:

– Оставь ее, Рольв…

Эмма, окончательно просыпаясь, приподнялась, сбросив меха. Она находилась в обшитом деревом алькове, отделенном от основного помещения приподнятой занавесью. На двух цепях поодаль покачивался массивный светильник, и в его желтоватом ровном свете Эмма обнаружила рядом с собой малыша в опушенном мехом красном кафтанчике, глядевшего на нее круглыми настороженными глазами. У него были темные кудряшки и румяные, как яблоки, щеки. Эмма улыбнулась ему.

– Видишь, ты разбудил ее, – прозвучал все тот же голос.

Только теперь Эмма заметила сидевшую в изножии ее постели ослепительную красавицу. Ей еще никогда не доводилось видеть столь прекрасных женщин. Продолговатое, с тонкими чертами лицо, густо-синие глаза под сенью прямых, как стрелы, ресниц, темные, как соболиный мех, брови. Длинные каштановые волосы девушки были зачесаны назад и на затылке завязаны узлом, удерживающим их вместе. Такая прическа придавала ей особую величавость. Красавица выглядела северной богиней в своем голубом, расшитом серебром платье. Поверх него на ней был скандинавский передник, сколотый золочеными фибулами, отсутствие же обычных для скандинавских женщин ключей на поясе указывало, что красавица еще не замужем.

– Я Лив, дочь Ботольфа, сына Сигурда, сына Тургейра, – церемонно представилась она, – а это мой брат Рольв.

Эмма заметила, что девушка глядит на нее с лукавым любопытством.

– А ты, выходит, и есть та знаменитая Эмма, пленившая конунга Ролло и его брата Атли?

В ее словах звучала насмешка, и это не пришлось по вкусу Эмме. Но в тот же миг полог откинулся и показалась сама Бера.

– Ты проснулась? Это неплохо. Бани уже протоплены, и пока мылись мужчины, тебе дали поспать.

Еще в Руане Эмма пристрастилась к скандинавским баням, и теперь, когда она смыла с себя все следы путешествия и облачилась в сухое чистое платье с норвежским двойным передником, она чувствовала себя, словно заново родилась на свет. Виберга, прислуживавшая ей, принялась расчесывать ее волосы.

– Ишь, какие, – с невольным восхищением приговаривала она. – Птицы могут вить в них гнезда.

Вновь появилась Лив, принеся Эмме ее плащ – вычищенный и просушенный, и Эмма при дневном свете смогла лучше разглядеть дочь Ботто. В лице красавицы было что-то безвольное, а глаза, несмотря на их чудесный цвет, не отличались выразительностью и всегда были словно затуманены. Однако сложена она была действительно на диво. Высокая, как и мать, она была довольно полной, но с узкой талией, округлыми плечами и высокой пышной грудью. У Лив была смуглая кожа, над мягко очерченным розовым ртом темнел пушок. Когда они вышли во двор, один из викингов притянул Лив к себе и облапил, но та нисколько не обиделась, пояснив Эмме с загадочной полуулыбкой:

– Все они тут влюблены в меня…

Эмма промолчала, надменно взглянув на викинга, восхищенно присвистнувшего ей вслед.

После вчерашней непогоды двор походил на раскисшее болото, но деревянные мостки, проложенные от порога к порогу, позволяли передвигаться, не пачкая ног и одежды. Двор окружали длинные строения с покатыми, крытыми дерном кровлями. Часть построек имела стены из вбитых стоймя бревен, часть стояла на фундаментах из скрепленных известью грубо отесанных камней. Вместо коньков на крышах виднелись драконьи головы, глядящие раскрашенными глазницами на закат и восход. Такими же драконами норманны украшали свои дома и в Руане, а вот столь длинных одноэтажных построек в столице Ролло уже почти не осталось. Зато подвешенная у входа в одно из зданий жертвенная бычья туша была для Эммы привычным зрелищем.

Когда они вошли, навстречу им пахнуло можжевеловым дымком, солодом и теплом. Здесь было полутемно, так как окон не было, лишь на стыках крыш виднелись небольшие отверстия, затянутые бычьим пузырем. Свет исходил от длинных очагов, дым от которых поднимался вверх к общей отдушине. В помещении суетились слуги, жены норманнов хлопотали у огня, где на вертелах жарились мясо и рыба, а на длинных цепях, свисающих с потолочных балок, были подвешены большие котлы, в которых бурлила похлебка.

На лавках сидели, торопливо поглощая пищу, мужчины. Эмма увидела среди них Херлауга. Не переставая жевать, он приветливо поднял в ее честь рог, да так и застыл, провожая взглядом покачивающую бедрами Лив.

Дочь Ботто подвела Эмму к одному из боковых помещений:

– Он здесь!

Эмма увидела лежащего на шкурах с закрытыми глазами Атли. Лицо его было покрыто горошинами пота, хотя на груди его покоился кусок льда, обернутый тряпицей. Когда Эмма окликнула его, Атли приоткрыл глаза, но они были мутными, и он не узнал ее.

– Он между жизнью и смертью, – прозвучал рядом голос. Говорили по-франкски, но с тем характерным выговором, какой Эмма слышала у своей приемной матери, графини Байе.

Только теперь девушка заметила сидевшую на ступени ложа женщину. Это была монахиня в черном одеянии с нашитым на груди белым крестом. Из-под ее головного покрывала на Эмму взглянули суровые светлые глаза. Монахиня толкла какое-то снадобье в бронзовой ступке.

– Слава Иисусу Христу, – продолжала она. – Давно же мы с тобой не видались, Эмма, но не узнать тебя невозможно.

Лив по-прежнему стояла рядом, переминаясь с ноги на ногу. Кажется, она не понимала языка франков.

– Это Мария из здешнего монастыря, – проговорила она без всякой интонации. – Она христианка, но хорошая врачевательница, и мы зовем ее, когда кто-то хворает. Теперь идем, я накормлю тебя.

На деревянном блюде с выжженным по краю узором горкой лежали ячменная каша, тушеное мясо, пяток хрустящих ячменных лепешек. Эмма ела, не отрывая глаз от сестры Марии. Порой ей начинало казаться, что она знает ее, должна знать. Она чувствовала себя скованной под ее пристальным взглядом. Наконец, скрывшись за занавеской, монахиня склонилась над Атли, велев сидящей рядом Виберге помочь ей. Атли закашлялся, Виберга охнула, увидев свежую кровь.

Эмма забеспокоилась.

– Лив, здесь слишком душно для Атли. Нельзя ли его уложить в отдельном помещении?

Лив задумчиво теребила переброшенные через плечо косы, щурясь на стоявшего, не сводя с нее глаз, Херлауга.

– Хорошо, я велю приготовить для него ложе в стабюре[34].

Она двинулась к порогу, и Херлауг, как завороженный, последовал за ней. Вскоре удалилась и сестра Мария, бросив полный осуждения взгляд в сторону Эммы. Когда силуэт монахини исчез в дверном проеме, девушка невольно вздохнула с облегчением.

Ее внимание привлекло негромкое пение. На скамье у стены девушка-подросток с распущенными по плечам серебристыми, как рожь в лунную ночь, волосами напевала незатейливую песенку, раскладывая перед собой ракушки, амулеты и сухие цветы. Встретившись с ней взглядом, девушка улыбнулась, и Эмма не смогла не улыбнуться в ответ. Очаровательное дитя – блестящие зубки, вздернутый нос в веснушках, волосы кокетливо перетянуты тесьмой из цветной шерсти. На вполне сформировавшейся груди – золотая гривна. Именно она и навела Эмму на мысль, что это еще одна дочь хозяев, та самая Ингрид, к которой стремился Бьерн. Она окончательно в этом убедилась, когда девушка решительно оттолкнула маленького Рольва, посягнувшего на ее «сокровища».

– Ступай прочь, а не то я попрошу кобольдов[35] превратить тебя в веник!

Малыш с ревом кинулся к вошедшей в дом матери. Ингрид смеялась:

– Глядите на него! И это будущий викинг?

– Оставь его! – прикрикнула Бера. – Ты все еще словно дитя. Идем-ка, поможешь мне в кладовой.

Заметив Эмму, она пригласила и ее взглянуть на хозяйство. Осмотрев хлева, клети и амбары, Эмма действительно была поражена изобилием и достатком и не скрывала этого, чем окончательно расположила к себе Беру. В кладовой они пробыли особенно долго. Под потолком тянулись бесконечные ряды окороков, кусков грудинки, копченых гусей, колбас, бычьих языков. В дальнем конце стояли кадки с солениями. Воздух был насыщен запахами копченостей, хмеля и меда, яблок, уксуса. В большом погребе с выложенными из камня и покрытыми шкурами стенами хранились бочки с пивом, масло в кадках из дерева дикой сливы, приправленные тмином сыры. Фру Бера осматривала запасы, ставя крестики над теми, какие надлежало отправить к столу в ближайшее время. Увидев, как внимательно следит за ней девушка, она заметила:

– У нас с Ботольфом большая усадьба. К тому же у него на хлебах много дружинников, которых нелегко прокормить. А после празднования Йоля предстоит еще и свадьба Ингрид с Бьерном. Хвала богам, в этом году был хороший урожай, да и походы кое-что принесли.

Их отвлек шум на улице. Выйдя из кладовой, они увидели толпу у жилых построек. В центре ее находился Серебряный Плащ, вокруг которого с радостным визгом прыгала Ингрид, словно приветствующий хозяина щенок. Да и сам Бьерн вел себя с девушкой не как с суженой, а скорее как с сестренкой – подбрасывал, щекотал, ерошил ей волосы. Только когда приблизилась Бера, он угомонился и, обняв Ингрид за плечи, вошел в дом. Там, достав из-под полы резной ларчик, он разложил перед невестой подарки – гребень с перламутровыми накладками, голубые стеклянные бусы, покрытые эмалью пряжки тонкой работы, шелковые ленты, золотые наручи. Ингрид разглядывала их с восторгом, но то, как она опустилась на колени и стала раскладывать украшения на скамье, чем-то напомнило Эмме ее игры с ракушками. И еще она поймала взгляд, каким Бьерн одарил красавицу Лив. В нем было столько откровенной страсти, что Эмма почувствовала стыд. Однако Лив держалась невозмутимо. Пройдя мимо Бьерна и едва не задев его, она приблизилась к Эмме:

– Я все приготовила в стабюре, теперь мы можем перенести Атли.

В стабюре было еще холодно, хотя в глиняном очаге и рдела огнем большая куча углей. Широкая лежанка была покрыта мехами, а сверху еще и медвежьей шкурой. Еще одна лежанка стояла у стены. Эмма присела на ее край, вглядываясь в бескровное лицо раненого. В прохладном воздухе он задышал легче и вскоре пришел в себя.

– Эмма!..

– Я здесь.

Он смотрел на нее печально и нежно. Это мучило девушку. Она подсела к Атли, поправив одеяла, и стала по капле поить его теплой сывороткой, рассказывая, как они прибыли в Байе. Вскоре явилась Виберга с сообщением, что к вечеру придет сестра Мария с новыми целебными снадобьями. Эмма ощутила волнение – по неясной для нее самой причине она не испытывала желания вновь встречаться со странной монахиней.

Но встреча не состоялась, так как пришел Бьерн. Удостоверившись, что Атли немного лучше, он вверил его попечению Виберги и увел Эмму осматривать город.

Эмме и в самом деле не терпелось увидеть Байе, в котором прошло ее детство. Однако, сколько она ни глазела по сторонам, ничто не напоминало ей те смутные образы, какие порой возвращала ей память. Город был перестроен заново и являл собой совершенно скандинавское поселение. Он весь состоял из множества усадеб викингов, окруженных частоколами, которые располагались за общей деревянной стеной с бревенчатыми вышками, где виднелись силуэты дозорных. Улицы представляли собой проходы между оград, покрытые бревенчатым настилом, по которому громыхали колеса повозок и стучали подковы лошадей. Здешние лошади сильно отличались от великолепных рослых скакунов, каких Ролло разводил на Сене, – неуклюжие, с крупными тяжелыми головами, обросшие лохматой шерстью. Эмму поразило великое множество собак, а также свиней, которые порой устраивали целые битвы у куч отбросов. Непривычным было также отсутствие харчевен и постоялых дворов. Бьерн сказал, что в них нет никакой необходимости – в Байе приезжие обычно располагаются на постой в усадьбах.

В усадьбах, куда они заходили, в центре двора непременно располагалась дымная кузница. К кузнечному ремеслу норманны относились с благоговением, над дверью каждой из кузниц виднелась резная фигура одного из языческих богов, и викинги по-приятельски кивали изваянию входя, словно заручаясь одобрением божества. Однако, хотя многие из норманнов и занимались торговлей коваными изделиями, Эмма не увидела ни одной лавки, на что Бьерн заметил, что Байе не торговый город и обычно изделия обмениваются на товары среди своих, а на продажу вывозятся в иные места. Да, здесь все было по-другому, и когда Эмма ненароком замечала круглый римский колодец или постамент древнего изваяния с барельефом, он казался настолько неуместным, словно попал сюда из какого-то иного мира, будто здесь никогда не жили байокасли[36], римляне, франки и саксы[37]. Когда же Эмма вдруг оказалась перед каменным зданием церквушки с крестом на кровле, она даже опешила. Надтреснуто ударил колокол, и девушка машинально перекрестилась всей ладонью, глядя на движущуюся к храму редкую цепочку франков. Площадь перед церковью была немощеной, и они шли, увязая по щиколотки в грязи: коротко остриженные мужчины – знак рабства – и женщины в грубых балахонах из некрашеной холстины. Это были ее соотечественники, и у нее защемило сердце при виде грубых отметин клейм на их лбах и щеках.

Бьерн беспечно указал на церковь:

– Это храм Святого Лупа. Ботольф оставил его, чтобы франкам было где опуститься на колени перед своим распятым Богом. К тому же этот Луп, видно, был славным воином, так как местные жители в один голос твердят, что он победил здесь свирепого дракона, обезглавил его и утопил тело чудовища в реке.

Эмма взглянула на Бьерна:

– Можно и мне пойти туда?..

Норманн пожал плечами:

– Ты не рабыня, Эмма, и можешь поступать по своей воле.

Он тут же уселся на обрубок бревна, показав этим, что готов ждать.

В церкви было полутемно и гораздо холоднее, чем на улице. От стылых камней тянуло ледяной сыростью. Как дальние звезды, мерцали свечи у подножия грубого каменного Распятия на стене. У престола горела еще одна свеча, а перед раскрытой книгой Писания стоял священник в бедном облачении. Он на миг прервал молитву, заметив женщину в скандинавской одежде, задержавшуюся у чаши со святой водой. Когда же Эмма осенила себя знамением, прихожане тоже стали оглядываться. Она увидела бледные лица, исполосованные шрамами, расширенные в удивлении глаза. Ей стало не по себе, и, опустив глаза, она прошла на женскую половину. Что может быть хуже, чем ощущать себя чужой среди своих, чувствовать настороженность и враждебность в этих взглядах. Однако кем бы ее ни считали, по сути она оставалась пленницей и отличалась от христиан Байе только тем, что на Сене не было принято, как здесь, ставить тавро на лицах невольников.

Эта мысль не покидала ее во все время службы. Священник продолжал чтение, и она видела, как пар клубится у его губ и губ прихожан, повторявших за ним слова молитвы. Рабы! Ей стало так скверно, что она едва дождалась окончания мессы.

Когда же она наконец покинула храм, первый, кого она увидела, был Бьерн, вокруг которого толпились дети франков. Скальд что-то рассказывал, гримасничая и размахивая руками, и они кричали – от страха и восторга одновременно. Завидев Эмму, дети тут же разбежались. Бьерн поднялся, все еще улыбаясь, но улыбка его исчезла, едва он увидел выражение ее лица.

– Что случилось?

– Я хочу увидеть Ботольфа.

Старого ярла они обнаружили у городских ворот. Там царили суета и неразбериха, как везде, где идет строительство. Деревянные трапы были переброшены через ямы с гашеной известью, громоздились штабеля бревен, горели костры, на которых клокотали котлы со смолой. Рабы-каменотесы с помощью железных резцов и деревянных молотов обрабатывали каменные глыбы, звенела кузница. По обеим сторонам ворот высились уже почти достроенные каменные башни, которые Эмма не разглядела вчера в темноте, так как их полностью скрывали строительные леса. Слышался визг пилы, крики подносчиков камня. Сам Ботто, расставив ноги в сапогах кожи морского зверя и уперев в бок руку с зажатым в кулаке хлыстом, следил за разгрузкой повозки с каменными блоками. Он не сразу заметил появление Эммы и Бьерна, когда же кто-то окликнул его, обернулся и шагнул к ним, улыбаясь в седые усы.

– Я возведу вокруг своего города стены не хуже, чем в Руане, – проговорил он. – Пока погода окончательно не испортилась, мы будем продолжать работу, дабы не пострадать от своих соотечественников, падких поживиться на чужих землях. Камень мы берем из старых построек.

Он указал хлыстом за ворота, и Эмма, взглянув в том направлении, побледнела. Среди болотистой низины за городом высились огромные арки древнего акведука. С ее памяти словно сорвало пелену. Она вспомнила давний солнечный день и себя, собирающую полевые цветы под гигантскими сводами из римского кирпича, вспомнила стоявшую рядом приемную мать – Пипину и рыжеволосого мальчика рядом с ней. А потом появился высокий мужчина, он что-то говорил, и они все трое смеялись… Как давно это было!.. Из этих четверых в живых осталась она одна. И кем она стала? Сначала пленницей, а затем союзницей тех, кто лишил ее близких жизни!

– Что с тобой, Эмма? – наконец и Ботольф заметил неладное. – Ты словно призрак увидела.

– Призрак… – выдохнула она. – Призраки франков, которых ты убил, когда взял этот город! Эти стены ты возводишь на костях тех, кого втоптал в грязь, кого превратил в рабов, изуродовав их клеймом! Я была здесь, когда вы, язычники, принесли смерть и разруху в этот край!

Она оттолкнула руку Бьерна, пытавшегося удержать ее. Скальд тревожно взглянул на старого ярла, но тот оставался на удивление спокоен.

– Я знал, что рано или поздно ты заговоришь со мной об этом, Эмма из Байе. И мне нечего возразить тебе, кроме того, что при штурме этого города погибли мои сыновья, а сам я стал пленником, и граф Беренгар велел положить меня на железную решетку, облить маслом и поджарить. Гляди!

Рванув пояс, он вздернул тунику, и Эмма невольно отшатнулась, увидев перевитую багрово-синими рубцами кожу на груди и животе норманна.

– Мало кто выживает после подобного, – уже спокойно продолжал ярл. – Я уцелел только потому, что Ролло Пешеход поклялся не трогать город, если меня оставят в живых. Меня сняли с решетки и подняли на вышку, чтобы Пешеход видел, что я еще дышу. А потом месяц за месяцем я гнил заживо в подземельях замка Беренгара, но именно тогда я поклялся франкскому графу, что его город станет моим, я перестрою его на свой лад и стану править там, где надо мной так надругались. Не знаю, удалось бы мне сдержать клятву, если б один из викингов не бежал из плена и не поведал Пешеходу, что я умираю в грязи с гноящимися ранами. И тогда Пешеход взял город и спас меня. Беренгара я больше не видел, зато видел его жену, которая словно околдовала моего друга, да так, что он вознамерился жениться на ней и снова сделать ее повелительницей этого края. Но она подло убила его во время сна. Разве не так, Эмма?

Девушка с усилием кивнула:

– Она мстила за мужа и сына.

– А ты отомстила за нее, убив Ингольфа? Что ж, может пора остановиться? Обе стороны уже заплатили виру за мертвых, и не стоит ворошить под пеплом времени остывшие уголья. Неразумен тот, кто вновь раздувает пожар.

– Ты полагаешь, я способна на это?

– Ты рыжая, как и бог Тор, а рыжие – самые опасные и непредсказуемые люди. Но ты знаешь, как я к тебе отношусь, и я не хочу, чтобы ты держала за спиной меч. Я хочу верить тебе. Все эти христиане – всего лишь рабы…

– Но я тоже христианка, – тихо проговорила девушка. – И Атли.

Ботольф пожал плечами:

– Что бы ты ни сделала, я не изменю закон и не отпущу их на свободу. А клеймо… Что ж, если ты была внимательна, то могла заметить, что их дети уже не носят этого знака, что, однако, не значит, что они перестали быть рабами. Просто они уже не представляют себе иной жизни. Такова природа человека. К тому же они имеют все, что им необходимо, – кров, пищу и возможность молиться своему Богу. Ты страдаешь из-за них, но если я вдруг открою ворота и стану гнать их палкой, они не пожелают уйти. Да и куда им идти? В Байе их охраняют и кормят, а на свободе любой бродяга может лишить их жизни. У них один путь – сделаться литами у франков и рвать жилы на пашне или оставаться траллами у норманнов, где если их порой и дерут кнутом, но и досыта кормят, чтобы не теряли силу и были пригодны к работе. Они привыкли жить под защитой. Мы даже позволили их женщинам завести свой монастырь и даем им пропитание за то, что они лечат наших раненых и больных. Довольно скоро ты сама убедишься, что мы не худшие из хозяев, и нечего тебе так скорбеть о них.

Эмма и в самом деле не знала, что возразить. Поистине, Ботто во многом прав. Такова человеческая природа, и с этим приходится смириться. Безумие – носить вражду в сердце, распаляя ее. Разве сама она не решила, что плен у норманнов для нее предпочтительнее свободы у франков?

Когда спустя несколько дней, отправившись в церковь Святого Лупа, Эмма столкнулась с сестрой Марией, она хотела было пройти мимо, но та удержала ее. Служба уже окончилась, но монахиня властно и решительно потребовала, чтобы она побеседовала с ней в пустом приделе церкви.

– Каждый день я посещаю усадьбу Ботто Белого, но ты словно избегаешь меня, Эмма. Неужели ты не хочешь больше знать никого из своего прошлого?

– Мое прошлое ушло, матушка. Моя жизнь изменилась, видимо, такова воля Всевышнего.

Тонкие губы монахини сложились в суровую складку.

– Когда я в последний раз видела тебя, ты была как зеленый росток. Теперь росток превратился в цветущее дерево, но, похоже, совсем иные птицы щебечут в его ветвях.

Эмма беспокойно теребила застежки плаща.

– Чего вы хотите от меня, матушка? Почему ходите за мной словно тень, глядите с осуждением и ненавистью?

– А как иначе глядеть на тебя, ставшую блудницей, берущей хлеб из рук тех, кто убил твоих приемных родителей?

– Но разве и вы не поступаете так же? Вы лечите их, вы принимаете от них дары. Чего же вы ждете от меня – уж не должна ли я вызвать на поединок Ботольфа и всех его норманнов?

Лицо сестры Марии стало еще жестче.

– Когда-то я спасла тебе жизнь, вынеся из пылающего дворца во время набега норманнов. Теперь я жалею об этом.

Эмма вздохнула. Она помнила рассказы матери и понимала, что эта женщина говорит правду.

– Когда молва донесла до нас весть, что Эмма из Байе возвращается в свой город, я решила, что ты вернулась ради мести. И ждала, что ты поступишь так же, как поступила Пипина Анжуйская. В Байе было много толков о том, что оба нормандских брата сохнут по тебе.

– Я никогда не коснусь Ролло! – гневно воскликнула Эмма. – Вы вправе требовать от меня чего угодно, но я никогда не поступлю с сыном Пешехода так, как Пипина Анжуйская поступила с самим Пешеходом. То был варвар, погубивший ее жизнь. Роллон Нормандский столько раз спасал меня… Да разве вы сами не лечите Атли Нормандского, меня же хотите принудить нарушить заповедь Христову!

Однако монахиня на слова девушки обратила внимания не больше, чем на сползающую по сырой стене каплю влаги.

– Я лечу Атли Нормандского и делаю все, что в моих силах, дабы он вернулся к жизни. Ибо я часто бываю в усадьбе Ботто и не раз слышала разговоры варваров о том, что этот мальчишка так дорог язычнику Ролло, что он даже отказался ради него от тебя. И ты смирилась с этим, хотя в тебе достаточно силы, чтобы вогнать между братьями меч вражды. Это и стало бы твоей местью. И если Атли возненавидит Ролло, если Ролло начнет страдать из-за предательства брата, а сердце Атли разобьется о вашу с Ролло любовь – тогда ты достигнешь цели!

Монахиня гневно отвернулась и торопливо ушла. Эмма глядела перед собой невидящим взглядом.

– Нет, это невозможно, – тихо произнесла она наконец. – Разве я не пыталась? Что я значу для Ролло по сравнению с братом?

И тем не менее эта мысль глубоко засела в ней. Ботто уже сообщил ей, что послал в Руан гонца с вестью, что Атли ранен и может не оправиться. А это значило, что Ролло непременно прибудет – и они вновь встретятся! Эта мысль согревала ее сердце, как весеннее солнце. Но разве все ее прежние попытки не разбивались о его несокрушимую волю? Атли был самым уязвимым местом конунга. Он любил его, он верил в него. И если Атли возненавидит брата… Когда-то она поклялась себе, что заставит Ролло страдать. И если он оказался несокрушим, то Атли более чем слаб. Жалкий, преданно любящий ее Атли… Эмма почувствовала, как у нее сжалось горло. Почему ее судьба так неразрывно переплелась с их судьбами? Она обязана обоим, она по-своему любит каждого из них. Но оба они – ее враги, и не только потому, что пришли завоевателями на землю ее предков, но также и потому, что оба разрывают ее сердце на части. Но именно в этом, как ни странно, и заключалась ее сила.

У Эммы голова пошла кругом от этих мыслей. Она была рада, вернувшись в усадьбу, погрузиться в обычную житейскую суету.

За несколько дней, проведенных в Байе, Эмма свыклась со здешним укладом жизни. Поначалу ее, правда, тяготило то обстоятельство, что она не могла нигде уединиться, ибо жизнь обитателей усадьбы проходила на виду у всех. Однако, поскольку от природы Эмма была чрезвычайно общительна, она вскоре примирилась и с этим. С утра она вместе с Берой и ее дочерьми принималась хлопотать: чесала шерсть, пряла, занималась стряпней. После полудня шла проведать Атли. По сути, это было единственное место, где она могла укрыться от множества чужих взглядов. Виберга по-прежнему дичилась норманнов, обрекая себя на добровольное затворничество в стабюре. Помимо этого, ее удерживала там жалость к раненому юноше. Порой она сердито выговаривала госпоже:

– Он так часто зовет вас в бреду, что вы могли бы больше времени проводить с ним!

Эмма вглядывалась в бледное, осунувшееся лицо Атли, вслушивалась в его хриплое дыхание. Жалость – это все, что она испытывала и испытывает к нему. И еще, разумеется, благодарность. Именно эти чувства заставляли Эмму подниматься в стабюр, кормить Атли, причесывать, беседовать с ним, петь ему, когда он просил. Она видела, что Атли идет на поправку, хотя все еще очень слаб. Она взбивала ему постель, меняла рубахи, умывала его, сидела рядом, держа его руку в своих ладонях, пока он засыпал. Но потом, вздохнув с облегчением, уходила, почти убегала. И только поздно вечером, когда она укладывалась спать в своем боковом покое, ее одолевали тревожные мысли и сомнения.

Спален в большом доме усадьбы было немного, а так как Эмма решительно отказалась проводить ночи в стабюре, ей пришлось делить покой с Ингрид. Порой по вечерам к ним заглядывал Бьерн, дурачился и смешил обеих. Эмма не знала, как вести себя, ибо Бьерн уделял ей куда больше внимания, чем невесте. Но Ингрид была еще совершенным ребенком, чтобы ревновать, а Бьерну хватало благоразумия сдерживать себя. Его последний поцелуй всегда доставался Ингрид. Эмме девочка безгранично доверяла и была по-детски влюблена в нее. Особенно это проявилось после медвежьей охоты, которую в один из первых дней в начале декабря устроил Ботольф. Когда мужчины возвратились с добычей, то устроили на туне[38] воинственные пляски вокруг огромной рыже-бурой туши. Перед этим Бера с Эммой отведали из нескольких бочонков, насколько выстоялся мед, и если сама хозяйка и глазом не моргнула, девушке все время хотелось смеяться. Когда же она увидела пляшущих в кругу с песнопениями воинов, то, недолго думая, присоединилась к ним. Ее не удерживали – ведь христиане не ведают норманнских обычаев, зато Ингрид это дало повод присоединиться к подруге, а вслед за нею и еще несколько женщин воспользовались случаем поплясать лишний раз.

Суровая Бера была недовольна, но Ингрид лишь потешалась над ней и льнула к Эмме:

– После того как ты появилась в Байе, здесь стало особенно весело, – и добавляла едва слышно: – Отец не хочет, чтобы ты стала женой Атли. Я слышала, он говорил, что воспользуется любым предлогом, чтобы отсрочить ваш брачный пир.

Сама же она с нетерпением ждала, когда пройдет праздник Йоль, после которого наступит время ее свадьбы. Для нее это было словно новая игра, и для легкомысленного Бьерна, казалось, тоже. Он плясал с Ингрид, катал ее верхом, дарил безделушки, однако взгляд его по-прежнему вспыхивал темным огнем, когда он видел Лив.

Едва опускались ранние зимние сумерки, в дом набивалось множество народу: старики, молодые мужчины, женщины. Дети и собаки возились под столами, чадили плошки с жиром, трещали смоляные факелы, гудело пламя в очагах. Становилось светло и жарко. Вечерние трапезы обычно бывали обильными – колбасы, копченое сало, мед в сотах, всевозможные лепешки, сыры, а также великое множество рыбы – свежей, вяленой, маринованной, копченой и соленой. Пили также немало. Женщины следили, чтобы на столах ни в чем не было недостатка; рабы, сытые и часто под хмельком, усердно помогали им. После еды и возлияний никто не стремился в постель, но обычно никто и не сидел без дела: занимались починкой сбруи, перчаток, чистили оружие. Женщины вязали, шили. Эмма и здесь привлекла к себе всеобщее внимание своим голосом, и ее нередко просили спеть. Бывало, мужчины обсуждали деяния Ролло и громко хвалили его, и тогда Эмма жадно вслушивалась в их речи.

Когда дом затихал, она уходила в свою горницу и долго лежала без сна. Стоило ей остаться наедине со своими мыслями, как ее охватывала печаль. Только себе самой она могла признаться, как тоскует без Ролло, как ждет его и как страшится его приезда.

– Думаю, он прибудет к Йолю, – сказал как-то Ботольф. – Сын Пешехода не упустит случая отведать праздничной свинины и осушить жбан браги со старым Ботольфом. Так что будь наготове, дитя.

Снег, выпавший в начале декабря, валил несколько дней подряд, но в большом доме было жарко, мужчины порой раздевались по пояс в дыму очагов. Случалось, здесь затевали борьбу или засиживались у огромной доски за игрой с резными фигурками, похожими на шахматные, но совсем с иными правилами.

Бьерн Серебряный Плащ был в городе всеобщим любимцем, и его часто приглашали в другие усадьбы, упрашивая рассказать или спеть что-либо. Глаза Бьерна загорались, и когда гул слушателей стихал, он вставал, опорожнял свой рог и заводил длиннейшие повествования о богах и героях, о старухе Вельве, поджидающей мертвых у входа в мрачное царство Хель, о пророчествах и гаданиях, о кознях Локи, о злом колдовстве. Эмма любила отправляться вместе с ним, заводить новые знакомства. Ее уже знали в Байе, а иной раз просили рассказать о Боге христиан. Особенно прислушивались к ее речам женщины, а также старики, которые считали, что совершили недостаточно подвигов, чтобы вознестись в чертоги Валгаллы. Мрачная перспектива угодить в царство Хель их вовсе не привлекала, а вот оказаться в раю, приняв новую веру, было заманчиво. Их привлекало также и то, что даже брат великого Ролло сделался христианином. Некоторые из них стали захаживать в церковь, прислушиваться к службам, и Эмма видела в этом свою заслугу, о чем, встретив сестру Марию, не преминула сообщить. Но на монахиню это не произвело никакого впечатления. Она твердила одно: Эмма должна стать причиной раздора между братьями, и тогда франкская земля напьется черной норманнской крови. Не было смысла доказывать ей, что нет такой силы, которая могла бы поколебать власть конунга в Нормандии, даже если Атли и отступился бы от него.

Ролло, однако, все еще не было, и даже Бьерн стал недоумевать, отчего конунг не поспешил на его зов, тревожась о брате.

Эмма порой вместе с Ботольфом покидала пределы города, посещая окрестные селения с усадьбами норманнов. Недалеко от Байе располагался заброшенный друидический менгир, откуда викинги также брали камень для постройки стен. Ботольф пригласил ее заглянуть и туда, но Эмма отказалась. Слишком свежи были воспоминания об опасности, которой она подверглась, выказав пренебрежение к чужой вере. Теперь она научилась уважать чужие обряды. По этой же причине она осталась ждать ярла, когда он отправился в священную рощу норманнов на холме, где находилось главное капище. Издали она видела развешанные на голых сучьях ясеня жертвоприношения богам – овец, свиней, коз. За капищем начинался глухой еловый лес, куда она порой ходила с женщинами за хворостом. У опушки леса бил незамерзающий источник с вкусной, чуть сладковатой водой. Источник был очень древний, и близ него высилось изваяние какого-то кельтского божка, но христиане в Байе поведали ей, что это надгробие на могиле епископа Сульписа, погибшего много лет назад от руки норманнов. Даже язычники считали воды источника целебными.

Сестра Мария часто поила Атли этой водой, и к середине декабря, когда установились трескучие морозы, ему стало заметно лучше, он начал даже вставать. Однажды Эмма увидела его сидящим, закутавшись в меха, на ступенях лестницы стабюра. Рядом с юношей жалась Виберга.

Эмма давно заметила, что христианка-рабыня привязалась к Атли, она проводила с ним все свое время, ухаживала за ним, вела нескончаемые беседы, и ее вечно брюзгливое личико становилось нежным и привлекательным, когда она глядела на юношу. К Эмме, когда та приходила проведать Атли, Виберга относилась с ревнивой подозрительностью, и Эмма не раз замечала, что лежанка у стены стоит нетронутой, и однажды, когда Атли спал, в упор спросила, не делит ли Виберга с ним ложе.

Девушка вспыхнула:

– Ночью здесь холодно, а вместе нам гораздо теплее.

И добавила с вызовом:

– Вы ведь пренебрегаете им ради хмельных пирушек в усадьбе.

Эмма отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Пожалуй, она была рада, что у Атли появилось существо, которому он по-настоящему небезразличен.

Обычно, когда приходила Эмма, Виберга усаживалась в стороне и слушала ласковые слова юноши, обращенные к Эмме, с самым несчастным видом.

– Посиди еще, – просил Атли, и Эмма, приникнув к его изголовью, начинала ласково перебирать его волосы, но мысли ее при этом были так далеко, что она почти не слышала, как юноша говорит ей о своей любви.

В тот день, когда Атли, наконец, поднялся, Лив учила Эмму кататься на коньках за большими сугробами у конюшен, где была небольшая ледяная площадка. Коньки были выточены из твердого дерева и привязывались к сапожкам кожаными ремешками. Лив умела кататься превосходно, но Эмма оказалась неуклюжей и часто падала. Лив хохотала, но потом умолкла. Помогая Эмме подняться, она проговорила:

– Гляди-ка, господин Атли уже на ногах и глаз с нас не сводит!

Она сказала так, ибо между нею и Эммой постоянно велся негласный поединок из-за внимания мужчин. Эмма вступила в него непроизвольно, в силу инстинкта, заведомо оказавшись в проигрыше. Хотя мужчины и поднимали рога в честь рыжеволосой красавицы Эммы, но, восхищенно глядя на нее, относились к ней с почтением, зная, что право на нее имеет лишь Атли. Зато Лив на каждого встречного смотрела зазывным, томным взглядом, и хоть и была дочерью ярла, ее уступчивость уже вошла в Байе в поговорку.

И вот теперь, когда обе они приблизились к стабюру, Лив была несколько разочарована тем, что брат конунга наградил ее всего лишь обычным приветствием. Эмма же, наоборот, казалась огорченной, заметив в глазах Атли знакомый восторженный блеск. На Вибергу она поглядела сердито, словно та не оправдала возложенных на нее надежд.

Вечером Атли явился в усадьбу, и ей пришлось сидеть рядом с ним, терпя его влажную ладонь на своем колене и нескончаемые разговоры о скором свадебном пире. Эмма едва дождалась, когда он захмелел, и с помощью Виберги отвела его назад в стабюр.

В ту ночь она вновь долго не могла уснуть. Ей казалось, что она начинает ненавидеть Атли. Скоро приедет Ролло и настоит на их свадьбе, на венчании, и тогда ей придется окончательно смириться. Может, и в самом деле стоит попытаться рассорить братьев? Но как? Как можно бороться с железной волей Ролло?

На следующий день Ботольф со своими людьми покинул Байе, отправившись на китовый промысел к побережью. Бера была крайне обеспокоена.

– Пора бы уже угомониться старику, – ворчала она, ловко сплетая могучими руками цветные нити в пеструю тесьму. – Знает ведь, что я места себе не нахожу, когда он отправляется искушать судьбу в борьбе с Ран-похитительницей!

– Завидую тебе, Бера, – с печальной улыбкой заметила Эмма. – Это ведь счастье – прожить жизнь с человеком, которого любишь, и даже в преклонных летах волноваться за него. Растить его детей, ждать внуков…

Бера уронила тесьму на колени.

– Ты знаешь, как сказать, Эмма, чтобы словно медом облилось сердце. Что говорить, много хороших дней я познала с Ботольфом. Но и плохих не меньше. Однако даже в дни, когда до меня доходили вести о гибели сыновей, я находила утешение на груди мужа.

На женской половине появился маленький Рольв – и Бера, улыбаясь, тотчас подхватила его на руки.

– Вот оно, мое счастье. Никто и не ждал его, а сколько радости от него. И у Ингрид будет хороший муж. Вот только Лив…

Она тяжко вздохнула, потершись носом о курчавую макушку малыша.

Эмма знала, что Ботто и его супруга страдают из-за старшей дочери, но и им не под силу удержать Лив. Когда же норманны вернулись к ночи с промысла и все улеглись, Эмма снова, в который уже раз, видела, как Лив, переступая через спящих на полу слуг и рабов, проскользнула к Бьерну.

На другой день она все же решилась заговорить об этом со скальдом, но тот лишь отшучивался:

– Да ты просто ревнуешь, огненновласая!

В этот раз Бьерн не на шутку рассердил Эмму. С Лив же говорить о чем-либо было бесполезно. У той был один ответ:

– Во всем виноват мой отец. Это он предложил Бьерну руку Ингрид, а Серебряный Плащ слишком почитает Ботольфа, чтобы ему отказать.

Эмма придерживалась совсем иного мнения.

– А я-то думала, дело в том, что Бьерн ревнует тебя ко всем другим воинам, – ядовито заметила она. – А ему хотелось бы быть единственным у своей избранницы.

– Ну и пусть, – тряхнула пышными волосами Лив. – Он слишком редкий гость в Байе, чтобы я могла отказать себе в маленьком удовольствии. У меня чересчур нежное сердце, и к тому же мне нравится быть валькирией, награждающей любовью избранного героя. В этом нет ничего худого.

Эмма наблюдала за Лив, пока та заправляла новую нить в челнок. Рядом с ней горела смоляная лучина, угольки с шипением падали в плошку с водой. Почувствовав взгляд, Лив повернулась. Часть лица ее, окрашенная отблеском огня, казалась темнее, другая розовела едва приметным пушком на щеке. «Какая красавица!» – невольно подумала Эмма, почувствовав легкий укол зависти к свободе этого существа.

Лив вдруг сердито хмыкнула:

– Ты глядишь на меня с укором. Но сама-то ходишь, как необъезженная кобылка. Чего ты добиваешься? Атли спит с твоей рабыней, а тебе хоть бы что. Не будь ты такой упрямой, могла бы стать его настоящей женой, править в своей усадьбе. Что за жизнь в приживалках?

Эмма не обиделась на ее слова. Оставаться приживалкой под покровительством Ботольфа и Бьерна представлялось ей куда более привлекательным, чем быть супругой Атли. Помолчав, она спросила – не намеревается ли Лив сама стать хозяйкой, выйти замуж.

Лив безразлично пожала плечами:

– Отец даст за мной большое приданое, и желающие найдутся.

Она томно улыбнулась и огладила свои бедра с возмутившим Эмму сладострастием.

– А дети? Люди говорят, что ты бесплодна. Кто захочет женщину, которая не даст наследников?

– Но ведь Ролло не расстается с бесплодной Снэфрид, – язвительно заметила Лив. – Говорят, даже твоя красота не заставила его отвернуться от Белой Ведьмы.

– Но говорят и то, что он околдован ею. Ты разве не слышала, какие речи ведет об этом твой отец?

– Отец… – с горечью проговорила Лив. – Он ненавидит меня. Если бы не он, моя жизнь была бы совсем иной.

И она поведала Эмме, что, когда ей было двенадцать лет, а Ботольф только закреплялся в Байе, на город напали бретонцы и похитили ее, увезя на запад. Когда же отец собрался с силами, чтобы совершить ответный рейд и отбить дочь, она уже была беременна. И лучше бы отец не освобождал ее, ибо она привыкла к своему хозяину и стала находить упоение в его ласках. Но Ботольф убил бретонца, несмотря на отчаянные мольбы Лив. Дочь же счел опозоренной и проклял дитя, которое она носила под сердцем. Видимо, проклятие было услышано богами. Ребенок родился прежде срока и столь хилым, что Ботольф велел вынести его за порог – умирать.

– Половину холодной ночи я слушала, как он пищит за дверью, но мне не позволили взять его, – с усталым безразличием закончила Лив. – А наутро рабу было приказано похоронить его. Я успокоилась со временем, но детей больше иметь не хочу. Хвала богам, после этого я стала бесплодна, зато с тех пор, как меня обнял мой бретонец, я не могу жить без мужчины.

– Он был сам дьявол, твой бретонец! – выпалила Эмма, памятуя об учиненном над нею насилии. Как могла она вообразить, что после случившегося можно испытывать привязанность к мучителю? – Он оставил на тебе свой знак. О, Лив, будь ты христианкой, я отвела бы тебя к священнику, и целительная сила молитвы…

Лив прервала ее смехом:

– Христианкой? Тогда отец вновь проклял бы меня, а я уже испытала на себе, какова сила его проклятия.

Она шагнула к двери и распахнула ее. Холодный пар облаком окутал ее. Отсвет вечернего снега лег на бревенчатый потолок.

– Как холодно, – повела плечами Лив. – Но это неплохо. Старая примета гласит: «Сильные холода в праздник Йоль – к доброму урожаю».

И добавила, погодя:

– Твоя рабыня понесла миску похлебки в стабюр. Эта девушка как лоза вьется вокруг твоего жениха…

Видит Бог, Эмму это только утешало, потому что совсем недавно Атли наконец потребовал, чтобы она переселилась к нему. Выручил ее Ботольф, заявивший:

– Я знаю, что Ролло вложил ее руки в твои, Атли, но, пока вы на моей земле и не венчаны по вашему обряду, я требую, чтобы был соблюден обычай и вы жили порознь!

Спустя время он заметил, что Эмма поступила разумно, сделав Атли христианином, ибо ни один священник в Байе не осмелится кого бы то ни было венчать без разрешения властителя города.

Настали предрождественские дни. Дома христиан украсились ветками остролиста и омелы. Эмма вместе с Атли отстояли торжественную мессу в церкви Святого Лупа. Служба утомила юношу, он мучительно кашлял в сыром храме, и платок, который он прижимал к губам, вновь становился алым от крови. Однако вместе с ухудшением странным образом возросла и его тяга к женщине. Оставшись наедине с Эммой, Виберга, опустив глаза, сообщила ей, что она в тягости, и спросила, не намерена ли Эмма наказать ее за это.

Эмма рассмеялась:

– Клянусь всеми святыми, я рада этому!

Но Атли оставался угрюм.

– Этого ребенка должна была понести от меня ты, – раздраженно заявил он. – Я не в силах переупрямить Ботольфа или Бьерна, которые встали на твою сторону, однако, едва приедет Ролло, все изменится…

К празднованию Йоля готовились с особой торжественностью. Варили брагу, резали скот – преимущественно свиней, коптили кабаньи головы, покрывая их позолотой и украшая веточками лавра и розмарина. Как объяснила Бера, в этот день бог солнца Фрей разъезжает по небу на своем кабане с золотой щетиной, и поэтому кабанья голова – главное блюдо, которое позволено разрезать только самым достойным мужам.

В первый день Йоля норманны волоком доставили из лесу ствол дуба, на котором, как на санях, ехали маленький Рольв и другие дети. Во дворе ствол очистили от сучьев, украсили зелеными хвойными ветвями и окропили пивом. Пиво готовилось особым способом: его варили в течение трех дней, чтобы оно стало очень густым и крепким. Затем ствол втащили в дом так, что он занял всю его середину, одним концом упираясь в очаг. Он должен был гореть целые сутки – в противном случае это считалось дурной приметой.

Эмму развлекала вся эта суета, гоня прочь мрачные мысли о Ролло. Ботольф бранил конунга за то, что он не поспел к празднику, Эмма же начала не на шутку тревожиться. Однажды, когда она стояла в одиночестве на дозорной вышке и вглядывалась вдаль, к ней неслышно подошел Бьерн.

– С ним ничего не случится, – словно прочитав ее мысли, произнес он. – Он, видимо, отправился сушей, а зимой дороги плохи, да и всякие неожиданности могли задержать его в пути.

Праздники шли своим чередом. Викинги пировали ночи напролет, слушая долгие повествования скальдов и предаваясь обильным возлияниям. Сказания о героях будили их воинственный пыл, приводили к стычкам.

– В этом году спокойный Йоль, – сказал Эмме Атли, приходя в себя после очередной бурной ночи. – Уже четвертый день пиров, много выпито, а только одному из гостей Ботольфа свернули шею.

Эмма еще в свою бытность в Руане привыкла к жестоким забавам норманнов, часто оканчивавшимся гибелью одного из соперников. Если они состязались в плавании, то стремились утопить противника; если боролись, то никто не удивлялся, если один увечил другого. Поэтому Эмму нисколько не удивило, что жена умершего, отправив тело мужа в ледник, приняла богатый дар от Ботольфа, на пиру у которого был убит викинг, и спокойно пригласила ярла на тризну, намеченную после праздника. Ботольф же утешил ее, посулив найти ей нового мужа.

Вечером на туне разводили большой костер и вели вокруг него хоровод, выкрикивая: «С нами Тор!» Атли держался особняком, не любя шумных увеселений, Эмме же нравился языческий Йоль. По утрам, когда мужчины отдыхали и отсыпались после бурной ночи, женщины с детьми отправлялись в сады к фруктовым деревьям. Дети бегали между ними с горящими соломенными жгутами, ударяя по стволам и выкрикивая пожелания доброго года яблоням, грушам и сливам, женщины же нараспев произносили заклинания.

К вечеру, когда город вновь оживал, начиналось катание с гор на санях со смоляными факелами. Случилось так, что однажды сани под Эммой и Атли перевернулись, девушка, смеясь, стала подниматься и увидела, что Атли не может встать, заходясь кашлем, а снег вокруг него весь в крови. Она испугалась, кликнула Бьерна, который только что промчался мимо вместе с хохочущей Ингрид. Бьерн подхватил юношу на руки и унес в стабюр. Атли был без сознания. Эмма прикрикнула на начавшую было голосить Вибергу, велела ей поскорее растопить очаг можжевельником, от запаха которого Атли всегда становилось легче, и стала растирать ему лицо и грудь, обложив разогретыми камнями. Глядя, как она хлопочет, Бьерн беспечно заметил:

– После Йоля ему станет лучше. Людям всегда становится легче, когда они отдохнут после праздников…

Когда Йоль закончился, над Байе повисла сонная тишина. Дни веселья оказались на редкость утомительными, и горожане отсыпались под шкурами при едва тлевших очагах. И сама Эмма устала не меньше других. Она дремала под толстым медвежьим покрывалом, не вслушиваясь в шепот лежащей рядом Ингрид, которая твердила о том, что теперь-то и начнется подготовка к ее свадебному пиру.

Одной Бере, казалось, нипочем любая усталость. Она поднималась рано, огромная, как героиня древних саг, будила слуг и рабов и принималась за дело. Дом оживал. Эмма сквозь дрему слышала ее ворчливый голос, бранивший домочадцев, тяжелую размеренную поступь ее меховых сапог. Но в этот день все шло по-иному. Едва проснувшись, Эмма различила взволнованный голос хозяйки, что само по себе было необычно. Затем Бера торопливо пробежала мимо их с Ингрид бокового покоя. Ощутив любопытство, Эмма выглянула. Бера трясла за плечи осовевшего, еще ничего не соображающего Ботольфа, шепча ему что-то. Ярл вскочил, засуетился, пнул раба, заставляя поскорее себя обуть. Бера же тем временем достала из сундука парадный плащ мужа из алого сукна, подбитый мехами, подала окованный серебром посох. Вслед за этим Ботольф прошествовал к выходу – все еще всклокоченный, но преисполненный важности, как верховный жрец.

Эмма почувствовала, как сильно забилось сердце и пересохло горло. Вскочив, она сунула босые ноги в сапожки, а на холщовую рубаху накинула лисий плащ. Она уже слышала громкие голоса во дворе, скрип снега, фырканье лошадей. В клубах морозного пара она выскочила во двор, не ощутив холода, и застыла, прислонившись к резному столбику крыльца.

Он был там, среди спешивавшихся норманнов. Огромный, смеющийся, великолепный в своем широком плаще, в надвинутой до темных бровей волчьей шапке. Как всегда, от него исходила неизъяснимая мощь. Как сквозь сон Эмма видела озорную, слегка надменную улыбку, видела, как он, неторопливо перекинув ногу через луку, спрыгнул в снег и, смеясь, крепко обнял Ботольфа – и в этот миг через плечо ярла заметил Эмму. По ее телу прошла мучительная дрожь. «Я ждала только тебя!» – хотелось крикнуть ей, и пока они глядели друг на друга, у Эммы вновь возникло знакомое чувство, что они одни в этом мире, а все прочее не имеет никакого значения.

Ботольф наконец освободился от объятий Ролло, и это словно вернуло его к действительности. Конунг отвернулся и засмеялся, хлопая ярла по плечу и пытаясь уловить смысл его вопроса. Усилием воли он отогнал стоявшее перед ним видение – Эмма с глазами, полными счастливого блеска.

– Что ты сказал? – переспросил он и, махнув рукавицей, поведал Ботольфу, что задержался в пути потому, что на землях за рекой Див воцарилось полное безвластие и пришлось навести там порядок, даже сжечь пару усадеб непокорных ярлов. Без боя не обошлось, и как он ни спешил к празднику, поспеть не сумел.

– Я сообщил тебе, что Атли плох, – ворчливо отвечал Ботольф. – Тебе следовало поторопиться.

– Если бы все обстояло и впрямь скверно, я бы почувствовал. Мы ведь два побега от одного корня, и ближе Атли у меня нет никого в Мидгарде.

Ролло осекся, увидев брата, который приближался, опираясь на руку рабыни. Ему едва удалось заставить себя улыбнуться навстречу Атли – так тот изменился. Конунг обнял юношу и молча прижал к груди.

Рядом с ним возникла женщина, протягивая конунгу мех с вином. Ролло припал к нему и пил жадно – скачка иссушила его горло. Возвращая мех, он воскликнул:

– Клянусь асами, да ведь это красавица Лив!

И он звонко расцеловал ее в обе щеки. Когда же Ролло оглянулся, Эммы уже не было, и тогда, обняв плечи брата, он направился в дом.

Эмма сердито месила тесто. Волосы ее были затянуты, как и у Лив, узлом на затылке, щеки горели. Когда ее отыскал прибывший с Ролло Бран, она подняла перепачканные руки, позволив себя обнять. Бран тотчас заговорил о Сезинанде, о маленьком Вульфраде, и Эмма слушала его, улыбаясь. Но вскоре взгляд норманна стал серьезен.

– Итак, ты уже жена Атли? – вряд ли это был вопрос, скорее утверждение. Но Эмма покачала головой, добавив, что свадебный пир так и не состоялся.

– Ролло будет недоволен.

Эмма вздохнула.

– Он вспоминал обо мне?

– Никогда. Ни единым словом.

Ее охватил гнев, но она не подала виду и отправилась на тун, чтобы поболтать с норманнами из отряда конунга. В то же время ее словно магнитом тянуло в дом.

В большом доме было сумрачно и людно. Женщины хлопотали у очагов. Стараясь не глядеть по сторонам, Эмма поставила у скамьи маслобойку, а служанка принесла несколько мисок густых сливок, и Эмма принялась за работу. Отцеживая пахту, она не выдержала и оглянулась. С этой скамьи хорошо был виден Ролло. Его длинные волосы, как и прежде, охватывал серебряный обруч. Светло-серый франкский сагум мягко облегал мощный торс и узкие бедра. Он стоял, заложив большие пальцы за широкий, блестевший серебром пояс, чуть покачиваясь на прямых мускулистых ногах. Эмма словно впервые заметила, что ступни у него узкие, с высоким подъемом. Ролло смеялся словам Бьерна, кивал Атли, слушал Ботольфа. Лив вертелась рядом, ластилась к Ролло как кошка.

Взглянув, наконец, в ее сторону, Ролло что-то коротко сказал Атли и направился к ней. У Эммы дрогнули руки, когда он приблизился.

– Я ожидал увидеть вас уже супругами, – проговорил он.

– Приветствую тебя, Ролло, – произнесла Эмма вполголоса.

Он молча кивнул.

– Атли тяжело болен, – сказала девушка. – Он нуждался в уходе.

– Я знаю. Но ты дала мне слово, что станешь его женой сразу после того, как я отпущу Ги Анжуйского. Я сделал это.

Эмма отвернулась, тряхнув волосами.

– Я не люблю твоего брата и готова повторять это снова и снова. Не думаю, что Атли будет счастлив с женщиной, которая едва его терпит.

– Ты жестока и неблагодарна. Херлауг сообщил мне, что мой брат спас тебя во время морского боя. Я знаю также, что ты избегаешь Атли и холодна с ним.

– Херлауг зол на весь свет оттого, что красавица Лив перестала интересоваться им. Нет, я не спала с Атли, но я ухаживала за ним, лечила его, беседовала с ним. Я была ему верным другом. Но я и сейчас содрогаюсь от одной мысли, что Атли прикоснется ко мне.

Она затылком чувствовала тяжелый взгляд Ролло.

– Довольно, – наконец проговорил он. – Скоро свадебный пир Бьерна и Ингрид. Думаю, он станет и вашим. Пока же я прикажу здешнему священнику, чтобы он обвенчал вас.

Эмма стремительно повернулась:

– Будь ты проклят за то, что причиняешь мне такую боль!..

Не сказав больше ни слова, Ролло удалился.

Вечером Эмма отправилась в церковь. Она долго молилась, опустив голову на сложенные ладони. Храм совсем опустел, когда вновь появилась сестра Мария.

– Он приехал. Твое время пришло!

Эмма вздрогнула:

– О чем ты говоришь? Что я могу? Он словно каменная глыба, и я разобьюсь в лепешку, стуча в это сердце!

Монахиня кивнула:

– Да, но его брат не таков. Заставь Атли ревновать, поссорь его с братом. Если ты не в состоянии посеять вражду между мужчинами, зачем же тогда небо наделило тебя такой красотой?

В усадьбу Эмма возвратилась, когда все уже спали. Часть людей Ролло расположилась здесь на постой, так что пришлось потесниться, и Эмме теперь приходилось делить ложе с обеими дочерьми Ботто. Ингрид, как всегда, набегавшись за день, спала сном младенца, Лив же ворочалась и вздыхала. Эмма тихо прилегла с краю и закрыла глаза, вслушиваясь в ночные звуки. Внезапно Лив приподнялась, нащупывая накидку.

– Ты куда? – спросила Эмма, задержав ее руки в своих, но Лив лишь негромко засмеялась, с неожиданной силой освобождаясь. Эмма следила за ней, до боли закусив пальцы, и видела, что она остановилась у двери покоя Ролло и скрылась за ней.

Эмма глухо застонала от острой боли в груди. Малышка Ингрид проснулась.

– Что с тобой, Эмма? Тебе нездоровится? Может быть, воды принести?

От того, чтобы не закричать, ее удерживали только остатки гордости, однако каждый вздох давался страшным трудом.

Ингрид ласково обняла ее, стала гладить по щекам.

– Чем тебе помочь?

Заметив, что Лив нет с ними, она притихла и вдруг спросила:

– Значит, правду говорил Бьерн, что ты любишь конунга?

Эмма зарылась лицом в изголовье.

– Оставь меня!

– Тише, успокойся, – утешала ее девушка. – Это из-за Лив? Тогда не стоит горевать, потому что даже матушка говорит, что ни один мужчина не принимает ее всерьез. И хотя она болтает, что стоит ей захотеть – и нашей с Бьерном свадьбе не бывать, ума у нее не больше, чем у тролля…

Она вдруг умолкла, потому что рядом с ними внезапно появилась сама Лив.

– Вы почему не спите?

Она перешагнула через них, заняв свое место у стены. Эмма и Ингрид невольно переглянулись. Лив улеглась, закинув обнаженные руки за голову и неподвижно глядя на язычок масляного светильника.

– Эмма, правда ли то, что Белая Ведьма так околдовала Ролло Нормандского, что никакую иную женщину он не может пожелать?

Эмма обнаружила, что улыбается, а спустя мгновение уснула.

На другой день она первая подошла к Ролло и заговорила с ним как ни в чем не бывало. Он спокойно отвечал, но глядел с тем же равнодушием, как на раба или слугу. Затем, свистнув собаку, отправился в лес и возвратился лишь после полудня, увешанный связками куропаток. Эмма увидела его возле стабюра, беседующим с Вибергой, и с удивлением заметила, что на девушке больше нет ошейника рабыни. Когда же Эмма спросила у нее, как это случилось, Виберга ответила довольно дерзко:

– Господин Атли сказал конунгу, что я понесла от него, и Роллон сам снял с меня ошейник, сказав, что негоже ребенку его брата явиться на свет рабом.

Морозы между тем пошли на убыль. Снег осел, синие холодные тени сменились серыми, в воздухе повисла туманная мгла. В усадьбе вновь чувствовалось оживление, готовились к свадьбе, и Эмма много времени проводила на кухне и в коптильне. Однажды, когда она возилась у очага, к ней обратился Ботольф:

– Скоро и твой день, Эмма. Прости, но никто не в силах отговорить Ролло.

В голосе его звучало сочувствие, но, в сущности, старому ярлу было безразлично то, что происходило с нею. Он был поглощен обсуждением приданого Ингрид и той доли, которую скальд выделит в собственность жены в уплату за ее девственность. Помимо этого, он много охотился с Ролло, чтобы пополнить запасы к свадьбе, и каждый день перед дверью кухни громоздились туши оленей, кабанов и прочей дичи.

Дни после Йоля по обычаю были временем шуток, розыгрышей и состязаний. По этой части Бьерну не было равных – он умудрился отправить Ботольфа к морю, пустив слух, что к берегу прибило огромного кашалота. Поверив в это, многие викинги присоединились к нему, но вскоре возвратились, сердито ворча, что попусту гоняли коней, пока не сообразили, что стали жертвой розыгрыша. В проходах между постройками устраивались ледяные площадки, коварно присыпанные снежком, и время от времени какая-нибудь жертва шлепалась на них с ушатом воды под общий хохот. Даже по бревенчатым мостовым стало опасно ходить – бревна подпиливались, а под них сливались нечистоты, так что туда легко можно было угодить ногой. По вечерам ходили в гости, устраивали пляски с хороводами вокруг огней. Мужчины соревновались в беге на коньках или под вопли женщин обливались ледяной водой у колодца. Однажды в усадьбе Ботольфа все домочадцы проснулись с лицами, измазанными сажей, смешанной с оливковым маслом. Бьерн с Ингрид, учинившие все это, едва не лопнули со смеху. Даже Эмма вышла из своего покоя с кошачьими усами, нарисованными сажей. Ролло, увидев ее, не смог сдержать улыбки, но девушка сердито глянула на него и, набрав пригоршню снега, принялась тереть щеки. До этого он ее попросту не замечал, даже когда она пыталась рассердить его или заставить ревновать. Все было тщетно. Он уходил к себе, даже когда она начинала петь.

После полудня Эмма вышла из жаркой кухни, чтобы глотнуть свежего воздуха, и услышала отдаленный звон колокола. Она давно не ходила в церковь, не желая встречаться с сестрой Марией, которая была уверена, что Эмма вполне счастливо живет в большой усадьбе хозяина Байе.

– Ты грешница! – сурово указывала она Эмме.

– Моя приемная мать нередко говорила, что люди судят о грешниках куда строже Господа Бога, – огрызалась в ответ девушка.

В усадьбе было тихо – большинство мужчин отправились на охоту. Эмма пересекла тун, направляясь в сторону кузницы, где, как она знала, работал Бьерн. Он был единственным, с кем она могла говорить в надежде на понимание.

Когда она вошла, Бьерн поднял голову от работы, кивнул и продолжал размеренно стучать молотом. Эмма присела у стены. Брызгали искры, вспыхивали угли, молот звенел, и в ответ гудела наковальня. Наконец Бьерн остановился, приказал мальчишке-подручному принести воды, и тот, оставив мехи, вышел. Бьерн оглядел свою работу.

– Бера велела мне сделать новые крюки для котлов. Поэтому я и не пошел со всеми на ловлю. Когда мать будущей жены приказывает, остается лишь повиноваться.

Он внимательно взглянул на притихшую девушку. Его лицо и руки были перепачканы копотью, она была даже на светлых височных косицах. Кожаный передник, наброшенный поверх туники, был прожжен во многих местах.

– На следующей неделе моя свадьба… – проговорил он.

– И моя… – одними губами шепнула Эмма.

Он вытер руки о передник и опустил тяжелые ладони на ее плечи.

– Эмма, когда у тебя такой взгляд, у меня начинает щипать в носу и я боюсь разреветься, как монахиня при виде изваяния Тора…

Он пытался ободрить ее, но Эмма вдруг уткнулась лицом в его грудь, и ее плечи затряслись в беззвучном рыдании. Однако спустя миг она резко отстранилась и выдохнула:

– Я убегу!

– Лучше бы ты попробовала сделать так, чтобы Атли сам отказался от этой свадьбы.

Он сказал «Атли», а не «Ролло», и Эмма сейчас же вспомнила о словах сестры Марии.

– Ролло не замечает меня. Чего я только не пробовала…

Бьерн осторожно стер след копоти с ее щеки.

– Я наблюдал за вами все это время. Ролло слишком хорошо знает тебя. Но поверь – порой он глядит на тебя, как изголодавшийся на пищу. То, что он избегает тебя, – знак его слабости.

– Но если он чурается меня, как прокаженной, как я могу заставить Атли ревновать? Вчера я весь вечер просидела едва ли не на коленях у Брана, а они оба даже не взглянули в мою сторону!

– Кто-кто, а Атли понимает, что тебя интересует лишь Ролло. Что же до него, то, как я уже говорил, он отлично изучил все твои уловки. Ему ли не знать, что Бран никогда не решится зайти чересчур далеко.

– А ты? – вдруг спросила Эмма. – Ты бы сумел помочь мне?

Скальд невольно отшатнулся.

– Когда сама Фрейя предлагает уста, нетрудно и голову потерять, но неужели ты хочешь, чтобы моя Ингрид вместо свадебной повязки надела вдовье покрывало?

Эмма прижала руки к груди и спрятала лицо в ладонях.

– О, лучше бы он гневался на меня, приходил в ярость, бранил! Все что угодно, только не это холодное равнодушие… Я не знаю, на что могу решиться, когда встречаю этот взгляд, проникающий сквозь меня!

– Послушай, огненновласая, – сказал Бьерн спустя какое-то время. – Попробуй и в самом деле разгневать его. Клянусь Одином, он не причинит тебе вреда. Может быть, тебе удастся расколоть его броню.

Эмма горько вздохнула:

– Когда-то это для меня не составляло труда, но теперь…

Она умолкла на полуслове, глаза ее расширились. Бьерн проследил за ее взглядом. На сундуке, за подпирающим кровлю столбом, лежал серебряный обруч Ролло.

– Да, он побывал здесь перед охотой, – кивнул Бьерн. – Велел отнести обруч в ларец, но я завозился…

– Дай мне его!

Какое-то время она разглядывала украшение. Потом скупо улыбнулась:

– У меня есть серебро – подарок Атли. Ты бы мог сделать из него такой же обруч? Точно такой, только немного поменьше.

Ничего не понимая, Бьерн пожал плечами:

– Я-то не сумею, но среди рабов Ботольфа есть парень, которого старик бережет как зеницу ока. Говорят, мастерством он не уступает жителям подземных пещер[39]. Что, однако, ты задумала?

– Кажется, я знаю, как разозлить Ролло. Я и сама не прочь потешиться над ним.

В ее голосе звучала горечь, но когда она поделилась своим планом с Бьерном, тот расхохотался:

– Такую шутку и я бы не смог придумать! Думаю, до завтра мы изготовим то, что тебе требуется. Однако, Эмма, не чересчур ли это? Ролло стерпит все, что угодно, но никогда не позволит выставить себя на посмешище.

Недобрый блеск вспыхнул в темных глазах Эммы:

– Главное, чтобы, когда все откроется, ты сказал ему, что это была моя затея.

Весь остаток дня Эмма провела в соседней усадьбе, где, чтобы сохранить затею в тайне, работали Бьерн и кузнец-франк. А ночью они подготовили всех, кто должен был участвовать в розыгрыше. Никто не отказался, считая это очередной шуткой скальда, однако многие сомневались, что Ролло станет смеяться вместе со всеми.

Поутру первой начала Лив:

– Что с тобой, Рольв? У тебя как будто голова чуть побольше, чем вчера!

– Это после твоих поцелуев, красавица.

Он небрежно шлепнул ее пониже спины и продолжал, как ни в чем не бывало, шнуровать сапог.

Появился Ботольф. Актер он был никудышный – долго дергал ус, отводил глаза в сторону.

– А ведь и правда, Левша, голова-то, похоже, распухла!

Зато Бьерн разгулялся вовсю. Охал, ощупывал голову друга, сокрушался:

– Светлый Асгард!.. Не ушибся ли ты вчера на охоте, приятель? Сколько живу, не видывал, чтобы за ночь с человеком такое происходило. Голова так вздулась, вот-вот лопнет.

– Если и лопнет, то от твоей трескотни, болтун, – раздраженно отвечал Ролло.

Но когда и Бран, и Ингрид, и два-три его дружинника тоже обратили внимание, что голова конунга увеличилась, он обеспокоенно склонился над стоявшей в углу кадкой с водой, разглядывая свое отражение. Впрочем, не заметив ничего подозрительного, скоро успокоился.

– Это все твои злые шутки, Серебряный Плащ, – посмеивался он.

Но лицо Бьерна оставалось серьезным. С тревогой глядя на конунга, он задумчиво качал головой.

Люди в доме недоуменно перешептывались, поглядывая на Ролло. Его раздражал этот шепот, да еще по столь нелепому поводу, и он с трудом сохранял хладнокровие.

К нему подсел маленький Рольв, вокруг собрались другие дети. Наслушавшись взрослых, они глядели на конунга с удивленным любопытством.

– У тебя что, голова распухла, Левша? – шепелявя, осведомился малыш.

– А как ты думаешь?

Малыш пожал плечами:

– Думаю, распухла.

Стоявшие вокруг дети согласно закивали. Разумеется, они не замечали никаких изменений, но забавно было знать, что чья-то голова может вырасти, словно у гоблина.

Ролло с мрачным видом ссадил малыша со скамьи и по-медвежьи зарычал на стайку детей. С визгом и хохотом они разбежались, крича, что у конунга голова растет, как снежный ком.

Ролло пытался отшучиваться:

– Распухла так распухла. Однако вскоре еще больше распухнет мой желудок, если я не проглочу ломоть жареной оленины. Эй, Бера, когда же мы, наконец, сядем за стол и отведаем твоей доброй стряпни?

К очагу от входа приблизились Эмма с Атли. Эмме потребовалось немало сил, чтобы убедить юношу присоединиться к розыгрышу. Сейчас же он лишь тревожно взглянул на брата из-под своей челки и поспешил отвести глаза.

– Все говорят, что у тебя голова распухла, – пробормотал он.

– Говорят, – невозмутимо согласился Ролло.

Атли судорожно сглотнул и покосился на Эмму:

– Но ведь она и в самом деле увеличилась!

Ролло лишь пожал плечами. Рыжая Эмма в упор смотрела на него удивленными, широко открытыми глазами. Конунг отвернулся и с улыбкой принял из рук Беры кружку с пивом.

– Моей распухшей голове это не повредит, – засмеялся он, осушив сразу половину и отрезая сочный ломоть оленьего окорока.

Люди вокруг продолжали перешептываться. Некоторые уже и в самом деле считали, что голова конунга изменилась со вчерашнего дня, другие твердили – ничего подобного. В конце концов Ролло не выдержал. Вытерев лезвие ножа о мякиш хлеба, он сунул его в ножны и, накинув плащ, направился к выходу.

Бьерн подтолкнул Эмму локтем:

– Кажется, пошел в кузницу. Он еще вчера распорядился, чтобы с утра перековали Глада. Если сейчас он наденет обруч!..

Ему с трудом удавалось сдерживать смех. В доме царило странное возбуждение. Люди перешептывались, поминутно пожимая плечами. Атли угрюмо заметил, что добром эта затея не кончится.

Эмма едва могла усидеть на месте. Еще немного – и все откроется. А Ролло, хоть и сам не прочь пошутить, вряд ли стерпит насмешку над собой. Она встала и направилась к выходу. Бьерн, посмеиваясь, присоединился к ней. Следом, хихикая в кулак, выбежала Ингрид.

В воздухе все еще держалась сырая мгла. У ворот кузницы слуга, закутанный в рваную овчину, держал под уздцы Глада. Ролло не было видно, но уже в следующий миг они услышали крик, вернее неистовый рев, донесшийся из кузницы. Ролло опрометью выскочил оттуда, обеими руками обхватив голову. Отшвырнув ложный обруч и оттолкнув слугу, он рывком вскочил на неоседланного Глада. Конь от неожиданности присел на задние ноги и заплясал, но конунг круто развернул его и стремительно вылетел за ворота.

Перепуганный кузнец недоуменно пояснял обступившим его людям:

– Вошел человек человеком, осмотрел копыта… Потом увидел свой обруч, заворчал, что Бьерн-растяпа оставил его здесь. Откинул волосы, надел – и вдруг переменился в лице…

Больше из его речи нельзя было разобрать ни слова, такой хохот поднялся вокруг. Те, кому только сейчас объяснили, в чем дело, едва не падали в снег. Даже Атли не удержался от улыбки, но тотчас стал серьезен:

– Надо найти его. Как бы он с перепугу не повредился разумом и не натворил глупостей.

Были посланы люди на поиски. Стражники у ворот сообщили, что Ролло верхом на Гладе выехал из города и понесся в сторону священной рощи.

Эмма вместе со всеми бросилась бежать в сторону скандинавского капища. Задыхаясь от смеха, увязая в глубоком снегу, она испытывала злое удовлетворение. Он не хочет замечать ее – что ж, взамен она сделала его посмешищем всего Байе.

Достигнув рощи, она замедлила шаги. Ей не хотелось вступать под ее сень не только из-за покачивающихся на ветвях жертвенных туш. Она все еще продолжала смеяться, но это был уже другой смех. При мысли о том, как разгневается Ролло, узнав, что это ее план, ей вдруг стало не по себе. Он так горд, так уверен в себе, а тут угодил в ловушку, как деревенский простак. Она невольно поежилась, поймав встревоженный взгляд Бьерна. Скальд попытался подбодрить ее:

– Ничего страшного, даже Одину приходилось терпеть проделки своих асов.

Эмма независимо тряхнула головой, откидывая с лица разметавшиеся волосы.

– Не забудь указать на меня, Серебряный Плащ.

– Значит, ты не боишься?

Эмма в ответ лишь расхохоталась.

Наконец из священной рощи вернулась Ингрид и поведала, что они нашли Ролло полулежащим, упершись лбом в алтарь, а старый годи, принеся в жертву богам петуха, молит за конунга богов, творя над ним знаки самых могущественных рун.

Эмма улыбнулась, но Ингрид было не до смеха.

– Конунг едва не прикончил Бьерна, когда тот все открыл ему. Если бы мой отец и другие викинги не растащили их… О, великая Фригг, я едва не сорвала голос, крича, что все это подстроил не Серебряный Плащ, а ты.

Но Эмма уже не слушала ее. Из-за деревьев показался темный силуэт Ролло. Остановившись, он вгляделся в нее. Лицо его казалось почти спокойным, но Эмма знала, какая ярость скрывается за этим спокойствием. Ей понадобилось все ее мужество, чтобы справиться со страхом и крикнуть со смехом:

– Ну что, Левша, спасли ли боги твою голову?

Продолжая смеяться, она стала отступать, путаясь в полах плаща, Ролло же двигался через заснеженное поле, как драккар по волнам, не замечая, что по колено увязает в снегу. Он был все так же спокоен, но когда из-за деревьев появился Бьерн и окликнул его, он, не оборачиваясь, оттолкнул его левой рукой с такой силой, что скальд покатился по склону.

В Эмму же словно бес вселился. И хотя ей было так жутко, что у нее темнело в глазах, она оглядывалась и хохотала, дразня Ролло, пока он не кинулся к ней.

Теперь она бежала со всех ног, подхватив полы плаща. Бежать было тяжело, она задыхалась и только теперь поняла, что двигается не в сторону частоколов города, а к темному ельнику. Но поворачивать было уже поздно.

Она пересекла болотце в низине. Сухой камыш с треском ломался, когда она пробиралась через него, оскальзываясь на корке льда и взвизгивая. Здесь, в низине, она потеряла Ролло из виду и немного замедлила шаги.

Вскоре она оказалась у незамерзающего источника с каменным надгробием и прямо перед ним опустилась на колени. Безумное веселье все еще не покидало ее.

– О святой Сульпис, спаси меня, укроти его гнев!

Она зачерпнула в пригоршню воды и немного отпила. Когда позади раздался хруст камыша, девушка метнулась вверх по склону. У подножия елей она оглянулась. Отсюда она видела, как от священной рощи вслед за ними двинулось еще несколько человек, Бьерн что-то кричал им, видимо требуя остановиться. Пожалуй, сейчас Эмма не поблагодарила бы его за эту услугу, ибо Ролло находился уже у источника. Переводя дыхание, Эмма глядела, как он начал взбираться по склону, но едва он одолел треть его, как снег осел и он съехал вниз. Эмма рассмеялась, хлопая в ладоши, – и с облегчением увидела, что и Ролло смеется. Пожалуй, в его положении посмеяться над собой было наилучшим выходом. Теперь их гонки стали походить на игру.

– Ну, погоди, рыжая!

Он двинулся вперед, и когда Эмма заметила, что Ролло одолел уже половину склона, она с криком бросилась под защиту леса.

Глубокий снег безжалостно выдавал ее, к тому же Ролло легче было бежать по ее следам. Какое-то время они с хохотом носились между огромных елей с обвисшими до земли, обремененными снегом лапами. Они были совершенно одни в этой чаще, и чем-то это напомнило Эмме те времена, когда они вместе шли через леса Бретани. Теперь их никто не преследовал. Бьерну, судя по всему, удалось остановить бежавших за ними.

Лес под серым небом казался таинственно притихшим. Заснеженные ели с удивлением взирали на людей, кружащих между ними. Лишь порой удивленно каркал ворон – птица Одина, – пораженный тем, что ему придется сегодня поведать своему господину[40]. Ролло позабавила эта мысль, но вместе с тем, настигая Эмму, он ощущал себя совершенно счастливым.

Он остановился, переводя дыхание, и сейчас же Эмма запустила в него снежком. Он вновь бросился следом. Их голоса и смех звонко отдавались в холодном воздухе. Весь мир был безмолвным и белым, а огненные волосы Эммы и ее рыжий плащ, казалось, оставались единственным ярким пятном в этом застывшем мире. Он не хотел, чтобы это кончалось.

На склоне с поваленной елью он почти настиг ее, и Эмму спасло лишь то, что она, сев на плащ, словно на салазках съехала вниз. Ролло стоял наверху смеясь, пока сугроб под ним вдруг не подался – и он кубарем покатился по склону. Внизу он упал на спину, едва переводя дыхание. Эмма была совсем близко, он слышал ее смех, но лежал неподвижно. Она вдруг притихла и обеспокоенно спросила:

– Ролло, что с тобой? Ролло!

Она подошла совсем близко, когда он вдруг вскочил, поймав ее за полу плаща. Какое-то мгновение они боролись, но силы были слишком неравны.

– Ну же, рыжая, так у кого это голова распухла?

Эмма вдруг перестала сопротивляться. Все еще тяжело дыша, она смотрела в его склоненное лицо.

– Накажи же меня!

Ролло вздрогнул. Ее глаза были как темные пропасти. Он стремительно встал на ноги.

– Довольно. Нам пора возвращаться.

Она послушно последовала за ним. Ролло шел, боясь оглянуться, потому что его руки, тело, сердце в любой миг могли выйти из повиновения. Оглянулся он только тогда, когда шаги позади смолкли. Эммы нигде не было.

– Эмма!

Какое-то время он кружил по следам.

– Эмма, довольно! Хватит шуток!

Лес стоял в безмолвии.

Укрывшись за стволом ели, она вдыхала чистый запах снега и хвои и вглядывалась в полумрак. Тяжелые ветви опускались едва не до земли, скрывая ее. Под ногами пружинил ковер старой хвои. Окликая ее, совсем близко подошел Ролло. Она опустила веки.

Конунг так и не смог найти ее по следу, но вскоре снег посыпался с ветвей, и они раздвинулись:

– Не хватит ли нам играть в прятки? Нас ждут, а тебе еще предстоит понести наказание за мою голову.

Ролло усмехнулся, отряхивая плащ. Эмме уже не хотелось шутить. Не отрываясь, она смотрела на него огромными, таинственно мерцающими глазами.

– Фея… – пробормотал он, ступив на настил опавшей хвои. Ветви опустились, и они оказались отрезанными от всего мира в этом естественном шатре.

Казалось, из всех звуков осталось только биение их сердец.

«Только бы он не ушел! Только бы не покинул меня сейчас!» – молилась Эмма.

Золоченая застежка мехового плаща Ролло на бегу расстегнулась, его край волочился по снегу. В светло-русых волосах алмазной пылью сияли снежинки. Эмма ловила его пристальный взгляд в полумраке, каждой клеточкой тела ощущая присутствие возлюбленного. Ей нестерпимо хотелось, чтобы он шагнул к ней и коснулся ее, обнял. Но вместо этого она приблизилась сама и коротким движением, как когда-то с Атли, поправила плащ.

Ролло тяжело дышал, пар от его дыхания коснулся ее лица. Она узнала этот жаркий огонь в его глазах и вся затрепетала, ощущая поднимающееся от слабеющих коленей тепло. То, как он смотрел на нее, будило в ней то же чувство, как если бы он касался ее тела. У нее отчаянно кружилась голова от страха и желания стать еще ближе к нему.

«Если и сейчас он оставит меня, я действительно ничего не стою!»

Она не знала, что следует делать, чтобы удержать его, ибо была еще слишком неопытна. Очень осторожно (О небо! Так поступала и Снэфрид!) она провела тыльной стороной кисти по его щеке, твердой скуле, запустила пальцы в волосы. Ролло поймал ее запястье, останавливая, но вдруг сам прижал ее ладонь к лицу и закрыл глаза. Эмма чувствовала кожей его горячее, сбивающееся дыхание.

– Отпусти меня, – вдруг умоляюще проговорил он.

Эмма ощутила мгновенное торжество. Ролло, который никогда не менял решений, теперь был слаб, был в ее власти!

– Ни за что!

Стремительным движением она обвила его плечи, притянула к себе его лицо.

– Один лишь раз, – прошептала она у самых его губ. – Один… Об этом никто не узнает. Будь со мной, забудь обо всем. Один-единственный раз, о Ролло!.. Чтобы потом я стала сильной, чтобы сумела повиноваться твоей воле… Люби меня!

В самом сердце зимы она бормотала эти дикие, горячечные, безумные слова, словно в нескончаемом сне. Странное освещение, запах хвои, иссушающий жар в груди… Она сама испугалась силы и новизны своих чувств. На миг где-то в глубине души шевельнулся стыд, но она заставила его замолчать. Могучее притяжение, которое она испытывала к этому мужчине, удесятеряло ее силы, а ощущение своей власти над ним делало ее свободной как птица.

– Люби же меня! – задыхаясь приказала она.

Мучительная дрожь, звучавшая в ее голосе, заставила его обезуметь. Совсем близко было это прекрасное, бледное от волнения лицо. Хмель бросился в голову Ролло. Она была словно риф, который невозможно обойти, его корабль неотвратимо несло к ней, и он упивался неотвратимостью надвигающейся гибели. В ней смешались невинность ребенка и тяжкое дыхание страсти земной женщины – и эта сладчайшая смесь путала мысли, туманила рассудок. Он грубо схватил ее и впился в ее губы, не пытаясь сдерживать клокочущее в нем желание, не давая ей пошевелиться и в то же время стараясь не касаться ее тела. Но Эмма вдруг сама припала к нему.

Ролло зарычал, но она не испугалась, подчиняясь воле изголодавшегося зверя, и тогда он стал теснить ее, пока не прижал спиной к шершавому стволу. Эмма запустила руки под его плащ и гладила его спину, остро сожалея, что не может касаться его кожи.

Теперь он целовал ее спокойнее и так нежно, что внутри у нее все дрожало. Все мысли ушли, и теперь она испытывала только радость от его близости. Когда же конунг, склонившись, коснулся губами ее горла там, где расходился лисий мех, eй показалось, что тепло этого поцелуя проникло в самое сердце. Оно забилось еще неистовее, и несмотря на то, что вокруг лежал снег, тело ее покрылось испариной. Пожалуй, она и сама не знала, чего хочет, не ведала, что сейчас произойдет. Ролло с силой рванул вверх, комкая, край ее платья, и она на миг испугалась, ощутив холод там, где над коленями оканчивались вязаные чулки. Но его руки, ласкающие ее тело, оказались такими теплыми и бережными, что она только окунула пылающее лицо в мех его плаща, и тогда земля ушла у нее из-под ног, а колени оказались за спиной у Ролло.

И тотчас она ощутила его в себе, поразившись, как легко это произошло. В ее сознании невольно всплыло воспоминание о рвущей, лишающей разума боли, но никакой боли она не чувствовала. Откинув голову, она смотрела в его лицо широко открытыми глазами. Их дыхание смешивалось. Ролло едва заметно улыбнулся, заметив недоумение в ее взгляде. Его движения стали сильными и ритмичными, а сама Эмма, казалось, утратила вес, сохранив только податливый жар. Однако ее широко открытые глаза оставались настороженными и серьезными, пока все вокруг не окутал теплый туман. Теперь она словно не видела Ролло, вслушиваясь в то, что происходило в глубине ее существа. Тихое, все нарастающее блаженство, зародившееся в ней, безмерная радость плескались во всем ее теле, в сердце, в душе. Она порывисто задышала. Ролло видел, как медленно опустились ее ресницы и горло исторгло протяжный звук – мучительный стон, перешедший в счастливое воркование… Да, она оказалась именно такой, как он и ожидал.

Ролло беззвучно засмеялся и сейчас же замер, слившись с девушкой, замер в ней. Мир вспыхнул слепящим белым пламенем и разлетелся на тысячи раскаленных осколков…

Эмма была так слаба, когда он опустил ее на землю, что ему пришлось поддержать ее. Холод постепенно стал возвращать их к действительности. Она отстранилась, оправляя одежду, не в силах поднять на него глаза. Однако ей хотелось, чтобы он сказал ей что-нибудь, хоть немного ободрил ее. В том, как он отвернулся, справляясь с плащом, было какое-то безразличие.

– Я не думала, что все это будет так, – наконец тихо проговорила она.

Ролло, не ответив, раздвинул полог ели и вышел. Поток мелкого, как мука, снега обрушился сверху. У Эммы застучали зубы. Она шумно вздохнула, резко встряхнула головой и рванула шнурки плаща, затягивая у горла капюшон. Когда она показалась из-под ели, Ролло был уже далеко. Он шел не спеша, слегка сутулясь на ходу. Эмма, ускоряя шаг, последовала за ним. Маленький взбешенный зверек вновь ожил в ней. «Дьявол его побери! Он отшвырнул меня, как пустой мех. Это не пройдет ему даром!»

Она уже почти догнала конунга, когда до нее донесся отдаленный крик. Это был голос Атли, он звал ее. Ролло вдруг споткнулся и замедлил шаги, так что девушка едва не налетела на него.

– И как же ты теперь посмотришь в глаза брату? – с издевкой спросила Эмма.

Ролло коротко взглянул на нее через плечо и процедил:

– Атли ничего не должен знать!

Ему не понравилась ее усмешка.

– Эмма, ты обещала…

– Я солгала, – невозмутимо произнесла она.

Ролло остановился как вкопанный.

– Ты… Ты…

Теперь Эмма и в самом деле испугалась. Она бросилась прочь, едва он шагнул к ней, и отчаянно громко принялась звать Атли. Подлинным облегчением было увидеть его верхом нa Гладе, скачущим по тропе внизу. Прыгая через сугробы и поваленные стволы, Эмма стала торопливо спускаться.

– Где ты пропадал? – она сердито взглянула на него снизу вверх, схватив коня за узду.

– Бьерн удержал меня. Но вас слишком долго не было… Эмма, он ничего с тобой не сделал?

Он склонился, тревожно глядя на нее, затем перевел взгляд на спускавшегося, скользя по склону в облаке снега, Ролло. Эмма оглянулась вместе с ним. Ролло был уже рядом, он остановился, глядя на нее, и глаза его умоляли.

Эмма едва не расхохоталась. Вот он и пришел – час ее мести за все, что она претерпела по его вине, – боль, плен, растоптанное чувство, забвение, тоску, несчастье… Стальной воин Ролло не устоял перед ней, и теперь она вольна поступить с ним, как ей заблагорассудится. Старая монахиня была права – женщина может победить мужчину лишь женственностью.

– Что случилось? – заволновался Атли. – У вас вид, словно вы нагляделись на троллей. – В голосе его слышалась тревога. – Эмма, с тобой все в порядке?

Она повернула к нему бледное лицо:

– Я бы этого не сказала. Атли, твой брат овладел мною в канун нашего свадебного пира. Он вложил мою руку в твою, но сам взял меня, как последнюю шлюху. Я принадлежала ему, Атли, а теперь он возвращает меня тебе.

Она говорила сухо и зло. Когда же умолкла, воцарилась такая тишина, что звон колец в конских удилах показался гулом заупокойного колокола.

Атли едва слышно прошептал:

– Что она говорит, брат?..

Ролло сделал шаг вперед, губы его зашевелились, но он только с шумом выдохнул и прикрыл глаза. Эмма почувствовала мстительную радость при виде его унижения.

– Что же ты, Роллон Нормандский? Поступил низко – и молчишь? Нет сил признать правду? Тогда солги. Солги, скажи, что я все это только что придумала. Ты не касался женщины своего брата, не дрожал от вожделения, владея ею под елью, как дешевой блудницей! Он поверит тебе, а не мне, ибо сила твоего слова известна всем. Солги, если сможешь, Ролло, и тогда правду буду знать только я!

Ролло бросил на нее молниеносный взгляд, разящий, как кинжал, и шагнул к Атли:

– Брат, ради памяти женщины, породившей нас обоих!..

Юноша глядел перед собой оцепеневшим взглядом.

– Что ты хочешь сказать?

– Атли, поверь мне, я не виновен в этом… О, будь я проклят! Она поступила со мной, как ведьма…

– Не стоит тебе унижаться, брат.

Внезапно Атли испустил глухой стон и согнулся, словно оказавшись не в силах снести навалившуюся на него тяжесть. Задыхаясь, он приник лицом к гриве коня. Губы его окрасились кровью.

Ролло бросился к нему, но Атли рванул поводья, и конь метнулся в сторону, увязая в снегу. С неожиданной силой сдержав его, Атли заставил жеребца задрать голову и оскалиться.

– Не прикасайся ко мне!

Он сплюнул кровь на снег.

– Я никому не верил, кроме тебя!.. Но ведь у меня было твое слово!

Запястьем он отер лицо, захлебываясь колючим воздухом.

– Мне ли не знать, что я умираю!..

– Атли!..

– Ты лишил меня последнего. Будь же ты проклят! Будь проклят навек!

Кашляя и задыхаясь, он развернул Глада и, жестоко терзая его бока шпорами, пустил в галоп.

Ролло метнулся следом, но было поздно.

Эмма опустилась в снег. Сейчас она чувствовала себя глубокой старухой. Что ж, она добилась того, чего хотела, но больше она не испытывала торжества. Одну лишь усталость и еще – равнодушие, серое, как небо над оглохшим в снегах лесом.

Ролло стоял рядом, сжимая кулаки. Потом медленно повернулся к ней.

– Мой брат, ближайший из близких, проклял меня… Это случилось из-за тебя!

Лицо его было беспощадным, стиснутые зубы блестели узкой полосой.

– Лучше бы я оставил тебя своим людям.

Эмма вздрогнула. Холод пронзил ее до самого сердца. Больше всего это походило на смерть. Прикрыв глаза ладонью, она негромко проговорила:

– Бесконечно давно, еще в Сомюре, я поклялась памятью приемной матери, что отомщу, что причиню тебе такую боль, которая сожжет твои душу и плоть, варвар. Сегодня моя месть совершилась.

Ролло стоял не шевелясь. В глазах его постепенно угасала слепая ярость, но то, что теперь появилось в них, было гораздо хуже – презрение.

– Ты могла желать причинить зло мне. Но при чем здесь Атли? Ты раздавила сердце того, кто долго был тебе другом, как яичную скорлупу.

Эмма вдруг всхлипнула:

– Атли не был мне другом… Он желал меня, а я не могла ответить ему… Не могла даже помыслить, что он прикоснется ко мне…

– Вот как?

Он произнес это на удивление спокойно, но губы его искривила гримаса.

– Я презираю тебя. Я не могу думать о тебе без отвращения. И надеюсь, что больше никогда не увижу тебя.

Эмма поднялась. Колени ее дрожали, лицо горело.

– Не надейся! Я в твоем сердце, и это хуже болезни!

Ролло безразлично кивнул, зачерпнул пригоршню рассыпчатого снега и поднес его к губам.

– Мое сердце всегда при мне, – глухо проговорил он и добавил, словно роняя камни:

– Ты отвратительна мне.

После этого он размеренно зашагал по снежной целине, ни разу не оглянувшись. Эмма непроизвольно зажала уши – его последние слова не рассеялись в воздухе, не ушли, они вновь и вновь звучали в ней.

– Нет!

Сердце ее в один миг превратилось в болезненную, кровоточащую рану. А потом оборвалась натянутая до предела струна – и она захлебнулась горькими, как полынь, слезами, которые лились и лились, и казалось, им никогда не будет конца.

Лишь молчаливый лес и Господь в вышине видели, что она совершенно уничтожена.

Глава 10

Эмма вернулась в Байе, когда уже начали сгущаться сумерки. Город показался ей притихшим, но она была столь опустошена и подавлена, что не обратила на это внимания. Она медленно шла вдоль нескончаемых частоколов усадеб, направляясь в сторону церкви. Ей хотелось исповедаться; все, что было у нее на душе, так тяготило ее, что она не в силах была поднять голову.

Однако здешний священник, которому она обо всем поведала, остался совершенно невозмутим. Естественно, блуд – из числа смертных грехов, но он уже свыкся с тем, что женщины-христианки сходятся с варварами. Одной больше, одной меньше – не имеет значения, таков их удел. От этого и искупление, которое он ей назначил – семь покаянных псалмов и двухдневное воздержание от пищи, не считая хлеба и воды, – не показалось Эмме достаточной платой за то, что она совершила. Покидая церковные стены, она не испытывала ни малейшего облегчения.

На паперти ее ожидала сестра Мария.

– Теперь я наконец довольна тобой. Ролло уехал в отчаянии. Атли же выслушать его не пожелал.

– Уехал?.. – едва шевеля губами, переспросила Эмма. – Может, это и к лучшему.

Монахиня еще что-то торопливо говорила, но девушка, не слушая ее, побрела дальше. Сейчас ей хотелось одного – найти укромное место, затаиться и плакать, плакать без конца.

Когда она ступила на тун усадьбы Ботольфа, там было почти безлюдно. Не было того пчелиного гула, который висит над двором, когда в усадьбе много гостей. «Уехал…» – вновь произнесла она про себя, и сердце ее уколола острая игла. Зачем она это сделала? Сейчас в ней жили только ужас и стыд. Она стала блудницей, и Ролло справедливо возненавидел ее.

Крупный лохматый пес подбежал к ней, ласкаясь. Поскуливая, ткнулся холодным носом в ладонь. Раб вышел из дома, выплеснув что-то на снег. До нее донеслись голоса из-за приоткрытой двери, негромкое пение женщин. Жизнь шла своим чередом, но у нее не было сил войти туда и выдержать множество любопытных людских взглядов. Весь мир был сейчас чужим.

Едва передвигая ноги, она побрела в сторону стабюра, ибо, несмотря на пустоту внутри, где-то в глубине ее сознания теплилась единственная мысль – во что бы то ни стало она должна заставить себя поговорить с Атли. Он должен понять, что рано или поздно это должно было случиться, а ее вина состоит лишь в малодушии, из-за которого она так и не осмелилась открыто сказать, что не любит и никогда не сможет полюбить его, а его неуемное желание сделать ее своей женой убило все теплые чувства, которые она испытывала к нему. Она подло пряталась за спину Атли, когда ей это было необходимо, но отталкивала его, едва почувствовав себя увереннее. Да, ей давно следовало объяснить ему все, чтобы он не тешил себя пустой надеждой. Рано или поздно он смирился бы, свыкся с утратой, и ему не было бы так больно…

Однако в стабюре было пусто, темно и холодно. Пожалуй, Эмма ощутила облегчение. Она ощупью добралась до лежанки, опустилась на ее край, прижавшись лбом к изголовью, вырезанному в форме лошадиной головы. Так она и сидела, чувствуя, как холод медленно подбирается к самому сердцу. Еще совсем недавно, в лесу, ей было нестерпимо жарко… Нет, она не должна думать об этом… Атли… Сейчас время вечерней трапезы, и он наверняка в большом доме. Каково ему сейчас?

Она вздрогнула, услышав шаги на деревянной лестнице, но не пошевелилась. По легкому скрипу ступеней Эмма поняла, что это Виберга. Девушка долго возилась в темноте с кресалом, раздувала трут и наконец зажгла толстую восковую свечу – и охнула от неожиданности, обнаружив на ложе Эмму. Тень ее головы с тонкими, топорщащимися косичками странно преломлялась на деревянной опоре, поддерживающей кровлю.

– Что ты с ним сделала? – опомнившись, яростно зашипела Виберга, гневно щурясь, словно вмиг превратившись из мышки в кошку. – Ты всегда была ему врагом! Но Атли мне не верил… Ты истинная змея!

Эмма сидела, кутаясь в холодный мех. Не было ни сил, ни желания отвечать.

– Ты ведьма! – уперев руки в бедра, бушевала недавняя рабыня. – Атли рыдал как ребенок и никого не пожелал видеть, даже самого Ролло… Из-за тебя все перевернулось, и даже конунг уехал во гневе… Я никогда еще не видела, чтобы мужчина так плакал!

– Ну так поди, утешь его, – глухо произнесла Эмма. – Думаю, у тебя это получится лучше.

Виберга сердито фыркнула и вышла, хлопнув дверью. Однако Эмма слышала, что она не ушла, а уселась на верхней ступени лестницы, и догадалась, что, видимо, девушка уже пыталась приблизиться к Атли, но из этого ничего не вышло. Вскоре со двора стали долетать голоса, и Виберга, стуча сапогами, сбежала вниз, но вскоре вернулась, сопровождая Атли.

– Вот она, мой господин! – Виберга ткнула пальцем в ссутулившуюся на лежанке Эмму.

Атли, не взглянув в ее сторону, велел Виберге удалиться и откинул крышку сундука, доставая какие-то вещи. Его молчание подействовало на Эмму угнетающе. Когда он закашлялся и, склонившись, стал отирать губы, она попыталась приблизиться к нему, но он внезапно оттолкнул ее.

– Я уезжаю, – не оглядываясь на Эмму, произнес он. – Херлауг уже отправился к морю – готовить драккар. Я отправляюсь в монастырь Святого Михаила, что на границе с Бретанью. Надеюсь, там я скорее смогу забыть все случившееся.

Он говорил спокойно, и Эмма поняла, что кризис миновал. Пожалуй, ей стало от этого немного легче, как и от сознания того, что он не намерен брать ее с собой. Так или иначе, но своим поступком она кое-чего добилась. Теперь она свободна от Атли.

– Возможно, это и к лучшему, – тихо сказала она. – Атли, ты не можешь простить меня, но я могла бы любить тебя лишь как брата. Мое сердце навсегда принадлежит Ролло. Я должна была сказать это раньше, с самого начала…

Юноша кашлял, казалось, не слыша ее. Однако Эмма решилась продолжить:

– Ты не слеп – и сам видел, что между мной и Ролло что-то происходит. Я ничего не могла с собой поделать. Тебя же я жалею всем сердцем.

Эмма судорожно вздохнула.

– Если тебе достаточно жалости, я готова поехать с тобой, готова делать то, что ты скажешь.

Атли наконец повернулся к ней. Лицо его было пепельно-серым, но глаза разили как стрелы. От прерывистого дыхания у его губ клубился пар.

– Уж не предлагаешь ли ты мне жениться на тебе? Это было бы все равно что уложить с собой в постель ядовитую гадину!

Он стремился оскорбить ее, но Эмме это было безразлично. Она была так подавлена тем, что произошло с Ролло, что ее уже ничто не могло задеть. Атли тоже видел это и все больше распалялся. Он вдруг схватил ее и стал трясти с неожиданной для больного силой:

– Будь ты проклята! Как я сожалею, что тогда вступился за тебя! Лучше бы тебя растерзали на месте Рагнар и все, кто там был!

Он отшвырнул ее. Пятясь, Эмма медленно убрала упавшие на лицо волосы.

– Когда-то Ролло сказал мне, что пряжу судеб, которую плетут норны, не дано переменить никому. Ты хотел победить судьбу, но из этого ничего бы не вышло, мой добрый Атли…

Внезапно юноша хлестнул ее по щеке.

– Не смей меня называть так!

Он весь дрожал, и Эмма умолкла, ожидая, когда он успокоится.

Это удалось ему довольно скоро. Открыв дверь, он кликнул Вибергу и велел ей готовиться к отъезду.

– Я беру тебя в аббатство Святого Михаила. Позаботься о дорожной одежде.

Эмма увидела, как счастливо засияли глаза девушки. Виберга засновала по горнице, напевая и с торжеством поглядывая на Эмму. Когда оба наконец ушли, Эмма еще какое-то время вслушивалась в голоса усадьбы, а когда все стихло, беззвучно расплакалась. Ей было нестерпимо жаль Атли и мучительно стыдно перед ним. К ней никто не шел, но она была рада тому, что предоставлена самой себе. Продолжая всхлипывать, она сбросила сапоги и плащ и забралась в постель, под шкуры. Они были каменно-холодны, и она лежала, словно увязнув в снежном сугробе, и слезы безостановочно струились из ее глаз. Наконец она немного согрелась, и ужасная действительность отступила от нее.

Утром ее разбудила Ингрид. Расширив глаза и забавно надувая губы, она поведала о том, что вчера произошло между братьями.

– Неужели все дело в том, что Ролло обиделся из-за этого обруча? – недоумевала девушка. – Отец пытался примирить их, но оба были разъярены, как медведи, вылезшие из берлоги до срока. Атли даже сказал, что больше не считает Ролло родней, и успокоился лишь тогда, когда его брат уехал. Но что же все-таки произошло, Эмма?

Не получив вразумительного ответа, она тут же застрекотала о своей свадьбе – а что иное могло сейчас занимать все помыслы Ингрид?

Из ее слов следовало, что мало кто в Байе понял, что же случилось в действительности. Однако Эмма беспрестанно ощущала напряжение, возникшее вокруг нее, слышала перешептывания за спиной. Было и другое – теперь, когда от нее отказались и Ролло, и Атли, она уже не имела никакого значения в глазах их соплеменников. Старый Ботольф порой окидывал ее недоуменным взглядом, словно раздумывая, как с ней в конце концов поступить. Выручало то, что ее взял под свое покровительство Бьерн Серебряный Плащ.

– С первым теплом мы с Ингрид отправимся в доставшееся мне в приданое селение, лежащее на границе с Бретанью. Я возьму тебя с собой. Но помни, это совсем рядом с монастырем, куда удалился Атли…

Ей и самой казалось удивительным, откуда у нее берутся силы ходить с высоко поднятой головой, хлопотать по хозяйству, распевать по вечерам. В глубине ее сердца свила гнездо боль, но на щеках от улыбки появлялись ямочки. Никогда и никому она бы не призналась, как ей худо, и, только уединяясь в стабюре, давала волю тоске и отчаянию, ибо даже в печали по Ролло был привкус наслаждения.

А вскоре грянул свадебный пир младшей дочери Ботольфа и Бьерна Серебряного Плаща. Наконец-то скальд облачился в свое легендарное одеяние из ромейской парчи, богато расшитое крупным жемчугом. Ингрид в золотом венце на распущенных волосах, словно принцесса альвов, светилась счастьем и ликовала как дитя, стараясь поймать в пригоршни как можно больше ячменя и ржи, которыми их осыпали при входе в дом, потому что поверье гласило – чем больше зерен удастся поймать, тем больше счастья и достатка будет в ее доме. Эмма в роли подружки невесты сидела по правую руку от Ингрид, была весела, много пела, а вечером вновь судорожно рыдала у себя в стабюре. Устав от слез, она немного успокаивалась, и в ней вдруг начинала оживать упрямая надежда. Потому что пока они – Эмма и Ролло – живы, еще ничего не кончилось. Да, Ролло возненавидел ее из-за Атли, но ненависть куда предпочтительнее, чем пустое равнодушие. Так уже было, и оба они пережили свою ненависть.

Дни шли за днями. В конце февраля пришлось начать резать скот, так как кормов оставалось мало, да и запасы в погребах подходили к концу. У хозяйственной Беры теперь каждый кусок был на счету. Мужчины много охотились, но дичи не было – вся она откочевала куда-то южнее. Из-за отсутствия овощей начались болезни, ощущался уже и недостаток хлеба – в муку стали подмешивать молотые желуди и буковые орешки. Особенно туго приходилось христианам – было время поста, а норманнов не занимало, каким образом рабы придерживаются своих обычаев. Эмме также приходилось нелегко, но ее выручало странное равнодушие к обычной пище. Вареная, ничем не приправленная оленина или свиная солонина нисколько не прельщали ее, зато, когда она оказывалась в кладовых, у нее прямо-таки кружилась голова от запахов развешанных под потолочными балками копченостей. Их оставалось в обрез, и Бера тщательно следила, чтобы они расходовались бережно, но Эмме иной раз удавалось отрезать ломтик окорока и с жадностью проглотить его, прячась за кадки с овечьим салом. Однажды Бера застала ее отведывающей из ушата с соленой треской, но она не рассердилась, а с удивлением заметила:

– Надо же, прежде ты от нее все нос воротила. Или распробовала наконец-то? А Ингрид-то, голубка, ей сейчас только такое и подавай. Но у нее на то своя причина. Женщины нашего рода всегда славились своей плодовитостью, и понесла она едва ли не с первой брачной ночи. О-эй, Эмма, ты куда?..

Но девушка даже не оглянулась. Стремглав пересекла тун, взбежала по лестнице стабюра, захлопнула за собой дверь.

– Пресвятая Дева Мария!

Она долго стояла неподвижно, прижав к подбородку сцепленные руки и устремив взгляд на тлеющие в очаге угли. Почему она до сих пор не обратила внимание на то, что с нею происходит? Эта необычная сонливость, эта усталость, головокружения по утрам… Сомнений нет – все указывало на то, что она тяжела от Ролло. Один лишь раз это было, и теперь, хочет Ролло того или нет, жизнь, что теплится в ней, связала их навсегда. Это – счастье. Она засмеялась легким смехом. Поистине, они созданы друг для друга, если все случилось так скоро… Эмма тряхнула волосами. Она не хочет больше думать о его злых словах. Пусть он гневается сколько угодно, но частица его безраздельно принадлежит ей, и никогда не зачеркнуть того, что произошло. Рано или поздно, им предначертано соединиться, и это так же верно, как и то, что завтра наступит новый день.

Эмма никому не поведала о своем открытии, но ее буквально переполняла счастливая гордость. Ингрид порой шепталась с нею, делясь новыми ощущениями, и Эмма внимательно слушала ее, сравнивая с тем, что чувствовала сама. Ее грудь пополнела и стала очень чувствительной, особенно по утрам, когда надо было вставать в холоде. Днем, занятая делами, она забывала об этом, но ее мутило от запахов пищи, и она под всякими предлогами избегала работы в кухне и кладовой, предпочитая прясть или чесать шерсть. И все же чувствовала она себя неплохо, в отличие от Ингрид, которая просто извелась от бесконечной тошноты.

– Если б я знала, что будет так тяжело, я бы не рвалась замуж! – говорила она. Эмма же лишь подшучивала над ней, пока та вновь не начинала улыбаться.

– В сентябре, – твердила Ингрид. – Это случится в сентябре, в самое благословенное время…

«В сентябре! – мечтательно повторяла про себя Эмма. – Мне исполнится девятнадцать, и у меня будет свой маленький Ролло…»

Весна пришла ранняя и дружная. Снег сошел меньше чем за неделю, отовсюду слышалось журчание ручьев, звон капели, беспечно перекликались синицы. Воздух наполнился запахами двинувшихся соков и согретой земли. На терновых кустах на склонах близ Байе лопнули почки, а в низинах зацвели примулы и дикий чеснок. Слышался гортанный говор грачей, воробьи гомонили и плескались в полных солнца лужах. Бьерн стал все чаще уезжать на побережье, готовясь к отплытию, Ингрид же, предчувствуя скорую разлуку с близкими, как жеребенок, ходила за матерью, льнула к отцу. Даже с Лив она наконец помирилась и одарила ее одним из своих браслетов.

Однажды Бьерн вернулся с побережья вместе с Херлаугом. Тот выглядел совершенно подавленным.

– Атли вот-вот умрет, – хмуро бросил он Эмме. – Он чует близость часа и послал меня за братом в Руан. А еще он хочет, чтобы вы вместе с Бьерном поскорее прибыли к нему в монастырь Святого Михаила.

Больше он не проронил ни слова. По всему чувствовалось, что он в обиде на Эмму за друга. К тому же он страшно торопился и, позволив себе лишь короткую передышку в Байе, продолжил свой путь.

Бьерн вышел в море спустя пару дней. И только тогда задал вопрос, который так долго откладывал:

– Что же все-таки произошло между тобой и обоими братьями?

Когда же Эмма объявила напрямик, что у нее будет ребенок от Ролло, он поначалу просиял, но вскоре лицо его омрачилось:

– Ты скажешь об этом Атли?

Эмма не знала, как быть.

В море весна ощущалась не так, как на берегу. Было холодно, все время штормило. Ингрид чувствовала себя отвратительно и не показывалась из палатки под мачтой, дуясь на мужа, который почти не уделял ей внимания. Но Бьерну и впрямь было не до нее. Обогнув полуостров Котантен, они шли, лавируя между подводными камнями, которыми было здесь усеяно море, вдоль западного побережья. Море расходилось не на шутку, и если Бьерн намеревался доставить к цели путешествия свою молодую жену, ему приходилось помышлять не о ней, а о рулевом весле, от которого он не отходил, опасаясь коварных шуток фарватера.

На четвертый день они вошли в полосу тумана. Ветер стих, и все время приходилось грести. Спустя час весла зацепились за риф, и несколько из них сломались. Треск был такой силы, что находившиеся в палатке женщины испуганно закричали, решив, что произошло непоправимое. Бьерн едва успокоил обеих, но Эмма еще долго не могла унять сердцебиение. Ее жизнь была теперь драгоценна.

К вечеру туман рассеялся, и она с удивлением увидела встающую из вод огромную скальную пирамиду. Благовест колоколов несся с нее над морем, но Бьерн вел свой корабль мимо.

– Нам необходимо воспользоваться приливом, который и донесет нас до крепости за дюнами. Я назвал ее Бьернбе, хотя прежде у нее было иное имя. Рядом – граница с Бретанью; у нас будет лето, полное забав, когда я начну теснить бретонов прочь от своих владений.

Тем временем Эмма не отрывала глаз от высящейся над морем гигантской скалы, увенчанной грубыми постройками и, словно старым мхом, покрытой у подножия бурыми купами еще не успевших зазеленеть деревьев.

– Это гора Мон-Томб, – пояснил Бьерн. – Необычное место. Здесь испокон веков стояли святилища, а теперь там монастырь христиан. Ролло, бывая здесь, вознамерился устроить на вершине великий храм Одина, но едва его люди стали возводить капище, как с ними стали происходить несчастья – иных придавило статуей, иной отрубил себе топором ногу, многие падали с обрыва в море. Неделей позже к конунгу пришли монахи и поведали, что это особое место, поскольку его выбрал для себя сам святой Михаил. Две сотни лет назад епископом здесь был некий Оберт, которому во сне явился архангел, повелевая ему воздвигнуть здесь монастырь в его честь. Однако этот Оберт, по всему судя, был не большого ума человек и не понял, что его сон – вещий, а следовательно, и не придал ему значения, даже когда сон повторился. Но когда архангел явился в третий раз, на ладонях епископа появились следы, будто от ран. Вы это называете, если я не ошибаюсь…

– Стигматы, – взволнованно подсказала Эмма.

– Да, стигматы. Они появились от огненного прикосновения архангела. Тут-то до недогадливого попа наконец дошло, в чем дело, и он соорудил на Мон-Томб церковь, куда позднее перевезли из Италии плащ, принадлежавший святому. С тех пор сюда потянулись паломники, и даже Ролло отступил, отказавшись от первоначального замысла.

Он взглянул на девушку и добавил:

– Забавная легенда.

– Но ведь ты веришь в это?

Эмма не могла оторвать глаз от возвышающейся среди вод островерхой горы с крестом на вершине. Колокольный звон, несшийся по ветру, казался ей небесной музыкой.

– Святой Михаил был хорошим воином, – смущенно произнес Бьерн. – Что плохого в почитании воина? К тому же, – теперь он тоже глядел на Мон-Томб, – когда стоишь там, наверху, невозможно не почувствовать что-то особенное, какую-то дрожь. Ты тоже ощутишь это, когда поднимешься туда, к Атли. Но сначала нам следует немного передохнуть после плавания. Я дам тебе коня.

– Коня? – изумилась Эмма, глядя на волны, плескавшиеся у подножия Мон-Томб. Бьерн засмеялся:

– Пожалуй, нигде в мире больше нет таких приливов и отливов, как здесь. Когда море уходит, паломники бредут в монастырь посуху до самой скалы. Главное – знать часы, иначе возвращающаяся вода поглотит тех, кто неосторожен. Но я-то знаком с этими местами, к тому же дам тебе хорошего проводника…

То, что гора Мон-Томб – особое место, Эмма поняла, едва по влажной открытой равнине приблизилась к горе. Песок был влажен и полон следов моря – раковин, крабов, груд водорослей. Там и сям бродили женщины и монахи, собирающие среди водорослей мелкую морскую живность. Они с готовностью проводили ее к воротам монастыря. Дальше пришлось подниматься по узким, вырубленным в скале ступеням. Все постройки были сложены из грубо отесанных глыб гранита, схваченных известковым раствором. Массивная стена, сплошь окутанная покровом плюща, защищала монастырь, а близ нее стояли угрюмые кельтские кресты, сработанные из того же камня. Эмма невольно перекрестилась. Над головой кричали чайки, и хотя время мессы прошло, тревожно гудели колокола – их раскачивали порывы ветра. Поистине это место заставляло трепетать.

В тесноватом клуатре, окруженном грубой колоннадой, ее встретил величественный старик-настоятель отец Лаудомар. Благословив Эмму, он сообщил, что ее ждут, и проводил к Атли.

Эмма ожидала найти юношу прикованным к одру болезни и почувствовала невольное облегчение, застав его в часовне. Атли тихо молился, стоя на коленях, и не оглянулся, когда позади заскрипела дверь. На Эмму пахнуло холодом и мраком. Нависающий над головой свод, голый алтарь, простое Распятие на стене, осыпавшиеся от сырости росписи. Но Эмма в первый миг подумала лишь о том, что этот промозглый воздух может оказаться для Атли губительным. Осторожно приблизившись, она опустилась рядом на колени, и какое-то время оба сосредоточенно молились. Эмма и представить не могла, что Атли столь далеко ушел от мира за это недолгое время. Но в этих местах даже ветер, врывавшийся в оконце, казалось, несет с собой весть о могуществе и величии Господа, и она вдруг ощутила благоговение, какого не испытывала уже давно.

Наконец Атли едва слышно произнес: «Амен» – и повернулся к ней:

– Вот и ты!

С невероятным облегчением она увидела улыбку на его лице. В его глазах были такая кротость и смирение, какие могут быть лишь у истинных святых. Но сердце ее сжалось, когда она заметила, как он бледен и худ. Казалось, за время, что они не виделись, его плоть истаяла. Ей пришлось помочь ему подняться с колен – он оказался так легок!

Они покинули мрачную часовню. Ласковое весеннее солнце воспламенило волосы Эммы, золотыми искрами сверкнуло в ее карих глазах. Атли глядел на нее, и улыбка не сходила с его губ.

– Я боялся, что не увижу тебя перед смертью.

Ей хотелось сказать, что так говорить – это грех, что весной ему всегда становится легче, но нужные слова оставили ее. На всем облике Атли уже лежал отпечаток неземного, потустороннего, и его улыбка была улыбкой призрака. Губы были бескровны, а в глазах не было живого блеска, и Эмма не смогла сдержать рыдание:

– О, Атли!..

Он коснулся тонкой рукой ее влажных щек.

– Я никогда не видел твоих слез. Как ты красива, когда плачешь!

Эмма вдруг упала перед ним на колени, обхватив его ноги, и всхлипнула:

– О, прости меня, прости!.. Я знаю – ты великодушен!

Он осторожно перебирал пряди ее волос.

– Как ты прекрасна… В тебе столько жизни, огня… Мне давно следовало понять, что мы с тобой вовсе не пара. Но твое пламя всегда завораживало меня. Я знаю только одного человека, в котором бушует тот же огонь, – это мой брат Ролло.

Эмма подняла к нему заплаканное лицо:

– Ты должен был возненавидеть меня…

– Я и возненавидел. Но ненависть сожгла во мне остаток сил. И однажды я понял, что за этим – конец. Не осталось ничего – ни ненависти, ни любви. Только Он – тот, кто принял меня с любовью и даровал мне покой…

Атли закрыл глаза, подставляя бледное лицо лучам солнца.

Здесь, у колонн клуатра, было безветренно, слышно было, как вдали кричат чайки, а совсем рядом звенела синица.

– Господи, как славно, – тихо проговорил Атли. – Почему человек только перед смертью узнает, как щедро одарил его Господь?

Эмма продолжала всхлипывать, не поднимаясь. Каждое слово Атли обжигало и ранило ее. Ему было так мало отпущено, а она, ведая это, даже не попыталась сделать его счастливее. И все же она вздрогнула, когда он вдруг произнес:

– Что, если сейчас, когда оставшиеся мне дни сочтены, я попрошу тебя исполнить мою мечту и обвенчаться со мною?

Пожалуй, согласись она – и ей самой стало бы легче нести бремя вины. Подарить последнюю радость… Но она не могла сделать это, как не могла сказать ему, что носит в чреве плод своего предательства. Поэтому она лишь подняла к нему искаженное страданием лицо:

– Это было бы ложью, Атли!

Он вдруг улыбнулся:

– Спасибо, Эмма. Спасибо, что ты сберегла не только жалость ко мне, но и уважение к моему достоинству. А я было решил, что, кроме снисхождения, в тебе нет иных чувств.

Эмма вдруг подумала, что Атли теперь стал силен духом как никогда. Но вместе с тем она заметила и то, что он едва держится на ногах, ей даже пришлось поддержать его, когда он слегка покачнулся, хватаясь за выступы стены. И сейчас же рядом возникла Виберга. Эмма не сразу узнала ее в этой строгой женщине в синем покрывале и монастырского покроя платье.

– Прошу вас, помогите мне отвести господина, – проговорила она.

Видимо, Виберга все это время находилась рядом. На Эмму она взглянула лишь тогда, когда они привели Атли в его покой в дальнем крыле монастыря и уложили в постель. Он тотчас уснул, дыша со знакомым Эмме хрипом, но теперь даже хрип стал едва слышен. Эмма огляделась. Здесь было довольно уютно. На каменном полу – меховые ковры, полог кровати был из светлой шерсти, большой камин с лепным барельефом и двумя невысокими колоннами по сторонам, капители которых были украшены той же резьбой, что и колонны монастырской церкви. На столе первые цветы, старое кресло повернуто к окну, у его подножия – резная скамеечка. И хотя от голых стен и здесь веяло холодом, а притворенный ставень постукивал от сквозняка, было тепло, в воздухе витал пряный аромат можжевельника.

– Значит, здесь вы и жили?

Виберга стояла перед нею, слегка склонив голову и сцепив пальцы опущенных рук. Ее одеяние придавало ей достойный вид, но осанка все еще выдавала в ней рабыню. Не отвечая на вопрос, она начала говорить, что делала все, что должно, чтобы лечить Атли, как учили ее Эмма и сестра Мария. Но ему становилось все хуже и хуже. Даже молитвы во здравие, которые регулярно возносили аббат Лаудомар и вся братия, не помогли.

– И сам Атли молился, – продолжала она, глядя перед собой потускневшими, исплаканными глазами. – Иной раз ночи напролет. Я знала, что он теряет силы от этих бдений, но не могла ничего поделать. Он был словно древний святой…

Ее голос дрогнул. Эмма ласково взяла ее руки в свои.

– Бедная девочка! Да благословит тебя Господь за то, что ты была с ним, когда ему так нужна была близкая душа.

Виберга взглянула на Эмму, и глаза ее потеплели.

– У меня больше никого нет в целом свете. Но… – она собрала тонкие губы в привычно брюзгливую складку. – Но по ночам, в бреду, он звал вас.

Эмма вздохнула, опустив веки. Благо, что Атли хоть кто-то смог полюбить.

Она долго сидела у его ложа. Когда же стали сгущаться сумерки, пришел отец Лаудомар, сообщив, что скоро подадут ужин, но если гостья желает попасть в усадьбу Бьернбе, ей следует поторопиться, чтобы успеть до начала прилива.

Эмма пожелала вернуться на берег. Величие гранитного монастыря восхищало, но сейчас ей необходимо было передохнуть и получить поддержку друзей.

– Скажи ему, что завтра я снова приеду.

Настоятель дал ей проводника – упитанного розовощекого монаха, который оказался на редкость словоохотлив. Ведя ее белого коня под уздцы и шлепая по лужам посиневшими от холода ногами в ременных сандалиях, он без умолку болтал о том, что этот молодой норманн мог бы считаться истинным святым, если бы при нем не состояла его женщина. Затем он сбился на то, что в Бьернбе у него множество приятелей среди крещеных и некрещеных норманнов, и кое с кем из них он даже не прочь подраться на кулаках или того лучше – на палицах. Он хорошо знает господина Бьерна еще с тех пор, как он прибыл сюда вместе с самим великим Ру. Когда-то он поспорил с самим Серебряным Плащом на добрый тумак, что одолеет за обедом целого телка и даже косточки обглодает, и выиграл; правда, потом неделю кряду маялся животом. Зато и почитатель Одина покатился по склону дюны, когда он наградил его доброй галльской оплеухой.

– Долго ли еще ехать, брат Радон? – осведомилась наконец Эмма. Она была совершенно не расположена выслушивать всю эту хвастливую чушь.

– Видите крест на той высокой дюне? Его установили двести лет назад, когда море впервые нахлынуло на эту землю. Он является рубежом, дальше которого прилив никогда не доходит. Даже норманны не решились повалить его, дабы точно знать, где граница воды. За ним и усадьба.

– И вы отправитесь назад?

– Господь с вами, дитя мое! Разве что захочу, чтобы меня поглотил прилив. Нет уж, предпочитаю остаться в усадьбе. Да и на избранницу волокиты Серебряного Плаща охота поглазеть, а уж горшочек жаркого продрогшему монаху, надеюсь, новая хозяйка не поскупится уделить.

И он лукаво подмигнул девушке – мол, вовсе не тайна, что и монахи иной раз согрешают скоромным в пост.

Прилива Эмма на сей раз не увидела, а лишь услышала его. Грохот валов прорывался даже сквозь неистовые крики о чем-то споривших во хмелю Бьерна и брата Радона.

Всю следующую неделю Эмма ежедневно проделывала путь от усадьбы Бьерна к горе Мон-Томб и обратно. На ночь в монастыре она не оставалась – ее словно гнало прочь молчаливое присутствие Виберги. День же ее полностью был посвящен Атли. Она приезжала, едва наступал отлив, а уезжала с приближением сумерек. Но однажды, когда Атли был особенно плох, она задержалась дольше обычного, и аббат Лаудомар отсоветовал ей возвращаться, так как близился час прилива. Эмма уже дважды наблюдала приливы и отливы – море отступало тихо, словно засыпающий зверь, но возвращение вод происходило стремительно и грозно, со скоростью несущегося в карьер коня.

Когда Эмма с отцом Лаудомаром стояли возле узкого, прорубленного в скале оконца, наблюдая с высоты за пенными грядами валов, устремляющихся к земле, святой отец пояснил, что гибель людей в окрестностях Святого Михаила вовсе не редкость. Помимо необычно высокого прилива здесь есть и зыбучие пески, а также коварные устья двух рек, которые текут, постоянно меняя русла и разливаясь самым стремительным и причудливым образом.

– Однажды здесь едва не погибла супруга Роллона Нормандского, – заметил епископ, и Эмма недоуменно взглянула на него.

– Поистине, странная женщина. Казалось бы, после того как ей с трудом удалось спастись, ей следовало бы избегать этих мест, однако всегда, когда Ролло приезжает сюда, она сопровождает его и иной раз целыми днями блуждает в одиночестве среди дюн. Не ошибусь, полагая, что она знает приморскую округу лучше кого бы то ни было. А вот Бьерн Серебряный Плащ предпочитает сухие земли на юге и опасается предательских песков.

Эмма и сама заметила это, когда Бьерн вместе с нею посетил Мон-Томб. Весь путь верхом он проделал в молчании, что само по себе было необычно, лишь однажды обронив, что ехать необходимо по прямой, проведенной от вершины дюны с кельтским крестом до подножия горы, и это самый надежный и короткий путь. Когда они прибыли в монастырь, Бьерн оживился, однако свидание с Атли вновь повергло его в уныние:

– Я всегда знал, что маленькому ярлу отпущен недолгий срок, но никогда не думал, что столь тяжело будет видеть его уход. Я знал его совсем мальчишкой…

Эмма все свое время проводила с Атли. Он был так слаб, что в иной день ему следовало бы оставаться в постели, но он вновь и вновь заставлял себя подниматься на ноги, чтобы посещать все службы в церкви. Эмма считала, что этот храм неподходящее место для больного Атли, но юноша лишь улыбался в ответ:

– Когда я слышу стройное пение псалмов, мне становится легче. Я чувствую тогда, что готов предстать перед тем, кого столь упорно не желает признать мой брат.

Однажды он впал в беспамятство посреди мессы, и Эмма сказала ему позднее:

– Господь видит твою веру, ибо читает в душе детей своих, как в открытой книге. Пожалей же себя!

Но Атли продолжал упорствовать:

– Пока во мне есть хоть капля силы, я буду вставать. Не хочу, чтобы смерть пришла ко мне, когда я буду беспомощен, словно связанный жертвенный ягненок.

Порой они с Атли проводили время в скриптории монастыря. Это было самое покойное и сухое место на горе. В больших каминах трещал огонь, слышно было поскрипывание перьев братьев-переписчиков. Атли и Эмма садились в нише окна, порой к ним присоединялся отец Лаудомар. Между настоятелем и братом Роллона установились поистине приятельские отношения.

– Это необыкновенно ученый человек, – говорил Атли. – В молодости он побывал в Риме и посетил могилу Святого Петра. Святость его так велика, что, при всей кротости отца Лаудомара, его слушается даже мой брат.

Эмма и сама замечала, что в присутствии этого полного благодати старца на нее нисходят мир и спокойствие. Его негромкая, плавная речь лилась, словно струи чистого ключа.

– Некогда здесь было кельтское святилище, – повествовал настоятель. И только в пятисотом году от Рождества Христова сюда прибыли два монаха – Патернус и Скубилион. До сих пор сохранились две маленькие часовни в их честь. Однако, когда вы видите где-либо на стенах построек изображения трехрогого тура или змеи с головой барана – это следы гнусных языческих культов, и я велел бы их уничтожить, не будь они столь прекрасны, столь мастерски исполнены…

Эмме нравилось столь терпимое отношение святого отца к наследию древности, но больше всего ее дивило, как много знает этот священнослужитель, правящий своей паствой на самом краю света, обо всем, что творилось и творится в мире. Он поведал Эмме, как ее мнимый дядюшка Фульк Рыжий сжег предместье Блуа; как в Реймсе состоялось венчание короля Карла и английской принцессы Этгивы; он знал многое о повадках и обычаях диких мадьяр, вновь теснящих христиан с востока так, что германский король Людовик Дитя потерпел от них сокрушительное поражение на Леховом поле.

Эмма слушала с живейшим интересом, у Атли же был отсутствующий вид. Казалось, ничто уже в этом мире его не занимает. Однако, когда она обратилась к нему с вопросом, как вести издалека доходят до Мон-Томб, он спокойно пояснил, что их приносят паломники. Эмма даже рассердилась на себя за недогадливость. Конечно же – дня не проходило, чтобы среди песков не появлялись силуэты тех, кто брел по зыбкой почве к святилищу воинственного архангела Михаила. Эмма не раз видела, как настоятель сам выходил им навстречу, опускался на колени и омывал странникам ноги, и это всегда трогало ее, хотя она знала, что даже короли франков дважды в году преклоняют колени перед теми, кому Господь оказал предпочтение – перед бедняками.

Всякий раз после полуденной службы Атли просил девушку отвести его к скалистому выступу, откуда открывался вид на море. Здесь находилась довольно обширная, мощеная гранитом площадка, за краем которой разверзалась бездна, ибо даже обломков парапета, не считая двух-трех глыб, не осталось со времен первых поселенцев. Здесь всегда грело солнце, но было ветрено, и Эмма, усадив Атли в складное кресло, укутывала его в меха. Он зяб, но не мог отвести глаз от моря.

– Я хочу первым увидеть драккар Ролло, – твердил Атли. – Нас с братом связывает неразрывная нить крови. Когда в Байе Ботольф утверждал, что конунг прибудет со дня на день, я сомневался, ибо сердцем чувствовал, что он еще далеко. Теперь же он в пути, я знаю твердо.

Эмма обращала лицо к морю, и ее охватывало волнение. Он уехал с ненавистью в сердце, и теперь она ждала его с чувством, похожим на ужас. Но это был сладостный ужас, ибо в нем трепетала надежда.

Атли не мог не заметить этот ее взгляд и однажды сказал:

– Когда я узнал о твоей измене, мне показалось, что я навсегда утратил интерес к жизни.

Эмма взглянула на него испуганно. До этой минуты он ни словом не упрекнул ее. Но в том, что он говорил, не было чувства обиды, это было воспоминание о том, что ушло и уже не вернется.

– Не говори так! Как мне жить, неся бремя такой вины!

Он с изумлением повернулся к ней, потом изумление сменилось улыбкой:

– Я не хочу тебя винить. Ты сама говорила, что нить судьбы не в руках человека. Я не сумел понять, что рыжая красавица с горячей кровью явилась на свет отнюдь не для меня. Я, как слепой, устремился за мечтой, пока не разбился о камни. Но будь спокойна. В том, что я сказал, нет упрека. Я благодарен тебе за одно то, что еще не утратил способности чувствовать.

Эмма ощутила едва уловимое пожатие его руки. Атли глядел на нее потухшими глазами старца.

– Здесь, молясь и утешаясь, я научился думать о тебе иначе – без страсти и волнения. И вдруг понял, какое невыносимое бремя несла ты все это время, разрываясь между чувством признательности к младшему брату и любовью к старшему.

Он прикрыл глаза, подставив бескровное лицо солнцу.

– И еще я понял, как трудно все это время было Ролло. Небо наградило меня лучшим из братьев, какого только может желать смертный. Он сделал для меня все, что мог, – возвысил, оберегал и заботился. Он давал мне все, чего бы я ни захотел. Я же был столь неблагодарен, что не пожелал отдать ему единственное, чем мог отблагодарить, – тебя.

Он вдруг забеспокоился, глядя вдаль:

– Мне нельзя не дождаться его. Я должен все исправить. Между тобой и Ролло не должно остаться преград.

У Эммы радостно вспыхнули, но тут же погасли глаза.

– Благослови тебя Господь и его Пречистая Матерь за твою доброту, Атли. Однако пока на свете есть Снэфрид…

– Снэфрид – порождение нечистого духа. И если во мне останется хоть капля сил, я стану молить брата, чтобы он расстался с ней. Он мне поверит, потому что давным-давно в нашем священном городе Упсале ему было предсказано вещими женами, что я помогу ему освободиться от чар.

В груди Эммы бушевала целая буря чувств. В ней крепла надежда, а вместе с ней и благодарность, и горечь вины, и страх, что невозможное так и останется невозможным. В какое-то мгновение она решилась было сказать Атли, что носит под сердцем ребенка, но не посмела и отвела взгляд.

– Я не заслуживаю и десятой доли твоего великодушия…

На его лице появилась тень улыбки:

– С каких это пор Эмма стала столь смиренной?

Он вновь пожал ее руку.

– Ты не могла полюбить меня, однако разве ты не была все это время мне другом, сестрой, нянькой? Моя любовь к тебе… Что ж, не будь ее, мои дни не были бы так наполнены страстями и событиями. Ты принесла в них не только страдание, но и радость. Мне будет что вспомнить об этой земле, когда душа моя окинет ее иным взором с высоты.

– Не говори так! – вдруг запальчиво воскликнула Эмма. – Мне становится страшно. Ты кажешься далеким, как обитатель небес. Так ли уж ты безразличен ко всему земному? Ведь после тебя останется твое семя, росток новой жизни. И Виберга любит тебя!

Атли полуприкрыл веки:

– Ах, да, Виберга… Ты позаботишься о ней и о моем сыне, когда меня не станет? Виберга была добра со мной. Пожалуй, кроме Ролло, она одна сумела полюбить меня. Когда тебя кто-то любит, это дает силы. А я был так слаб, что ее нежность приносила мне облегчение. Благослови ее Господь…

Он вдруг сильно закашлялся, кровь окрасила его губы. Эмма обеспокоенно проговорила:

– Погоди, я принесу тебе теплого вина с медом.

Когда она возвратилась с чашей, Атли неподвижно глядел вдаль.

– Он уже близко. Я чувствую его приближение всем существом. Иисусе, дай мне сил!

У Эммы дрожали руки, когда она поила его вином. Атли взял у нее серебряную чашу с тонкой чеканкой по краю и стал разглядывать ее.

– Как много хорошего в этом мире. Я бы хотел все это запомнить. И вкус вина, и солнце, и блеск серебра, и крики чаек, и то, как ветер развевает твои волосы…

Взгляд его изменился. Эмма взволнованно спросила:

– Атли, что с тобой?

Его лицо было совершенно спокойным и умиротворенным. Эмма вдруг подумала – как странно, она никогда не замечала, как Атли красив, и красота эта не в чертах лица, а в идущем изнутри спокойном свете доброты. Никто и никогда не будет с ней столь терпелив и кроток. Она отвернулась, чтобы скрыть слезы.

В воздухе расплылся удар колокола. Приближалось время полуденной мессы.

– И звон… – прошептал Атли.

Он выронил чашу, и она покатилась к краю площадки.

– О, Атли, ты словно приносишь жертву божествам моря!

Она попыталась шутить, чтобы взбодрить Атли. Слабый звук донесся снизу – чаша звякнула, ударившись о камни. Эмма подошла ближе – у ее ног обрывалась глянцевитая, почти черная скала. Отсюда она видела, как монахи в черных капюшонах, выстроившись попарно, двигаются в сторону церкви. Совсем близко легкой тенью пронеслась чайка, и Эмма какое-то время следила за ее полетом, пока та не превратилась в едва заметную точку в синеве.

Она повернулась и сделала шаг – Атли все так же сидел, откинувшись в кресле и улыбаясь с закрытыми глазами. Она опустилась на плиты рядом с ним.

– Атли, – окликнула она его.

Что-то в его неподвижности испугало ее.

– Атли, ради бога…

Ветер шевельнул его волосы, и они упали на лицо. Странно – с закрытыми глазами он походил на старшего брата. Та же прямая линия бровей, такие же не длинные, но густые и слегка загнутые ресницы.

– Атли! – вновь повторила она, беря его за руку.

Тело сдвинулось и начало медленно сползать с кресла. Эмма подхватила его – он оказался невесом и невыносимо тяжел одновременно, потому что здесь его больше не было.

Ролло прибыл в ту же ночь. Бушевал прилив, грохотали швартуемые корабли, слышались команды, ругань и лязг оружия.

Конунг стремглав пронесся по галереям монастыря – так, что от его факела дождем сыпались искры.

– Где мой брат? – грозно кричал он. – Эй, долгополые, где мой брат?

Аббат Лаудомар, взволнованный, но владеющий собой, в парадном облачении и с посохом в руках вышел ему навстречу и скорбно сообщил о случившемся. Бурное дыхание Ролло замерло, словно пресекшись, лишь капли смолы факела с шипением падали в тишине на влажные плиты.

– Где он? Отведите меня к нему, – негромко проговорил он наконец.

Тело Атли покоилось перед алтарем в церкви Святого Михаила в выдолбленном дубовом стволе, завернутое в пропитанные благовониями пелены и покрытое сверху шелковым покрывалом. В церкви было холодно, по стенам трепетали и расплывались дымные языки светильников. За окном грохотал прибой, шумел ветер, содрогались деревянные ставни на окнах. Монахи слаженно пели заупокойные молитвы, но, когда вслед за Ролло в церковь ворвалась толпа викингов, громыхая железом, стуча сапогами и скрипя кожами, стали сбиваться, испуганно поглядывая на настоятеля. Тот дал знак продолжать.

Ролло медленно приблизился к телу брата, не удостоив взглядом две закутанные в темные покрывала женские фигуры. Четыре высокие свечи горели по углам стола, на котором возлежало тело Атли, и их свет отражался в прикрывавших его глазницы золотых монетах. Ролло вздрогнул, не узнавая брата. Он видел, как страшно заострился его нос, а кожа словно отошла от мышц. Какой же он, оказывается, маленький – словно вновь стал тем мальчиком, которого он когда-то увез с собой из Норвегии.

– Как он умер? – обратился он к стоявшему рядом настоятелю.

– Как добрый христианин, – отвечал тот. – Смерть его была на диво легка, ибо она избавила его от земных страданий. Он причастился последний раз этим утром, и теперь душа его уже у Господа.

– Я спрашиваю: как он умер?

Аббат наконец понял:

– С ним была Эмма из Байе.

Ролло, казалось, только теперь узнал ее в одной из окаменевших у гроба фигур. На него взглянули огромные, блестящие от слез глаза. Затем этот взгляд устремился мимо него – и Ролло почувствовал, как чья-то рука легла на его плечо. Снэфрид! Он положил свою руку поверх ее и глубоко вздохнул.

– Будет так: вы можете отпеть моего брата, но похороним мы его по нашему обряду.

– Нет!

Он увидел, как Эмма быстро шагнула вперед.

– Атли был христианином и желал, чтобы его похоронили на монастырском кладбище Мон-Томб.

Ролло ничего не ответил, но тут подала голос Снэфрид:

– Атли был викингом и достоин того, чтобы похоронить его в ладье.

Эмма даже не взглянула на нее.

– Твой брат, Ру, умер без меча, уповая только лишь на Бога христиан. Ты оскорбишь его волю, если опять сделаешь из него язычника.

К ее словам присоединились и настоятель, и даже Херлауг. Снэфрид попыталась было возражать, но теперь ее никто не поддержал. Сам же Ролло был слишком удручен, чтобы вступать в перебранку над телом брата. Отослав своих людей готовить тризну на берегу, он остался у гроба и утром молчаливо проводил Атли на монастырское кладбище и долго стоял над увенчанным крестом холмиком свежей земли, пока не явилась Снэфрид, чтобы напомнить, что к тризне все уже готово.

Поминальный пир продолжался несколько дней. Все это время Ролло много пил, но, казалось, брага не действует на него. Он часами сидел, неподвижно глядя перед собой пустыми глазами. Эмма наблюдала за ним издали, не решаясь приблизиться. Если бы Атли сумел дождаться брата, как много изменилось бы в ее судьбе! Теперь же Ролло по-прежнему не замечал ее, а главное – всегда и везде рядом с ним была Снэфрид. Снова и снова Эмма ловила на себе ее пристальный, ненавидящий взгляд. И как ни хотелось ей коснуться хотя бы края плаща Ролло, заговорить с ним, она не смела. Покидая застолье, она шла туда, где был привязан ее белый пони, и отправлялась в монастырь. Там, слушая церковное пение, она молилась и успокаивалась. «Я должна на что-то решиться, это мой долг по отношению к младенцу, которого я ношу. Так хотел и Атли…»

Но страшные глаза не подпускали ее ни на шаг, и Эмма невольно пряталась за Бьерна. Провожая ее, он вышел на тун и долго глядел, как взнуздывают ее конька.

– Она неспроста приехала, – хмуро проговорил скальд. – Теперь, когда нет Атли, она понимает, что ничто больше не стоит между тобой и конунгом.

– Кроме его воли. Он никогда не отречется от нее.

Синие глаза Бьерна щурились.

– Кто знает? Хочешь, я скажу Ролло, что в тебе его дитя?

Эмма не успела ответить. Позади них скрипнула дверь. Даже Бьерн слегка побледнел, увидев идущую мимо Снэфрид.

Она невольно прижалась к скальду:

– Святые угодники, не услышала ли она, что ты сказал?

Бьерн внимательно следил за Снэфрид. Та направилась к конюшням и вывела оттуда одного из лохматых местных жеребчиков. Эта порода была настолько мелкой, что прибывший на драккаре вороной Глад конунга казался сказочным существом рядом с ними. Оглядев своего коня, Снэфрид безжалостно пришпорила его, пустив с места в карьер.

– Она опять отправилась в дюны. Этот мокрый песок словно притягивает ее.

Эмма подумала, что в отсутствие Снэфрид она могла бы поговорить с Ролло. Если, конечно, он позволит ей это… На мгновение она вспомнила его последние слова и поежилась. Когда они вместе стояли над могилой Атли, он ни разу не взглянул в ее сторону. Простит ли он ей когда-нибудь, что его последняя встреча с братом была полна горечи и ненависти?..

– Эмма!

Она вздрогнула, не веря своим ушам. Чей это голос? Неужели это он окликнул ее?

– Я хочу говорить с тобой. Следуй за мной.

Они вышли за частокол усадьбы и направились в сторону песчаных холмов. Ролло шел впереди, чрезвычайно медленно, но Эмма не решалась догнать его. Страх и надежда бились в ней… Как много мог бы сделать для нее Атли, если бы остался жив! Он был ее ангелом-хранителем в этом мире, но теперь она осталась совершенно одна. Кроме того, она знала, что всегда – всегда! – терпит поражение в единоборстве с Ролло. Один лишь раз он уступил, но она обернула его слабость против него самого. И теперь только Бог ведает, чего ожидать от него.

Ролло опустился на песок у каменного креста, по-прежнему глядя перед собой погасшим взглядом. День был серый, сумрачный, весной словно уже и не пахло. Бесконечные пепельные пески терялись в туманной дымке, за которой едва различима была гора Мон-Томб. Простиравшиеся среди дюн на равнине заводи казались отлитыми из потускневшего олова. Воздух, однако, явственно пах морем, издали долетал жалобный писк чаек. Эмма глядела на конунга, машинально теребя на груди концы траурного покрывала. Никогда она еще не видела Ролло столь подавленным.

– Далеко на севере у меня еще есть братья, – негромко проговорил он. – Но мне не суждено встретиться с ними, да и незачем. Мы всегда были чужими, а теперь и подавно. Со смертью Атли я остался совсем один. Одинокая головня в поле гаснет…

У Эммы защемило сердце. Ролло жалел себя. Могучий и неуязвимый лев Нормандии…

Но она не смела жалеть его. Встряхнув головой, она скрестила руки на груди:

– Ты всегда был один. Я не знаю никого, кто бы равнялся с тобой, конунг.

Он слегка повернул к ней лицо, и в его стальных глазах мелькнул огонек – и сейчас же погас. Он снова был неприступен. Тогда она продолжала:

– На самом деле ты не один. Ты вершина. Вокруг тебя – твое королевство, твои люди, твои соратники. У тебя есть я, наконец, и…

Она едва не задохнулась от дерзости своих слов, но Ролло даже не взглянул на нее, лишь поднял ладонь, заставляя ее умолкнуть.

– Ты была последней, кто видел его перед смертью. Как это было?

Эмма опустилась на склон неподалеку и, обхватив колени, поведала о тихой кончине Атли.

– Он умер с улыбкой на устах. Его душа поднялась в небо, подобно чайке. Не о такой смерти мечтаете вы, северяне, однако Атли был христианином и умер, как и подобает христианину, и поверь, это куда лучше, нежели, получив удар железом в кишки, захлебнуться кровью с воинственным ревом. И если ты, Ру, поймешь своего брата, ты пойдешь по его стопам. Он доверил мне правду о предсказании в Упсале – младший брат укажет дорогу старшему, чтобы однажды они смогли встретиться в мире лучшем, чем этот.

Ролло отвернулся и крепко потер ладонью подбородок.

– Уж и не знаю, как это тебе всегда удается и разгневать, и развеселить меня одновременно.

Он произнес это сурово, но у Эммы закружилась голова от безумной надежды. Однако он быстро остудил ее пыл:

– По твоей вине мы расстались с Атли врагами.

– Нет, Ролло. Он все простил. И он так тебя ждал! Ему так много нужно было сказать тебе!

Ролло внимательно вгляделся в нее.

– Что он хотел сказать?

Эмма опустила голову:

– Я не смею. Я не знаю, поверишь ли ты, если это прозвучит из моих уст.

– Говори же!

Эмма умолкла, глядя в туманную даль.

– Не потому ли ты решился заговорить со мной, что Снэфрид уехала из усадьбы?

– Что? – озадаченно спросил Ролло. – Ах да, она поехала прогуляться верхом. Она любит эти серые пески. Странное место, но с ней ничего не случится, она знает здесь каждую пядь.

– Да, ничего не случится с тем, – согласилась Эмма, – кого охраняют темные силы.

Лицо Ролло потемнело:

– В тебе снова говорит ревность.

– Однако сейчас я говорю лишь то, что говорил и Атли. Ведь было же предсказано, что твой брат поможет тебе освободиться от чар? Он просил Бога дать ему сил дождаться тебя. Но не смог…

Какое-то время Ролло молчал, и она видела, как ходят желваки на его скулах.

– Я подумаю над твоими словами.

– Слава Всевышнему!

Он взглянул на нее.

– Порой ты походишь на таран. Но я не крепость. С тобой трудно спорить.

Эмма отбросила край покрывала. Сейчас, в темных одеждах, со спрятанными волосами, она выглядела монахиней. Однако ни у одной монахини Ролло никогда не встречал такого дерзкого взгляда, такого упрямого выражения лица. Эмма набрала пригоршню песка, подержала его на весу и отшвырнула в сторону, а затем заглянула ему прямо в глаза.

– Ты знаешь, Ролло, что мы оба виновны перед Атли. Мы слишком долго дразнили и мучили его. Ты отдал ему меня на словах, но не отдавал на деле. Мы оба не хотели этого брака, и Атли был не в силах устоять против нас обоих. Но если бы и ты, и я имели мужество заглянуть правде в глаза… Да, мы ранили бы его, но не пытали. От раны остается рубец, с которым человек рано или поздно сживается. И Атли справился бы с этим. Рано или поздно он бы нашел утешение. Разве Виберга и дитя в ее чреве не лучшее доказательство тому? Но ведь он мог и в самом деле привязаться к другой женщине, полюбить ее, обрести с ней покой. Мы же не давали ему опомниться, держа его все время на грани исполнения мечты…

– Не говори так! – глухо прорычал Ролло. – Не говори! Я готов был сделать все мыслимое для своего брата!

Губы его задрожали, он коротко застонал, уронив голову на руки.

Эмма приблизилась к нему и, опустившись рядом, материнским движением провела по его волосам.

– Атли был счастлив, имея такого брата. Он не раз говорил мне, что всем в жизни обязан тебе, как говорил и то, – она понизила голос, – что так и не отблагодарил тебя, вернув тебе твою избранницу…

Она внезапно вспыхнула и спрятала лицо в ладонях. Но уже через миг взгляд ее был тверд.

– Мой Ролло, у нас позади такой путь, все так сплетено, что и мечом не разрубить. Неужели мы и впредь будем ставить друг на друга ловушки?

– А что изменилось? – спросил он. – Или я должен благословлять смерть брата, убравшую преграду между тобой и мной?

Она сжала зубы. Казалось, еще миг – и она ударит конунга. Неужели он так ничего и не понял?

– А еще у тебя есть та, что, несмотря на пустое чрево, околдовала тебя. Ты держишься за нее так же крепко, как слепой за свой посох. А я… У меня…

Она отвернулась. Нет, она ничего не скажет. Она и без того втоптала свою гордость в прах. И больше она не сделает ни шагу навстречу.

– Что ты недоговариваешь?

Она встала, отряхивая песок.

– Сегодня я сказала достаточно. Об остальном следует поразмыслить тебе.

Она указала туда, где, колеблясь, сгущались пряди тумана.

– Где-то там, в дюнах, скачет верхом женщина, которую все твои соплеменники, кроме тебя самого, считают врагом Ролло. Но великий конунг никого не желает слушать, а значит, он и в самом деле один.

Она начала спускаться по склону.

– Ты уходишь?

– Мне пора возвращаться на Мон-Томб. Прекрасная Снэфрид не будет довольна, возвратившись и застав меня здесь…

Со Снэфрид ей все же довелось столкнуться, когда в сопровождении Херлауга она возвращалась сквозь туман в монастырь. Они ехали молча, так как Херлауг все еще таил неприязнь к женщине, отвергшей его друга. И все же, когда из тумана возникла Снэфрид и, не сбавляя хода, галопом пронеслась мимо, молодой кормчий заметил:

– Тебе стоит поостеречься ее, Эмма. Снэфрид едва не впала в безумие, узнав, что Атли зовет брата проститься, а значит, ты вскоре получишь свободу распорядиться собой. Оттого-то она и настояла, чтобы Рольв взял ее с собой.

Отстояв мессу у Святого Михаила, Эмма уже собралась было отправиться в отведенную ей келью, как вдруг почувствовала смутное волнение. Ей неудержимо захотелось оказаться в усадьбе Бьерна, и это желание росло с каждой минутой, словно незримая нить влекла ее туда.

«Зачем я вообще уехала? Снэфрид вновь околдует его!»

Это показалось ей вполне разумным объяснением столь навязчивого желания, и она, вдруг засуетившись, выглянула в окно. Туман сгустился еще сильнее, близились сумерки, но Эмма уже знала часы приливов. Времени было достаточно. Она стремглав бросилась вниз, перепрыгивая через ступени, а затем прямо по склону спустилась к хозяйским дворам.

– Седлай моего пони, Радон, да поживее!

Встретив удивленный взгляд монаха, она спросила:

– У меня ведь достаточно времени, чтобы успеть до начала прилива?

Толстяк косо поглядел на нее и поскреб бритый затылок:

– Пожалуй, более часа в твоем распоряжении. Но в эдаком тумане… Я бы сам проводил тебя, госпожа, да отец Лаудомар наложил на меня епитимью, строжайше воспретив покидать пределы Святого Михаила. Однако если ты будешь ехать, держась следов на песке, ты успеешь.

Эмма обмирала от нетерпения, пока он седлал ее белого пони, и, едва он управился, прыгнула в седло и, пришпорив лошадку, умчалась во мглу за воротами монастыря. Надо было спешить, спешить… Разумеется, следовало поторопиться, чтобы успеть достичь твердой земли до начала прилива, но все же какой-то голос внутри вскоре заставил ее натянуть повод. Вокруг зыбкой, непроницаемой стеной стоял туман. Если в спешке она потеряет след и собьется с тропы – сам Господь ей не поможет. С каждым приливом серые дюны меняют очертания. Ориентироваться в сером сумраке становилось все труднее, и Эмме пришлось пустить конька шагом, чтобы не потерять тропу. На пологом склоне одной из дюн она различила причудливую груду бурых водорослей, на которую еще днем обратила внимание, проезжая здесь с Херлаугом. Неподалеку отсюда она встретила Снэфрид, а значит, она уже преодолела большую часть пути. Вперед, вперед!..

Она слегка подогнала лошадку, опасаясь, однако, двигаться слишком быстро. Стояла тишина, и лишь глухое чавканье копыт, скрип седельной кожи да одинокий, глохнущий крик чайки разрывали ее. Эмме вдруг показалось, что она осталась одна в целом мире. Что она делает? Куда она едет и зачем? Разве не поклялась она себе больше ни слова не говорить Ролло, а ждать его решения? И что она скажет, явившись в усадьбу?

Тропа исчезала в тумане. Казалось, ему нет ни конца ни края. Она оглянулась. Не следует ли вернуться? Что за наваждение, почему это происходит с ней?

Вдруг впереди негромко заржала лошадь. Белый пони Эммы ответил ей приветливым ржанием и ускорил шаг. Кто еще мог настолько лишиться рассудка, чтобы в такой час двинуться навстречу приливу?

Темный силуэт вскоре проступил в сером сумраке. В первое мгновение Эмме показалось, что это монах, сидящий верхом.

– Эй, – окликнула девушка. – Отец мой, не проводите ли меня к усадьбе Бьернбе?

Силуэт медленно качнулся ей навстречу. Туман заглушал звуки, и у Эммы вдруг зашевелились волосы на голове. Казалось, незнакомец движется, не касаясь земли. Островерхий капюшон чернел в сумраке, и девушке показалось, что перед нею призрак одного из паломников, чья душа, погубленная пучиной, одиноко скитается среди этих мертвых песков.

От ужаса она не могла издать ни звука и повиновалась движению пони. Однако конек вел себя спокойно. Пофыркивая, он невозмутимо трусил навстречу видению.

«Что со мной? – попыталась овладеть собой Эмма. – Пони почувствовал бы нечисть. И конь… Неужели это Глад?»

Призрак, не открывая лица, приблизился и остановился в десяти локтях. Эмма издала слабый гортанный крик. Из-под черного капюшона на нее глядело бледное, дышащее жутью лицо Белой Ведьмы.

Это длилось бесконечно долгую минуту, пока Эмме не стало трудно дышать. Память пыталась что-то подсказать ей, но было поздно – воздух вокруг стал уплотняться, становясь тверже камня и сжимая ее. Эмма захрипела, откидываясь назад. Глаза Белой Ведьмы сжигали ее… И сейчас же на нее обрушился страшный, ломающий кости, повергающий в прах удар. Она еще успела различить, как пони под ней взвился на дыбы и, храпя, рванулся в сторону, а сама Эмма стала падать в темноту… Откуда-то долетели тонкий, визгливый хохот и дробный перестук копыт уносящегося прочь конька. «Прилив!» – произнес кто-то в ее мозгу, но сознание ее текло, растворяясь, пока не смешалось с сырым беспросветным мраком…

Ролло сидел в задумчивости в отдаленном стабюре усадьбы Бьерна. Раскаленные угли в очаге перед ним слабо потрескивали, по обгорелым головням перебегали быстрые синие язычки.

Когда лестница стабюра заскрипела под тяжелыми шагами, он досадливо поморщился. Ему хотелось побыть в одиночестве.

– Я ведь просил оставить меня в покое, – проговорил он, глядя в упор на склонившегося под низкой притолокой скальда.

– Я пришел сказать, что со Снэфрид творится что-то неладное.

– Что с ней станется? Полдня сегодня она провела верхом.

Бьерн оперся о резной косяк дверей.

– Тебя так мало интересует эта женщина?

Ролло с досадой пошевелил уголья.

– Что же с ней такое?

Бьерн пожал плечами:

– Она бродила в тумане и возвратилась сама не своя, словно хлебнув зелья. Сейчас лежит и стонет.

– Я думаю, Снэфрид скоро оправится. Она никогда не хворает.

Он ожидал, что теперь-то Бьерн уйдет, но тот перешагнул через скамью и уселся по другую сторону очага, подбросив на уголья новое полено.

– Когда ты вознамерился бежать из Норвегии, ты был куда более решителен, Рольв. Сказал и сделал. Мне нравилось это в тебе. Так же непоколебим ты был, когда задумал покорить землю, куда тебя занесло бурей. Но с тех пор твоя решимость затупилась, подобно ножу, долго не извлекаемому из ножен.

Ролло лишь повел бровью.

– Когда мне понадобится твой совет – я обращусь к тебе.

Бьерн замолчал. Он знал по опыту, что Ролло нет смысла убеждать. Окончательное решение он всегда принимает сам. И все же сдерживаться у него не было сил.

– Не дело властителю стали так долго ломать голову из-за калины злата с рыжей гривой. Сделай, что задумал. Полно изводить себя!

Он не ожидал, что Ролло ответит, но тот внезапно заговорил:

– Я слишком хорошо ее знаю. Она прелестна, как песни дочерей Ран, влекущие нас к погибели, но столь же и коварна. Нельзя знать, что ей придет в голову завтра, а в трудную минуту она способна на измену.

Бьерн задумчиво подергал косицу у виска:

– Надо же! Клянусь Тором, мне она казалась славной. Хотя, где ты встречал женщину без хитрости? Это все равно что драккар без паруса.

Он вдруг подмигнул:

– А может, ты и в самом деле не можешь простить рыжей свою распухшую голову?

Взгляд Ролло холодно сверкнул.

– Есть вещи, о которых лучше бы тебе не упоминать, слагатель саг.

– Хорошо, я ухожу, – миролюбиво кивнул Бьерн. Он уже взялся за дверное кольцо, когда бес потянул его за язык: – Она хоть успела сообщить тебе, что носит под передником твоего сына?

Какое-то время Ролло глядел на него, потом резко встал и стремительно шагнул в темноту, едва не налетев на стену, и сейчас же вернулся.

– Это невозможно! Она ничего не сказала!

– Да ну? – Бьерн ухмыльнулся. – Или между вами не было ничего такого, от чего рождаются дети?

Ролло слепо смотрел на огонь.

– Великий Один!

– Это так, – легко согласился Бьерн. – Великий бог битв и мужской мудрости. Да ниспошлет отец богов немного ее в твою долговолосую вершину плеч[41]!

Он нисколько теперь не жалел, что раскрыл тайну Эммы. Прищелкивая пальцами и посмеиваясь, он шел вдоль построек, пока выбежавшая из-за угла Ингрид едва не столкнулась с ним.

– Муж мой, с конем конунга также что-то не в порядке!

– Как? Я ведь говорил этим негодным вшивцам, чтобы они не задерживались на пастбище в такую погоду!

– Они задержались как раз из-за Глада. Говорят, он отбился от табуна, а когда его нашли, был весь в поту и горяч, как после долгой пробежки.

– И только-то?

Бьерн перевел дыхание.

– Добро же, завтра велю всех выпороть – тогда и поразвяжут языки, кто посмел взгромоздиться на благородного скакуна правителя.

Он обнял за плечи свою маленькую жену и зашагал к дому. Что ни говори, а сейчас он был в добром расположении духа. Однако оно мгновенно улетучилось, когда один из пастухов взволнованно сообщил, что к табуну Бьерна прибился белый пони госпожи Эммы.

В первый миг Бьерн не поверил его словам. Огненновласая уехала вместе с Херлаугом еще в полдень. Она была под охраной и сейчас, должно быть, погружена в молитву у себя в келье. Эти неотесанные мужланы что-то напутали. Однако когда он увидел пони, взнузданного и под седлом, у него не осталось сомнений. Это был конек Эммы, Бьерн узнал даже бронзовую налобную пластину под длинной челкой, которую сам же и выковал. Было от чего не на шутку забеспокоиться.

– Следует сообщить Ролло. Не случилось ли беды?

Узнав о происшедшем, Ролло изменился в лице и бросился на конюшню, чтобы осмотреть пони.

– Он весь в мокром иле и песке. Может, сбежал от бестолковых монахов и вернулся в старую конюшню? Ведь он прежде принадлежал тебе, Бьерн?

Скальд не знал, что и думать. На лице Ролло вдруг отразился неподдельный испуг. Бьерн никогда еще не видел друга таким.

– Успокойся, – сказал он. – Когда прилив окончится, я пошлю лодку к Святому Михаилу, и мы узнаем, в чем дело.

– Нет! Ждать нельзя, – Ролло покачал головой. – Она в опасности, я чувствую это.

– Так обычно говорят вещие женщины, – попытался шутить Бьерн, но умолк на полуслове, глядя в сторону притихшего залива. Сердце ничего не подсказывало ему, но он был весьма озадачен.

Ролло вдруг стремглав бросился к дому и сорвал с крюка уздечку. Поняв, что он задумал, Бьерн попытался его удержать:

– Не назовешь разумным того, кто мчится напролом. Мы ничего не можем утверждать, ты же рискуешь не успеть в монастырь, а хуже того – сбиться с пути в тумане.

Но Ролло, оттолкнув его, поспешил к конюшням.

– Что взволновало конунга? – услышал Бьерн позади негромкий голос Снэфрид.

Она стояла, опираясь о крыльцо. Казалось, подуй легчайший бриз – и ей не удержаться на ногах. Бьерн растерянно буркнул, что в усадьбу вернулась оседланная лошадь Эммы без всадницы, и увидел, как Снэфрид нахмурилась. Вокруг ее глаз синели круги, но сама она была угрожающе спокойна.

– Ну и что же?

Ответом ей послужил дробный топот копыт. Ролло пронесся мимо, и Бьерн успел только крикнуть, чтобы он не сбавлял хода, если хочет достичь горы Мон-Томб до того, как тропу покроет вода.

Снэфрид вдруг порывисто шагнула вперед:

– Ваш разум помутили тролли! Сейчас, в дни равноденствия, нет ничего более коварного, чем море. Кто знает, какой новой каверзы ждать от него? Ролло не ведает дороги, ему следовало бы дождаться, пока вода отступит, и тогда…

– Говорят же тебе, он обеспокоен, не случилось ли чего с Эммой!

Похоже, только теперь до нее дошел смысл происходящего. Бьерн увидел, как меняется ее лицо. Рот Снэфрид исказился, от углов губ пролегли наискось глубокие складки, придавая лицу женщины злое и брезгливое выражение. «Сколько же ей лет?» – спросил себя скальд. Ему стало не по себе, ибо перед ним стояла совершенно дряхлая женщина. Даже ее светлые волосы, падающие на глаза, казались седыми космами. Бьерна охватила жуть, и он впервые подумал, что Снэфрид, видно, и впрямь колдунья.

Снэфрид же словно позабыла о его существовании.

– Уехал… – едва слышно проговорила она. – Что же, тогда я больше ничего не смогу сделать – он сам избрал свою судьбу…

Она стала творить быстрые знаки рун в воздухе, но скальд поймал ее запястье.

– Что ты делаешь? Ты закрываешь ему обратный путь!

Недаром он был скальдом и неплохо разбирался в рунах. Но Снэфрид до этого уже не было дела.

– Пусть лучше умрет!.. Вместе с нею… Пусть умрет!

Негромко рыча, она стала вырывать у Бьерна руки. Обычно она была очень сильной, но сейчас Бьерн легко справился с ней. Схватив за кисти, он рывком перебросил ее тело через плечо, отнес в одну из кладовых и запер. Снэфрид рычала, выла, всем телом ударяя в дубовую дверь. Строго-настрого велев домочадцам не выпускать ее ни при каких обстоятельствах, Бьерн кинулся к берегу. Остановился он только у границы дюн. Он не любил серые пески – куда лучше твердая земля или уж морская зыбь. Глаза его пытались проникнуть в мглистую даль. Легкий порыв ветра принес запах свежести. Он дул с моря. Близился прилив…

Ролло несся крупной рысью. В напряженной тишине топот копыт и резкие щелчки стали от порой задевавших друг о друга подков были единственными звуками. Умный конь чувствовал малейшее движение колен всадника. Порой Ролло останавливал его, чтобы оглядеться. Однако в тумане невозможно было что-либо увидеть. Раз и другой он позвал Эмму по имени, моля всех богов, земных и подземных, чтобы она оказалась в аббатстве, ибо мысль о том, что пони сбросил ее и она блуждает в песках, не зная дороги, приводила его в ужас. Нет, ему не следовало оставлять ее одну, она всегда была так беспомощна и вечно попадала впросак. И у нее его сын!

– Эмма! – отчаянно закричал он.

Мгла не ответила, поглотив звук голоса. Ни крика птицы, ни шороха трав. Только безобразный краб боком шарахнулся от копыт коня.

Внезапно он заметил, что сбился с пути. Нигде не было видно следов, один лишь песок и кучи водорослей.

– Проклятие! Где же Мон-Томб?

Глад, до этого мига совершенно спокойный, вдруг поднял голову, с шумом втянул воздух и фыркнул. Теперь Ролло ощутил некое колебание в воздухе. Поднимался ветер, несущий с собой приливные волны. При мысли о том, что он, в сущности, находится на дне моря, Ролло стало не по себе. Все, что ему оставалось, – двинуться по собственным следам назад.

Развернув коня, он пустил его по следу, беспрестанно оглядываясь. «Только бы Эмма оказалась в монастыре!» – отчаянно твердил он, словно молитву. Завтра он увидит ее, прижмет к сердцу и скажет, как она ему нужна. Проклятие! Как он мог помышлять о жизни без нее!

Он почти миновал длинный пологий склон дюны, когда нечто у подножия привлекло его внимание. След на песке! Это был четкий отпечаток подков. Спустя миг он уже убедился, что они принадлежат Гладу. Ни одна из их местных лошадей не оставила бы столь крупных следов. Но они вели в противоположную сторону. Ролло огляделся. Он отчетливо помнил, что не проезжал здесь. К тому же конь шел не спеша, следы были близко расположены друг к другу – он же ни разу не переходил с рыси на шаг.

Конунг огладил обеспокоенного коня:

– Что же это? Как ты сюда попал, дружище?

Конь звенел уздой, встряхивая гривой и переступая с ноги на ногу. В воздухе все сильнее ощущался запах моря. Можно было даже различить едва уловимый рокот прибоя.

Необходимо было спешить, но Ролло все же направился по новому следу. Вскоре, однако, он заметил и нечто иное – след маленькой лошадки, пересекавший следы крупных подков. Он уходил в сторону, но до этого шел параллельно следам крупного коня. Успокаивая храпящего Глада, Ролло двинулся вперед. Вот место, где конь долго стоял, а дальше… Дальше он разглядел отпечатки узких ступней и рыхлую полосу песка, будто что-то волоком тащили по склону. Ему стало не по себе. Отсюда начинался спуск к руслу одной из здешних рек. Прилив здесь мчится вверх по течению особенно быстро. Но ради каких демонов он сворачивает туда коня?

В этот миг налетел сильный порыв ветра, неся влагу и смрад гниющих водорослей. Глад отпрянул, взмыл на дыбы и неистово заржал, но Ролло всем телом навалился на его холку, рванул поводья. Он уже разворачивал коня, когда сквозь клочья разорванного ветром тумана заметил лежащий у плоского камня темный предмет. До него было не более десятка саженей.

– О боги!

Он тронул Глада. Эмма лежала в забытьи, словно спала. В самом опасном месте, в стороне от тропы, на пути приближающегося прилива.

Ролло спрыгнул с седла и подхватил ее на руки. Его вдруг обуял животный страх. Он прижал ее к себе.

– Эмма!!!

Она была теплой – в ней билась жизнь.

Больше ни на что не было времени. Он перекинул неподвижное тело через плечо, поймал за узду пятящегося коня. В следующее мгновение он уже несся прочь, прижимая к груди вновь обретенное сокровище.

Дороги он не знал, но Глад шел сам, и Ролло оставалось лишь положиться на его чутье. Рокот наступающего моря слышался все отчетливее. Воздух дрожал. Откуда-то донесся одинокий удар колокола, и, словно отвечая ему, Эмма тихо застонала.

– Все будет хорошо! – горячо зашептал Ролло. Однако он не был в этом уверен. Человек в этих краях ни в чем не может быть уверен.

Это была бешеная скачка в навалившемся на побережье мраке. Обостренное чутье подгоняло Глада куда лучше хлыста. Он несся, увязая по бабки в глубоком иле, напрягая в отчаянном порыве все силы. Прибой ревел совсем близко, ледяной ветер вновь и вновь налетал из мрака позади. Кто лучше Ролло мог знать, что у подножия Мон-Томб прилив имеет скорость несущейся галопом лошади, а самое главное – он неутомим. Глад же, хоть и был лучшим из коней, какого только знавал Ролло, отягощенный двойной ношей, уступал стихии.

Эмма вновь застонала, тихо и жалобно. Ее голова перекатывалась на плече Ролло, но у него не было времени устраивать ее поудобнее. Помимо своей воли, хотя конь и без того выбивался из сил, он стал подгонять его каблуками. В нем просыпалось отчаяние, какого он не ощущал уже давно. Он чуял за спиной противника, который был беспредельно сильнее его, а в руках он держал то, что ему было сейчас дороже всего – свою женщину и своего ребенка.

Вновь долетел удар колокола. Ветер развеял туман, но Ролло не желал оглядываться. В его голове вертелись обрывки рассказов о страшной гибели паломников, так и не достигших монастыря Святого Михаила. Однако впереди уже маячили светлые изломы известняковых скал. Ролло не знал, что это за берег, но какое это сейчас имело значение? Там была твердая земля, там было спасение!

Взывая к богам, он вновь и вновь пришпоривал Глада, но сплошь покрытый пеной жеребец, завидев спасительный берег, и без того отчаянно стремился к нему, потому что прибой бушевал уже совсем рядом.

– Святой Михаил! – вдруг взмолился Ролло сквозь сцепленные зубы. – Это твоя земля, и если ты не оставишь нас, клянусь жизнью – я дам твоей горе столько, сколько не давал ни один из христиан!

Вода догнала их, окатила пеной ноги коня. В следующий миг она была ему уже выше колен. Глад споткнулся, упал, и Ролло едва не перелетел через его голову. Спустя минуту конь поплыл. Это произошло столь стремительно, что Ролло успел лишь крепче прижать к себе Эмму. Соскользнув со спины Глада, он последовал за ним, вцепившись одной рукой в гриву, другой же стараясь удерживать лицо Эммы над водой. Вода оказалась ледяной, и холод сковывал мышцы, как панцирь, но волна несла их к берегу с огромной скоростью – пока не накрыла гребнем, захлестнула и поволокла по дну в мешанине вращающихся водяных вихрей, тяжелого ила, мелких камней. Все исчезло, и Ролло отпустил гриву Глада, когда почувствовал, что тело девушки забилось в его окаменевших от напряжения объятиях.

«Она захлебнется в беспамятстве, наглотавшись воды с илом!..»

Он снова коснулся дна, чувствуя спиной, как течение тащит его, ударяя о неровности почвы. Но водоворот отступил, и он наконец начал ориентироваться: понял, где верх, а где низ. Зажав рот и нос Эммы ладонью, он с силой оттолкнулся ногами от дна и отчаянно заработал ногами.

Вряд ли они пробыли под водой больше минуты, но теперь оба вырвались на поверхность и смогли глотнуть воздуху. Их несло вперед, вновь накрывало гребнем – и отбрасывало назад, во тьму. Ролло, гребя что есть силы, жадно пил воздух. Эмма кашляла и стонала. Он с трудом удерживал ее над водой. Намокшие сапоги и плащ тянули на дно, еще немного – и застывшие мышцы откажутся служить. Все мысли и чувства Ролло сосредоточились на том, чтобы удержаться на плаву и не отпустить Эмму.

– Вот и ад… – вдруг произнесла она, все еще пребывая в полубессознательном состоянии. Голова ее поникла.

– Никто не стал бы спорить, – отплевываясь, буркнул Ролло и встряхнул ее. – Ну же, Птичка, когда-то мне уже приходилось тащить тебя. Доверься мне, у меня большой опыт…

Пожалуй, он говорил это самому себе, ибо девушка ничего не могла слышать. Разум Ролло впал в странное оцепенение. Их снова несло, и он знал одно – необходимо во что бы то ни стало удержаться на поверхности. Так повторялось снова и снова. Долетевшее сквозь шум волн ржание Глада привело его в себя. Он выдохнул воздух, его окатило волной, и тогда он поплыл с удвоенной силой. Прилив едва не погубил их, но и вынес к берегу. Впереди виднелись склон и темный силуэт коня наверху. Если конь после такой скачки и борьбы выплыл, то и он сможет. У него нет иного выхода.

Пару раз их снова накрыло волной. Теряя силы, Ролло продолжал бороться с тяжестью неподвижного тела девушки и обратным течением. Теперь берег был совсем рядом.

Пенный поток завертел Ролло у берега, пока он не оказался достаточно близко, чтобы ухватиться за выступ скалы. И снова тщетно. Море, как кошка с мышью, играло со своими жертвами, пока Ролло, наконец, не взмолился:

– Эй, преблагой архангел! Или ты забыл, что тебе обещано?

Проклятие, он совершенно не знал, как следует обращаться к этим святым. Лучше бы он посулил обильную жертву Эгиру и Ран.

И в тот же миг волна швырнула его на склон. Он успел схватиться за камень и отчаянно цеплялся за него, пока спадала вода. С новой волной ему удалось подняться немного выше. Тут он и остался, собирая силы для последнего броска. Под ним была земля – настоящая земля, не песок, не водоросли. Теперь он наконец мог разжать закаменевшую руку и на миг отпустить Эмму.

Девушка со стоном втянула воздух и стала надрывно кашлять. Ей необходимо помочь, но сначала… Еще мгновение отдыха.

Кровь шумела в висках, как медное било, грудь конунга судорожно вздымалась. Наконец он открыл глаза, услышав всем телом гул почвы под копытами приближающегося Глада. Значит, они спасены, все трое… Ролло улыбнулся, вглядываясь в темную высь.

– Святой Михаил, а ты, оказывается, парень хоть куда! С тобой можно иметь дело.

Эмма опять пошевелилась и немного приподнялась. Он услышал, как стучат от холода ее зубы.

– Где я?

– Со мной.

Кажется, только теперь она начала что-то понимать. Она попробовала повернуться – и изо рта у нее хлынула соленая вода. Это окончательно привело ее в себя. Продолжая сдавленно постанывать, Эмма села и наконец узнала его.

– Ролло?

– Кто же еще? Твое свидание с ангелами придется немного отложить.

Он встал на четвереньки и принялся помогать ей подняться. Пожалуй, сейчас она чувствовала себя даже лучше, чем он. Ролло улыбнулся, поймав в темноте взгляд ее огромных глаз, и ласково коснулся щеки Эммы. Она прошла через все – именно такая мать и нужна его сыну. И все же Ролло опасался за нее.

– Как ты себя чувствуешь?

Она все еще казалась оглушенной, дрожа в своей промокшей насквозь одежде.

– Как в ледяной преисподней.

– У тебя ничего не болит?

– Затылок. И горло горит как в огне.

– Ну, это пустое, – улыбнулся Ролло. – Не будешь больше укладываться спать на дороге у прилива.

У Эммы вдруг расширились глаза. Недоуменное выражение сменилось испугом:

– Боже мой, Ролло!

Она прильнула к нему.

– Останься со мной, останься! Иначе снова придет она.

– Кто?

– Снэфрид.

Ролло затряс головой. При чем тут Снэфрид? Хорошо, все это потом. Главное сейчас – понять, где они, и решить, что делать дальше.

Осмотревшись, он понял, что все обстоит не так уж плохо. Тумана больше не было, и неподалеку он видел кромку леса, возвышающуюся над известняковым откосом. Ролло знал это место. Где-то поблизости должна находиться хижина, в которой ночуют паломники, дожидаясь отлива. Он усадил Эмму в седло и, ведя Глада под уздцы, медленно двинулся вдоль берега.

Бревенчатое строение стояло на невысоких сваях, чтобы его не заносило песком. Внутри было темно, и Ролло крепко ушибся о выступ очага. Тогда он стал шарить в темноте, пока не обнаружил кремень и трут. У паломников вошло в обычай заботиться о тех, кто придет следом, и они не забывали оставить после себя необходимое для продрогших путников. Ролло с благодарностью подумал об этих людях, когда высек огонь и увидел сложенные у очага хворост и завитки бересты. Что ж, огонь у них есть, а это главное. Согреться сейчас – вопрос жизни.

Эмма без сил опустилась на скамью у стены. Здесь лежали сухие водоросли, а в изголовье – свернутые овчины. Она блаженно прикорнула на них, но Ролло не дал ей уснуть. Покрикивая и бранясь, он сейчас же оказался рядом, встряхнул ее и принялся стаскивать с нее мокрую одежду, пока не раздел донага, а уж затем стал растирать ее кожу так, что у нее потемнело в глазах. Застывшая в жилах кровь побежала быстрее, перестали стучать зубы, и Эмма ощутила живительное тепло. «Лишь бы это не повредило ребенку», – подумала она, но чувствовала она себя гораздо лучше, чем приходилось ожидать.

– Эй, эй, потише! Я ведь знаю, что ты можешь быть и поласковее!

Конунг засмеялся. Если она ворчит – значит, дело идет на лад. Его жесткая теплая ладонь медленнее прошлась по ее спине, изгибу талии, ягодицам.

– Так тебе больше по нраву?

Она стремительно оглянулась через плечо, но он уже набросил на нее овчину.

– Думаю, в ней полным-полно блох, но тебе надо как следует согреться.

Эмма улыбнулась, упершись подбородком в сложенные ладони и глядя на отблески разгоравшегося очага на бревенчатой стене. Несмотря ни на что, сейчас ей было не так уж и плохо. Однако едва Ролло шагнул к двери, она вскочила:

– Ради всего святого, не оставляй меня одну!

Он вернулся к ней и поплотнее укутал в мех.

– Я никуда не уйду.

Она слышала, как Ролло возится с Гладом за стеной, но все же вздохнула облегченно, когда он вернулся в хижину, закашлявшись от дыма. Очаг топился по-черному, но приоткрыть дверь он не решался, чтобы сберечь тепло. Сбросив мокрую куртку, Ролло стал шарить на полке у стены и вскоре пришел в отличное расположение духа, когда обнаружил там несколько лепешек и кусок копченого сыра.

– Поистине, эти христиане – добрые люди.

– Не вам чета, язычникам. Так что тебе есть о чем поразмыслить.

Ролло расхохотался в ответ на ее замечание.

Сухие пресные лепешки показались ему восхитительными, как самое изысканное блюдо. Сыр он обжарил на огне, и когда тот достаточно размягчился, предложил Эмме с куском лепешки.

– Ешь, тебе нужны силы.

Он двигался у огня, подкладывая хворост, а Эмма, совершенно согревшись, с улыбкой наблюдала за ним. Бог мой, так вот что такое, оказывается, счастье! Ей не верилось, что еще недавно ей грозила гибель, что она была за гранью отчаяния. Она испытывала нежность к Ролло, даже когда видела, как он тыльной стороной ладони отирает слезящиеся от дыма глаза. Когда же он поднялся и, расправляя суставы, вскинул руки и его мускулы мощно и свободно заиграли под блестящей кожей, блаженная расслабленность сменилась горячим, почти мучительным напряжением, сбивчивым стуком сердца. Ей нестерпимо захотелось, чтобы он приблизился и обнял ее, но Ролло не оглянулся, и Эмма закрыла глаза, чтобы не видеть его, сдерживая ставшее вдруг прерывистым дыхание. И сейчас же услышала его спокойный голос:

– А теперь расскажи, что случилось. Я нашел тебя без чувств, среди дюн.

Ее словно окатило ледяной водой. Страшный призрак в тумане… Сердце дрогнуло и оборвалось. Ролло шагнул к ней и опустился в ногах ее постели. Мелькнула мгновенная мысль – так или иначе, но он не поверит, не сможет поверить.

– Я жду.

Он почувствовал, как она вздрогнула. Глаза Эммы, блестевшие в полумраке, остановились, и он снова увидел в них страх.

– Она была там, в тумане.

– Кто?

– Белая Ведьма.

Эмма перевернулась на спину и стукнула кулачком по шершавой стене.

– Это она была там, подстерегая меня…

И, сбиваясь и всхлипывая, Эмма все рассказала Ролло, добавив:

– Я знаю, ты вправе не верить мне, ты всегда защищаешь ее, но клянусь всем, что только есть святого для нас обоих, – я не произнесла сейчас ни единого слова лжи.

Ролло сидел, размышляя. Он знал, что Снэфрид действительно ненавидит Эмму, и это открылось ему давно, знал он также, что она коварна как женщина и беспощадна как воин. Снэфрид не была ревнива, но и он никогда не был настолько увлечен кем-либо, чтобы позабыть о Снэфрид. И хотя он ни словом не обмолвился, что судьба может их разлучить, его жена могла понять это прежде него. О ней всегда ходили самые невероятные толки, он же не желал в них верить, оберегая ее, – и это была его прямая обязанность. Но любил ли он ее? Он не мог устоять против ее поразительной красоты, во всем же ином его связывало только чувство долга перед ней. Долгая жизнь порождает привычку, и он никогда всерьез не задумывался, кто же она на самом деле, дочь финского ярла Сваси. Когда-то он сказал ей, что никогда не оставит ее. Он был верен брачному обету, однако Снэфрид не настолько глупа, чтобы не понимать, что ему необходим наследник. Обычное дело – супруги расходятся, если боги не дали им потомства. Но он уверил жену, что все, чем он владеет, достанется детям его брата. Но теперь Атли не стало, и Снэфрид знает, что ничто больше не удержит их вместе, и видит соперницу в Эмме. Но было и другое. «Я промахнулась», – сказала она, когда Эмма едва не погибла на охоте. «Твоя жена хотела извести меня чарами. Бран подтвердит мои слова», – заявила Эмма, едва встав с одра болезни в Руане. Но он ничего не желал слушать, ибо ни разу Снэфрид не была поймана с поличным. Так было и теперь.

– Все, что ты говоришь, весьма странно, Эмма, – медленно проговорил он, – ибо Снэфрид весь вечер никуда не выходила, поскольку слегка занемогла.

Эмма едва не расплакалась.

– Ну почему ты мне не веришь? Она околдовала тебя, все рассчитав наперед. Я осталась бы под волнами прилива, и никто бы и помыслом не согрешил на нее.

След узкой ноги, тело Эммы, которое волокли по песку туда, где его никто не сможет обнаружить… Это было не наваждение – он видел это сам. У него перехватило дыхание, когда он подумал, что могло бы произойти, если бы пони не вернулся в старую конюшню, если бы Бьерн уговорил его ждать утра, если бы он не смог найти ее в тумане…

Он вдруг с такой силой привлек ее к себе, что Эмма охнула.

– Нет! Нет! Только не это… – едва не стонал он, зарываясь лицом в ее ставшие жесткими от соли и ила волосы.

Ей стало больно, потому что сейчас он не владел собой. Он был словно дитя, испуганное возможностью лишиться самого дорогого.

– Ролло, – шепнула она. – Ты искал меня?.. Стало быть, ты любишь меня?

Но нет – никогда она его не понимала. Ролло вдруг отпрянул и рассерженно проговорил:

– Разве моя вина, что ты без конца попадаешь в переделки, а все твои синяки достаются мне?

Это было правдой, но она улыбалась.

– Значит, ты любил меня еще до того, как понял это. Но почему я с самого начала не догадалась об этом?

– Не дразни меня, рыжая! – пригрозил Ролло. Но за его суровым взглядом прятался смех. – Не мог же я позволить, чтобы море погубило тебя и моего сына.

Она на миг смешалась, но затем на ее щеке появилась ямочка:

– Я догадываюсь, кто проболтался.

– Разве многоречивый скальд способен что-либо держать в секрете?

Эмма смотрела на его лицо, склоненное к ней, на его длинные волосы, падающие вдоль скул.

– Довольно шутить, Ру. Пора бы нам подумать о завтрашнем дне. Я принцесса франков, а ты правитель огромного края. И рождение такого ребенка тоже кое-что значит.

– Ты хочешь сказать, что жаждешь стать моей супругой?

– Я хочу сказать, что у меня есть надежда, что прилив у подножия Мон-Томб немного освежил твой разгоряченный разум.

– Это значит, что, избавившись от чар, я должен сделать тебя королевой Нормандии, приняв перед тем христианство?

Он шутил, но этот вопрос многое значил для нее. Однако прежде чем она успела возразить, Ролло склонился и припал к ее губам, и она с не меньшим пылом обняла его. Все мысли исчезли, остался лишь восторг от ощущения его близости – и любовь.

Когда к полудню следующего дня их разыскал Бьерн со своими людьми, они сладко спали, прижавшись друг к другу.

– Взял бы вас Локи! – взревел Бьерн, в ярости хлеща бичом по стенам и словно не замечая их наготы. – Я едва с ума не сошел в эту ночь! А когда вас не оказалось и в монастыре, я готов был распорядиться готовить тризну по великому конунгу. Хорошо еще, что мне пришла в голову мысль объехать побережье залива.

Эмма пряталась за спиной Ролло.

– Пусть он выйдет!

Ролло отчаянно чесался спросонья.

– Знаешь, Серебряный Плащ, на этой лежанке на нас набросилось целое воинство блох. Ты бы вышел, пока пяток их отрядов не занялся твоей особой.

Бьерн без улыбки покинул хижину. Однако когда Ролло через какое-то время показался в дверях, скальд уже пребывал в приподнятом настроении, оглашая тут же сложенную вису о том, как боги хранят своего избранника. Херлауг и сопровождавшие его люди не дали ее окончить, приветственно загремев оружием, словно конунг только что вернулся с поля битвы.

Ролло велел им доставить в монастырь на Мон-Томб Эмму, а сам ускакал с Бьерном в усадьбу. Скальд не догадывался, отчего столь суров конунг, пока тот не осведомился о Снэфрид:

– Была ли она обеспокоена моим отсутствием?

Бьерн натянул повод, заставляя лошадь перейти с рыси на шаг, Ролло тоже придержал Глада.

– В чем дело?

– Рольв, ей было не до того.

Это было странно, но Ролло испытал облегчение.

– У меня с ней будет нелегкий разговор – да пошлет мне Один мудрости и красноречия.

– Ты хочешь сказать, что прилив вымыл ил из твоей головы и ты принял какое-то решение?

Ролло рассмеялся:

– Почти то же самое сказала мне и Эмма.

Бьерн, однако, остался серьезен.

– Клянусь богами, я никогда не был недругом Снэфрид, но Эмма сразу пришлась мне по сердцу, хоть она и христианка. И все же, если ты пойдешь на разрыв с Лебяжьебелой, ты приобретешь в ее лице заклятого врага.

Ролло кивнул:

– Да, она всегда была воительницей, и ее стоит за это уважать.

– Не об этом веду я речь.

И Бьерн поведал конунгу о странном поведении Снэфрид вчерашним вечером и о том, как она твердила, что ни Ролло, ни рыжая больше никогда не вернутся. Не позабыл он и о том, что вчера пастухи долго не могли отыскать Глада и были так этим напуганы, что пригнали коней позже обычного. Один из них утверждает, что видел закутанную в плащ фигуру вблизи пастбища и решил было, что это конокрад, но тут же заметил и самого Глада, а загадочная фигура исчезла в тумане, и он решил, что ему все это померещилось.

Ролло выслушал его в полном молчании. Итак, рыжая Птичка не ошиблась, как не ошибалась она и ранее. Он же упрямо не желал в это верить. И знал причину. Тот день, когда он поверит, станет последним для них со Снэфрид. Ему придется взглянуть в ее прекрасные колдовские глаза и сказать, что между ними все кончено. Что ж, она была ему хорошей женой. Снэфрид Сванхвит, королева, бежавшая из Норвегии… Она умна, но опасна и кровожадна. Однако, испытывая гнев на нее за то, что она намеревалась сделать с Эммой и его сыном, Ролло странным образом понимал эту женщину и, пожалуй, жалел. Снэфрид боролась до конца, даже осознав, что после смерти Атли ему придется взять другую жену. Таков закон – правитель должен оставить наследника. И хоть у него и были другие дети и он мог указать на любого из них – его ярлы, у каждого из которых была своя дружина, вовсе не поторопились бы принести присягу бастарду. Ролло подчинил их, но он король по праву силы, и ему необходимо продлить свой род. Кровь Локи! Он вдруг понял, что убеждает самого себя. Разве он все не решил уже тогда, когда бросился навстречу приливу? В тот момент он рисковал не только жизнью, но и делом всей этой жизни, королевством и людьми, с чистым сердцем присягнувшими ему. Но что значила для него в тот миг Нормандия? Глупец он или его вели сами боги, позволив спасти его избранницу и дитя? Почему он колеблется, разве не было в его жизни задач посложнее, чем начистоту поговорить с женщиной? В то же время он знал, как трудно будет взглянуть ей в лицо и сказать, что она совершила ошибку, отказавшись много лет назад от короны Норвегии ради него, Ролло, сына Ролло.

Он нашел Снэфрид там, где ее запер Бьерн. Неласково покосившись на скальда, Ролло отпер дверь и окликнул ее, но женщина даже не пошевелилась. Она стояла, прислонившись к бревенчатой стене в темном углу, где были развешаны сети, переметы и прочие рыбацкие снасти. Тогда Ролло вошел, придвинул ногой обрубок бревна и прочно уселся на нем.

– Ты знала, Сванхвит, что рано или поздно это должно было произойти. Я старался оставаться верным своему слову столько, сколько это было возможно.

Она не отвечала. Ролло не мог разглядеть ее лица в полумраке, но, возможно, это было и к лучшему, ибо в нем боролись два чувства – сострадание и гнев.

– В Норвегии принято, если роду грозит угасание, чтобы мужчина брал в дом новую жену. Прежде я не хотел этого делать, но теперь время пришло. Ты всегда была мудрой женщиной, Сванхвит, и должна понять меня.

По-прежнему ответом ему служило молчание. Это становилось невыносимым, но Ролло заставил себя говорить, хотя и не был уверен, что слова его возымеют желаемое действие. Он заявил, что оставляет Снэфрид ее владения, изрядно увеличив их. Она по-прежнему будет богатой и могущественной. Она несказанно красива, и если захочет, то всегда найдет себе мужа. Если же она пожелает покинуть эту землю, которая столь нелюбезна ее сердцу, он даст ей людей и кораблей столько, сколько она пожелает.

– А если я останусь, кем я буду для тебя? – наконец выговорила она, с трудом шевеля губами.

Ролло откинул упавшие на глаза волосы.

– Я буду навещать тебя, но ты будешь мне только добрым другом.

Снэфрид вдруг пронзительно рассмеялась и сейчас же умолкла.

– Неужели ты думаешь, что я соглашусь на крохи после того, как владела пиршественным столом?

– Но разве ты можешь предложить мне что-то иное?

Снэфрид вновь промолчала.

– Клянусь Одином, тебе все ведомо и без моих слов. И не моя вина, что у нас нет детей, ибо я всегда любил тебя и исполнял все, что надлежит супругу.

– Ты любил меня? Не стоит унижать себя ложью, Рольв! Ты любил меня только однажды, много лет назад, когда в ночь Йоля я покинула с тобой усадьбу Харальда, моего мужа. Я навеки запомнила, как ты смотрел на меня тогда. Но вся твоя любовь и нежность покоились на желании отомстить твоему врагу, конунгу Харальду.

Ролло напряженно глядел прямо перед собой.

– Плохо же ты знаешь меня, Лебяжьебелая. Если я завладел тобой только ради мести, вряд ли бы ты так долго оставалась моей королевой. Мы давно уже стали чужими, и ни одного из нас не занимало, что на душе у другого. Я не знал, чем ты живешь в своей башне, а ты была чужда всем моим делам в Нормандии. Мы сходились, как волки по весне, – ради случки. Однако ты не права, когда говоришь, что я не любил тебя. Ибо если в моем сердце и сейчас нет чувства к тебе, разве стал бы я говорить с тобой после того, как ты попыталась погубить женщину, которая дорога мне и носит мое дитя?

Снэфрид вдруг так громко заскрипела зубами, что у Ролло по спине поползли мурашки. Тяжело дыша, она немного приблизилась. В сером сумраке он разглядел ее искаженное ненавистью лицо. Эта женщина была стара и безобразна. Лучше бы он никогда не увидел ее такой. Ее голос был глухим и срывающимся от ярости.

– Разве ты, Рольв, не убивал своих врагов? Эта рыжая – мой злейший враг. Сегодня ты спас ее, и тогда я возненавидела и тебя. Я признаю, что страстно желала, чтобы море, придя сюда, сделало меня вдовой.

– Мне хотелось бы сохранить уважение к женщине, которую я столько лет звал своей женой, – проговорил Ролло. – Сейчас ты кажешься мне жалкой.

– Жалкой? – Снэфрид тяжело задышала. – Что ж, выходит, и ты вовсе не знаешь меня, сын Пешехода. Но я клянусь, что отныне стану твоим проклятием, смертельной опасностью, что будет красться за тобой по пятам. У меня хватит терпения дождаться своего часа, и тебе лучше убить меня сейчас и с еще обагренными моей кровью руками взять себе новую жену, чем дожить до дня, когда ты вспомнишь мои слова и взвоешь по-волчьи!

– Мне жаль тебя, женщина, – вновь повторил Ролло, и в ту же секунду Снэфрид кинулась на него. Он был поражен, насколько она оказалась сильной, однако все же он справился с ней и опрокинул навзничь на утоптанный пол кладовой. Все тело Снэфрид рванулось к нему, и вдруг она поцеловала его. Поцелуй был, как змеиный укус. Ролло резко откинул голову и поднялся. Только теперь он ощутил холод в спине. Он слышал, как она урчит, словно голодный зверь, видел, как настороженно блестят в темноте ее глаза, а жилы на ее напряженно изогнутой шее вздулись и потемнели. Его охватило отвращение. А следом за ним пришла грусть. Снэфрид возбужденно дышала, когда он оторвал от себя ее скрюченные пальцы.

– Ну же, Рольв… – задыхаясь, бормотала она.

Но Ролло, никогда прежде и не помышлявший, что может устоять перед ее зовом, сейчас смотрел с холодным любопытством. И хотя в пустой кладовой было полутемно, Снэфрид вмиг почувствовала эту перемену. Страстная дрожь ушла, и на Ролло снова пахнуло холодом, словно из бездны. Он медленно поднялся. Все, что было связано с этой женщиной, умерло, исчезла даже жалость. Осталась только горечь от мысли, что он так бесконечно долго заблуждался.

– Это был наш последний разговор, женщина. Сейчас я отправляюсь в монастырь, ты же должна приступить к сборам. Завтра ты покинешь эти места. Я не отказываюсь от своих слов – ты вольна плыть, куда заблагорассудится.

Когда он вышел, Снэфрид села и, мерно раскачиваясь, прорычала:

– Я отомщу. Клянусь всей кровью, что омыла мою плоть, я отомщу…

В свете дня Ролло почувствовал, что с плеч его упала тяжкая ноша. Словно, снова одолев мутную мглу, он жадно пил полный запахов весны воздух. И сейчас же ему захотелось увидеть Эмму. Поэтому, едва обменявшись словами с Бьерном и отдав необходимые распоряжения в отношении Снэфрид, он вскочил на Глада и поскакал по влажным пескам в сторону Мон-Томб.

Ему не верилось, что вчера это место грозило ему гибелью. Волнистые пески вновь изменили свои очертания, заводи в низинах искрились алмазной рябью, средь мокрых водорослей бродили чайки, выискивали морских червей. Крабов было великое множество, и Ролло невольно поежился, представив, что эти безобразные существа, которыми он не прочь был полакомиться, могли ночью устроить пиршество на его костях. Однако мрачные мысли рассеялись, едва он догнал небольшую группу всадников, среди которых была и Эмма.

– Мы не могли заставить ее ехать быстрее, – пояснил Херлауг. – Она останавливалась через каждые пять шагов и оглядывалась назад.

Эмма и в самом деле была встревожена, понимая, что в разговоре Ролло с женой решается и ее судьба. Однако сейчас, когда он оказался рядом и она увидела его ласковую улыбку, ей почудилось, что весь мир принадлежит ей. Она протянула к нему руки, и в следующий миг они скакали уже далеко впереди своей свиты.

– Я привезу тебя в Руан как жену и королеву, – негромко сказал Ролло, когда они, уже сбавив ход, приближались к подножию оплота великого святого.

Эмма, покачиваясь в седле, слушала его как зачарованная. На горе Мон-Томб, окруженной легкой дымкой, звонили колокола. Ролло отвел горящую на солнце легкую прядь с ее лба, откровенно любуясь возлюбленной.

– Там, в моей столице, мы созовем мой народ на свадебный пир и на виду у всех выпьем брачную чашу. Мой наследник должен родиться в законном браке, вот и выходит, что ты все-таки добилась своего, рыжая.

Внезапно у Эммы изменилось выражение лица. Она надменно вздернула подбородок и проговорила:

– Ты кое-что упустил из виду, Роллон Нормандский. Как-никак, я франкская принцесса и христианка. И если я соглашусь осушить твою брачную чашу, то и ты должен венчаться со мной перед алтарем. А для этого тебе придется принять крещение.

Ролло опешил, глядя на нее.

– Однако, женщина, твой аппетит не имеет границ. Мало того, что я готов жениться на столь сварливой особе только ради того, чтобы малыш в ее чреве получил законного отца, она тут же норовит погрузить меня в купель.

Эмма видела, что он шутит, но ей было вовсе не до шуток.

– В противном случае наше дитя не признают законным франкские соседи, Ролло. Ты живешь среди христианских государей, и рано или поздно тебе придется сойтись с ними в вере.

Ролло почувствовал, что после разрыва со Снэфрид ему не выдержать еще и ссоры с Эммой. И хотя в глубине души он счел ее неблагодарной, сцепив зубы, весь остаток пути он слушал, как Эмма повествует о Готфриде и Гизелле Лотарингской, приводя примеры иных крестившихся язычников, начиная едва ли не с франкского короля Хлодвига и закончив упоминанием о его собственном ярле Бране-Беренгаре, который стал куда удачливее, приняв крещение, а жена его родила прекрасного сына.

– Ты и без этого родишь мне здорового сына, – кивнул Ролло. – Властитель битв благоволит ко мне, и у меня должен быть именно сын – воин и наследник.

– А если родится дочь?

Ролло вздохнул:

– Что ж, тогда, чтобы не ударить в грязь лицом в следующий раз, я, по примеру Беренгара, приму крещение.

Эмма просияла и заявила, что в таком случае она постарается, чтобы первой была девочка, и тогда она наконец спасет заблудшую душу своего язычника, а уж затем…

– Святой Михаил! – не выдержал наконец Ролло. – Есть ли на земле сила, способная заставить эту женщину помолчать?

Повернув ее к себе, он закрыл ее рот поцелуем, и они не отрывались друг от друга, пока не оказались у самых врат монастыря, на виду у оторопело взирающих на них монахов во главе с отцом Лаудомаром…

Примечания

1

Торжественное скандинавское иносказание (кенинг), означающее «меч».

2

Кровь.

3

Кнорр– торговое палубное судно скандинавов, более вместительное, но менее быстроходное, нежели боевые корабли – драккары.

4

То есть женщина.

5

Золота.

6

Хель – подземное царство мертвых у древних скандинавов, а также имя его владычицы-великанши.

7

Рыжебородый – бог войны Тор.

8

Пекторал – богато декорированная нагрудная пряжка.

9

Асы – верховные божества в Скандинавии.

10

Годи – жрец у древних скандинавов, обладавший властью в своей округе.

11

Эйнхерий – герой, взятый Одином в Валгаллу.

12

Абака – плита, составляющая верхнюю часть капители колонны.

13

Фьеф – феодальное поместье с господским двором.

14

Майордом – правитель дворца.

15

Андхриммир – имя повара в Валгалле.

16

Дети Хеймдаля – люди.

17

Мудрые девы – норны, богини, прядущие нить людских судеб.

18

Эгир – повелитель моря, великан.

19

Солнцу.

20

Секир.

21

Мунин – один из воронов Одина; пища Мунина – трупы.

22

Один.

23

Священные роды – боги.

24

Ведьмой.

25

Правителем.

26

Женщиной.

27

Омолаживающие яблоки богини Идун.

28

Старое галльское название Сены.

29

В 732 г. близ города Пуатье франкские войска под командованием Карла Мартелла разбили арабское войско, вторгшееся с Пиренейского полуострова, остановив тем самым дальнейшее продвижение мусульман в Европу.

30

Архивольт – резной бордюр арки двери или оконного проема.

31

Солид – римская золотая монета; сорок серебряных денариев составляли один солид.

32

Норвегии.

33

По легенде – кольцо, проклятое карликом Андвари и приносящее беды всем, кто им владеет.

34

Стабюр – отдельно стоящее сооружение на сваях или четырех камнях. Под крышей – жилое помещение, внизу, в подклети, хранились запасы продовольствия. Обычно наверх вела наружная лестница.

35

Кобольды – духи домашнего очага, напоминающие повадками домовых.

36

Байокасли – древние кельтские племена.

37

В области Байе Карл Великий поселил изгнанных им с родины саксов.

38

Тун – середина главного двора в усадьбе.

39

То есть гномам. Норманны считали гномов непревзойденными мастерами кузнечного дела.

40

Вороны, птицы Одина, летают весь день, а с наступлением сумерек опускаются на плечо хозяина и сообщают обо всем, что видели.

41

Голову.

Content

Симона Вилар
Принцесса викингов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания