Олег Овчинников

Семь грехов радуги

ЦВЕТ НУЛЕВОЙ. ПОКА ЕСТЕСТВЕННЫЙ

Места мы заняли в третьем ряду, вровень со сценой, которая возносилась над зрительным залом метра на полтора. Сядь мы ближе, пришлось бы постоянно задирать голову, чтобы уследить за действом. Впрочем, пока следить не за чем. Сцена пуста, музыканты ушли и унесли с собой инструменты. Только барабанщик доверчиво оставил без присмотра свою ударную установку, понадеялся, должно быть, что никто не покусится на нее в силу малой транспортабельности. Пустые микрофонные стойки изогнулись журавлями, глубоким поклоном провожая покинувших зал зрителей. Пара опрокинутых колонок валялась на исшарканном полу, значит, концерт удался.

Вот только меня на нем не было.

Маришка предусмотрительно села рядом с проходом, чтобы «спрыснуть по-тихому, если что». Я опустился слева, а место по другую сторону от меня уже занимал какой-то средней выбритости тип в болотного цвета джинсах и черной кожаной куртке. При нашем приближении тип ничего не сказал, но покосился на нас так, что я невольно спросил:

– Не занято?

Вопрос прозвучал глупо. Зал был практически пуст и казался вымершим.

– Нет, – ответил тип и положил руки на сумку, которую держал на коленях. – Вакантно.

– Начну храпеть – толкни в бок, – шепнула Маришка. – Только нежно.

– А если начнется что-нибудь интересное? – спрашиваю.

– Толкни два раза. Хотя не думаю…

Она откинулась на спинку, вытянув ноги под сиденье впереди стоящего кресла.

Умеют же некоторые везде устроиться с максимальным комфортом! Уютный дом – под каждым кустом!

Через пару минут после нас подошли двое. Затем показался еще один – щупленький мужичок среднего возраста, все остальное – рост, телосложение – ниже среднего, на носу – очки. Типичный «интель».

Тип, сидящий слева, каждого вновь пришедшего встречал одинаково недобрым взглядом и провожал до места посадки. Так сопровождает самолеты служба наземного наблюдения. В нелетную погоду.

Когда в зале появилась немолодая женщина с двумя тяжелыми бесформенными пакетами в руках, у типа вырвалось чуть слышное:

– Господи! Сколько же идиотов вокруг!

Сказано было шепотом, практически про себя, но я услышал. И потому спросил:

– Вы кого имеете в виду?

Тип обернулся и уставился на меня. Серые глаза прищурены, закушен вислый левый ус.

– Не волнуйтесь, не вас, – успокоил. – Вам, похоже, просто спать негде. – Кивнул в сторону Маришки. – Я про тех, кто приходит в такие места сознательно. Кто сам обманываться рад… – Подумав, добавил: – Копирайт – Пушкин.

– Уверены, что сознательно? – спрашиваю. – Может, они тоже забрели сюда случайно?

– Если бы! Некоторые здесь явно не по первому разу. Взгляните вон на тех пигалиц!

Я взглянул. В том же ряду, что и мы, только через проход о чем-то ворковали две девушки допризывного возраста или, как их называет Маришка, teen-ки. «Затянуло бурой teen-кой…» Каждая держала перед собой по пудренице или румянице и, вперившись в маленькое зеркальце, то ли перемигивалась с подругой, то ли рассматривала пространство зала за своей спиной. Обе teen-ки чувствовали себя вполне уютно. Как дома.

– Пудреницы для мозгов! – высказался сосед. – Правда, таких немного. Видимо, организация из новых. По крайней мере я о ней раньше не слышал.

– А вы в таком случае что здесь делаете? – интересуюсь.

Тип перестал жевать ус, расправил пальцами.

– Материал собираю. О тоталитарных сектах.

– Для диссертации?

– Для романа.

Я посмотрел на собеседника с несколько большим интересом. Вот они какие, оказывается.

– Инженер душ человеческих? – спрашиваю.

– Скорее, санитар.

Лаконичность его ответов слегка раздражала. Должно быть, рядом со мной сидел настоящий мастер диалога. Пришлось задать банальный вопрос:

– От чего лечить собираетесь?

– Как обычно. От глупости. Тупости. Ханжества.

– Чванства, – сладко зевнув, произнесла Маришка, не открывая глаз.

– Что? – не понял писатель.

– Я спросила, много ли у вас книжек.

– Вообще-то не очень. – Писатель, поколебавшись, расстегнул сумочку на коленях, с заметным усилием извлек толстую пачку переплетенных распечатанных на принтере листов. На вид – вдвое больше сумочки и в полкило весом. – Вот. Сегодня из издательства вернули.

На титульном листе крупно выведено начало заглавия «Обреченый на…», остальное скрыто рукой писателя. Вторая «н» в слове «обреченный» вписана красной шариковой ручкой.

– Велели исправить и дополнить? – спрашиваю.

Писатель пожал плечом.

– Просто вернули.

– А другие – нормальные книжки у вас есть? – не слишком тактично поинтересовалась Маришка.

– Пока нет.

Маришка потянулась, простирая руки далеко за голову, а ноги устремляя еще дальше, чуть ли не до сидений первого ряда. Конечно, станет она спать, когда рядом есть кто-то, кого можно безбоязненно поставить на место. Совершенно безбоязненно. В моем понимании писатель – человек смирный, если и закатает кого в асфальт, то только в собственном воображении.

– Тогда вы не писатель, – Маришка мило улыбается. – Вы – рукописец!

– Писатель – тот, кто пишет, а не тот, кто издается. – Мой сосед снова закусывает ус. По виду его неясно, задет он или просто голоден.

– Вы открываете мне глаза! – Зеленые глаза и вправду широко распахиваются. Ресницы наивно трепещут. – Выходит, до сих пор я читала кого-то не того. Вероятно, издателей.

Я криво усмехнулся – обращенная к соседу половина лица осталась бесстрастной.

Писатель, промучавшись с минуту, убрал непризнанный шедевр в сумочку и стал снимать куртку. Причем так неспешно и вертляво – и конечно же нарочно! – что я успел разглядеть показавшуюся из-под нее темно-синюю толстовку во всех подробностях: и надпись «Русская фантастика» на левой груди, и напыленную белой краской картинку во всю спину. На ней землянин и инопланетянин, оба в скафандрах, дружелюбно улыбаясь, пожимали друг другу руки. Правда, инопланетянина я сначала ошибочно принял за негра. Или, как их называет Маришка, когда ей доверяют читать новости, «представителя темнокожего населения планеты». Слишком уж рожки на голове пришельца напоминали завитые солнечными лучами кудряшки.

Фантастику я, в принципе, уважаю. Поэтому, когда писатель закончил демонстрацию весенней одежды и сел, я примирительно спросил:

– А вы уверены, что то, куда нас пригласили – тоталитарная секта?

– Абсолютно. В Москве других нет, – авторитетно подтвердил он. – Полный контроль над членами организации, иерархическая система подчинения, замкнутость в рамках своей идейки – вот основные признаки тоталитарной секты. Они не бросаются в глаза, старательно маскируются, но всегда присутствуют. Плюс чисто русский, привнесенный колорит. – Он скривился. – Заставь дурака Кришне молиться – так он и харю об раму расшибет. Так что будьте предельно осторожны, выход из этой системы стоит гораздо дороже, чем вход.

– Ну, вход-то был бесплатным, – пытаюсь шутить.

Однако, уверенность, прозвучавшая в голосе писателя, слегка настораживает.

– Това'ищи, будьте бдительны! – грассирует на ухо Маришка. – Политические п'оститутки п'еследуют нас! Пользуйтесь п'езервативами «К'асный п'олета'ий»!

Говорят, когда она в эфире начинает изображать вождя мировой революции, продюсер ее программы в истерике бьется головой о пульт.

Душевный покой восстанавливается мгновенно. Как кислотно-щелочной баланс после приема «Орбита». С первого укуса! В самом деле, чем мы рискуем? Не понравится – встанем, оденемся и уйдем.

– Нап'асно и'онизи'уете, – передразнивает писатель. Тоже, кстати, весьма похоже. – Вы просто никогда не видели, как они людей зомбируют.

– Как телепузики? – восхищается Маришка.

– Что телепузики? – Все-таки наш собеседник сбит с толку.

– Ну, они же зомбируют детей. – Маришка щелкает меня по носу. Писклявит: – Привет, Тинки-Винки!

– Пока, Ляля! – отвечаю в тон.

– Тинки, а чего это ты такой фиолетовый?

– Чернил перебрал, – отвечаю и самоустраняюсь.

В буквальном смысле. Оставляю предостерегающего о чем-то писателя и невинно дурачащуюся Маришку одних, а сам уплываю куда-то вслед за ускользающей мыслью. Погружаюсь в себя.

Интересно, почему не начинается представление?

Зал между тем вяло заполняют новые зрители – по одному, максимум по двое. Они сначала одинаково неуверенно топчутся у входа, затем, решившись, занимают места поближе к выходу и друг к другу – как воробьи, сбивающиеся в тесную стайку на мокрой после дождя ветке. Едва усевшись, тут же начинают крутить головами, надеясь обнаружить знакомых. И естественно не обнаруживают. Потому что если человек в ответ на какой-нибудь идиотский вопрос, например, «Верите ли вы в Бога?», заданный на улице или в переходе метро, не посылает спросившего, положим, к черту, а приходит на назначенную встречу, то он страдает либо от одиночества, либо головой…

Либо просто не в ногу со всей страной перевел часы вместо летнего на зимнее время. В итоге на трехчасовой концерт любимого исполнителя безнадежно опоздал, а до того, который случится в семь, ждать еще почти два часа, и теперь он не знает, чем себя занять. Вернее, не он, а они.

А все Маришка! Говорил ей еще утром: кажется, летнее – это когда на час вперед. А она: да ну его, крути назад, дай человеку раз в жизни выспаться!

Все у нее «раз в жизни»! Кроме месячных. Впрочем, после ночного эфира ее легко понять.

Страннее другое: почему мы с Маришкой в конце концов оказались здесь, а не в соседней бильярдной?

Должно быть, дело тут в личности человека, пригласившего нас на встречу, слишком уж она была нетипичной.

Он отловил нас у входа в билетные кассы, куда мы спешили уже чисто по инерции, прекрасно понимая, что простым вращением часовой стрелки не повернуть время вспять. Преградил путь, привлек к себе внимание, сказав:

– Нэээ…

Он не был похож на агента-распространителя торговой фирмы с гипертрофированной улыбкой поперек лица, спещащего осчастливить вас известием, что по случаю весеннего помутнения мозгов у их менеджера вы можете сегодня приобрести то, что еще вчера вам было даром не нужно, с 70-ти процентной скидкой. Тем более не походил он на солидного дядечку с дипломатом и значком из серии «Хочешь… – спроси…» на отвороте плаща, приглашающего на собрание MLM-тусовки. И на бледного, но с горящим взором, адепта новой русской церкви с американским спонсором и гимнами на двух языках.

Непричесанный, небритый, неопрятно одетый. Кажется, еще и нерусский. Больше всего, если честно, он был похож на бомжа. В ранней стадии запущенности. Не безнадежного.

Именно таких охотнее всего забирают в милицию. Раньше вроде бы не за что. Позже – неохота руки марать.

– Хотите открытку? – спросил он и помотал головой. – Нэээ… Календарик. Полезно всегда знать день.

– Извините, мы опаздываем, – сказала Маришка, а я попытался, не вступая в контакт, обойти странного типа стороной.

– Знать день, – раздраженно повторил он, и не думая уступать нам дорогу. – Или месяц. Февраль или… Нэээ… Ноябрь. Чтобы не путать.

– Денег нет, – отрезал я. А поскольку не люблю говорить неправду кому бы то ни было без крайней необходимости, уточнил: – Лишних.

– Денег нет? – эхом отозвался он и неожиданно обрадовался. – Нет денег – хорошо! Не надо… Вот!

Тип сбросил на землю большой серый мешок, который до того болтался у него на плече. Нагнулся и опустил лицо в раскрытую горловину, высматривая нечто.

– Пора! – шепнула Маришка и дернула меня за локоть, увлекая в сторону, подальше от странного субъекта с его подозрительным мешком. Но тип уже вынырнул из мешка и крепко ухватил меня за другой локоть, вынуждая остановиться.

– Возьмите! – сказал он. – Я нашел. Можно брать.

И протягивает мне руку. Грязные, с давно не стриженными ногтями пальцы заметно дрожат. В пальцах – прямоугольная бумажная полоска, слава Богу, чистая и очень яркая. Никакого рисунка нет, просто вся полоска равномерно закрашена разными цветами, границы между ними размыты, один цвет плавно перетекает в другой. Мы называем такую закраску градиентной. Внутрь каждого одноцветного сегмента вписано какое-то слово, но мелкие буквы на подрагивающем листочке не разглядеть.

– Календарик? – удивляется Маришка. – Больше похоже на закладку.

– Закладка, так, – серьезно кивает тип. Неуклюже, одной рукой, чтобы не выпустить мой локоть, переворачивает полоску на ладони. Та трепещет и полощется на ветру, того и гляди улетит. – А так – календарик. Двое вместе. Нэээ… Двойная польза.

– За те же деньги? – с подозрением интересуюсь.

– Деньги… – говорит тип и морщится, как от лимона, чуть ли не плюется, так что мы с Маришкой понимаем, что деньги – вздор, деньги – мусор, не в них счастье.

– Возьми, – советует Маришка. – Быстрее будет.

Я покорно беру бумажную полоску веселенькой расцветки из рук субъекта. Вернее, пытаюсь взять, но тот неожиданно не отдает, держит.

– А вы придете? – спрашивает с надеждой.

– Куда еще?

– Туда, – указывает одними бровями, так что направление понять невозможно. – Там вам нравиться. Будет.

– Где там? – раздражаюсь.

– Здесь, прямо здесь… Направо потом. По лестнице. Там вход.

Из бормотаний назойливого типа, его невнятных телодвижений и выразительной мимики я понимаю, что направить нас он пытается прямиком в малый концертный зал. То есть туда, куда мы и без него добрались бы, только на пару часов позже.

– Давай сходим, – предлагает Маришка. – Выспимся заодно.

Я наконец соглашаюсь, и ценный приз, календарик-закладка переходит ко мне.

– Сейчас, – говорю. – Только билеты куплю.

Пропускать второй концерт за день как-то не хочется.

Незнакомец, осчастливленный, радостно пропускает нас в кассы, чуть ли не кланяется, когда мы проходим мимо.

– Вам нравиться… Будет, – доносится сзади. – Обязательно. Нэээ… Скоро.

Когда мы пять минут спустя, купив билеты, снова оказались на улице, его уже нигде не было. Только большой серый мешок лежал у самого входа рядом с урной, в том месте, где его бросил незнакомец.

– Сюрный типчик, – прокомментировала Маришка. – Жалко его. Не с его внешностью и знанием языка наниматься в зазывалы. Не придет же никто.

– Не скажи, – возражаю. – Может, на жалость и был расчет. Мы-то с тобой уже идем.

– Ты серьезно? – Маришка недоверчиво вскинула брови. – Ну-ка, дай посмотреть!

Ловко выхватила закладку-календарик, который я все еще сжимал в руке вперемешку с билетами, перевернула закладочной стороной вверх, поднесла к лицу.

– Убийство, воровство, прелюбодеяние… – нахмурившись, прочитала она. – Надеюсь, это не программа вечера?

За этими воспоминаниями я, честно признаться, совершенно перестал слушать писателя.

Вот так со мной всегда! Недаром Маришка говорит, что мы – идеальная пара. Одну хлебом не корми, и маслом тоже не корми, и даже медом не корми, дай только потрепаться ни о чем хотя бы полчасика, другой как уйдет в себя – так с концами, даже записки не оставит, когда ждать обратно.

Хорошо, что писатель, кажется, не заметил моей отлучки.

– Или вот, к примеру, секта мунитов, – увлеченно вещал он. – Не мОнитов, у которых на груди тату – портрет Моны Лизы дель Джокондо в фас и в профиль c надписью «Wanted!», а мУнитов, – промычал выразительно, – через «у». Но не тех, которые с двумя «н», мунниты-лунопоклонники, их еще в 97-м разогнали. Эти с одной, последователи Великого Отца Сан Мен Муна. Те, что ратуют за супружескую верность. Ну, вы могли их видеть. Подходят обычно парами, юноша и девушка, и спрашивают, как вы относитесь к добрачным связям. Если ответишь правильно, дают конфетку.

Окончательно выхожу из прострации.

– И как надо отвечать? – спрашиваю.

Любопытно же!

– Никак, – писатель заметно тушуется. – Никак не отношусь. В смысле, плохо.

– Кстати, – дышит в ухо Маришка, – а ты как относишься к добрачным связям?

– Никак, – признаюсь со вздохом. – С тех пор, как женился на тебе – никак.

– Умница! Вернемся домой – получишь конфетку, – шепчет она, затем обращается к писателю: – Что-то не страшно у вас получается. Что плохого в отказе от добрачных связей? А в супружеской верности?

– Ничего, – соглашается писатель и даже кивает, но изгиб усов у него при этом такой саркастический, что становится ясно: продолжение следует… – На первый взгляд, ничего. Это потом выясняется, что любовь, ту которая до гроба, член секты должен искать внутри секты, все контакты с посторонними пресекаются. И даже не искать, она сама его найдет: духовный наставник укажет ему его вторую половину, когда придет время. А время придет не быстро. Даже назначенная пара не сразу начинает жить вместе, сначала будущие муж и жена отправляются в разные концы света миссионерствовать, вербовать новых членов секты. Лишь через три года они могут вернуться домой и счастливо воссоединиться. Только предварительно духовный наставник произведет над невестой несложный обряд инициации.

– То есть?.. – уточняю.

– Дефлорирует, – кривя губы, роняет писатель. – Поскольку благодать, первоисточником которой является преподобный Мун, передается от человека к человеку исключительно половым путем.

– Обесцвечивает, – глядя в сторону, бормочет Маришка.

– В смысле?

Писатель с интересом перегибается через подлокотник.

– Три дня назад в эфире я дала слушателям задание. Придумать русский эквивалент термина «дефлорация». Самой распространенной версией стало «обесцвечивание». Срывание цветка. Хотя мне лично больше нравится «обесцеливание». – Через паузу – пояснение: – Цель-то в жизни как-то теряется.

– Вы на радио работаете?

– Ага, на Новом. Марина Циничная, «Ночные бдения».

– Приятно… – сказал писатель, однако ответного представления не последовало.

Маришка склонила голову мне на плечо. Даже с ее фамилией иногда не сразу удается примириться с цинизмом окружающей реальности. Признаться, меня тоже слегка покоробило описание брачных ритуалов мунитов. Если, конечно, писатель не наврал. У него это должно быть профессиональное. Ф-ф-фантаст!

Маришка оправилась первой. У нее это тоже профессиональное. Ночному диджею и не такое приходится выслушивать в прямом эфире.

– Хорошо хоть, тебя мне никто не назначал.

Заглядывает в глаза снизу вверх и гладит ладошкой мое колено.

– С ума сошла? – бормочу и оглядываюсь по сторонам. Народу прибыло, пора бы и начинать. – Мы же в церкви.

– Не в церкви, а в секте, – поправляет Маришка. – Черные мессы, жертвоприношения, кровь невинных девственниц… – Мечтательно закатывает глаза. И неожиданно восклицает: – Ого! Вот это по-о-опик!

Взгляд ее при этом направлен на сцену.

Я оборачиваюсь в ту же сторону и думаю: вот уж воистину!

ЦВЕТ СЕДЬМОЙ. ФИОЛЕТОВЫЙ

Вот только почему попик? Не в клобуке и рясе – в пиджачке и жилеточке – то и другое не застегнуто. Да и не смогли бы они застегнуться на выпуклом и округлом, как у беременной географички, животе! Под жилеточкой – белая сорочка и бабочка. Классический типаж оперного исполнителя нарушают лишь кроссовки на ногах, синие, с тремя белыми полосками.

Насколько я смог разглядеть, даже креста на нем не было. По крайней мере, навыпуск. В общем, ничего поповского. Разве что лицо…

Вошедший, беззвучно и поразительно легко для своей комплекции ступая мягкими подошвами, приблизился к краю сцены, отставил в сторону микрофонную стойку, и над залом поплыл солидный баритонистый рокоток. Такому микрофон только помешал бы.

«Добрый самаритянин!» – невольно подумалось.

Таким я его и запомнил. Имя-отчество, которым он представился, немедленно вылетело из головы.

Так вот, о лице… Кудри до плеч, окладистая бородка и большие выразительные глаза – хоть сейчас пиши с него икону. Жаль, не умею я, только иконки к программам. Но они 16 на 16 точек, всей доброты лица не передашь. Доброты и раздобрелости.

После представления и приветствия – здоровался он протяжно и широко улыбаясь, как Дед Мороз, – самаритянин сказал:

– Как вы уже, должно быть, знаете, то, чем мы здесь занимаемся, называется цвето-дифференцированной эсхатологией.

– Теперь понятно, почему их в Центральный Дом Энергетика пустили, – немедленно прокомментировал в левое ухо писатель. – Аббревиатуры совпадают.

– Только, ради Бога, не перегружайте голову терминологией! – еще шире улыбнулся самаритянин. – То же самое, выражаясь русским языком, можно назвать просто: наглядное греховедение.

– Ненаглядное мое греховееедение, – пропела тихонько в правое ухо Маришка.

Я попытался отрешиться от нашептываний неугомонных соседей и сосредоточиться на том, что там все-таки говорит самаритянин. Говорил же он следующее:

– Ну, тему наглядности мы прибережем на десерт, а пока поговорим о грехах. И заповедях. Вот, скажите… – Большие глаза немного сощурились, оглядывая зрительный зал. – Может кто-нибудь из вас назвать десять библейских заповедей?

– Не убий! – негромко воззвал со своего места «интель» в седьмом ряду.

– Не укради! – откликнулся кто-то сзади.

– Не возжелай… – неуверенно парировал интель.

Происходящее начинало напоминать аукционные торги.

– Чего? – насмешливо спросил самаритянин. – Чего не возжелай?

Интель опустил очки долу, припоминая.

– По правде сказать, уже неплохо, – похвалил самаритянин. – Обычно вспоминают еще «не прелюбодействуй» и на этом, глупо хихикая, замолкают. – Две пигалицы через проход от нас послушно захихикали. Самаритянин с доброй улыбкой посмотрел в их сторону. Под его взглядом пигалицы сразу притихли. – Хотя на самом деле смешного мало. Каждому из вас в той или иной степени знаком текст десяти заповедей, кто-то слышал краем уха, кто-то читал вполглаза, но вспомнить их сейчас, все десять, не сможет, наверное, никто.

В это время слева от меня раздалось нарочито-негромкое:

– Не лги! Вернее, не лжесвидетельствуй. А также Бог един и не сотвори себе кумира, кроме Бога, имя которого не поминай всуе. Почитай отца с матерью и день субботний. То есть, в российском варианте, учитывая, что неделя начинается у нас на день позже, чем во всем мире, воскресный.

Писатель перечислял заповеди монотонно, глядя в пол. С моего места было видно как он один за другим загибает пальцы.

– Ученый малый! – похвалил самаритянин, изгибом бровей выражая приятное удивление. – Но педант…

Руки, на которых кончились пальцы, сжались в кулаки.

– Копирайт – Пушкин! – процедил со злостью мой сосед и на некоторое время умолк.

– Так вот, за редким исключением, – самаритянин шутливым поклоном выделил писателя из неплотной массы зрителей, – никто из здесь присутствующих не в состоянии вспомнить все десять заповедей. Что уж тогда говорить об их соблюдении… – Вздохнул тяжело, придавив бабочку оперного певца подбородком. – То же самое со смертными грехами, хотя их всего-то семь. Ну, похоть, ну алчность, а что дальше?

Повисла пауза. Некоторые сосредоточенно пытались вспомнить. Писатель просто молчал. С вызовом.

– Чванство? – робко предположила Маришка.

– Вот-вот, – рассмеявшись, покачал головой самаритянин. – Оно же гордыня. Кроме того – это вам для общего развития – к грехам отнесены чревоугодие, леность, ярость и зависть. – Он помолчал, испытующе разглядывая зрителей. – Запомнили?

Зал прореагировал нестройно и неоднозначно.

– А теперь забудьте! – блеснув белозубо, разрешил самаритянин и подмигнул по очереди одним и другим глазом. Вид у него при этом стал заговорщицкий. – Все забудьте. И заповеди, которые как приняли две тысячи лет назад в первом чтении, так с тех пор и не пересматривали. И грехи, которые непонятно кто и за что назвал смертными. Было, конечно, в притчах Соломоновых упоминание о семи человеческих пороках, которые ему лично, Соломону то есть, глубоко несимпатичны. Но придавать им статус смертных грехов – это, мягко говоря, чересчур. А поговорим мы с вами лучше о семи смертных заповедях.

Писатель присвистнул и заметил, изображая восхищение:

– Unbelievable!

Самаритянин сделал шаг к покинутой хозяином ударной установке, подобрал с пола барабанную палочку и наотмашь ударил по тарелке. От медного звона заложило ухо.

Самаритянин, вежливо улыбаясь, попросил уважаемых слушателей соблюдать тишину, пожалуйста. Затем продолжил:

– Да, да, я не оговорился, а вы не ослышались. Семи смертных заповедях. Почему семи? – спросите. А потому что мозг человеческий так устроен, что любую систему больше чем из семи элементов воспринимает с трудом. Это вам любой психолог подтвердит. Спросите: в таком случае, почему смертных? А потому, что каждая из заповедей такой безусловный и общезначимый закон определяет, что тому, кто ее нарушит – смерть! Ну, или что похуже… И грех в таком случае остается всего один – нарушение заповеди. Любой! Потому что заповеди у нас будут отборные – буквально! – из библейских заветов, из статей уголовных и прочих категорических императивов отобранные. Кто же будет отбором этим заведовать? – в третий раз спросите вы меня…

Самаритянин ободряюще улыбнулся в зал, как бы призывая кого-нибудь задать вопрос вслух. Зал пришибленно молчал. Я ковырял мизинцем ухо, изгоняя из черепа отголоски «ударной волны».

– Да мы же с вами и будем, – сам себе ответил самаритянин. И дальнейшее выступление повел в той же вопрос-ответной манере, не ожидая уже от зала ни помощи, ни провокаций. – Скажем, убийство – грех? – Насупил брови и кивнул. – Конечно! Бесспорный грех. Причем виновным в убийстве мы признаем кого? Того. кто курок спускал? Или того, кто заказ сделал? Или того, кто знал, да смолчал? А?

– Действием или бездействием, – мазнув взглядом потолок, чуть слышно произнес писатель. – Как это свежо!

– Это я к тому, что сами заповеди за две тысячи лет не то чтобы совсем устарели, но в легком пересмотре нуждаются. Вот, скажите мне, чревоугодие – грех? Или наследие голодного прошлого? Оттуда же и посты. Не те, что на дорогах, голодные посты. Нечем было мужику кормиться весной: старое подъели, нового урожая еще ждать и ждать – вот и выдумали пост богоугодный. Очищение организма голоданием. В то время как настоящее очищение – запомните это! – достигается только покаянием. Искренним покаянием и прощением. Судите сами! Тот, кто ест без меры, делает этим плохо только себе. Если, конечно, пищу не у голодных детей отбирает, но это уже другой коленкор. Так что ж, каждый, кто поесть любит уже и грешник? Или как? Значит, убийство записываем, а чревоугодие долой, – подвел промежуточный итог самаритянин и возложил руки на свое неслабое, в сущности, чрево. – Кто согласен, прошу проголосовать.

Руки некоторых зрителей послушно потянулись к потолку. Я лично воздержался. Маришка опять вытянула ноги к самой сцене и закрыла глаза. Но, кажется, слушала внимательно.

– Принято! – возвестил самаритянин и утвердил решение символическим ударом в большой барабан, чем усилил собственное сходство с аукционистом.

– Пойдем дальше… Кто-нибудь знает, как соединить в одно грех лености и заповедь «почитай отца твоего и мать твою»?

Вопрос был задан таким тоном, каким охотник на сцене ТЮЗа спрашивает восторженную малышню: «Дети! Куда побежал волк? Туда? Или туда?» Чувствовалась во всей этой игре какая-то фальшь. Мне сразу стало неинтересно.

Я и в детстве, кстати сказать, волка ни разу не заложил.

– Ревизионист бородатый! – выругался вполголоса писатель, интимно пристраивая локоть на подлокотник моего кресла. Хотя сам в последний раз брился, наверное, с неделю назад. Во взгляде, направленном на выступающего, читалось недвусмысленное «За педанта ответишь!»

Я перестал вслушиваться в рокоток самаритянина и переключил внимание на писателя. Он был мне все-таки ближе. Конечно, не как Маришка, прислонившая голову к моему плечу, но тем не менее.

– Вы заметили, как от фразы к фразе упрощается его речь? – проникает в ухо шепоток писателя. – Специалист! Увидел, что не много в зале интеллектуалов и мягко подстроился под средний уровень. А как он отождествляет себя с аудиторией? Все эти «мы», «наш»… Мы новый… Завет составим хором… И как настойчиво вовлекает в дискуссию, создает иллюзию интерактивности. А жестикуляция… язык тела… и тембр голоса – это же НЛП в чистом виде!

– Эээ… Неопознанная летающая плошка? – выдвигаю предположение. – Или нелинейное программирование?

– Нейролингвистическое, – поправляет писатель без улыбки.

– Вот на чем я еще не программировал! – задумчиво изрекаю после короткой паузы.

– Вы программист? – он морщит лоб.

– Программисты – в Микрософте, – отвечаю. – Я – веб-дизайнер.

– Тогда обратите внимание на костюм. Думаете, эти кроссовки – спроста?

Вопрос повергает меня в легкий шок. На мой взгляд, современный писатель должен быть в курсе, что веб-дизайнеры не занимаются моделированием одежды.

– И глаза… – продолжает он, не замечая моей растерянности. – Если вы легко гипнотабельны, лучше не смотреть в глаза. Даже не слушать. И вообще… Лучше бы вам не появляться на подобных сборищах. Но раз уж пришли… Рекомендую соблюдать некоторые правила. Если попросят в конце заполнить маленькую анкетку – откажитесь. Ни в коем случае не оставляйте своих координат – ни телефона, ни тем более адреса. Не называйте имен, иначе вас вычислят мгновенно. И… О! Вот еще! Обратите внимание…

Я обратил. По боковым проходам, улыбаясь как проводницы вагона-люкс, вкрадчивой походкой двигались две женщины с большими пластиковыми подносами. На подносах в крошечных граненых стаканчиках плескалось что-то красное и, судя по мелким капелькам на стекле, охлажденное. Должно быть, сок или вино. Если вино, то скорее всего кагор. Пересмотр пересмотром, но ведь и для отпетого ревизиониста должно быть что-то святое!

Немедленно захотелось пить. Но санитар человеческих душ, конечно же, не преминул все испортить.

– Самое главное правило – чем бы вас ни пытались угостить, ничего не пейте и не ешьте! – Он зашептал громче, наверное, чтобы предупредить о возможной опасности не только меня, но и мою вторую половинку. – Едва ли вам, как в начале девяностых, напрямую предложат проглотить пару таблеток во славу нового бога. Но капнуть в сок пару капель психотропного могут запросто. Или даже не психотропного, а просто… Те же муниты подмешивают в свои напитки не буду говорить, что, только потом каждый причастившийся считается кровным родственником преподобного Муна. Напитки эти в самую жару раздают на улице всем желающим. Бесплатно, естественно. Кстати, тем же самым составом, так называемым «священным вином» они опрыскивают свои конфеты. Так что не рискуйте!

Повторив предостережение, писатель вынужденно замолчал, потому что одна из женщин как раз поравнялась с нашим рядом. Остановилась ступенькой ниже, чуть наклонившись, протянула поднос, любезной улыбкой приглашая нас угощаться.

«У каждого свои семь заповедей» – с иронией подумал я о писателе. Но от предложенного стаканчика все-таки отказался. Не то чтобы от страха или брезгливости, просто пить внезапно расхотелось.

Зато Маришка перестала изображать спящую красавицу и обеими руками потянулась за напитком. Из чувства противоречия.

– Ты не будешь? – обернулась ко мне. – Тогда можно я за него возьму?

Разносчица молча кивнула. Наверное, опасалась проронить словечко в то время как ее духовный наставник произносит со сцены:

– …ни вола его, ни осла, ни прочего транспортного средства, включая полноприводные иномарки…

Мило улыбаясь женщине с подносом, Маришка один за другим осушила оба стаканчика.

– Нормальный чай, – беззаботно заметила она, когда женщина удалилась опаивать верхние ряды. – Только холодный и красный. Каркадэ, гибискус или суданская роза. И ничего психотропного. Даже сахара не положили!

Писатель посмотрел на нее с немым укором. Если бы он еще покрутил пальцем у виска, я бы его… не то чтобы побил, но мое отношение к русской фантастике в целом охладело бы изрядно.

Он больше ничего не сказал. Зачем, если никто не внимает с почтением его мудрым советам?

Слушать, как адаптируют «Ветхий Завет» для новых русских мне тоже порядком наскучило. Хотелось встать, громко хлопнув напружиненным сиденьем кресла, и демонстративно покинуть помещение. Но я остался – из-за Маришки: похоже, ей все это было интересно. Правда, снова ушел в себя, и только вздрагивал иногда, когда проповедник барабанным боем увековечивал на невидимых скрижалях очередную заповедь.

Чтобы доказать самому себе, что еще не окончательно опустился до уровня веб-дизайнера, вспомнить, так сказать, славное сертифицированное прошлое, стал в уме составлять программку, которая распечатывала бы свой собственный текст. Минут за двадцать составил четыре варианта, самый лаконичный – не Бейсике, всего 7 символов, включая пробел и перевод строки, самый изящный – на Лиспе.

Начал сочинять то же самое на Паскале, но быстро запутался в перекрестных строковых коллекциях, впал в рекурсию, затем в меланхолию – и вывалился в окружающую реальность как раз к окончанию проповеди.

– Кто же будет судить нас за грехи наши тяжкие? – риторически вопрошал самаритянин. – Прокуроры с адвокатами? Товарищеский суд? Общественность? – И, изобразив мгновенную задумчивость, покачал головой, дескать, нет, не они. А я поймал себя на навязчивом желании также, как он, покачать головой. Но не покачал, удержался. – Вернемся к тому, с чего начали. К убийству. Вот когда сосед соседа по пьяному делу отверткой пырнет за то, что тот последней рюмкой не поделился – это плохо? Да. А когда солдатик на поле боя из АКМ-а врага срежет на секунду раньше, чем тот гранату метнет? Тоже плохо? Да. Очень плохо. Однако, куда от этого денешься? Накажешь солдата – через неделю сам на его месте окажешься. Только без автомата. Что ж, стало быть, простим солдатика?

На сей раз вопрос был адресован слушателям в зале, и те прореагировали заметно активней, чем в начале выступления. Больше всего ратовала за без вины согрешившего солдатика тетка с пакетами.

– Простим, – удовлетворенно констатировал ведущий. – Потому как грех на душу он принял за родную землю, а не за недопитую поллитру. А кто осудит медсестричку, которая аппарат жизнеобеспечения смертельно больному отключит, не в силах больше смотреть, как он, бедный, мучается? Мы осудим? Опыта у нас не хватит их осудить! Мудрости! Предоставим это дело Господу. Он всеведущ, он разберется. И покарает виновных, но… потом, на страшном суде. А ведь нам хочется поскорее. Ну не можется нам ходить по одной улице с душегубами, ворами и прелюбодеями! Вот если б как-то отделить их от остальных – от нас, таких добрых и порядочных. Только как отделишь – на лбу-то у них не написано…

Насколько было бы проще и лучше, думаем мы, если бы Господь прямо указывал нам на грешника: «се согрешивши!» А уж покарать мы и сами сможем, благо знаем, за что, Господь отметил. Как отметил – нам пока не ведомо. Перстом с небес, молнией карающей или просто клеймом на челе. Впрочем, на челе – это полумера, можно волосы отпустить, кепку на лоб надвинуть, бандану повязать. Вот бы им, грешникам, такую отметку, чтобы ни смыть, ни утаить, ни вывести. А? Хорошо бы было?

Зал истово поддержал оратора. Даже Маришка монотонно кивала в такт его словам. Или просто клевала носом. Глаза-то закрыты, не понять.

– Вот мы с вами и подошли вплотную к идее наглядного греховедения, – улыбнулся самаритянин. – Только… Я вижу, некоторые из вас уже порядком заскучали… – И в упор посмотрел на меня. А мне, как на грех, именно в этот момент нестерпимо захотелось зевнуть. Так что пришлось изо всех сил сжимать челюсти, чтобы не показаться невежливым, пока позыв к зевоте не растворился в зубовном скрежете. – Да и мне пора отдохнуть. Так что к вопросу о наглядности мы вернемся через неделю. Буду рад увидеть вас снова в следующее воскресенье.

С этими словами самаритянин театрально раскланялся, легко вбросил объемистое тело на маленькую вертлявую табуретку, оставшуюся от барабанщика, и одной палочкой, как какой-нибудь Паганини, выдал на ударных блестящую импровизацию. Свободной рукой он подыгрывал себе на тамтаме.

– Вот уж вряд ли, – запоздало отреагировал я на приглашение приходить через неделю.

Нет, если бы он просто играл на ударных, это еще можно было бы стерпеть, играет он, надо сказать, довольно неплохо. Но когда в моем присутствии начинают говорить о религии и при этом не разрешают зевать в голос… Это уже кощунство!

Недавние слушатели дружно хлопали креслами и неровными струйками вытекали из зала. Лица большинства выражали легкую растерянность. Взгляды, в которых читался недоуменный вопрос: «И это все?», искали глаза самаритянина. Но тот, вдохновенно зажмурившись, казалось, с головой погрузился в игру и перестал замечать, что творится вокруг.

Действительно, как-то странно. Заманили календариком, напоили холодным чаем, напомнили о вечном. А ради чего?

– Пойдем отсюда, – сказала Маришка, вставая.

– Куда? – Я взглянул на часы. До концерта оставалось еще чуть меньше часа.

– Пойдем, прогуляемся. Я тут больше не могу.

Я встал и поплелся следом за ней к выходу.

Аритмичный перестук барабанов долго еще преследовал нас по коридорам и лестничным пролетам здания, пока его затухающее эхо не отсекли автоматические стеклянные двери входа, бесшумно сомкнувшиеся за нашими спинами.

С писателем мы так и не попрощались.

Холодное мартовское небо, и без того с утра затянутое мутной серой пленкой, начинало темнеть. Солнце, невидимое из-за облаков, опускалось к горизонту, невидимому из-за окружающих зданий. И все равно для этого времени суток было непривычно светло, сказывался перевод часов. Однако, подсветка на крыше ЦДЭ зажглась по привычке ровно в 18:00. Громада здания выделялась в зарождающихся сумерках как маяк, призывающий моряков, не вовремя вышедших в море, одуматься и вернуться.

Тем более, когда у них сорок минут до концерта и билеты без мест!

Но мы упрямо двигались в противоположную сторону, навстречу ветру.

– Знаешь, а мне даже понравилось. В чем-то, – сказала Маришка. – Ну, этот цвето-дифференцированный мир, в котором ничего плохого нельзя скрыть. Налево пошел – зелененьким стал. Перекормил слепенькую старушку грибами – сам покраснел и покрылся белыми пупырышками, как мухомор. Разве не здорово?

– Да уж, – нейтрально реагировал я, не вполне понимая, о чем речь.

– Слушай… А как быть с цветными от рождения? Китайцами, например. Или у них жажда наживы – такой же первородный грех, как у христиан стремление к познанию? А негры? Интересно, на них это тоже распространяется? Ты видел когда-нибудь… О! – Маришка вдруг остановилась, пораженная, и прижала ладонь к губам. – Помнишь, в наших общагах, кажется, в шестерке, жил рыжий негр? Ну, у него волосы были рыжие, и лицо чуть-чуть отливало красным. Помнишь?

– Помню.

– Так вот, я только сейчас поняла, что он – не просто альбинос. – Маришка сделала «страшные» глаза и понизила голос. – Он – маньяк-убийца! Многосерийный! Серьезно говорю, без ножа зарежет. Помнишь, однажды мы зашли в таракановку, как раз напротив шестерки, а он там блины ел? Одной ложкой придерживал блин на тарелке, а другой отрезал от него кусочки. Тупой столовой ложкой, представь! Чем не маньяк?

– Ну, ножей в таракановке никогда не водилось, – напоминаю. – Вилки бывало, появлялись, но только в начале осени.

– Правильно, должны же первокурсники как-то обживаться. И стаканчики там всегда пластмассовые были, якобы одноразовые. Только, думаю, поварихи их потом отмывали и снова пускали в оборот.

– После меня – вряд ли. Я свои всегда после употребления сминал в гармошку.

– А они выпрямляли! Знаешь, как из них потом компот пить неудобно? А напиток пепсикольный? Помнишь, в меню иногда откровенно писали: «Напиток пепсикольный». Попробуешь – он и есть! Содержание пепси-колы – процентов тридцать, остальное – вода…

Подсвеченная громада ЦДЭ на расстоянии напоминала гигантскую подстанцию: света много, а окон нет. Мы двигались не спеша по Татарскому мосту. Маришка лавировала между лужами, стараясь пройти где не по суху, там по мелководью, чтобы не замочить полусапожки, и все вспоминала, вспоминала, вспоминала… Брала реванш за долгий час вынужденного молчания и разминала речевой аппарат перед завтрашним эфиром. А я лишь время от времени вставлял в ее ностальгический монолог свое «Да помню я, помню!», глядя, как сбросившая ледяной панцирь река маслянисто скользит под нами, далекая и неслышная из-за шума проносящихся по мосту машин.

Наверное, поэтому, увлекшись созерцанием водной стихии, я не сразу уловил те изменения, которые произошли с Маришкой. Если, конечно, они происходили, то есть совершались во времени, а не возникли внезапно и вдруг.

Когда после очередного «Помнишь?» я взглянул на нее, мне показалось сперва, что это лучи нескольких прожекторов наложились на слепящий свет противотуманных фар, которые без надобности включил водитель идущего во встречном потоке джипа, и сыграли с моим зрением нехорошую шутку. Но вот джип поравнялся с нами и промчался мимо, а наваждение так и не прошло, так что я на мгновение утратил чувство реальности и, качнувшись, остановился на полушаге, в то время как Маришка продолжила идти вперед, припоминая на ходу, как мой бывший одногруппник Пашка гнался по лужам за переполненным автобусом с дипломатом наперевес, забрызгался с ног до головы, а когда автобус остановился, не смог в него влезть. Как ни в чем не бывало шла, разговаривала сама с собой и ничего не замечала!

– Марина! – позвал я, поражаясь спокойствию собственного голоса. – Ты вся фиолетовая!

Остановилась, обернулась, состроила хитрую мордочку.

– Все ты путаешь, Тинки-Винки! Это ты фиолетовый. Ляля – желтая.

– Марина! – тупо повторил я. – Ты вся фиолетовая!

– Умница, Тинки! – продолжала дурачиться она. – Все телепузики знают, что шутка, повторенная дважды, становится в два раза…

И тут ее взгляд упал на ладони, сложенные для шутливых аплодисментов.

Маришка вскрикнула. От испуга или восторга – у нее это всегда получается одинаково. Взметнула вверх рукава куртки, оголяя предплечья. Нагнулась, чтобы разглядеть колени.

– Я что, вся такая? – спросила дрогнувшим голосом.

– Вся, – подтвердил я.

– И лицо?

Я только кивнул. Это-то и было самым страшным. Стоял в трех шагах от нее, огромный и тупой как Тинки-Винки, и не знал, чем помочь. Только кивал в ответ и бормотал:

– Даже волосы.

– Ужас! – сказала Маришка и поправила плащ. – Это все чай!

Я немедленно вспомнил все: и маленькие запотевшие стаканчики на подносе и предостерегающий шепоток писателя. Но все-таки сморозил – от растерянности:

– Какая связь? Чай был красный, а ты – фиолетовая…

– Ты не понимаешь. Ты вообще слушал, что говорил толстяк на сцене?

В этот момент она снова была самой собой – супругой, заботливо вправляющей своему мужу-тугодуму вывихнутые мозги. Но при этом – непереносимое зрелище! – оставалась до корней волос, до кончиков ногтей и до белков глаз – фиолетовой. От макушки до пяток, различие наблюдалось только в оттенках. Глаза и губы были светлее, чем кожа лица. Еще светлее – волосы и ногти. Они как будто светились в подступающих сумерках.

– Пытался. – Оправдываюсь: – Меня писатель отвлекал. Пока слушал – вы вроде заповеди выбирали. Демократическим путем.

– Заповеди… – Зубы обнажились в усмешке. Мне уже доводилось видеть такие зубы – в детстве, у бабушки на даче, в обломке зеркала, пристроенном над рукомойником. В дни, когда поспевала черника. – А что такое цвето-дифференцированная эсхатология – понял? Дай сюда календарик!

– К-какой?

– Какой! Ты что, боишься меня? Думаешь, это заразно? – Маришка первая сделала шаг навстречу, не церемонясь, запустила руку мне во внутренний карман куртки.

Одинокий прохожий, вздумавший по мосту пересечь Москва-реку в столь неурочное время, завидев Маришку, резко передумал и решительным шагом устремился обратно. Я понимал его: моя жена всегда была страшна в гневе.

– Так и есть! – сказала она и рука, сжимающая закладку-календарик, безвольно опустилась. Маришка слепо сделала несколько шагов в сторону и остановилась, наткнувшись на ограждение моста. В ее походке было что-то от куклы Барби, из пластмассового тела которой удалили все шарнирные элементы. Я оказался рядом, как раз вовремя, чтобы услышать болезненный шепот:

– Мы не просто выбирали заповеди. Кроме этого мы распределяли цвета. Каждой заповеди – свой цвет. Цветовая дифференциация. Наглядное греховедение. Убийство – красный, воровство – оранжевый… Выбирали, руки тянули, спорили… Одна тетка все предлагала за измену не перекрашивать. Ну, может быть, немножко, в бледно-розовый. Долго смеялись… Думаю, один толстяк заранее знал, чем все закончится. На! – Бумажная полоска ткнулась мне в ладонь. – Посмотри там, на фиолетовый.

Недоумевая с каждой минутой все сильнее, я прищурился на календарик. Вернее, на его оборотную сторону. И в рассеянном свете заоблачного солнца разглядел наконец слова, напечатанные мелким шрифтом поперек градиентной цветовой шкалы.

Сверху закладки, на красном фоне было написано: «убийство», ниже, там где красный цвет плавно перетекал в оранжевый – «воровство»… Я заглянул в самый низ радужной раскраски, и с трудом разобрал на темно-фиолетовом черные буковки, сложившиеся в «пустословие».

– Что за чушь? – заторможенно спрашиваю. – Что общего между убийством и пустословием? Разве это грех?

– Как видишь, – безрадостно иронизирует Маришка, ссутуливаясь над перильным ограждением моста.

– В любом случае, – пытаюсь сосредоточиться и начать мыслить здраво. – Даже если грех, пусть смертный, пусть самый страшный – все равно, каким образом…

Но Маришка не слушает, только причитает тоскливо:

– Что же делать? Что делать? – И вдруг сбивается на непоследовательное. – Мне же завтра работать!

Я хотел было сказать, что диджей на радио – не то же самое, что диктор на ТВ, цвет кожи особого значения не имеет. Но на всякий случай промолчал. Чай по-самаритянски я, конечно, не пил, и все-таки… Не хватало еще пофиолетоветь обоим!

Предложил только:

– Может, мороженого?

Ей-богу, это было лучшее из того, что пришло мне в голову в тот момент.

Пока бегал к метро и там еще метался минут десять вверх и вниз по Настреженке, распугивая прохожих, в поисках еще открытого киоска с мороженым, старался ни о чем не думать. Как ни странно, мне это почти удалось.

– Вам какое? – радушно полюбопытствовала пожилая мороженщица. – Есть шоколадное. Есть еще с карамелью, с клубникой…

– А нет у вас чего-нибудь чисто белого? – спрашиваю запыхавшимся голосом. – Без цветовых добавок?

Бегу назад. Тяжелые брикеты пломбира холодят ладони и оттягивают карманы куртки. В памяти навечно зафиксирован давно неактуальный ценник «по 48 копеек».

Небо окончательно темнеет.

Преодолев половину моста, перехожу на шаг, останавливаюсь, оглядываюсь.

Маришки нигде нет.

Сердце неприятно подпрыгивает в груди, когда я не обнаруживаю ее в том месте, где мы расстались. «Опоздал!» – проносится в голове отчаянная мысль.

Перевешиваюсь через перила. Черные после заката воды Москва-реки кажутся зловещими. Тупо наблюдаю, как капелька растаявшего пломбира медленно скатывается по запястью и обрывается, летит вниз к воде, мгновенно пропадая из поля зрения.

«А ведь, – думаю, – если бросить туда, допустим, камень, всплеска никто не услышит…»

– Але!

Оборачиваюсь на нетерпеливый оклик.

Слава Богу – она! Никуда не делась, просто отошла шагов на двадцать, притаилась за опорой моста от посторонних глаз, так что сразу и не разглядишь. Ей теперь легко прятаться, невидимой на фоне фиолетового ночного неба.

– Чего так долго?

– Так получилось, – вяло повторяю любимую отмазку всех фаталистов.

Когда я сдираю обертку с первого брикета, рука почти не дрожит…

Однако, двадцать минут поедания пломбира не принесли видимого результата. Все это время я, обнимая, прижимал Маришку к чугунной ограде моста, широкой своей спиной закрывая, насколько возможно, от редких прохожих. Приговаривал что-то невнятно-успокоительное: «И еще чуть-чуть, и еще капельку, вон пальцы уже побелели… Немножко…»

А Маришка сосредоточенно молчала, для верности прижав ладонь ко рту. Только один раз отвела в сторону мою руку с четвертой заботливо распечатанной порцией мороженого, сказала:

– Знаешь, пожалуй, иногда я действительно слишком много говорю. Тебе, наверное, нелегко со мной приходится.

– Глупая, – пробормотал я, стараясь не отводить глаз от ее лица, любимого, но сейчас – немного пугающего. – Без тебя мне было бы вообще никак. И поцеловал ее прямо в фиолетовые, как лакмус, губы.

Которые на глазах начали розоветь.

Видно, поцелуй у меня вышел довольно-таки кислым.

Злополучный мост вывел нас прямиком к «Парку науки». До «Ноябрьской» нам, правда, было бы удобнее, пересадкой меньше, но Маришка слишком замерзла, поглощая мороженое, чтобы лишние пять минут провести на пронизывающем мартовском ветру. Так что мы, не раздумывая, нырнули в кафельное нутро ближайшей станции.

Только на эскалаторе зуб у Маришки начал попадать на зуб. На слух это звучало жутковато, и я со всей нежностью, на какую был способен, погладил ее по холодной щеке, по заново посветлевшим волосам, стараясь успокоить, согреть…

Всю дорогу она с тревогой вглядывалась в свое отражение в вагонном стекле. Я, не скрою, тоже частенько посматривал в ту сторону и, когда наши взгляды пересекались, строил Маришке смешные рожицы с целью хоть как-то приободрить. Получалось неубедительно.

Уже дома, поразмыслив, мы решили наутро заглянуть в ЦДЭ. Потолковать с добрым самаритянином, которого Маришка предпочитала называть «толстым», а если не застанем, узнать у кого-нибудь его координаты. Решал главным образом я, так как Маришка была в этот вечер на редкость не словоохотливой. Только добавила в конце:

– И на всякий случай возьмем с собой Пашку. Ударим по ихнему тоталитаризму нашим милитаризмом…

На том и заснули.

Жаль, подумал я, засыпая, что мы так и не попали на концерт. Или, как сказала бы Маришка, «в концерт». Все равно жаль! «Пикник» не так часто выступает в Москве. К тому же с новой программой. «Фиолетово-черный»…

Хм… Интригующее название!

ЦВЕТ ШЕСТОЙ. СИНИЙ

Маришка ошиблась вчера, ради сомнительного каламбура обозвав Пашку милитаристом. К гонке вооружения он имеет весьма посредственное отношение – скорее, как борец с наращиванием военной мощи. Из неисчерпаемого арсенала родины Пашка позаимствовал для личного пользования табельный пистолет какого-то удручающе малого калибра и, насколько мне известно, ни разу им не воспользовался. Он даже мне его никогда не показывал! Почему? Калибра, что ли, стесняется?

Вообще-то Пашка – милиционер.

Я не берусь сейчас оспаривать справедливость утверждения, которое часто можно прочесть на стенах домов, лифтовых кабин и кожаной обивке автобусных сидений. Дескать, «Все менты – козлы!». Пусть так, в конце концов такое множество людей одновременно ошибаться не могут, не лемминги же они, закон больших чисел не позволит. Просто заявляю, что в таком случае Пашка – не мент. Он – милиционер.

Посудите сами! Голова, формой напоминающая муравьиную. Совершенно кроличьи за стеклами очков глаза. Опять же, хоть и без кроличьей губы, но два верхних резца непропорционально большие. Лапки из-за возникших еще в детстве проблем с суставами напоминают крабьи клешни… Ну ничего ведь козлиного нет в Пашкином облике, ни рогов, ни копыт! Даже щетина на лице, по-моему, не растет в принципе. Хотя бритвенный станок, помнится, лежит в Пашкиной ванной на самом видном месте. И не абы какой, а «Gillette Cool Blue Mach-3»! По одному лезвию на каждый волосок, который еще поди отыщи под мощным микроскопом на гладком холеном подбородке.

А если копнуть еще глубже, выяснится, что Пашка – и не милиционер вовсе, а так, что-то вроде. Я, честно сказать, не силен в классификации силовиков. Разве что омоновца «при исполнении» опознаю – по прорезям на глазах и наручникам на заднице. Сам себя Пашка классифицирует уклончиво, говорит, что специализируется «по экономической части». Как какой-нибудь завхоз в районном отделении! И о профессиональных успехах рассказывает крайне неохотно, а на неизбежный вопрос «Зачем?!», заданный в разное время в разных стадиях опьянения, однообразно отшучивается: «Ну, не всем же быть веб-дизайнерами…»

В общем, повторюсь для ровного счета в третий и последний раз: никакой Пашка не мент! И на этом закроем тему.

Я позвонил ему на следующее утро. Три месяца до этого как-то не удосуживался, – хотя никакой особой занятости я за собой последнее время не ощущаю, – а тут, как прижало, позвонил. Естественно, не по «02», а по нормальному, семизначному номеру. Плюс восьмерка. Плюс код оператора. Вот так.

Сотовый положен Пашке по службе. Во-первых, потому что он постоянно в разъездах. (Не знаю, может, и не чаще иного рядового опера, но телефон своего рабочего кабинета Пашка мне давал с комментарием: «Записывай, конечно, только там обычно никого не бывает. Но ты все равно запиши, мало ли: вдруг, ногу сломаю…») Во-вторых, из-за этой своей экономической специализации. В самом деле, неловко получится, если в присутствии солидных представителей большого бизнеса у тебя в кармане вдруг хрюкнет рация и, выматерившись для завязки разговора, потребует четырнадцатого. Так недолго потерять лицо.

Трубка в моей руке прервала свое тахикардийное треньканье неожиданно скоро, не оставив мне времени как следует подготовиться к разговору.

– Алло? – произнесла она приятным мужским голосом.

– Пааш! – протягиваю просительно.

– Сааш! – слышу в ответ.

Такова традиция. Что-то вроде комбинации пароль-отзыв.

Захожу на всякий случай издалека. Да и неясно, с чего тут можно начать, так чтоб сразу не обвинили в скудоумии. Причем, вполне заслуженно.

– Ты, – спрашиваю, – в Бога веришь?

– Ясно, – ничуть не удивившись, отвечает Пашка. – Следующий вопрос будет, пью ли я водку. Отвечаю сразу: на работе не пью. Тем паче в десять утра.

– А в Бога? – настаиваю. – В десять утра – веришь? Особенно в той части, где он грехи и заповеди определяет. Не убий там, не укради… не чванствуй… Читал?

– Скорее, «не чванься», – поправляет Пашка. – Нет, сам не читал. Но кино про них видел, «Семь» называется. А что?

– Ну, так ты во все это веришь? – продолжаю настаивать.

– Видишь ли… Это не телефонный разговор. По крайней мере не по мобильнику и не на скорости сто двадцать в час.

– Хм… А разве за рулем по сотовому можно? – интересуюсь.

– Вообще-то пока можно, – следует скупой ответ. – И еще неделю будет можно. К тому же у меня тонированный лобовик. Так о чем ты хотел поговорить? О Боге и иже с ним, извини, только при личной встрече.

– И я о том же! – радостно соглашаюсь. Перенимаю телеграфный стиль общения, мне почему-то кажется, что это положительным образом повлияет на исход разговора. – Подъехать можешь? Ко мне. Прямо сейчас.

Трубка негромко удовлетворенно всхрюкивает.

– Ну, ты наглец! – восхищается Пашка и добавляет после паузы: – Только учти, через два часа я должен быть в одном месте.

– Значит, договорились? – уточняю.

– Значит, – бросает небрежно. – Привет княжне! Конец связи…

Трубка заходится гудками, а я подвисаю ненадолго, задумавшись на тему: «Как же все-таки профессия меняет человека!»

Вот взять, к примеру, хотя бы это «значит». Как-то раз в недавнем студенческом прошлом, на каком-то гуманитарном спецкурсе, кажется, по экономике, Пашка докладывался у доски, обильно потея и преданно разглядывая своими кроличьими глазищами всех одногруппников сразу. А я от скуки рисовал на последней странице общей тетради единообразные палочки, но не просто так, а со смыслом. Всякий раз, когда Пашка вклинивал внутрь предложения, а то и просто заумного экономического термина свое любимое «значит» или «эт самое», я выставлял очередную палочку. Сколько их набралось за время доклада, точно не скажу, пересчитывать было лень, но, поверьте мне, частокольчик из палочек получился внушительный. Примерно на полстраницы.

К тому же, отвечая ли у доски или просто разговаривая с кем-нибудь малознакомым, Пашка всегда сильно волновался, а временами так просто начинал за-за-за… И застывал посредине фразы с перекошенным ртом, а я в такие моменты тактично устремлял взгляд куда-нибудь в сторону.

И куда только все это подевалось? Не осталось и намека на заикание, речь стала спокойной и уверенной, слова-паразиты сами собой повывелись. Сейчас, когда Пашка употребляет в разговоре еще недавно изводившее всех «значит», это звучит значительно…

Трубка, плимкнув напоследок, возвращается на базу, а я с сожалением перевожу взгляд на Маришку. С сожалением, потому что, как бы божественно и вдохновенно не выглядела она в эту минуту: встревоженная челка закрывает лоб, реснички подрагивают как крылья синички, щека хранит трогательный отпечаток от шва на подушке… все равно ведь придется будить!

Пашка зовет ее княжной, имея в виду княжну Мэри. Как сказал бы мой вчерашний сосед-писатель, копирайт – Лермонтов. Не помню уже, в чем там суть, помню вроде дуэль была, лишний человек пристрелил не лишнего и от этого стал фаталистом… Но при чем здесь моя Маришка? Какая из нее княжна? Просто по созвучию имен? Почему тогда не королева, например, Марго? Хотя, на мой взгляд, она больше похожа на царевну. Копирайт – Пушкин. Не хватает только хрустального ящика на цепях.

Нежно, но настойчиво трогаю выскользнувшее из-под одеяла плечо.

– А-а?

И такое в теле – даже не движение, а порыв к нему, дескать, вот уже встаю, сейчас, видишь же, почти встала – и вдруг: ах! Проклятая сила тяжести!.. Нет, невозможно!

Приходится тормошить снова.

– Марииш… Пашка сейчас приедет.

– Скоро? – А на челе застывает складочками невыразимая мука.

– Не знаю. Судя по скорости езды, в любой момент.

Маришка картинно трепещет ресницами, балетно раскидывает руки, издает опереточный, то есть музыкальный, но несколько наигранный стон – и начинает постепенно отходить ото сна.

– Ну, а ты, княжна, чего молчишь?

Пашка с неестественно прямой спиной восседает на табуретке. Костюм на нем серый, с намеком на голубизну, словом, штатский. Стрелочки на брюках топорщатся параллельно друг другу, перпендикулярно полу.

Невольно вспоминается, как на двухнедельных военных сборах, прежде, чем произвести в офицеры, нас учили правильно укладывать форменные штаны на огромных прикроватных табуретах. Свернутыми штанинами к проходу, распахнутым гульфиком на север. На полном серьезе, якобы «по уставу»…

Впрочем, Пашки-то как раз на тех сборах и не было. Как и на прочих кафедральных мероприятиях… Пацифист доморощенный! Отсюда все его проблемы: и повестка, торжественно врученная вместе с дипломом, и «Эт самое, как же я теперь – рядовым? А если это, значит, зашлют? Ну, ту-ту-тудда…» и судорожный поиск альтернативной специальности, и наконец «Добро пожаловать в органы, сынок…» А органы, как известно, особенно внутренние, бывают разные.

И ничего, прилично вроде бы устроился. Ходит в цивильном, складная трубка распирает грудь, вместо примелькавшегося и в свое время и ставшего на факультете настоящей притчей – если не легендой! – во языцех дипломата на уголке стола примостилась пухлая визитка коричневой кожи. Очки заменил на невидимые линзы, но глаза остались прежними… глазами бешеного кролика.

Сейчас они испытующе пялятся на Маришку.

– А что тут скажешь… – Маришка стоит, прислонившись к мойке, и внимательно рассматривает собственную руку, как будто пытается разглядеть на коже хоть крошечное пятнышко фиолетового пигмента. – Шура все правильно рассказал.

– И фамилию так называемого доброго самаритянина ты тоже не запомнила?

– Да я и в лицо его не очень… Глаза почти все время закрывала. Только он не добрый, он толстый.

– А чай? Ты не заметила в нем ничего странного? Какого-нибудь необычного привкуса?

– Да никакого привкуса! Говорю же, даже сахар пожадничали положить. Если бы чего-нибудь от себя добавили, насыпали бы полстакана, не экономя. Я и выпила всего грамм сто.

– Ну, это если бы мышьяку подсыпали… А ты?

Бешеный кролик с подозрением смотрит на меня. Таким взглядом, пожалуй, можно загипнотизировать и удава. А невесть как пробившийся сквозь облака солнечный лучик наискось пронзает тесное помещеньице кухни и утыкается мне в лицо, так что я сразу начинаю чувствовать себя неловко, как на допросе.

– Я не пил, – отпираюсь, щурясь на утреннее солнце, как припозднившийся с прогулки вампир.

Пашка оборачивается к Маришке, спрашивает по-протокольному:

– И как скоро после употребления напиток подействовал?

– Не знаю. Кажется, полчаса прошло.

– Минут сорок – сорок пять, – спешу, чем могу, помочь следствию. – И через столько же примерно все закончилось. Как-то само собой.

– И больше…

– Ничего такого, – заканчивает Маришка. – Слава Богу… и пломбиру.

– Кстати, не исключено, – серьезно соглашается Пашка. – Вспомните, как Распутина не смогли отравить из-за пирожных с кремом.

– Лучше б пирожных! – Маришка обнимает себя за плечи и шмыгает носом. – А так я, кажется, простудилась. Килограмм мороженого уплести… Бр-р-р-р!

– Ладно, будем надеяться, чем бы там не опоили княжну под видом чая, это был препарат одноразового действия. Хотя сходить на обследование все равно было бы не вредно.

– Куда? – спрашивает Маришка. – В поликлинику или в церковь? К терапевту или к дерматологу? И что сказать? Доктор, я согрешила? Я слишком много болтала языком и от этого стала похожа на баклажан?

Пашка недовольно морщит свой муравьиный, читай вытянутый и сужающийся к макушке, лоб. Замечает:

– Ты и сейчас говоришь немало.

– Угу, – сухо соглашается Маришка и, отвернувшись к мойке, пускает воду и начинает сосредоточенно намыливать чашку из-под кофе. Вид у нее при этом – как у плененного «белыми» Мальчиша-Кибальчиша: «А больше я вам ничего не скажу!»

Потеряв основного свидетеля, сиречь потерпевшего, Пашка переключается на второстепенного. На меня.

– Вот эту часть твоего рассказа я, честно сказать, понял меньше всего, – признается он. – При чем тут какое-то наглядное греховедение? Для наглядности вам бы в чай сыворотку правды впрыснули или что-нибудь наподобие, для развязки языка. Вот тогда бы вы сами друг другу все рассказали, как на духу: кто согрешил, когда и сколько раз. Тут же принцип действия иной, замешанный на идиосинкразийной реакции.

Маришка фыркает, не оборачиваясь. Когда-то она заявляла мне, что у нее аллергия на слово «идиосинкразия». И наоборот.

– Почему, собственно, пустословие? – не отвлекаясь, спрашивает Пашка. – Потому что княжна, прежде чем… – короткая пауза, – скажем так, сменить цвет, о чем-то… – пауза подлиннее, – скажем так, долго и увлеченно разглагольствовала? И потому что именно фиолетовым цветом в соответствии с каким-то там «календариком» Господь Бог маркирует грешников, уличенных в пустословии? Дай-ка, говорит… в смысле, изрекает – я его молнией стукну. Он станет фиолетовым… в крапинку! А вы не предполагали тут случайного совпадения? И календарик… Вы его, кстати, не потеряли? Мне бы взглянуть…

Перестаю подпирать спиной дверцу холодильника, послушно шаркаю в прихожую, на ходу пожимая плечами.

Может, и вправду совпадение. Даже скорее всего. Просто Маришка после эмоциональной накачки, полученной во время проповеди, была подсознательно готова к чему-нибудь эдакому… неадекватному. А я, хоть все эмоции, точно подобранные слова и интонации самаритянина и прошли мимо меня, как пишут в заключении патологоанатомы, «не задев мозг»… все равно немного растерялся. Принял без возражений первое попавшееся объяснение.

А вот Пашка – молодец, сразу отделил зерна от плевел, мистическую бутафорию от криминала, совсем как Атос. Сударыня, вы пили из этого бокала?..

С другой стороны Пашке легко демонстрировать рациональный скептицизм. Его ведь не было с нами вчера. И вряд ли ему когда-нибудь доводилось видеть, как лицо любимой на глазах становится незнакомым, как на фиолетовой коже ладоней светлыми шрамами проступают линии жизни, а губы сливеют, точно от холода… Еще точнее – с холода. Копирайт – Маяковский.

Зажмуриваюсь, мысленно представляя то, что только что насочинял. Жжжуть!.. Мурашки по спине…

Кого я обманываю? Зачем? Я ведь тоже вчера не заметил никакой динамики, обратил внимание уже на свершившийся факт. Нет, ведь обязательно нужно было домыслить, экстраполировать, напугать самого себя до полусмерти!..

Быстро нашариваю в кармане куртки календарик-закладку и бодро шагаю из неосвещенной прихожей в кухню, где солнечно и людно.

– Ага, уже что-то… Положи-ка вот сюда, – требует Пашка, и я опускаю на псевдомраморную пластиковую столешницу нашу единственную улику, прямоугольник из плотной гладкой бумаги. Сейчас это закладка.

Не прикасаясь руками, Пашка ссутуливается над столом, мгновенно утрачивая чванливую осанку, и вроде бы даже обнюхивает цветную полоску, поводя носом, как кролик, почуявший морковку. Кроличьи его глаза сосредоточено выпучены, так что сама собой приходит глумливая мыслишка: ах, если бы не линзы, они б, наверное, выскочили из орбит и покатились вприпрыжку по гладкой, недавно протертой поверхности стола… Пришлось отвернуться, чтобы спрятать улыбку.

– Ну ладно, не убий, не укради… Это я могу понять и даже одобрить. Но зависть-то! – Пашка поднимает глаза от стола. Спина немедленно принимает прежнее неестественно прямое положение. – Разве это грех? Это ведь даже не поступок, это свойство души, черта характера.

– Грех, причем один из основополагающих, – уверенно отвечает Маришка. Вода уже не журчит в мойке, Маришка стоит к нам лицом и концом перекинутого через плечо полотенца вытирает рюмку из цветного стекла – напоминание о вчерашнем «снятии стресса». – Сама по себе зависть, затаенная в душе, безвредна. Но именно она, вырвавшись на волю, становится первопричиной большинства предосудительных поступков, как перечисленных в списке, так и не вошедших, более мелких.

– А алчность? Почему тогда ее нет? Я, конечно, варюсь в этом котле не так давно… Я имею в виду общение с потенциальными и патологическими грешниками… Однако, успел уразуметь, что люди становятся преступниками чаще всего из-за денег.

– Частный случай, – отмахивается Маришка. – Алчность – это зависть к тем, у кого больше денег, и к тем благам, которыми они вследствие этого обладают… Только не думайте, что это я придумала. Это все толстый вчера…

– Мда… – как-то неуверенно изрекает Пашка. – Как говорится, тут на трезвую голову не разобраться… Дай-ка рюмочку! – Он протягивает руку Маришке раскрытой ладонью вверх.

– Ты же за рулем! – урезонивает та.

– К тому же коньяк мы вчера весь допили… – вспоминаю с оттенком сожаления.

– Ты давай, давай… – настаивает Пашка.

Маришка прекращает протирать рюмку и аккуратно ставит ее на Пашкину ладонь.

– Ага, – рюмка на ладони подплывает ко мне. – Подержи-ка! – просит Пашка вместо того, чтобы просто поставить на стол.

Недоумеваю слегка, однако, послушно принимаю тонкий сосуд на витой ножке и некоторое время кручу в пальцах, пока Пашка возится со своей визиткой.

Визитка пухлая, трещит буквально по всем молниям, однако до прежнего Пашкиного дипломата ей далеко. Пашка никогда раньше, сколько я его помню – то есть пять лет учебы в Универе – не расставался с ним. Даже в туалете. Даже когда мы на День Космонавтики забирались на фонтан перед Главным Зданием. Не скулил, не ныл, поскольку ручка дипломата была зажата в зубах, зато как стонал!.. Но держал. А в столовой он клал дипломат на стол и уже поверх него ставил поднос с едой. Так, аргументировал Пашка, меньше наклоняться. И однажды чуть было не сдал его вместе с использованным подносом, положил уже на медленно ползущую конвейерную дорожку и опомнился, только когда младший брат чемодана надежно застрял, не вписавшись габаритами в окошко посудомойки, и перекрыл движение следующим за ним тарелкам и стаканам. Звону было – Федора отдыхает! Копирайт – Чуковский.

Не удивлюсь, если и в с среднюю школу Пашка таскался с ним же, огромным, черным, тогда еще не таким обшарпанным, с трехзначным – на взломщика-недоумка – кодовым замком. В дипломат этот помимо блочной тетрадки и нескольких учебников (как правило, не по теме) легко помещались две ракетки для большого тенниса, огромное яблоко и вышитая подушка-думка. Пашка подкладывал ее под щеку, когда засыпал прямо в аудитории, выставив перед собой раскрытый учебник и тем самым символически спрятавшись от лектора. Иногда в такие моменты я брал с парты его сложенные на специальную тряпочку очки и заботливо надевал их Пашке на нос. Чтобы сны лучше видеть.

А еще один раз был совершенно восхитительный случай…

– Шурик, ты с нами?

Крабья клешня нетерпеливо щелкает пальцами перед моим лицом. Вздрагиваю.

– Слава Богу! Я боялся, мы тебя потеряли. Клади сюда.

В пальцах Пашка держит раскрытый пакетик. Узкий, прозрачный, самозаклеивающийся. С облегчением опускаю в него рюмку. Хватит, хватит гипнотизировать меня яркими бликами на фигурном стекле. Я и без гипнотизера в такой транс иногда войду – никакой медитатор-морфинист не догонит!

Вслед за рюмкой Пашка отправляет в пакетик закладку-календарик, аккуратно поддев ее за края большим и указательным пальцами. Ну разве не краб?!

Проведя щепотью по срезу, «заклеивает» пакетик и убирает во внутренний карман пиджака. Поближе к сердцу и сотовому.

– Скоро верну, – обещает он и бросает два пристрелочных взгляда – на меня, потом на Маришку. – А теперь, полагаю, вы попросите меня отвезти вас в Центральный Дом Энергетика. И помочь разобраться со всей этой эзотерикой… Ладно, считайте уговорили. – И тут же, не оставляя времени на размышления: – Сбор внизу через пять минут. Пойду пока погреюсь…

Пашка резко встает, быстрым шагом покидает кухню. И только в прихожей, когда он, нагнувшись, чтобы завязать шнурки на ботинках, задевает макушкой неплотно прикрытую дверь ванной и негромко пыхтит от досады, я на мгновение снова вижу в нем, в этом солидном, подтянутом мужчине того, прежнего Пашку. Которого еще на абитуре, на первом медосмотре, подменив юношеский обходной лист на девичий, отправил к гинекологу. Которому на экзамене по алгебре подсунул собственного сочинения, со зла написанную шпаргалку про «не вполне нормальный оператор с косоквадратной матрицей». Которого…

Но вот он выпрямляется, смотрит на часы и повторяет строго: «Осталось четыре с половиной минуты» – и видение рассеивается.

– А он изменился… – задумчиво констатирует Маришка, выпячивая и раскрашивая губы перед зеркалом.

– Ага, – соглашаюсь. – Такой уверенный стал, порывистый… А как ненавязчиво отпечатки у нас снял? Почти профи!..

Через приоткрытую форточку слышно, как внизу громко хлопает подъездная дверь.

– Рюмку бы только не разбил, – шумно выдыхает, сдувая волосы со лба, Маришка. – Порывистый…

Ах, чего только не вытворяла на перегруженных утренним потоком машин улицах столицы Пашкина «БМВ»! Темно-зеленая, обтекаемая, стремительная, если смотреть снаружи, и мягкая, кожаная, коричневая для тех, кто допущен в салон. В очередной раз игнорируя расцветку светофора или проносясь поперек разметки, Пашка просто высовывал в приоткрытое окошко синий проблесковый маячок – неподключенный, незакрепленный, без сопроводительной сирены! – и комментировал свои действия примерно так:

– Вообще-то стараюсь не афишировать. Просто время поджимает…

А ставшие невольными свидетелями Пашкиной езды гибдедешники только разводили в растерянности жезлами, наблюдая такую наглость. Может, и неслись нам вдогонку их редкие неуверенные свистки, но не доносились, ибо скорость звука, увы, тоже не безгранична.

– Полноприводная? – интересуюсь с невольным уважением, глядя, как мягко машина сворачивает с Татарского проезда на одноименную набережную.

– Да нет, – отзывается водитель, – задне…

– Это хорошо.

– Почему это?

– Да так, вспомнилось… – отвечаю, припоминая некоторые обрывки вчерашней проповеди, которые каким-то чудом зацепились за мое сознание. «Ни вола его, ни осла, ни прочего транспортного средства, включая полноприводные иномарки…» – это же надо так сформулировать! – А то бы я обзавидовался. Позеленел бы, как…

– Как одуванчик! – перебивает Маришка. – Зависть – она желтого цвета.

– Странно. Мне всегда казалось, от зависти зеленеют.

– Зеленеют от похоти.

– Ого! – притворяюсь удивленным. – Откуда такое знание предмета?

– Память хорошая, – парирует Маришка, и это абсолютная правда. Память у нее удивительная, просто нечеловеческая, но очень уж избирательная. Вот зачем, допустим, нормальному человеку помнить, как кто-то семь лет назад от избытка чувств пролил на светлое летнее платье немножечко «Фанты»? Совсем чуть-чуть, меньше полулитра. А вот о том, как тот же кто-то на другой день застирывал откровенно женское платье в мужской умывальне под одобрительные комментарии соседей по общежитию, к тому же в ледяной по случаю летних профилактических работ воде… об этом подвиге почему-то не сохранилось ни единого воспоминания. Нет, такую память не дай Бог никому!

– Хватит обсуждать всякую ерунду, – морщится в зеркальце заднего вида Пашка. – Причем с таким серьезным видом. Мы, к слову сказать, приехали.

«БМВ» мягко прошуршала колесами на огороженную стоянку перед ЦДЭ, в этот час практически пустую. Пашка первым ступил в тень гигантской подстанции, дождался, пока мы с Маришкой хлопнем дверцами, и тонко пискнул брелоком сигнализации.

– Ну, с Богом! – объявил он. – Кстати, ничего, что я о нем вот так… всуе?

Когда стеклянные двери разъехались в стороны, я невольно напряг слух, силясь различить в многоголосице звуков, заполняющих все внутреннее пространство здания, далекий перестук барабанов. Какие-то люди стучали каблучками и шаркали подошвами, о чем-то неразборчиво бубня. Хлопали двери. Из холла третьего этажа, где, если верить табличке-указателю, проходила выставка «Трансформаторы будущего», доносилось чье-то сытое утробное урчание. Должно быть, как раз с таким звуком по версии организаторов выставки трансформируется будущее. А вот барабанов слышно не было.

Да и малый концертный оказался закрытым. Вполне предсказуемый результат в 11 утра понедельника.

– Ну хорошо, – сказал Пашка, пару раз торкнувшись в запертую дверь. Первый раз – легонько, для очистки совести, второй – уже всерьез, объединенным усилием плеча и бедра. Для зачистки. – Попробуем по-другому.

И, хоть сказанное прозвучало бодро, по меньшей мере бодренько, в душе моей прочно угнездилась уверенность, что приехали мы сюда зря. Никого мы здесь сегодня не найдем, только потратим понапрасну Пашкино казенное время.

Пашка, как будто в ответ на мою упадническую мысль, подцепил клешней манжету на белоснежном рукаве рубашки, глянул на часы и сказал:

– Думаю, нам туда!

После этого мы минут десять, как какие-нибудь участники броуновского движения, хаотично перемещались по этажам и коридорам Дома Энергетика. Вверх-вниз, туда-обратно – все это быстрым шагом, временами переходящим в перебежки – пока не остановились перед неброской желто-коричневой дверью с надписью «АДМИНИСТРАТОР».

– Ждите здесь, – скомандовал Пашка. Разочек царапнул для приличия дверь пониже таблички и, не дожидаясь ответа, распахнул. Я успел разглядеть только фрагмент дивана и половинку развернутого лицом ко входу письменного стола, под которым скучающим маятником раскачивалась чья-то одинокая нога в чулке телесного цвета, прежде чем Пашка, войдя в приемную, плотно прикрыл за собой дверь.

Маришка поискала глазами, куда бы присесть. Не обнаружив ничего достойного, прислонилась к стенке и, естественно, смежила веки.

– Саш, ты слышишь? – спросила она через пару минут пассивного ожидания.

– Что? – спросил я и прислушался. Из-за закрытой двери доносился слабый, и как бы с каждой секундой все более ослабевающий женский смех. – Смеются, кажется. Анекдоты он там, что ли, рассказывает? Для развязки языка…

– Как же, анекдоты! – Маришкины брови скептически сошлись над переносицей. – Пал Михалыч допрос производить изволют. С пристрастием, третьей степени. Сейчас аккурат к пыткам щекоткою приступили.

Вот Маришка у меня щекотки нисколько не боится. А если спросить: «Что ж ты тогда хихикаешь и повизгиваешь, когда тебя щекочут?», ответит: «Глупый! От того и хихикаю, что не боюсь. Мне от щекотки не страшно, мне от нее… ве-се-ло!»

Смех за дверью то сходил на нет, то вспыхивал с новой силой, словом, изменялся волнообразно. Интриговал.

«Конечно, им легко смеяться… – с легкой обидой думал я. – Они же не видели…» Додумать мне не дал объявившийся на пороге Пашка.

– Стопроцентный облом! – радостно отрапортовал он. – :Или, как говаривал наш препод по теории алгоритмов, полный неуспех!

Честно сказать, не припомню, чтобы наш «препод» по ТА, добрейшей души старушенция, когда-нибудь так выражалась. Тем более не припомню, чтобы Пашка хоть раз посетил ее семинар. «Тут ведь какой алгоритм, – говорил он мне незадолго перед зачетом. – Возьмем, к примеру, букет цветов. Тридцать огромных, белых, невыносимо благоухающих роз. Нет, лучше все-таки тридцать одну. Значит, возьмем их в охапку, принесем на зачет и попросим алгоритмичку вежливо: «Пересчитайте, пожалуйста». Она, эт самое, пересчитает, скажет:

«Тридцать одна». А мы ей: «Все правильно. Вот здесь распишитесь…» – и подсунем зачетку…»

В общем, с этим полным неуспехом дело темное. Пашка вроде не из тех, кто ради красного словца не пожалеет и отца. Копирайт – Морозов… Кстати, Пашкин тезка.

Опять же неясно: если облом и вправду стопроцентный, почему же Пашка такой счастливый?

– Порочный круг получается, – объяснял он. – Почти как со смертью кощеевой. Все документы об аренде помещений хранятся в сейфе, ключ от сейфа, в единственном экземпляре – у администратора, сам администратор – неизвестно где. Секретарша по крайней мере не в курсе. На работу он не явился, по домашнему телефону никто не берет трубку, сотовый – вне зоны уверенного приема. Больше здесь, я думаю, нам никто ничего не скажет. Так что давайте-ка по-быстрому сделаем отсюда ноги, пока я окончательно на стрелку не опоздал.

Понуро спускаемся по лестнице вслед за бодро напевающим себе под нос Пашкой. «А значит, нам нужна одна победа… Мы, эт самое, за ценой не постоим…» Когда оказываемся на уровне галереи второго этажа, Маришка резко командует:

– Стоп! – и совершает неприличный жест. В смысле, указывает пальцем.

Дверь малого концертного зала распахнута настежь.

Пашка останавливается, морщится на циферблат часов, вздыхает, но к двери идет. Я – следом. Прежде, чем зайти внутрь, заглядываю с некоторой опаской.

Зал совершенно пуст. Сцена тоже пуста. Пуще прежнего. Ни ударной установки, ни колонок. В память о вчерашнем концерте – если точнее, двух концертах! – осталась только одинокая микрофонная стойка, которую какая-то женщина в синем рабочем халате, сгорбившись, волочит в направлении маленькой дверцы в стене позади сцены, откуда вчера, должно быть, появлялись под восторженные крики фанатов музыканты. В осанке и походке ее мнится мне что-то зловещее, да и стойку она уволакивает явно неспроста, а с каким-то тайным, недобрым умыслом…

– Женщина, стойте! – раздается над ухом Пашкин оклик, слишком резкий в небольшом, но акустически продуманном помещении.

Стойка с легким грохотом падает на дощатый пол. Зловещая фигура вздрагивает и замирает, потом медленно поворачивается к нам, поворачивается… и разом теряет всю зловещесть.

Нормальная уборщица. По совместительству – пенсионерка. И стойка микрофона ей ни к чему, убрать бы только с глаз, чтоб подметать не мешала. Разве что вместо швабры ее приспособить…

– Извините пожалуйста, – с немного виноватым видом улыбается Пашка. На лице – раскаяние бешеного кролика. – Мы не собирались вас пугать, только задать пару вопросов.

– Каких таких вопросов? – подозрительно прищуривается старушка. Видно, что она не до конца еще оправилась от испуга.

– Несложных, – обещает Пашка. – Скажите, вы давно здесь работаете?

– А вы почему интересуетесь? Вы, часом, не из пенсионного фонда?

– Нет, что вы! – изображает радушие Пашка, а Маришка прибавляет вполголоса:

– Мы из генного…

– Так, может, из налоговой? – опасливо спрашивает уборщица. А я с интересом жду Пашкиного ответа: самому давно не терпится узнать, откуда он все-таки. И куда.

– Не волнуйтесь, – вместо ответа просит Пашка. – Речь сейчас не о вас…

– А я и не волнуюсь. Чего мне волноваться? – Старушка нагибается за микрофонной стойкой, медленно, с усилием выпрямляется – крестовина стойки задрана вверх, – похожая в этом движении на солиста рок-группы, который, склонившись над монитором, нашептывает о безответной любви к родине. Встает, опираясь на стойку, как на клюку, обеими руками, шаткой опорой компенсируя профессиональную сутулость. Заканчивает убежденно: – Не, мне волноваться нечего…

– Вот и отлично. Так давно вы здесь работаете?

– Давно. Десятый год. Нет, постойте-ка! Одиннадцатый…

– И вчера работали?

Старушка задумывается, качает головой.

– Не, вчера кто работал? Никто не работал. Выходной.

– Ах, да. Скажите, а вы случайно не видели здесь…

Не дослушивает.

– Да что я вижу? Я человек маленький, дальше швабры ничего не вижу. Окурки вижу, бутылки вот пустые – вижу, полы истоптанные… А!.. – Старушку осенило. – Вы, наверное, потеряли что-то? Не пакет такой – желтый, с ручками? Так я его гардеробщице сдала, даже не поглядела, что там. Я ей все сдаю, если чего найду…

– Нет, пакет нас не интересует, – мягко останавливает Пашка. – Нас интересуют люди, которые собираются в этом зале по воскресеньям. Сектанты.

– Сектанты? – Бабушка недоуменно моргает. – А!.. Это которые из секции?

– Из секты, – поправляет Пашка.

– Ну да, я и говорю, из секции. Из кружка, значит. Не, кружки все давно позакрывали. Это раньше, лет десять назад – были… И кройки и шитья, и аккордеона, и юный электрик, и танцевальный… А в подвале был еще стрелковый.

– Достаточно!

– Иной раз по три совка пулек… за ними… выметала… – не сразу останавливается старушка. Смотрит на Пашку с наивным ожиданием во взгляде.

Странно все-таки она себя ведет. Неестественно. Такое ощущение, что во время оно старушка служила партизанкой.

Не то чтобы она увиливала от ответа, напротив, отвечала охотно, даже чересчур, да все не о том. Как будто, опасаясь чего-то, сознательно уводила разговор в сторону.

– Забудьте, пожалуйста, о кружках и секциях! – просьба Пашки больше смахивает на приказ. – В данный момент нас интересует один человек. – Оборачивается к нам с Маришкой. – Еще раз, как он выглядел?

Следуют сбивчивые описания, в которых больше эмоций, чем полезных подробностей.

– Толстый, добрый, лицо как с иконы? – задумчиво повторяет старушка. Изображает сожаление. – Не, такого бы я не забыла.

– Значит, не видели? – из последних сил сдерживая нетерпение, резюмирует Пашка. Правая ладонь на левом запястье – закрывает часы, чтобы не расстраиваться. Тело напоминает перекрученную часовую пружину. Готовность к старту номер один.

Старушка медлит с ответом, решается. Смотрит испытующе: может, сам отстанет?

– Не, – заявляет наконец. – Никогда не видела.

– В таком случае… – неожиданно вступает Маришка. – Почему у вас такое лицо?

– Какое? – в ужасе, уж не знаю, показном или искреннем, всплескивает руками старушка. Всплеск остается незавершенным: ладони тянутся к щекам – потрогать, убедиться, – но останавливаются на полпути.

– Синее! – объявляет Маришка, и в голосе ее я слышу ликование, переходящее в триумф. И злорадство, почти переходящее в мстительность. И еще – капельку – облегчение, природу которого я пойму позже: я не одна такая, мне не показалось, я не сошла с ума…

Старушка в трансе рассматривает свои ладони. Как гипнотизер, который собирался усыпить публику в зале, но по ошибке махнул рукой не в ту сторону. Неверный пасс.

Пашка – в ступоре. Не знаю, чему его там учили наставники «по экономической части», но когда подозреваемый во время допроса синеет… Нет, к такому повороту событий Пал Михалыч явно готов не был.

Только я смотрю на происходящее с любопытством, во все глаза, стараюсь не пропустить ни единой стадии таинственного процесса, который совершенно упустил из виду накануне. Вот как, оказывается, это происходит…

В первый момент вы просто ничего не замечаете. Маришка, молодец, углядела почти самое начало, потому что догадывалась, наверное, ждала, а то и надеялась… Просто кожа на всем теле приобретает едва различимый синеватый оттенок. Не идет синими пятнами, не покрывается синевой сверху-вниз или, допустим, снизу-вверх, как промокашка, на которую капнули чернилами, а просто становится светло-синей – вся, одновременно и равномерно. Потом постепенно темнеет. Это кожа. С волосами все тоньше. Они начинают менять цвет от корней, синева распространяется по ним, как кровь по капиллярам. Последними меняются глаза. Они как будто заливаются подкрашенной жидкостью, белки начинают голубеть от границ к центру, затем радужка приобретает какой-то неопределенный цвет, последними тонут, растворяются в синеве зрачки.

Завораживающее зрелище! Очень увлекает… если, конечно, происходит с кем-то посторонним.

– Гхы… – Пашка издает жалкий горловой звук. – Вы, эт самое, ну, пили чай?

– Чай! – кричит в истерике старушка и выходит из транса. Прямо таки выбегает…

В Пашке срабатывает инстинкт следователя с приставкой «пре».

– Остановитесь! – кричит он, лихо запрыгивает на сцену и, миновав ее наискось, врубается плечом в маленькую дверь. Поздно! Заперто. Стучит по двери кулаком. – Откройте!

– Уйди-ите! – плаксиво доносится с той стороны. – Христа ради, уйдите! Не пила я никакого чая!..

– Откройте! – в растерянности повторяет Пашка – и только приглушенные всхлипывания в ответ. Оборачивается к нам, медленно бредет к краю сцены. Если бы я с таким видом подходил к краю, допустим, платформы в метро, меня давно бы уже остановила дежурная по станции или какой-нибудь бдительный сотрудник милиции. Пашку останавливать некому, он и сам в некотором роде милиционер.

Но неужели же и у меня вчера вечером на мосту была такая же физиономия?!

– Смотри, не грохнись, – предупреждает Маришка, когда Пашка, не заметив, что сцена кончилась, пытается продолжить путь по воздуху. А я протягиваю ему руку, помогаю спуститься, спрашиваю:

– Ну, теперь поверил?

– Ч-чему?

– Тому, что каждому да воздастся по грехам его. Причем, похоже, скорее, чем мы думали.

– Ерунда. Нормальная реакция на какой-нибудь аллерген. Вернее, не нормальная а… эт самое, аллергическая. Через полчаса все пройдет. Было бы время – сам бы проверил.

– Реакция-то нормальная, но почему цвета разные? Вчера-фиолетовый, сегодня – синий.

– А он, значит, был… – Пашка косит глазами на дверцу позади сцены, – с-синий? А мне показалось, ну, эт самое…

– Разве менты не дальтоники? – вздыхает Маришка.

Я морщусь: сколько раз можно повторять: Пашка – не мент! И слышать в ответ: «Да? А кто тогда? Красавец, умница, душа кампании?!!»

Пашка тоже морщится и от этого привычного действия немного приходит в себя.

– Чушь! – убеждает он и лезет во внутренний карман за пакетиком-склейкой, где надежно, как в сейфе, хранится весь наш немногочисленный «вещдок» – рюмка с отпечатками и календарик-закладка. Сбившись в кучку, рассматриваем закладку.

Синий цвет – «ложь, лжесвидетельство».

Перевожу на Пашку полный снисхождения, даже переполненный – еще чуть-чуть и плеснет через край! – взгляд. Ну, что, съел?

Вот так вчерашние скептики, столкнувшись с чужим обидным неверием и проникнувшись желанием переубедить любой ценой, лишь бы стереть с лица это выражение спесивого всезнайства, забывают о собственном скептицизме и становятся носителями… если не апологетами идеи.

Пашка молчит и глаз не поднимает. Беззвучно шевелит губами. Пережевывает.

– В общем, эт самое… телефоны администратора я списал, – во второй раз, сам того не замечая, повторяет Пашка, весь какой-то усталый, взъерошенный и как бы уже никуда не спешащий. – Буду позванивать в течение дня. Если, значит, что узнаю…

– Ага, – киваю и распахиваю перед Пашкой дверцу с водительской стороны. А то он в таком состоянии – сам не догадается. – Если узнаешь, сразу же звони.

– Позвоню… – Пашка начинает садиться в машину, забирается в нее по пояс и тут внезапно передумывает, лезет обратно. Разводит на груди лацканы пиджака, как будто хочет снять его, не расстегивая, оттягивает в одну сторону галстук, а в другую устремляет вздернутый младенческий подбородок и весь подается ко мне.

– Посмотри, – сдавленно цедит сквозь сведенные челюсти. – У меня с рубашкой все в порядке?

Нашел время беспокоиться о внешнем виде! Или у них в конторе все настолько серьезно: за опоздание на стрелку сразу того? Даже переодеться не успеешь…

– С психикой у тебя не все в порядке, – беззлобно, по-дружески подтруниваю. – С такой рожей, как твоя, костюм на имидж уже не влияет.

– Дурак! – фыркает он, также по-дружески. – Я спрашиваю, на воротничке никаких следов не осталось? Помады там…

– Не обнаружено, – докладываю после внимательного осмотра.

– Вот и отлично, – роняет Павел и головой вперед ныряет в раскрытую дверцу машины.

И только когда «БМВ» трогается с места, я спрашиваю себя: эээ… какой еще помады? А даже если помады – от кого ему шифроваться? От родителей?

Это Пашке-то!.. Кличка на первом курсе «девственник», на втором – «девственник во втором поколении» и так далее… Вместе с дипломом получил бессрочное: «вечный девственник».

«Нет, ну это же надо, – поражаюсь в очередной раз, спеша к дожидающейся меня у выхода Маришке, – до чего все-таки профессия меняет человека!..»

И СНОВА СЕДЬМОЙ. ФИОЛЕТОВЫЙ

Нет, что ни говорите, есть все-таки определенная прелесть в работе вольного дизайнера. И не одна! Тут тебе и свободный график, а при желании и вовсе никакого графика, и сам себе голова, и никаких идиотских пожеланий по поводу твоего внешнего вида и формы одежды. А главное – не требуется личного общения. Ни с кем! Даже с заказчиками я предпочитаю вести переговоры не по телефону, а по электронной почте. Так они кажутся мне более приятными собеседниками. Даже когда отказываются после выполнения заказа от своих обязательств.

И это, увы, неизбежный пока риск. Я еще не настолько хорошо известен в среде потенциальной клиентуры, чтобы настаивать на предоплате. Но в то же время и не какой-нибудь Вася Пупкин из глухого подмосковного Дивовска, готовый лабать по сайту в день в обмен на пустые обещания, а то и из голого энтузиазма. Я занимаю промежуточное положение в неписаной иерархии вольных дизайнеров – всегда требую от заказчиков аванс. И не начинаю работы, пока в моем электронном кошельке не зазвенят их виртуальные деньги.

Словом, не работа, а настоящий рай для независимого и ленивого интроверта.

Правда, то, чем приходится заниматься… Да, это немного не то, о чем мечталось в ранней юности, чего алчет вполне деятельный еще мозг и жаждут неугомонные пальцы. Но что поделаешь, если вольные программисты никому не нужны?

А невольные… Их норовят запереть в душном или, наоборот, насквозь прокондиционированном офисе, приковать к раб. месту, и заставить бездумно стучать по клавишам с 8 до 18-ти. Или с 12 до 22-х. Или в любое другое время. Словом, именно тогда, когда мне это особенно неудобно.

Нет, не подумайте, я тоже пробовал устроиться в «нормальную» фирму, сразу после диплома… как, пожалуй, и все мои однокурсники, кроме, разве что, Пашки… Некоторые, кстати, до сих пор работают – ходят в белых рубашечках и бреются каждое утро операторы в банке; называют ящик пива «биби» (box of beer) и бреются каждое утро программеры в московских представительствах иностранных фирм; мечтают несбыточно о заграничных курортах и бреются каждое утро кодировщики в ФАПСИ… (Хм… Самому, что ли, побриться?..) И многие выглядят вполне довольными жизнью.

Только когда встретишь такого случайно где-нибудь в центре и спросишь за кружкой пива: «А на работе что нового?», он в ответ скорчит такую гримасу, что лучше бы и не спрашивал.

А может быть, это только мне так не повезло. В конторе, куда я обратился по объявлению, у офис-менеджера наблюдался явный сдвиг по фазе на почве соблюдения трудовой дисциплины. Несильный сдвиг, не больше, чем у синуса по отношению к косинусу. У него, кстати, и кличка была соответствующая: «Пи-пополам». Или, если уж в конец озвереет, просто «Пи».

В той фирме каждый сотрудник носил на шее специальную идентификационную карточку на полуметровой неразрывной цепочке, а магнитоприемник был приварен к рабочему столу. Встал из-за стола, вынул карточку – рабочее время пошло в минуса. Заснул на рабочем месте – через тридцать секунд клавиатурного простоя включился интеллектуальный скринсейвер. Ты продираешь глаза, а на черном экране монитора извивается трехмерная цифирь, показывает, сколько именно денег вычтено из твоей зарплаты за время отдыха. И видеокамера в каждой комнате, и звонок менеджера: «АТС засекла, ты двадцать минут разговаривал по телефону не о работе!» А вот время, проведенное в уборной, из общего не вычиталось. Там тоже был вмурован в стену магнитоприемник, правда, девушки-сотрудницы жаловались, что слишком высоко, неудобно, задохнуться же можно! И знаете, почему не вычиталось? Потому что, по собственным словам офис-менеджера, в этом помещении он «думает о работе»! Следовательно, и другие имеют право. Уточнил бы еще, чем он там думает…

Брррр! Ужас!

Я утрирую, конечно, но в меру. Раза в полтора.

По мне ходить на работу значит ежедневно переступать через себя. Причем дважды: на пути туда, и обратно.

Так что… Я раскинулся в кресле, сложив ноги на пуфик, острозагнутым носком тапочка вдавил кнопку «Power» стоящего на полу системного блока и закончил мысль… Есть все-таки определенная прелесть в работе вольного дизайнера. Ощущение свободы и собственной причастности хоть к какому-то, пусть насквозь формализованному, но искусству.

И все-таки занятие веб-дизайнера разительно отличается от чистого программирования. Вот где, на мой взгляд, или как принято выражаться в ФИДОшной среде, на мое IMHO, подлинное искусство! Буйство эмоций, феерия чувств…

Не верите?… Хм…

Вы никогда не смеялись, просматривая чужие исходники? Не ругались в слух и не били кулаком по клавиатуре, когда система намертво подвисала, не позволяя сохранить результаты многочасового труда? И вы не знаете, к чему может привести точка, поставленная вместо запятой в фортрановском цикле? Так знайте: некоторые ракеты из-за этого не долетают до Луны. Если, конечно, верить легендам.

Дизайнер с точки зрения программиста – это как чертежник на взгляд Андрея Рублева, автор ремиксов на слух Бетховена, составитель официальных некрологов по мнению какого-нибудь живого классика…

Кстати! – подумалось вдруг. А как поживает наш новый знакомый? Санитар душ.

Возможно, он лучше нашего ориентируется в ситуации. Или может пролить хоть какой-нибудь свет на события последних суток. Кроме того, любопытно, как в этом свете изменится его негативное отношение к тоталитарным сектам. Усугубится или?..

Только вот где этого писателя теперь искать? Я ведь даже имени его не запомнил.

– Мариш… – зову.

– Аю?

– Ты помнишь вчерашнего рукописца? Как его звали?

Маришка занимается тем же, чем всегда, если только не дремлет в уютной позе с закрытыми глазами – любуется на себя в зеркале. С другой стороны, на что еще здесь смотреть? Не на меня же!

– Не помню. Он не представился. А зачем тебе?

Тюбик губной помады она держит на манер микрофона. Издержки профессии… Хорошо еще, мне не пытается передать, задавая вопрос.

– Да вот, думаю, что бы такого умного почитать. Чем побороть послеобеденную бессонницу, – сочиняю на ходу. – А помнишь, он нам еще рукопись какую-то показывал?

– Скукопись.

– Что?

– Рукопись – то, что написано от руки. А это – скукопись, от скуки, от дурной головы и интеллектуального снобизма.

– Так категорично? – Я удивлен и в целом миролюбив. – А вдруг мы познакомились с живым классиком?

– Хороший классик, – Маришка свинчивает язычок помады и плотоядно улыбается своему отражению, – живым не бывает!

– Ладно… – не спорю. – А название произведения ты не заметила?

– Заметила. Обреченный на что-то.

– На что?

– Не помню. Может, на смерть? Или на жизнь? А может, на бессмертие?

– Ага, – говорю. – Спасибочки.

Точно! «Обреченный на…», остальное закрывала рука писателя. Слабая, конечно, к тому же какая-то трехсмысленная, но зацепка.

Известно, что всех непризнанных писателей, всех этих условно «молодых авторов» неудержимо тянет в сеть, как… как каких-нибудь анчоусов! Тут-то мы и будем его ловить, дождемся только бесплатного ночного коннекта. А пока…

Облако Маришкиных духов окутывает меня, губы прикладываются к щеке: «До завтра!», слышится деловитый перестук каблучков в прихожей. Воздушная, улыбающаяся, целеустремленная – сразу видно, человек спешит на любимую работу. Вот только скажите, зачем диджею на радио столько внимания уделять косметике? Слушатели же не оценят!

На фоне загрузочного окна «Windows» всплывает бледная тусклая физиономия. Разглядывает меня несколько секунд и недовольно кривится. Сразу видно, человек уже никуда не спешит. Обреченный на…!

Подкручиваю яркость монитора, хватит самолюбования! Возвращайтесь к работе!

Заказ на этой неделе всего один, из разряда не бей сидячего. Некий торговый комплекс «ЭДИЛ» решил оставить память о себе в глобальной сети Интернет. Сейчас ведь без этого нельзя, любой полуподвальный лабаз считает своим долгом завести собственный сайт. С режущим глаза дизайном, без грамма полезной информации, никто не сумеет объяснить, зачем. Теперь, видно, так положено… «Самое свежее пиво в Очакове приобретайте у Феди!» И дата последнего обновления страницы – позапрошлый год.

С торговым комплексом «ЭДИЛ», думаю, та же история. Этим по крайней мере посчастливилось застолбить весьма выигрышный адрес: www.holodilnik.ru. Народ потянется, особенно в летнюю пору.

В свое время я пытался зарабатывать сочинением доменных имен. Специализировался на псевдокириллице, когда слово, написанное латинскими буквами, без труда читается по-русски. На www.MOPE.ru (c), например, претендовали сразу две конкурирующие рыботорговые фирмы, пришлось устраивать что-то наподобие аукциона. Проигравшим, чтобы не расстраивались, я предложил www.OKEAH.ru (r). Расстроились выигравшие, второй адрес им показался круче. Больше я дел с рыботорговцами не имел. А вот мою гордость, практически универсальный адрес www.KOHTOPA.ru (tm) я, так получилось, подарил. Не заплатили…

Ну да не будем о грустном. Уж лучше о скучном, рутинном…

Спецификация задания проста, как бы ни пытался запутать ее заказчик. Первое блюдо: заглавная страница с названием торгового комплекса, перечнем реквизитов и счетчиком. (Правильно, чтобы сравнивать число посетителей на сайте и в магазине. Делить одно на другое и задумываться: а не напрасно ли мы потратились на интернет?) Плюс кое-какая графика, цитируя письмо заказчика: «чтобы что-нибудь там мигало, двигалось, ползло». Плюс музыкальное оформление: «ария Деда Мороза из «Снегурочки» Римского-Корсакова, наверное, будет в самый раз».

А вот это уже пижонство! А если бы «ЭДИЛ» стирмашинками торговал, им бы ария Мойдодыра потребовалась? Того, который «и мочалок бригадир»? Копирайт – Чуковский, не путать с Чайковским. Он ударил в медный таз – это будет в самый раз!

И где я им возьму эту арию? Сам напою? Мол, здравствуй, дедушка Мороз?.. Ладно, замнем пока. А что там на второе?

Как и следовало ожидать, прайс-лист в виде excel-таблицы. С него, пожалуй, и начнем.

Модели холодильников: отечественные, импортные. Комплектующие и аксессуары… А вот это забавно, какие такие могут быть аксессуары у холодильника? Пару минут сижу, напрягаю фантазию. Оказывается, зря. Реальность все равно увлекательнее. «Полочка с уклоном для хранения винных бутылок». «Дополнительный ящичек для яиц». Так, понятно. Всего… скроллирую взглядом в конец списка… 1200 наименований. Какому-нибудь тугодуму-первопечатнику – на полдня монотонного вбивания.

Запускаю примочку к Excel, написанную специально для таких случаев на Visual Basic-е. За считанные секунды конвертирует таблицу в удобоваримый html формат, хоть сейчас бери и выкладывай в сеть. Такой уж у меня пунктик, недолюбливаю встроенные конвертеры. Тем паче не доверяю «drag and drop» технологиям, объекты после них иной раз получаются – действительно «оторви да выбрось». Куда удобней написать за пять минут свою собственную утилиту, делающую то же самое, но с учетом твоих исключительных потребностей и прихотливого вкуса.

Табличка вышла – загляденье. Впрочем, как всегда. Должным образом отцентрованная, с динамическим подбором ширины шрифта, с моей фирменной, выпуклой и оттененной, рамкой или, как ее называют московские веб-дизайнеры, бордюром (по слухам наши коллеги из Питера называют ту же рамку поребриком).

С легкой частью на этом покончено. Начинается собственно творчество.

Несколько секунд делаю вид, будто размышляю над концепцией заглавной странички. На самом деле размышлять не о чем, концепция вытекает из специфики застолбленного домена. Народ хочет холодильник – он его получит. Полчаса тружусь в графическом редакторе, вырисовываю бежевого гиганта – камера к камере. Останавливаюсь только когда осознаю, что пятая камера для современного холодильника – излишество, в кухню не поместится. На дверце, сверху, крупной вычурной вязью: ЭДИЛ. Типа марки холодильника. Рядом – типа номер модели, на самом деле счетчик посещений, девятизначный – пусть заказчик проявит оптимизм, порадуется открывающимся перспективам. Снизу от холодильника тянется длинный витой шнур электропитания. Если приглядеться, завитушки шнура складываются в слова «торговый центр». Внизу страницы, без изысков, адрес магазина, телефон, ссылка на прайс-лист и мой копирайт.

Что я забыл? Ах, да, просили же, чтобы что-нибудь мигало, двигалось, ползло…

Таракана им, что ли, пририсовать? Пусть ползет по белой дверце, хитро подмигивая. Так ведь не поймут!

Пишу незамысловатый скриптик на двенадцать строчек. Теперь раз в пять секунд по холодильному шнуру пробегает помаргивающая голубенькая искорка. Типа электрический ток. Удобно: и мигает, и ползет, и вполне вписывается в смету.

Что там еще? Песен хочете? Музыки и цветов? Сделаем! Желание клиента для нас – неиссякаемый источник головной боли.

Которой, как известно, приятно поделиться с ближним.

– Але! Лизавета, ты? Это Александр, циничный муж. А моя еще… Ясно. А кто в студии? Кислит по обыкновению? Я говорю, десятку ведет? То, что надо… Слушай, передай ему от меня заказ. Очень нужно.

Диктую. Встречаю активное недопонимание.

– Серьезно, вполне. Нет, правда надо. А побыстрее никак? Да, жизни и смерти. Счастливой жизни или мучительной смерти. Тебе выбирать. Да, конечно, все, что хочешь. Заметано, птичье молоко, как только доберусь до вас. Так передашь? Вот спасибочки! Жизнь спасла…

И довольная собой трубка, как Бен Ричардсон, отказавшийся расстреливать с вертолета мирную демонстрацию, возвращается на базу.

Уффф… Однако, когда очень нужно, приходится быть разговорчивым.

С пульта завожу магнитолу. Выход сразу на комп.

В эфире Антон Коромыслов. Многие думают, что он сознательно искажает свой голос, подстраивается, так сказать, под сценический образ. Чепуха! Слышал я его в нормальной жизни, такой же гундосый, шепелявый и взвизгивающий. Если верить анекдотам, раньше таких на радио не принимали. Из юдофобских соображений.

– И, наконеф, на пеувом мефте нафей «кифлой дефятки»… – бодро гундосит Антон на фоне затихающей, вызывающей оскомину мелодии. Затем в студии на несколько секунд повисает тишина. Это Лиза, Маришкина подруга, подсовывает ведущему мой заказ, а тот пытается на пальцах доказать, что у нее не все дома. Да что не все – буквально никого дома нет!

Побеждает мягкая настойчивость, подкрепленная предвкушением обещанного торта.

– Фшпомним о вещном, – с некоторым трагизмом в голове продолжает Коромыслов. – Пофлуфаем шшш… хит, под который колбафились нафы пращуры и мощили кифляки те, кому колбафы не дофталось. Мувыка Римфкого-Корфиканфкого, ария деда-отморофка.

– Погодите, погодите, – бормочу. Включаю запись, регулирую частоты.

Всхлипнули духовые, заныла скрипка, заплакала виолончель. Затем грубый и пугающий мужской голос понес в эфир что-то жуткое в своей неразборчивости. За точность не поручусь, но приблизительно…

«По богатым по царским домам колотить по углам,

У ворот деревянных скрипеть, под полозьями петь

Любо мне

Любо, любо, любо…»

Услышав одно такое «Любо» какой-нибудь батька-атаман с перепугу застрелился бы из маузера.

Запись длилась недолго, две минуты с небольшим. Вполне, на мой взгляд, достаточно, чтобы посетитель, случайно забредший на сайт холодильного оборудования, одумался и решил поискать счастья где-нибудь в другом месте.

Надеюсь, моя выходка не сильно отразится на рейтинге «кислой десятки». Музончик-то, в целом, ничего, с кислинкой. Оттяг, как говорится, дает.

Ну все, с заказом покончено. Больше никаких дел до полуночи. А пока можно и вправду побороться с бессонницей. Тем более, что она сегодня, похоже… а-у-а (зеваю)… не в лучшей форме.

Во сне приходила утренняя уборщица, вся синяя. Стояла в изголовье, просила снять грех с души. Обещала за это бесплатно вымыть оба окна и покрасить подоконники. Я спросил с иронией, в какой цвет. В правильный, ответила, цвет, в правильный, она уж и синьки навела, полведра. Я-то здесь при чем? – возмутился тогда я и, не просыпаясь, продиктовал ей Пашкин телефон. С ним разбирайтесь, он с родителями живет, у них подоконники шире. Но старушка не уходила, все умоляла, потом начала всхлипывать, противно так, пронзительно, пока всхлипывания не превратились в настойчивый зуммер будильника.

Проснулся невыспавшийся, с тяжелой головой. Вставать – никакого желания. Остается уповать на бодрую музыку и животворящее влияние родного голоса.

Сама собой включилась магнитола, намертво настроенная на любимую волну.

– А вот и я! – зазвенели озорным Маришкиным голоском динамики. Пусть точно так же звенят они сейчас по всей стране, в десятках городов, тысячах квартир, для миллионов радиослушателей… Уж я-то наверняка знаю, кому именно адресовано приветствие. Поэтому спокойно реагирую на следующую фразу. – Сегодняшнюю ночь, как бы цинично это ни звучало, мы проведем вместе. Мне по крайней мере хотелось бы на это надеяться. А тебе? – Томная вкрадчивость ушла из голоса, уступая бодрой деловитости. – С полуночи до шести утра в эфире «Нового радио» Марина Циничная в программе «Ночные бдения». А сейчас – моя любимая рубрика…

Заиграл джингл, короткая музыкальная заставка. На фоне задорного балалаечного треньканья и ложечного перестука хор молодящихся старушек пропел с огоньком: «Как увижу, как услышу…»

– Да, да, вы все поняли правильно. Именно: как, пауза, увижу и как, пауза, услышу – и никак иначе! Но если вы все-таки ослышались… тогда звоните нам в студию по телефону… или пересылайте сообщения на пейджер номер… для абонента «Циник» и сообщайте, сообщайте, пожалуйста, как именно вы ослышались, что почудилось вам, что примстилось вместо привычного текста всем известной песни? Звоните, я жду. О! Кажется, дождалась. Да, недолго мучалась старушка…

– Кхе, кхе… Але!

– Прошу прощения. Говоря про старушку, я не имела в виду вас! Здравствуйте!

– Эхм… Здравствуйте, Марина.

– Ну вот, мы уже наполовину знакомы. Вы первая дозвонившаяся на сегодня, представьтесь, пожалуйста.

В динамиках забулькало, зашипело и скрипучий старческий голос произнес:

– Ульяна Яковлевна.

– Очень приятно! – вторил ему молодой девичий голосок, и не знаю, как какой-нибудь посторонний слушатель, но я-то сразу сообразил, что оба голоса принадлежат Маришке. Обычный прием: первый, «пристрелочный» звонок она почти всегда озвучивает сама, для разогрева аудитории. – И о чем бы вы хотели нам рассказать, Ульяна Яковлевна?

– Экх-ма… Вчера по телевизору повторяли старую картину, «Истребители». Это про военных… кхе… летчиков. И там ближе к концу Марк Бернес поет песню про любимый город, знаете?

– Это тот, который может спать спокойно? Он этого заслужил… Конечно!

– Так вот, я раньше, сколько раз смотрела, ничего странного не замечала, а тут вдруг вслушалась… эмхм… в том месте, где, я думала, про синюю дымку поется, а там – ничего подобного.

– В самом деле? И что же вы услышали?

– Ну, спеть я не берусь, но на словах скажу… Слова такие: любимый город, синий дым Китая… А дальше все, как раньше: знакомый дом, зеленый сад и нежный…

– Достаточно, спасибо! – перебила Маришка. Вернее, сделала вид: ибо затруднительно это, перебить самого себя… – Спасибо большое, Ульяна Яковлевна, очень интересное наблюдение. До свидания!

– До сви… кхе, кхе, кхе…

Старческий кашель заглушают звуки очередного джингла. Фанфары и рев аплодирующего зала.

– Согласитесь, любопытная слуховая коллизия приключилась с Ульяной Яковлевной. Так уж устроен наш великий и могучий, много в нем слов и выражений, которые звучат похоже. Есть даже специальный лингвистический термин на этот случай, я вам скажу, не зря же в энциклопедию заглядывала. Те слова, которые звучат одинаково, а пишутся по-разному, называются «омофоны». Кстати, очень похоже на название фирмы «Фонос», производящей сверхмалые, я подчеркиваю, совсем незаметные слуховые аппараты, которая является спонсором нашей рубрики… – И снова пошел джингл «Как увижу, как услышу».

– А мой маленький карманный почтальон провибрировал мне вот о чем. «Все отвалилось зпт и мудрый говорит тчк». К чему бы это?.. А! Думаю, речь идет о песне Андрея Макароныча… пардон, Макаревича «Костер». В оригинале, кажется, было… Все отболит, и мудрый говорит: каждый костер… не помню… предположим, по-своему дымит. Да, неплохо. Вот так, бывает, болит, болит, пока совсем не отвалится. Ну что, поплещем автору сообщения руками или перетопчется? – Звучит заранее заготовленная овация. – К сожалению, автор не оставил своих координат, и поэтому он не может по итогам передачи претендовать на наш главный приз, предоставленный фирмой «Фонос», поездку… не буду пока говорить, куда. Но не в страну глухих или плохо слышащих, как могли подумать некоторые. В общем, сам виноват, раз поленился оставить свое имя и контактный телефон. Как говорят в народе, любишь кататься, люби и возиться. А не любишь возиться – катись! А я, Марина Циничная, напоминаю, что по-прежнему жду ваших звонков и сообщений на пейджер, только, пожалуйста, не забывайте оставлять свои контакты и тогда, возможно, вы получите от нашего спонсора столько бонусов и призов, что в другой раз подумаете трижды, прежде чем позвонить нам снова, – скороговоркой выпалила Маришка. – А у меня…

– Але! – произнес юношеский голос, ломкий, с хрипотцой и гнусинкой. – Привет, Маринка! Как оно?

– О! Все хип-хоп, суперно!

– Я только что рэпак слушал. Ну, короче, Децила.

– Вау! И чо?

Вот как у нее это получается? Кто бы ни позвонил, Маришка всегда ответит в тон, с каждым легко найдет общий язык – если, конечно, захочет. Представится то пенсионеркой, то нимфеткой, то богемствующей студенткой, то сельской учительницей. После одного из эфиров я не выдержал и спросил: как в тебе все это уживется? Ее ответ меня, мягко говоря, ошарашил. «Знаешь, – проникновенно так сказала она, – как больной, страдающий разсемерением личности, мечтает о банальной шизофрении?» А я только пару раз клацнул челюстью и от дальнейших вопросов воздержался…

– Ну, там где он поет… – Подросток напрягся и выдал речитатив: – Чёрный змей ползёт сзади он хочет наркопати достали все достали я хочу стрелять по нему словами без пощады…

– Ма-ла-дой человек! – со старческим укором проскрежетала Маришка, но тут же переключилась на нормальный тон, видимо, вспомнила, что совсем недавно уже эксплуатировала образ старушки. – Или как теперь говорят, мол чел? Вы открываете мне… уши! Прямо как спонсор нашей рубрики, фирма-производитель уникальных внутриушных слуховых аппаратов «Фонос». До сих пор я и не подозревала, что в этой песне есть какие-то слова. И все равно я малость не догоняю, чего вы там умудрились расслышать не так?

– Не, до этого места все понятно. Но потом он поет типа так: «Йо!»

– И…

– А мне типа послышалось как будто это…

– Что? Слушай, чего ты мнешься, как шоколадка в лапе у штангиста? Как говаривал мой родитель, когда умаивался меня на ночь укладывать, не хочешь спать – не мучай папу. Так что давай кончай нервы на кулак наматывать!

– Ну, этот… – застенчиво молвил поклонник хип-хопа, – «йог».

– Вау! Вау! – завыла сиреной Маришка, а звук фанфар закруглил довольно скользкий разговор. – Кстати, о йогах, йоге и прочей индуистской мистике. Когда индийский йог проходит тест на соответствие – это вроде наших выпускных экзаменов, кто не знает – он должен за ночь на морозе… должно быть, на лютом индийском морозе… высушить теплом своего тела три мокрые простыни. А вот когда мы с мужем на Новый Год ездили на его родину, заметьте, в фирменном поезде, проводница предложила нам только две. Правда, там была еще наволочка, но я все равно оскорбилась. Спрашиваю проводницу, а почему простыни у вас не мокрые, а так, слегка влажные? А она говорит, мол, – сварливый голос безмерно усталой женщины среднего возраста, – хотите жаловаться – пожалуйста, идите к начальнику поезда, мне это все фиолетово. А я… А-а! А-А!

Я рывком сел на кровати. Когда Маришка так кричит, значит, дело серьезно. Серьезней, чем уронить на ногу горячий утюг. Тогда она не кричала, только страшно шипела и все просила, пока я нес ее на руках в ванную: «Брось меня, командир, вдвоем нам не прорваться…»

В эфире происходило что-то непонятное: суетливая возня и какие-то странные звуки, как будто вздохи великана. Потом два раза подряд проиграла заставка «Утренней побудки», программы, которая, по идее, должна пойти только в шесть утра. Потом, слава Богу, объявилась Маришка, сказала совершенно деревянным голосом:

– Извините, я, должно быть, наговорила много лишнего…

Затем снова пауза секунд на двадцать и в конце раздраженное:

– Все, слушайте музыку!

И первые аккорды «Лебединого озера».

Что там у них стряслось? Захват радиостанции? Новая попытка государственного переворота?

Я подозревал, что дело в другом, но именно эти мысли нервно метались в голове, пока я внезапно задрожавшими пальцами набирал Маришкин номер. Не тот, что для обычных слушателей, по нему не прозвониться, а специальный, для очень важных персон… И все недоумевал, почему с каждым нажатием кнопки меняется мелодия в динамиках, что за психопата они посадили за пульт? Только когда поднес трубку к уху, сообразил, что менялись не мелодии, а станции, а психопат за пультом – это, скорее, я сам. За пультом дистанционного управления, с которого пытался позвонить.

Вторая попытка оказалась более удачной. Да и руки уже почти не дрожали.

– Лиза, ты? Что там у вас происходит? Как это ничего? А что за ерунду вы гоните в эфир? Так послушай!.. Вот именно, «Лебединое озеро»! Совсем с ума сошли, так ведь можно полстраны до инфаркта… А что с Маришкой? Нет! Не ходи к ней. Просто переведи звонок…

Жду. В трубке, чтобы ожидающий соединения не сильно скучал, то же «Лебединое озеро», отцифрованное почти до неузнаваемости. Медленно тянутся секунды.

– Але! Как это не соединилось? Что с Маришкой?! Я не кричу… Кому это она звонит?.. Ладно, я… А номер продюсера свободен? Переведи на него!

Снова Чайковский, видно, никуда мне от него сегодня не деться…

И тут раздался звонок, непривычный, почти незнакомый. Я так давно не слышал его, что первые несколько секунд не мог узнать. Потом дошло: звонит второй аппарат в прихожей, старый, дисковый, два года назад замененный радиотелефоном. По непонятной причине мы не выбросили его и не отдали знакомым, а когда финансы позволили провести вторую телефонную линию, сугубо интернетовскую – установили на нее. Просто так, чтобы модем не скучал.

Правда, я не помню, чтобы давал кому-нибудь номер второй линии…

Прижимаю к уху трубку радиотелефона, походкой умирающего лебедя под соответствующую музыку скольжу в прихожую. Снимаю вторую трубку, подношу к свободному уху. Тут Чайковский наконец замолкает и родной, но заплаканный голос… два родных, но заплаканных голоса на редкость согласованно призывают к ответу:

– Ты где был?

– Пиво пил… – машинально отвечаю, сведя телефонные трубки под подбородком.

– Я звонила тебе, звонила… – обиженно выговаривает Маришка. – А у тебя все время занято… Хорошо, что второй номер вспомнила…

– Я тоже тебе звонил, – растерянно оправдываюсь. – Что у тебя случилось?

Тихий звук: полустон-полурыдание.

– Все то же! Как вчера, прямо посреди эфира…

– Я слышал.

– Мне еще повезло, что в студии в тот момент никого не было.

– А сейчас? Ты вроде бы немного успокоилась…

– Да, все уже кончилось. Быстрее, чем вчера, но я боюсь… Вдруг оно вернется! – Еще один всхлип. – Я же не могу все время молчать, я диджей все-таки… Что мне делать?

– Погоди, – говорю. – Сейчас одну трубку положу… – Решаю подбодрить шуткой. – А то стою тут весь в телефонах, как барышня из Смольного. Слушаю жену в стереофоническом звучании…

Я вернул трубку дискового аппарата на место – и в то же мгновение услышал в радиотелефоне короткие гудки отбоя. Тупо снял трубку с рычага, но гудки никуда не делись. Повертел в руке…

Мне бы следовало перезвонить, но тут вдруг нахлынуло, как всегда не к месту… Я крутил трубку в руке, холодную, гладкую и фиолетовую, и вспоминал свои вчерашние ощущения от прикосновения к Маришкиной коже, такой же холодной, гладкой и фиолетовой, и как испуганно в груди билось сердце, точь в точь короткие гудки радиотелефона, и как я все не находил в себе решимости, чтобы дотронуться… просто прикоснуться к ней. Кричал про себя: что же ты! Ведь это она, все равно она, пусть незнакомая, но родная… Копирайт – Лермонтов.

И все равно не мог…

И вдруг – новый скачок по изогнутой, винтовой лестнице памяти, сразу через семь ступенек, в «семь лет назад», когда я был значительно моложе, как следствие, глупее, а может, и наоборот, веселее и симпатичнее, как утверждают некоторые, и наверняка смелее, поскольку жизнь тогда еще редко проходилась по мне своей мелкой теркой, но все равно… точно так же не решался прикоснуться к ней. Такой красивой, такой независимой, с таким холодным равнодушием в бирюзовых кукольных глазах… Что вы!

Цветаевой было проще с ее «едва соприкоснувшись рукавами». Стояло лето и я носил исключительно футболки, а она – рубашки, но практически без рукавов. Так что соприкасаться, когда это все-таки случалось, нам приходилось голой кожей, и я однажды окончательно понял, что схожу с ума, хуже того – уже сошел, когда за короткую июньскую ночь придумал двадцать ласкательных вариантов произнесения ее имени. Со временем, правда, остался один, самый приятный на слух.

Маришка…

Мы учились на одном курсе, но в разных группах. Благодарение Богу, иначе я, скорее всего, не доучился бы до второго семестра. Когда она проходила мимо меня, спеша куда-то по коридору учебного корпуса, я неизменно деревенел лицом, отворачивался к тем, кто оказывался рядом, и с преувеличенно заинтересованным видом вступал в какую-нибудь бессмысленную беседу. Вроде: «Как, ранг суммы не превосходит суммы рангов? Иди ты!» Когда же рядом не оказывалось никого и мне некому было нести свою чушь, я небрежно кивал ей, эдак запросто, между делом – все-таки кто-то когда-то нас знакомил. Ответом мне был скользящий взгляд бирюзовых кукольных глаз, а один раз – мимоходом оброненная фраза:

– Чего не заходишь? Номер комнаты забыл? Второй этаж, напротив мусоропровода…

Такая вот романтическая завязка. Собственный мой адрес был немногим лучше. Я жил на третьем, и моя комната непосредственно соседствовала с мужским туалетом.

– Угу, – изрек я, отвлекшись ради этого от изучения темно-синего «кирпича» матанализа Ильина-Поздняка, который раскрыл наугад пять секунд назад, имея в виду: хорошо, зайду как-нибудь, как будет время…

Она постояла еще секунду и пошла дальше своей дорогой, а я, сосредоточившись, чтобы не глядеть ей вслед, прочел как самое сокровенное знание: «Последовательность называется сходящейся, если для любого эпсилон найдется такая дельта…»

Думаю, именно с этого эпизода началась наша сходимость. Потому что когда эпсилон слишком долго тормозит с поиском своей дельты, та, заинтригованная таким пренебрежительным отношением, находит его сама. И тогда уж для эпсилона наступает, как часто говорил своему соавтору по матанализу строгий, академичный Ильин: «Поздняк метаться, Эдик…»

Время, на которое я намекал свои младенческим угуканьем, выдалось тем же вечером. Я спустился на один этаж, двинулся в направлении мусоропровода, но уже на пороге заветной комнаты лицом к лицу столкнулся с осложняющим фактором. Фактора звали Евгением – все, даже преподаватели. Женя, Женька или Женек к нему как-то не лепилось. Некоторые норовили ввернуть отчество, но не знали наверняка, какое, и оттого невнятно растягивали имя, так что получалось: «Евгени…и…и…ич».

Первый качок на курсе. Бывший позор школы, ставший гордостью Университета и самую малость не дотянувший до надежды страны. Каприз непостижимой природы.

«Да как я мог не поставить ему зачет? – волновался, перекуривая на лестнице с коллегой, тщедушный семинарист по дискретной математике. – Он же лежа жмет больше, чем я зарабатываю!»

В том году у миллионов телезрителей еще не навязла на зубах реклама мятных леденцов «Рондо», да и не было у меня в общаге телевизора, так что подходящее Евгению прозвище пришло мне на ум намного позже. Супербизон! Он был настоящим супербизоном: неколебимым, свободным и беспечным. Копирайт – сами знаете, чей.

Когда мы одновременно замешкались у нужной двери, Евгений сперва недружелюбно покосился на меня, а потом чуть подался в сторону, позволяя мне собственноручно потянуть за дверную ручку. Должно быть, опасался ненароком оторвать. Я постучался, распахнул дверь и отступил, жестом приглашая Евгения войти первым. Тот, вопреки моим тайным надеждам, вошел – пусть как картина, боком, но не застрял, стиснутый косяками, и даже не запутался в занавеске, разделяющей двенадцатиметровую комнату на «прихожую» и «гостиную», она же «спальня».

Маришка была одна. Нас в два раза больше. Вопиющее несоответствие бросалось в глаза.

– О, вы уже? Классно! – приветствовала она нас. – Чем займемся?

– Может, погуляем? – выпалил я, остро ощущая давящую тесноту помещения.

Затылком я почувствовал неодобрительный взгляд супербизона. «Мудрый человек – не тот, кто никогда не ошибается, а тот, кто вовремя исправляет свои ошибки, – читалось в нем, но как-то не бегло, по складам. – Может, один погуляешь? Быстрым шагом…»

Всю дорогу к смотровой мы шли практически молча. Евгений держался справа и чуть позади Маришки, а я – чуть позади и слева. Взять ее под руку или, допустим, за руку не решались оба. Евгений, должно быть, опасался ненароком оторвать. Я просто не решался, без особых мотивов. Вместо этого я зажимал в кулаке короткий стебелек одуванчика, так что наружу торчал только желтый непричесанный хохолок.

– Евгений, а вот скажи… – нарушил я тягостное молчание, – что важнее для атлета…

Это слово я нарочно произнес невнятно, чтобы спровоцировать недоуменное:

– Котлета?

– Нет, для ат-ле-та… Так что важней, бицепсы или трицепсы?

Евгений задумался шагов на десять, потом ответил:

– Конечно, трицепсы! – И натужно пошутил: – Две головы хорошо, а три – лучше…

Маришка рассеянно улыбнулась. Непонятно, кому.

Три хуже, раздраженно подумал я. Три – гораздо хуже. Вот две – было бы неплохо…

От сока одуванчика ладони стало липко. Я разжал руку…

И трубка суетливо, как бейсболист, метнувшийся было за победным очком, но вовремя сообразивший, что момент для финального рывка еще не настал, возвращается на базу.

Дурак, занял обе линии! Маришка, наверное, иззвонилась… Перезванивать поздно: она снова в эфире. Продолжает свои «бдения», но как-то неправильно, в совсем не свойственной для нее манере. Только меняет диски да время от времени добавляет пару слов от себя, медленно, с большими паузами – как будто это темп речи превращает просто разговор в пустопорожнюю болтовню!

«Послушайте вот это», – говорит она.

Или: «Как вариант…»

Один лишь раз немного оживилась, когда ставила Пикник, «Песню без слов».

«По-моему, – сказала, – это именно то, что всем нам сейчас необходимо».

Такой лаконичной она бывает только когда сильно на кого-нибудь обидится. Завтра… то есть, уже сегодня вечером она, конечно, объяснит мне причину недавнего обрыва связи. Естественно, ее тоже мало прикалывало беседовать с мужем сразу по двум линиям. Естественно, она одновременно со мной пришла к мысли, что одну из трубок, в принципе, можно и положить. Какую? Естественно, взятую со стола продюсера, ту, что сама порывалась выскользнуть из ладони, ускакать на напружиненном, растянувшемся на два метра шнуре. Так естественно все получилось…

Но я узнаю об этом только завтра… нет, сегодня вечером. То есть, уже после Пупуши, анимированного холодильника и утреннего бурбона.

Да, и где-то перед этим будет еще голубой писатель…

ЦВЕТ ПЯТЫЙ. ГОЛУБОЙ

Правая нога в остроносом тапке покидает уютный пуфик, чтобы вдавить пяткой кнопку на крышке модема. Пищит, свирищит крошечный динамик. Пока устанавливается коннект, шаркаю на кухню, употребляю вовнутрь чашку чая с дежурными бутербродами. Возвращаюсь как раз к логину.

Итак, пункт первый нашего вечера – поиск писателя. Известно о нем до обидного мало. Ну небритый, ну усатый. Лет на пять-семь постарше меня. Только поисковой системе эти подробности до лампочки. До транзистора! До интегральной схемы! Ей конкретику подавай, в сухих выражениях, желательно, не самых распространенных.

Альтернативы нет, ввожу «обреченный на» и нажимаю «поиск».

Сервер притормаживает на минуту, переваривая запрос. Словно бы сдерживая смешок, негромко похрюкивает винчестер, подмигивает красным со сна глазком. На экран выплевываются первые двадцать найденных ссылочек… из общего списка в сто двадцать с небольшим тысяч.

«Новый запрос?» – издевается поисковый сервер.

Интерфейс странички притворяется дружественным. Как вы сказали, «обреченный»? На! Еще надо?

Ладно, думаю, корабль-матка «Арканоид» уничтожен и только маленький «Ваус»… Мантра, почерпнутая из одной старинной легенды, помогает сосредоточиться.

Так мы писателя не найдем. Нужна дополнительная информация.

Небольшой фрагмент из его романа подошел бы идеальным образом. Какой-нибудь отрывочек на пару абзацев. Да хоть бы одна-единственная строчка! Но откуда, если я даже название романа не дочитал до конца? Самому попробовать догадаться? И попробую!

Из какого источника, скажите мне, молодой, не умудренный еще полувековым опытом автор черпает свои идеи? Правильно, из жизни. Так и говорит любимой женщине, уходя в ночь, не жди, любимая, пойду собирать материал для нового романа. А главного героя он лепит с кого? Тоже верно, с себя! Потому что в свои тридцать без малого – или наоборот, тридцать с куцым хвостиком – он просто никого другого не знает настолько хорошо. Да и не очень-то хочет знать. Не интересны ему пока другие, в себе бы разобраться, доковыряться до сути, до сладкой сердцевинки. Вот и выходит, что автор и его герой получаются как близнецы-братья. Копирайт – Маяковский. Выглядят, думают и говорят они примерно одинаково.

Теперь скажите, есть ли у интересующего нас автора любимые словечки, выражения, и если есть, то какие?

Ха! Да я ведь сам только что проговорился…

Добавляю к запросу «копирайт» и «Пушкин», отмечаю «искать в найденном». Приникаю к экрану…

«Надо признаться, никогда еще ни один дядя не умирал так некстати», – обреченно иронизировал Пушкин в письме к Е.М. Хитровой, дочери Кутузова…»

Ну все, думаю. Format completed!

Обидно, ведь идея была неплохая! Обоснованная…

Так, что еще я помню о писателе? Лицо, прическа… Бесполезная информация! Даже грамотно составленный фоторобот и Пашкино содействие не помогут. Не тот случай, чтобы объявлять общегородской розыск.

Дальше… Носит сумку, форматом напоминающую рукопись. Не то… Одет в кожаную куртку, коричнево-зеленые джинсы и… синюю толстовку. Вот оно!

Зажмуриваюсь, вспоминаю.

На груди у толстовки – белые буквы: «Русская фантастика». А ниже – адрес сайта, готов поспорить, одноименного. А вот интернет-адреса я не забываю никогда! Даже если увидел лишь мельком. Даже если вместо доменного имени в адресе – одни цифры. Я и номера сотовых запоминаю только после того как представлю, что это просто такой десятизначный IP-шник.

Но адрес на толстовке был совсем простой: символьный, к тому же короткий – www.rusf.ru.

Через минуту я уже на месте. Поиск внутри сайта. «Обреченный на». Пока жду ответа, загадываю: пусть это будет обреченный на успех! В самом деле, после той работы мысли, которую я только что продемонстрировал, фортуна просто обязана повернуться ко мне… ну, как минимум, боком!

Всего 192 ссылки. Неплохо, можно и перебрать…

Ссылка первая. «Град обреченный». Следующие двадцать посвящены той же теме.

Нет, я, конечно, сам пару раз в шутку назвал вчерашнего знакомца живым классиком, но это уже чересчур! Пролистываю…

Ссылка двадцать седьмая. «Обреченный на месть» Рассказик, к тому же где-то уже опубликованный. Указаны страницы с 66-й по 69-ю. На полкило отборнейшего текста совсем не похоже.

Уточняю запрос. Во-первых, меня интересует «обреченный», но вовсе не «град», во-вторых, добавляю к поисковому выражению ключевое слово «роман». Результаты поиска умещаются на одном экране.

Первый же вариант – роман в квадрате. Некто Роман Злотников, «Обреченный на бой», роман. Ссылка приводит меня на сайт какого-то издательства… где мне предлагают приобрести как данный роман, так и еще восемь книг того же автора. В общем, на непризнанного гения не тянет.

После отбрасывания всех упоминаний о романисте Злотникове, остается всего одна ссылка. Игнат Валерьев, «Обреченный на память». И расстреляйте меня из гвоздомета, если я снова не угадал!

Но имя и фамилия – это еще не сам человек. Для какого-нибудь медиума, вызывателя духов, этого, может, и достаточно, но я бы предпочел получить дополнительные координаты вроде электронного адреса или номера телефона. Новый поиск по словам «Игнат» и «Валерьев» ткнул меня носом в ту же самую ссылку, единственную. Как ни странно, это лишь утвердило меня в мысли, что я на верном пути.

Возвращаюсь на главную страницу сервера. Здесь мое внимание привлекает раздел «Встречи с писателями». В принципе, именно это мне и нужно, встреча с писателем, да только не с первым попавшимся… Вот! Здесь написано, что посетители сайта, как читающие, так и пишущие, имеют обыкновение встречаться в онлайне на irc-канале под названием #RusSF. Мне явно сюда!

Запускаю irc-шный клиент. Выбираю себе ник ShurShurik, чтобы как-то отличаться от многочисленных «Алексов», «Шур» и «Александеров». Шуршуриком меня иногда называет Маришка, когда я возвращаюсь из банка после обналички чеков, шурша купюрами. В общем, последнее время не так уж часто называет.

Захожу на канал, в списке посетителей вижу одинокий ник @pupusha. Оп канала, в смысле «оператор», должен, по идее, знать всех постоянных посетителей. Вот только мало их что-то сегодня.

Спрашиваю:

ShurShurik> Ку! А где остальные?

Pupusha> Здравствуйте. Они уехали на какой-то «конвент» в Екатеринбург. Кстати, вы не знаете, что такое конвент?

ShurShurik> Понятия не имею. Что, никого не осталось?

Pupusha> Одно время был какой-то Тентор, но я поговорил с ним двадцать минут, после чего он передал мне права суперопа и сказал, что пошел вешаться. Кстати, вы не знаете, что такое бот?

ShurShurik> Программа. Постоянно висит в онлайне, пишет логи, отвечает на простейшие вопросы. Основная функция – предотвращает захват канала.

Pupusha> Тогда почему он ушел?

ShurShurik> Думаю, и у ботов иногда заканчивается терпение. А ты в свою очередь не в курсе, кто такой Игнат Валерьев?

Не хватало еще в чате обращаться на «вы»! Может, я этому Пупуше в отцы гожусь. Или наоборот, он мне… в матери.

Кстати, разве Пупуша – не женское имя?

Pupusha> Нет, а кто это?

ShurShurik> Ну, тот, который «Обреченный на память».

Pupusha> Увы, впервые слышу. Хотя тема мне близка.

ShurShurik> Погоди… А не мог бы ты скинуть мне логи за последние несколько дней?

Pupusha> Я все могу. Только не знаю, как.

ShurShurik> Ладно)-: Тогда я пойду, пожалуй.

Pupusha> Не уходите! Временами здесь так одиноко.

ShurShurik> Потерпи, вот вернутся постоянные посетители…

Pupusha> Не вернутся, я им всем автобан поставил. Меня Тентор научил.

ShurShurik> За что?

Pupusha> Они меня не понимали…

ShurShurik> Тогда ты тоже в некотором смысле обречен. На одиночество.

Pupusha> Постойте!! Хотите я вас тоже суперопом сделаю? Мы будем беседовать о возвышенном, цитировать друг другу раннего Изгавара…

Но я уже нажал на кнопку дисконнекта.

Интернет как источник информации исчерпал себя. Свалка данных, разрастающаяся со скоростью Вселенной. Поиск в ней напоминает процесс намывания золота вручную. Да, найти здесь можно все что угодно – но не вдруг. Сперва извольте перелопатить и просеять мелким ситечком горы неугодного, бесполезного и никаким боком не относящегося к интересующей вас теме материала. Страницы тематических каталогов большей частью ссылаются друг на друга. Поисковые сервера, умножая энтропию, отсылают искателя к результатам чужих, более ранних запросов. Всевозможные «белые», «желтые» и прочих расцветок страницы при попытке разыскать нужного человека радостно обрушивают на вас лавину тезок и однофамильцев, как будто архаичное имя Игнат в сочетании с редкой фамилией Валерьев образовали удивительную комбинацию, обогнавшую по распространенности Джона Ли Смит-Кузнецова.

Нет уж, не стану напоминать, чей копирайт, но мы пойдем другим путем!

Наглость – второе счастье. Нет, уже третье, если вторым считать дополнительную телефонную линию. По ней можно, не прерывая коннекта, выйти на связь с нужным человеком.

Кстати, два часа ночи – идеальное время для звонков на сотовый. Тарифы самые низкие.

– Пааш! – Тон голоса просительный и заранее извиняющийся. Сейчас в нем нет и капли наигранности.

– Сааш! – В исполненном возмущения отзыве искренности не меньше.

Но ответил быстро, значит еще не ложился. По ту сторону сот и проводов с трудом пробивается сквозь возмущение мягкая негромкая музыка. Значит не на работе, можно и побеспокоить. Но на всякий случай лучше предварительно слегка обескуражить.

– Отвечаю на невысказанный вопрос. Сорок одна минута второго. Теперь твоя очередь. Информация, так сказать, в обмен на информацию. Мне нужно срочно найти одного человека. – И быстро, пользуясь временной дезориентацией собеседника, надиктовываю скудные данные: москвич, примерно тридцати лет, имя, фамилия…

Пашка громко и неразборчиво пыхтит в трубку. Затем спрашивает:

– Прямо сейчас?

– Желательно, – нагло заявляю. Затем смягчаюсь немного. – Но в крайнем случае может подождать до утра. А пока скажи… – Еще не спросив, задумываюсь: а не перегибаю ли? – Администратор ЦДЭ так и не объявился?

– Телефоны молчат. Вернее, один все твердит про зону уверенного приема, а по другому милый девичий голосок отвечает «Нет, еще не приходил».

– А ты не спрашивал, секретарша не в курсе, куда ее начальник мог так внезапно запропаститься?

– Секунду! – шуршание в трубке. В обещанную секунду Пашка, конечно, не уложился, но все равно отозвался довольно скоро. – Нет, она не знает.

– Однако, – удивляюсь, – быстро же ты с ней связался!

Ирония моя остается незамеченной.

– Говорит, что у шефа есть дача где-то в районе Бабовска, но в любом случае он бы сначала предупредил…

Разве что покидал столицу быстро и в сильной панике, думаю про себя.

Администратор дома культуры такого масштаба – должность наверняка не только ответственная, но и денежная. Там небольшой перерасход фондов, здесь незарегистрированная аренда помещения… А ведь ему приходилось общаться с добрым самаритянином! Что там по новому цветовому кодексу уготовано мздоимцам и стяжателям? Кажется, превращение в апельсин? Глянул в зеркало оранжевым взглядом, ударился в панику, затем – в бега. Спрятался на подмосковной даче, как иные синюшные уборщицы прячутся в маленьких клетушках позади сцены…

– Ну, у тебя все? – отвлекает от размышлений Пашка. В голосе нетерпение, как будто телефонная трубка жжет ему пальцы.

– Почти, – обещаю. – Ты знаешь, у Маришки, похоже, только что был рецидив…

– Завтра! – тактично обрывает он. – Поговорим об этом завтра. Сейчас мне, извини, немного не до чего.

И трубка, вяло покачиваясь, как продавщица овощного отдела продмага, отправляется на базу.

И кой черт дернул меня напоследок проверить электронную почту? Все дела переделаны, заварочный чайник опустошен, предусмотрительно не заправленная кровать манит скомканным одеялом, модем попискивает, досылая последние килобайты на адрес заказчика. Мышка, кажется, сама ползет по коврику, увлекая за собой руку, курсор целится в иконку «конец связи», но промахивается, сонный, утыкается в соседнюю – «проверка новых сообщений».

И ведь сколько раз зарекался уже читать письма, написанные на абракадабрице! Хочешь, отправитель, быть прочитанным – потрудись немного, настрой кодировку. Не хочешь – отправляйся в удаленные! Имеются в виду не места, а… в общем, 'Deleted Items'.

Но в этот раз удержался, не отправил послание сразу в корзину, смутил адрес отправителя: admin@holodilnik.ru.

Предчувствуя недоброе, курсор мышки тянется к меню. «Вид»… Клик. «Кодировка»… Клик. Выбираю человеческую. Двойной клик…

Ну вот, накликал!

«Приносим извинения за доставленные… в связи со сложным финансовым… всю оговоренную сумму… вынуждены ограничить размерами ранее выплаченного аванса… тем не менее надеемся… будем рады, если…»

Дальше не читаю. Противно, даже по диагонали.

Ладно, думаю, сейчас вы у меня порадуетесь! Хорошо, что заказ не успел до конца закачаться. Прерываю отсылку в последний момент. Сыроват материалец, сам вижу, нуждается в кое-какой доработке.

Сначала – название фирмы. Старательно стилизую последнюю Л в слове «ЭДИЛ», пока не получается почти полная П. Пусть знают – фрейдисты-перверзионисты! – что комплексы бывают не только торговыми. За последующие двадцать минут ваяю три живописных шедевра, два простых и один анимированный. Почесываю темечко, раздумывая, как бы их так представить на страничке, чтобы не бросались в глаза кому не надо. Или чтобы бросались, но не сразу…

Непрямой массаж мозга помогает быстро найти решение. Немного усложняю скрипт, привязываю картинку на заглавной странице к состоянию счетчика посещений. Теперь первые сто посетителей сайта смогут, как и планировалось изначально, полюбоваться на четырехкамерного бежевого красавца. Думаю, сотни заходов должно хватить заказчикам, чтобы вволю натестироваться, принимая у меня работу. Несколько иную картину увидит на своем мониторе сто первый посетитель. Холодильник-2 не будет уже выглядеть таким сверкающим и новым, вдобавок немного потеряет в росте. Когда число потенциальных покупателей холодильного оборудования перевалит за тысячу, их взорам предстанет холодильник-3, стандартный двухкамерный, посеревший, с наметившимися желтоватыми разводами. Явно БУ, но еще вполне терпимом У.

Но подлинное удовольствие от лицезрения сайта получит посетитель под номером десять тысяч и один. А также все, кто придет после. Их ждет сморщенный карлик с покатыми плечами, поставленный на зеленую скамеечку, чтобы казаться выше. Я рисовал его по памяти, именно такой холодильник стоял у нас в общаге, в комнате, непосредственно соседствующей с мужским туалетом. Фантастический агрегат имел привычку время от времени очень громко и резко взревывать. В такие моменты у несчастных, маявшихся животами за стенкой, разом наступал конец мучений. А мы – ничего, привыкли, даже не просыпались по ночам.

О, этот холодильник я знал, как облупленный, каковым он, строго говоря, и являлся. Облупленный, с облетевшей краской и покосившейся дверцей, из-под которой местами еще торчали завитки резиновой прокладки. Сирота, лишенный каких бы то ни было признаков завода-изготовителя. Сбоку дверцы были приспособлены ушки для навесного замка, но сам замок я рисовать не стал, он пропал где-то после первой сессии, и нам приходилось подпирать дверцу спинкой стула. Но стул я также не нарисовал и именно это обстоятельство натолкнуло меня на мысль сделать картинку анимированной.

На пятой секунде созерцания нарисованный холодильник «оживал». Ничем не сдерживаемая дверца приоткрывалась с жутчайшим скрипом – я даже не синтезировал этот звук, а только позаимствовал из одного мистического квеста, в котором подобным образом скрипела, откидываясь, крышка гроба… В конце концов, не мне, а заказчику принадлежит идея дополнить дизайн странички музыкальным оформлением!.. А когда я прописывал внутреннее содержимое холодильника, грудь мою стеснила теплая волна нахлынувшей ностальгии…

– И полторы сосиски, – любовно приговариваю я, добавляя завершающий штришок к суровому полярному натюрморту. – Да, да, полторы сосиски!

Наконец натюрморт закончен. Выпустившие мышку кончики пальцев подрагивают от возбуждения. Приятного, нужно признать. Если приступы вдохновения, схожие с тем, что я пережил в эти двадцать минут, участятся, мне, возможно, придется пересмотреть свое отношение к работе веб-дизайнера. В смысле, к творчеству.

Я быстренько собрал подредактированные файлы в архив и по новой отправил его на адрес заказчика. Не дожидаясь окончания процесса, погасил свет в комнате, отключил монитор и отправился спать с чувством перевыполненного долга.

«Бурбон!» – прочел я и задумался.

Спустя полминуты, ничего не надумав, еще раз перечел небрежное, размашистое «Бурбон!» и в недоумении покосился на автора записки.

Маришка спала, почти целиком «закуклившись» в оделяло, только голова наружу – губы поджаты, лицо немного ожесточенное, бледное. Вполне естественного, учитывая бессонную ночь, цвета.

Я снова не услышал, как она пришла, разделась, легла рядом… Предварительно нацарапав – судя по почерку, не включая света – несколько строк на выдранном из принтерного лотка листочке. Видно, сильно ее зацепило накануне, раз возникла потребность выговориться немедленно, не дожидаясь, пока я проснусь, пусть перед бумажным листком…

Но с какой стати ее с утра пораньше потянуло на американский кукурузный виски?

Тут я наконец проморгался. А может, просто проснулся окончательно и начал соображать. Вспомнил Маришкину манеру письма, как она загибает «д» кверху, а из «м» и «н» делает близнецов.

«Дурдом! – с третьей попытки прочел я и испытал облегчение. – Брошу эту работу к черту уеду в Урюпинск!»

Ну, слава тебе, все вроде встало на свои места. Правда, Маришкино пренебрежительное отношение к пунктуации делало фразу двусмысленной. То ли она собирается бросить к черту эту работу, то ли сама планирует к нему уехать, благо они с чертом, оказывается, земляки.

Бедная! – посочувствовал я. Пустословие, конечно, грех, но как быть тем, для кого этот грех – неотъемлемая часть повседневной работы? Работникам, так сказать, разговорного жанра? Ладно диджеи и всевозможные ведущие развлекательных программ, без них, в случае чего, можно обойтись, но как же врачи-логопеды, преподаватели риторики, адвокаты, политики в конце концов?

Впрочем, это я хватил: без последних, на мой взгляд, обойтись еще легче, чем без диджеев. И все равно…

Бедная! – снова подумал я, глядя на спящую Маришку. Ощущая неловкую беспомощность, поправил оделяло, сдвинул поплотнее шторы, за которыми лениво занимался серый подмерзший рассвет, и начал собираться на встречу с писателем.

– Ну и забрался этот твой Валерьев! – проорала в ухо трубка Пашкиным голосом, раздражающе-живым, как будто выспавшимся. Он позвонил в начале восьмого, этот неуловимый мститель. Разбудил. – Дальше вас, дальше даже, чем Старо-Недостроево. Лови адрес…

– Погоди, – прохрипел я. – Сейчас бумажку… Ох-х… Давай!

– Он, кстати, кто? – поинтересовался Пашка, когда закончил диктовать.

– Писатель.

– О! – произнес Пал Михалыч с неопределенной интонацией. – И в каком жанре?

– Что-то среднее между Борхесом и Гаррисоном, но ближе к Воннегуту. – Спросонок шутка вышла непонятной, пришлось пояснить. – Я имею в виду по алфавиту.

– А… А тебе он зачем? – не унимался Пашка.

Я объяснил. Пашка демонстрировал скептицизм. Да что он сможет добавить, твой писатель? Он же чай самаритянский не пил… Я возражал. Дался тебе этот чай! Думаешь, самаритянин заодно всех служащих ЦДЭ опоил, от администратора до простой уборщицы? Не в чае дело, понимаешь? А в чем? Не знаю. Пока не знаю… Пашка прикусил язык, но от скептического настроя не избавился. Ладно, сказал, проинформируй потом по результатам… А что, ты говорил, с княжной? Опять стряслось что-то?

– Вчера, – устало отмахнулся я.

– Что вчера?

– Поговорим об этом вчера!

Мстительно бросил трубку и собрался было вновь отправиться на боковую, когда вдруг заметил на листке, куда записал писательский адрес, с обратной стороны странную надпись.

«Бурбон!» – прочел я и задумался…

Привычный каждому москвичу путь «до метро, на метро, от метро» занял почти два часа. Всю дорогу меня сопровождали сограждане из породы тех, кто, по выражению Маришки, «зря даром время не теряет» – серые, как утреннее небо, помятые и невыспавшиеся. Поддерживали монолитом плеч и спин, заботливо подпихивали в бок локтями, следили, чтобы не заснул, повиснув на поручне в позе ленивца, не проехал дальше конечной.

Добрался. Вывалился из автобуса и с сомнением оглядел тесную группку выросших средь чистого поля семнадцатиэтажек. Неподалеку щетинилось колючками ограждение закрытого правительственного аэропорта.

Подумал: и вправду забрался писатель. Ну, если его не окажется дома!..

К сожалению, телефона Игната Валерьева я у Пашки спросить не сообразил. Был со сна как сосна. Да и откуда тут телефон? Кабели с АТС вряд ли дотянутся сюда в ближайшие несколько лет. Странно вообще, что свет в район провели…

Писатель оказался на месте. Одетый в теплый домашний халат шахматной расцветки, но уже вполне бодрый, деятельный, даже выбритый… но не только что, а где-то сутки или чуть больше тому назад. И ни капли не удивленный моим визитом.

– Я в прошлый раз забыл представиться, – сказал. – Меня Игнатом зовут.

– Я знаю. Меня – Александром.

Игнат попятился, оставив на полу прихожей опустошенные тапочки.

– У меня только одна пара, так что надевай. Или надевайте, если мы все еще на вы.

Я быстро сбросил куртку, влез в теплые тапочки и прошел вслед за босым хозяином на кухню.

Тесноватое помещение с минимумом мебели. За окном с глухим низким гулом взлетали или садились самолеты, заглушая шум работающего холодильника. Взлетная полоса была как на ладони; на боку одного из самолетов, стоящего отдельно от остальных, я без труда прочел слово «РОССИЯ». Невольно подумалось: какие же подробности можно разглядеть в оптический… допустим, бинокль?

Часы на стене показывали неправдоподобное время, секундная стрелка нетерпеливо подпрыгивала на месте. Из трех растений, выставленных на подоконник, относительно жизнеспособным казался низенький кактус с седыми свалявшимися колючками.

Вот она какая, типичная писательская кухня…

Игнат развернулся от холодильника, выставляя на стол большую картонную коробку с немного помятой крышкой.

– Хочешь торта? – спросил. Добавил, словно в оправдание: – У меня вообще-то позавчера был день рождения.

– А… – Точнее сформулировать вопрос мне не дала мысль: каким же должен быть день рождения, после которого остаются нетронутыми три четверти такого роскошного торта?

– Размышляешь, тактично ли будет спросить, сколько мне стукнуло? – по-своему истолковал мое молчание Игнат. – Тактично… Двадцать восемь.

– Поздравляю… – промямлил я, надеясь, что моя легкая растерянность не бросается в глаза. На вид писателю… даже не так давно выбритому, трудно было дать меньше тридцати двух.

– Чай, кофе? – осведомился хозяин.

«Маришка непременно добавила бы: «потанцуем?». Как минимум…» – подумал я и выбрал чай, воспользовавшись этой благоприятной возможностью, чтобы плавно перейти к интересующей меня теме.

– Кстати, чай… – немного волнуясь, начал я. – Хотя он, скорее всего, тут ни при чем… Позавчера, после проповеди… ну, того собрания, на котором мы познакомились…

В это время еще один самолет, начисто лишенный системы шумопонижения, стал заходить на посадку прямо над крышей писательского дома. Чтобы перекричать его, мне пришлось повысить голос. Это прибавило мне уверенности…

Этот «обреченный на память», этот уникум, способный, если не врет, процитировать целиком первую главу «Евгения Онегина» или, на выбор, перечислить названия более чем восьмидесяти сект и деструктивных культов, действующих на территории Московской области, – даже он не смог запомнить имя-отчество доброго самаритянина. Впрочем, писатель про себя именовал его «сектоидом», лидером секты.

– Если бы я был не фантастом, а мистиком, я предположил бы, что нам всем отвели глаза, – сказал Игнат, комментируя странный факт коллективной забывчивости.

Он выслушал мой рассказ с серьезным лицом, почти не перебивая. Спросил только, какие конкретно слова произнесла Маришка на мосту непосредственно перед «обесцвечиванием» (в этом месте писатель не то чтобы усмехнулся, но как-то странно дернул щекой), а сцену посинения уборщицы мне пришлось повторять дважды.

– Так значит, глаза тоже… – задумчиво произнес Игнат. – Вспомни, – попросил он, – она не пыталась как-то оправдаться, извиниться перед вами?

– Нет. – Я напряг память. – Только «уйдите!» кричала. Умоляла оставить в покое.

– Глупо… – вздохнул писатель. – До сих пор, наверное, прячется в своей каморке, как крыса Шушера. Или, дождавшись темноты, добралась до дома и теперь рыщет по Москве в костюме джедая, разыскивает вас повсюду.

– Почему джедая? – не понял я.

– Чтоб лицо скрыть и руки.

Видение сгорбленной фигуры в черном плаще с низко надвинутым капюшоном явилось мне в кружочке остывшего чая. Фигура медленно ковыляла, опираясь на рукоять светового меча, черные провалы глазниц шарили по сторонам, выискивая кого-то… Я помешал ложечкой в стакане, прогоняя жутковатое наваждение.

– Да ну, – усомнился я. – Чего ей прятаться? У Маришки вот минут за двадцать все прошло… в первый раз. А вчера – и того быстрее. И бабулька эта…божий василек… тоже, небось, давно оклемалась. Зачем ей нас разыскивать?

Игнат покачал головой.

– Время здесь ни при чем. Двадцать минут или сорок лет – без разницы… Ты хорошо помнишь, что сектоид рассказывал об очищении?

– Организма? – уточнил я и признался: – Нет. Плохо помню.

Все, что я запомнил из воскресной проповеди, это что убийство – смертный грех, а переедание не смертельно; все остальное потонуло в навязчивом бормотании писателя. Странно, что сам Игнат умудрился что-то запомнить: судя по моим ощущениям, он не умолкал ни на минуту.

– И организма, и души. Это тебе не мантра рэйкистов, избавляющая от запора: «Я легко и непринужденно расстаюсь с тем, что мне больше не нужно», – процитировал писатель. – Это всерьез… Очищение через покаяние. Покаяние и прощение.

– Ты хочешь сказать, что старушка…

Писательские усы весело встопорщились.

– Будет теперь гоняться за вами как пиковая дама за Германом. Копирайт – Пушкин. И не успокоится, пока один из вас – вернее всего, тот, кто задал вопрос про сектоида и услышал в ответ неправду – не скажет ей: «Ладно, бабуль, прощаю! С кем не бывает…» В метро будет подстерегать, в подъезде под дверью стоять, по ночам сниться… – Игната явно забавляла ситуация.

А вот мне внезапно стало не смешно. Вспомнился вчерашний дурацкий сон, в котором синие губы тоскливо шептали: «Отпусти, сними с души грех», наполнился мрачным смыслом.

– Уже… – сказал я. Извлек из стакана ложечку, облизал и поднес к лицу. Из мельхиоровой вогнутости ложки глянул прямо на меня настороженный округлившийся глаз. – Уже снится… Но почему мне? Нам… Мало, что ли, других людей? Подойди к любому на улице, попроси прощения… – Глаз в ложке наконец-то моргнул. Я тоже поморгал и потряс головой, собираясь с мыслями. – К доброму самаритянину, например.

– Вот тут ты прав, – заметил Игнат. – Не во всем, разумеется, но в том, что касается сектоида. Уборщица несомненно знает его лучше, чем пыталась показать, это у нее на лице написано. Не исключено, что как раз сейчас она собирается нажаловаться своему наставнику на трех молодых людей, которые довели старую до греха и бросили. На твоем месте, имей я нужные связи, я попробовал бы проследить за ней.

Под нужными связями, надо полагать, Игнат подразумевал Пал Михалыча. Ну-ну… Я буквально услышал объявление, передаваемое по «громкой связи». «Внимание, всем постам! Задержать синюю старушку. Повторяю…»

– Не знаю, возможно у сектоида, которого ты называешь самаритянином, в этом плане больше возможностей, чем у простых смертных, другой, так сказать level of experience, – размышлял Игнат. – Но вообще-то прощать должен именно тот, кого обидели. И каяться имеет смысл лишь перед ним, никто другой не поможет согрешившему, таковы правила.

Сектоид… experience… правила… Я позволил себе осторожный упрек:

– Ты говоришь обо всем этом как о компьютерной игрушке.

– Естественно, – спокойно реагировал Игнат. – Что еще, по-твоему, представляет собой наша жизнь? – Он с намеком развернулся вполоборота и по-совиному подмигнул.

– Легко считать жизнь игрой, сидя в безопасности на трибуне, попивая пиво.

– Отчего же на трибуне? – В серых глазах писателя вспыхнули огоньки, но отнюдь не веселья. – Мы оба были там, – строго сказал он. – Слушали проповедь, благоразумно воздерживались от угощений, шевелили большим пальцем ноги в ботинке, чтобы не поддаться гипнозу. И тем не менее оказались на игровом поле. Оба, я и ты. Разница лишь в том, что я уже отбил свой первый мяч, а ты еще не дождался паса.

– Первый мяч? – Как это часто бывает, смысл высказывания собеседника дошел до меня чуть позже, чем был задан ненужный вопрос.

Игнат ответил не сразу. Сначала он встал и, сделав два шага к окну, прислонился лбом к прохладному стеклу. По взлетному полю весенней непроснувшейся мухой полз самолет – медленно, безнадежно, как будто и не надеясь взлететь. Не думаю, что Игнат видел его. Мне кажется, в тот момент он не замечал ничего, кроме собственных мыслей.

Писатель еще не раскрыл рта, а мне уже заранее не нравилось то, что он собирается сказать. Хотелось заткнуть пальцами уши, или спросить Игната о его творческих планах, или даже встать и уйти, потому что было что-то в его расслабленной позе и в том, как настойчиво он подчеркнул это «я и ты» – что-то, внушающее беспокойство. Некая обреченность…

Да, да, обреченность!

Не знаю, как кто, но я лично именно с этим чувством всякий раз встречаю свой день рождения. Вернее сказать, провожаю еще один год жизни, прошедший зря или мимо.

Я не оправдываю иеговистов. Это деструктивный культ, и по степени вредоносности «Свидетели Иеговы» стоят в одном ряду с сайентологами и мунитами, но с одним пунктом их фальшивой, за уши притянутой доктрины я, пожалуй, готов согласиться. А именно: никаких личных праздников! Особенно дней рождения…

Естественно, в детстве и ранней юности все воспринималось несколько иначе: было волнующее предвкушение праздника, душа, как говорится, ждала… кого-нибудь. Копирайт сам знаешь, чей.

Помнится, на собственное двенадцатилетие я даже накропал пяток жалких зарифмованных строчек, что-то вроде:

– Я на пороге жизни новой

И вот стою пред ним, готовый

Переступить сию черту,

Чтобы стрелой взмыть в высоту

Или погибнуть, право слово…

Все, можно смеяться. И мне не смешно – стыдно! Какой порог? Какая, к черту, черта? Двадцать восемь лет, а ты до сих пор не взмыл, как какой-нибудь Лермонтов. И даже не погиб, как он же.

Так что последнее время… последние, скажем, лет десять – только тупая обреченность вместо приятного томления и оптимистических планов. День рожденья, как в одной детской песне поется, грустный праздник, про который я бы с радостью в этот раз и не вспомнил, но зачем еще нужны старые друзья, как не для того, чтобы напоминать нам о грустных праздниках? Ты торт-то отрезай, не стесняйся…

Хорошо еще, что этих, напоминающих, становится с годами все меньше. Меньше немытой посуды в мойке, меньше голова болит наутро. Тем более, что утром я как раз собирался встать пораньше. Пороги порогами, но от некоторых обывательских привычек мне так и не удалось избавиться. А именно: все новые начинания приурочивать к началу трудовой недели. Или месяца. Или года. Очередного года жизни.

В общем, поднялся ни свет ни заря, чтобы отвезти рукопись в издательство. Мысль была: если вдруг не обломится, получится неплохой подарок самому себе на день рождения.

Нет, что ты, не настолько я оперативен. Рукопись все та же, это издательство другое.

Одним словом, встал, чаю выпил, проник в автобус. Даже место козырное занял – хоть стоя, зато под лампочкой. Охваченные утренним сенсорным голодом интеллигенты слетаются на этот свет, как мотыльки. Освещение, конечно, слабое, можно сказать, аварийное, но линия судьбы, например, на ладони отчетливо просматривается. Так себе, кстати, линия, сплошная «не судьба»… И все же книжку я достать не рискнул. Затопчут! Народ у нас простой, работящий, шибко грамотных не любит.

В общем, стою, обеими руками за поручень держусь, чтобы не вылететь на вираже, борюсь с внутренним монологом, смотрю в окно. На иномарки поглядываю свысока, на водителей грузовиков – как на равных, соседей по автобусу стараюсь по возможности игнорировать. Изучаю надписи на рекламных щитах, нависающих над шоссе наподобие баскетбольных, только без корзины для мяча. «Водитель! Смотри на дорогу!» на одном написано. На другом – «В случае аварии, повлекшей за собой…» Быстро проехали, не дочитал. Вот березка мелькнула в просвете между вечнозелеными противошумными барьерами, установленными вдоль обочины. Сам собой родился слоган для плаката: «Убей графомана! В себе. Спаси дерево». Веселей однако не стало.

И тут примерно в метре, то есть, через два человека от меня началось какое-то шебуршение. Я шею вывернул, смотрю – деду какому-то плохо стало: глаза закрыл, за левую грудь держится. Его конечно, сразу усадили, сгрудились вокруг, так что рядом со мной пустое место образовалось, просторней стало. Бросились открывать окна, чуть не повыдавливали от усердия, сразу холодно стало как в реанимации. Советы наперебой дают, «Есть здесь врач?» выкрикивают, пенсионерки по сумкам шарят валидол с нитроглицерином. Я не вмешиваюсь, медицинского образования у меня нет, сердечных капель тоже, стою на месте, не увеличиваю сутолоку. Справились без меня: дали две таблетки под язык, немного успокоились. Выкрики прекратились, только негромкие слова сочувствия и обсуждение «таких же случаев». Дед глаза открыл, отходит.

Толпа отхлынула, распределилась ровнее, снова стало тесно. Едем.

Минут десять мимо поста экс-ГАИ проезжали, там где машины с четырехполоски в колонну по одному выстраиваются… В общем, только через полчаса дотряслись до «Северо-восточной».

Я выскочил из последней двери, глянул на часы на столбе. Минутная стрелка торчит вбок, как перекладина у висельницы, намекает: опоздаешь, плохо будет. Ну я и припустил. Тут из средней двери дед выходит, которому плохо было. Не сам выходит, какая-то старушка его под руку поддерживает, видно, так и не стало деду хорошо. Старушка кричит: «Помогите, пожалуйста, кто-нибудь! Хотя бы поддержите!» – но куда там! Пассажиры, еле дождавшись, пока дед с бабкой выберутся из автобуса, высыпают следом и быстрым шагом, обтекая с двух сторон застывшую посреди тротуара престарелую парочку, спешат к метро. А я иду среди них, окруженный с четырех сторон, как подконвойный арестант, и думаю, куда же ваша доброта подевалась? Неужели только от скуки, от вынужденного безделья возникает в вас желание помочь ближнему? Поделиться бесплатным советом или «запаской» из припрятанной у сердца склянки? А стоит измениться ситуации – и вы немедленно вспоминаете о «делах поважнее»?

Ну ладно я – я действительно опаздываю на встречу, очень важную – с главным редактором издательства. А авторам вроде меня, тем которые «без имени», лучше не заставлять редактора ждать, если они, конечно, надеются когда-нибудь увидеть свою фамилию на обложке. Особенно не рекомендуется опаздывать на первую, заранее назначенную встречу, когда так важно произвести на редактора благоприятное впечатление, чтобы он запомнил, прочитал, оценил по достоинству… И вышла бы книга, в которой за гладкой лепниной слов и незатейливыми обоями сюжета скрывались бы, подстерегая расслабившегося, утратившегося бдительность читателя, острые занозы вечных истин, которые незаметно проникали бы ему под кожу и цепляли за душу. Чтобы со временем сделать лучше. Излечить от глупости, тупости, ханжества… Совершенно верно, и чванства, и много чего еще. А вместо них наполнить читательское сердце добром, сочувствием… Заботой о ближнем… Уважением к старшим…

Так думаю я, шагая мимо ларьков с пивом и бабушек с пережившими восьмое марта тюльпанами ко входу в метро, и с каждой новой мыслью шаги мои становятся короче. Но остановиться совсем мне не дают. Кто-то подталкивает в спину, кто-то спрашивает по-доброму: «Ну, что застрял?» – и я иду дальше.

Господи, что же я делаю? – думаю я и придерживаю прозрачную дверь с надписью «ВХОД» перед мужчиной с большой коробкой. – Если все это так… Я имею в виду, если это не простое кокетство, если я действительно хочу именно этого, то как же я могу… – думаю и ковыляю вниз по лестнице, прижимая обеими руками сумку с колесиками; хозяйка сумки семенит следом. – И нет у меня, получается, не может быть никаких более важных дел, чем… – Бесполезные колесики путаются в ногах, цепляются и пачкают штанины. Жутко раздражают, но злюсь я не на них. – Занят он, смотри ты! Бааальшой человек, в издательство торопится, ни минутки свободной нет. Как же, писатель! Интеллигент… то есть, прошу прощения, интеллектуал! Белая косточка! Голубая кровь!.. – думаю и протягиваю пластиковую карточку в приемную щель турникета.

И вдруг замечаю… без ужаса, без особого удивления… я так себя успел накрутить к тому моменту, что воспринял случившееся с жестокой самоиронией, с некоторым даже злорадством… Смотрю – не только кровь у меня голубая, но и пальцы, и кисти, и ногти, а если закатать рукав, то… И тут меня словно накрыло что-то, или наоборот, заполнило изнутри, даже в глазах потемнело.

Да, это я сейчас понял, что глаза тоже… А тогда…

– Голубая кровь! – повторил я вслух, так что несколько человек, оказавшихся поблизости, обернулись ко мне и в испуге попятились. А я бросился назад, к выходу, быстро, но не опрометью, чтобы, ни дай бог, никого не сбить по дороге. Но встречные сами расступались передо мной. Только один мальчишка лет четырех встал на пути, распахнул глазищи на пол-лица, и спросил: «Мама, а это про таких дядей папа говорил, что они…», прежде чем мать сообразила оттащить его в сторону.

Старика я нашел на автобусной остановке. Сидел, прислонившись к грязному стеклу, тяжело дышал. Старушка-попутчица была рядом. Больше – никого. Она сначала шарахнулась от меня, руками замахала, а дед не заметил ничего: глаза закрыты, да и не в том он был состоянии.

Я извинился перед ним, спросил у бабушки, что нужно делать. Она успокоилась чуть-чуть, только смотрела во все глаза. Сбегал к киоску за теплой минералкой без газа. Отобрал у какого-то шкета с мороженым мобильник, на ходу вызвал «скорую». А он шел метрах в трех позади и ныл, что и сам бы позвонил, зачем руками-то? Руками-то зачем? И так противно это у него выходило, что я не выдержал, с разворота швырнул ему его липкий мобильник и спросил страшным голосом: «А ты не боишься, мальчик, что это заразно?» «Что заразно-то?» – спросил он и остановился. «А это…» – говорю и руки к нему протягиваю ладонями вверх. Он взглянул как на идиота и быстро, быстро удалился. Я гляжу на свою ладонь, а она как раньше… Все прошло. Даже линия судьбы осталась такая же – куцая… Сплошная «не судьба».

Но особо раздумывать об этом было некогда: «скорая» застряла на развороте, притиснутая двумя маршрутками, пришлось транспортировать старика до машины. Потом организовывать «рассос пробки» вручную. Потом… было что-то потом…

А вот о наглядном греховедении, верь не верь, я не вспомнил ни разу. И не от страха я решил тогда вернуться, не из желания выпросить для себя прощение. Просто потребность испытывал сильную хотя бы раз в жизни сделать что-нибудь правильно и до конца.

Я выждал полминуты, предоставляя писателю возможность вдоволь намолчаться, и спросил:

– Это случилось с тобой вчера утром?

– Вчера. – Игнат кивнул, и оконное стекло отозвалось коротким дребезжащим звуком.

– Но чай во время проповеди ты… не пил?

Я прекрасно знал ответ и тем не менее спросил. Я по жизни задаю чертовски много ненужных вопросов. Особенно сегодня.

Зачем я вообще сюда приехал? Что надеялся выяснить?

Только не это!

– Не пил. – Игнат покачал головой. – Ты правильно догадался, чай тут ни при чем. Здесь что-то другое… – И, предвосхитив новый ненужный вопрос, добавил: – Я не представляю, что это может быть. Слишком уж фантастично оно действует.

– Получается, со мной тоже…

Я не решился продолжить. Потер виски указательными пальцами. В горле было сухо, в чашке – пусто.

– Еще чаю? – угадал хозяин. В его взгляде, когда он развернулся от окна, я заметил сочувствие.

– Хуже всего, – размышлял Игнат, совершая манипуляции с чайниками, – что я так и не решил, как к этому относиться. С одной стороны, казалось бы, вот оно – средство сделать человека лучше. Причем средство действенное, в отличие от наивных книжиц с поучительным подтекстом, высокоэффективное. Срабатывает почти мгновенно, как граната. И с той же примерно силой воздействия. По крайней мере мне по первому разу так показалось. Но с другой стороны… Я забыл, ты с сахаром?

– А? – встрепенулся я. И, сообразив, ответил: – Спасибо, без.

– Так вот, с другой стороны, – продолжал Игнат, выставляя на стол дымящиеся чашки, – когда человека насильно стараются сделать лучше, получается, как правило, наоборот. Ведь это насилие, согласись. Способность, которую мы с тобой приобрели… а вернее сказать, свойство, поскольку его проявление никак не зависит от нашей воли, так вот, это свойство – безусловно дар, но разве мы о нем просили? Я не просил, ты тоже…

– Ну я-то, может, все-таки… – слабо запротестовал я.

Писатель посмотрел на меня в упор. Уже не с сочувствием – с жалостью.

– Хотел бы я тебя успокоить, – сказал он, – но боюсь посинеть лицом. Скорее всего, зацепило нас всех. Всех, кто позавчера ближе к вечеру оказался в малом концертном зале Центрального Дома Энергетика. Обидней, если накрыло только первые три ряда. – Игнат усмехнулся. – Или не обидней, наоборот… – Он закусил губу и пожаловался потолку: – Не могу решить!.. Я не представляю, на что это может быть похоже, каков его механизм действия. Что это – продвинутый гипноз? Излучение? Вирус? Не могу понять… И это пугает, очень пугает…

А я молчал, тупо наблюдая, как мои пальцы снова и снова пытаются подцепить с поверхности стола чайную ложечку, такую скользкую, такую…

Поймите, я не собираюсь никого убивать в ближайшее время или обворовывать, я редко говорю неправду и последнее, в чем меня можно обвинить – это пустословие. И все-таки…

Когда нечто подобное происходит на ваших глазах с малознакомой уборщицей или с тем же писателем, словом, с кем-то посторонним, это может вызвать жалость или оставить равнодушным, может даже позабавить, но по-настоящему не трогает. Не задевает за живое.

И этой ночью, когда у Маришки случился рецидив, когда я понял, что ничего не кончилось, что это в любой момент может вернуться, я все равно не испытал того ужаса, как тогда на дрожащем от ветра мосту. Напротив, меня посетила успокоительная как укол новокаина мысль: «Мы что-нибудь придумаем. Вместе. Маришка изменится. Она будет стараться изо всех сил, чтобы избежать повторных приступов. А я буду рядом. Всегда. Спокойный и сильный, как скала. Я буду заботиться о ней». Мысль теплая, незлая, эгоистичная…

Эх, знать бы, кто теперь позаботится обо мне…

– Плохо? – спросил писатель.

Тени плясали на столе: Игнат, возвращаясь с чаем, задел головой свисающую с потолка лампочку; и от этого казалось, что раскачивается сам стол и предметы на нем.

– Да, – признался я. – Такое ощущение, что реальность уплывает куда-то. Как будто там, за стенами рушится мир, а мы сидим здесь в безопасности…

– На трибуне! – Игнат неожиданно подмигнул. – Чаек попиваем за неимением пива… – Он встряхнул меня за плечо. – Проснись! Мир уже пять дней как рухнул! В строго отведенном для этого месте, где-то в районе Тихого океана.

– Смешно, – констатировал я, как только до меня дошло, что речь идет всего-навсего о затопленной космической станции. Подкрепить слова улыбкой не было ни сил, ни желания. Мысли, как бревна по мокрому склону, уныло скатывались в одну сторону: – Зачем?! Зачем я туда пошел? И на что купился, главное? На календарик!

– Не ты один…

Писатель оторвался от табуретки, потянул с холодильника книжку в белой мягкой обложке… Нет, вовсе без обложки, просто на первой странице, такой же, как остальные, было напечатано название и имя автора. Качество печати оставляло желать…

Книжка остро напомнила мне начало девяностых, эпоху гласности и уцененных матричных принтеров, когда подобными самопальными брошюрками пестрели многочисленные лотки в переходах метро.

– Самиздат? – спросил я.

– Не знаю. Наверное: я купил ее всего за десять рублей. Но тексты встречаются очень любопытные… – Игнат в задумчивости перелистнул пару страниц. – Да, закладка досталась мне в нагрузку.

Между страницами примерно в середине книги торчал уголок знакомой – до боли в сжатых челюстях! – радужной бумажной полоски.

– Как? И у тебя? – Я нетерпеливо потянул за краешек, оставляя писателя без закладки. – Откуда?

– Я же говорю, приобрел вместе с книгой. В прошлую субботу, на книжном рынке в «Игровом».

– А у кого? – Неясная надежда заставила закладку с моей руке затрепетать.

– У мужика одного, – пожал плечами Игнат. – Он такой… Неопрятный, кажется нерусский. И говорит очень странно… Предложите разрешить, говорит. Да я и до того пару раз его там видел…

– И ты молчал!

Я вскочил на ноги и это доставило мне удовольствие. Хоть какое-то действие, а действовать в данной ситуации было гораздо лучше, чем сидеть и медленно увязать в болоте мрачных мыслей.

– А что? – напрягся писатель.

– Так, – сказал я. – Сегодня рынок работает?

– Сегодня вторник? Должен…

– До скольки?

– До двух, наверное. А что такое?

– А сейчас… – Я бросил взгляд на настенные часы, совсем забыв, что они стоят. Секундная стрелка дернулась, но не сдвинулась с места. Нервный «тик», но где же «так»? – Мы успеваем?

– Не исключено. – Писатель сверился с наручными.

– От тебя до рынка… – я прикинул, – часа два?

– От меня до любого места часа два. Минимум.

– А если на такси?

– Дешевле уж на самолете, – невесело пошутил Игнат. – А к чему такая спешка?

– Нам нужно поговорить с этим… распространителем. Задать кое-какие вопросы.

– Нам? – Писатель в задумчивости посмотрел в окно. Видно было, что ему не очень хочется сменить клетчатый домашний халат на демисезонную одежду. Но я был непреклонен и, строго глядя в глаза, ответил «Да», поскольку лишь в общих чертах представлял, какие именно вопросы собираюсь задать «раздатчику закладок» и право сформулировать их с радостью уступил бы кому-нибудь другому. Кому-нибудь более профессиональному.

– Хорошо, – согласился писатель. – Хотя я не думаю, что от этого будет какой-то толк. Даже если тот мужик торгует там каждый день. Даже если он знает интересующие тебя ответы…

Прежде, чем вернуть закладку хозяину, я исподтишка взглянул на слово, напечатанное на голубом фоне. Этим словом оказалось «РАВНОДУШИЕ».

Хорошо, что не «уныние», подумал я. Иначе голубой стал бы естественным цветом для Игната Валерьева.

Да. Это был бы ужас.

Ведь совершенно не ясно, перед кем в таком случае каяться!

ЦВЕТ ЧЕТВЕРТЫЙ. ЗЕЛЕНЫЙ

Всю дорогу до кольцевой я буквально тащил писателя за собой. Не то чтобы он упирался и не хотел идти, просто больно уж мне не стоялось на месте. Я рассчитывал оптимальный маршрут пересадок, бегом перемещался от автобуса к автобусу и по эскалаторам в метро, и только оказавшись в вагоне поезда, идущего по кольцу, вынуждено расслабился, поскольку не в моих силах было заставить его двигаться быстрее, хоть прыгай до потолка, хоть раскачивайся на поручнях… Я предпочел сесть и вытянуть ноги.

Немедленно вернулись, нахлынули тревожные, нерадостные мысли.

Стало быть, я – один из них… то есть, теперь уже из нас! Избранный. Помеченный.

Непонятно как и с какой целью, зато совершенно ясно, кем. Человеком без имени, но со множеством прозвищ – добрым самаритянином, сектоидом, толстым.

До сих пор мне везло, моя новая способность… или свойство… а вернее сказать, благоприобретенное заболевание с необычными симптомами, еще ни разу не проявило себя. Но рано или поздно такой момент обязательно наступит – ведь не святой же я, в самом деле! – наверняка когда-нибудь сболтну лишнего… или совру невзначай. О других возможностях, честное слово, и думать не хочется.

Это что же, мне теперь придется контролировать каждую сказанную фразу? Каждое слово? А если я решу, допустим, просто пошутить?.. Как Карлсон! «А у вас молоко убежало!» И что же? Лучшее в мире привидение с мотором приобретает свой натуральный – синий цвет лица?

А если я случайно, предположим, чисто машинально возьму в руки чужую вещь, не спросив разрешения у ее хозяина? Без преступного умысла, просто покрутить в пальцах – я что, автоматически становлюсь вором?

В свое время Маришка в рамках рубрики «Русификатор» предложила радиослушателям задание: подобрать исконно русский эквивалент заимствованному слову «критерий». Выждав десять минут, дала подсказку: шесть букв, первая «м», последняя «о», после чего телефонисты «Нового радио» провели напряженные полчаса отфильтровывать пошлые версии, но в конечном итоге правильный ответ все же прозвучал. Мерило.

Так вот, теперь я хочу спросить, та линейка или весы, иными словами, то мерило, с помощью которого с недавнего времени измеряются и мои грехи тоже, что оно собой представляет? Насколько точный и чувствительный прибор? И в чьих, кстати, руках он находится? Доброго самаритянина или?.. И кем бы он ни был, этот невидимый судья, мне важно знать, как он вершит свой суд. Оценивает ли наши поступки формально, как участковый – «Нет, вы мне скажите, факт пьяного избиения гражданки Копейкиной имел место?» – или учитывает также намерения? И какова его конечная цель?

В общем, я много чего хочу спросить, но не знаю пока, у кого? И отсутствие ответов угнетает, заставляет предполагать наихудшие возможности. Мелькает паническая мысль: а что, если все не так плохо, как тебе кажется? Что, если все гораздо хуже, просто твоего жалкого воображения не хватает, чтобы это представить? Взгляни лучше на писателя – вот у кого с фантазией никаких проблем, не оттого ли он с таким убитым видом рассматривает свои колени, как будто зелено-коричневые пятна его хаки – на самом деле проступившие следы трупного окоченения?

А если все так ужасно, если Страшный Суд, которым нас пугали христиане две тысячи лет подряд, уже не грядет, а, извините за выражение, пригрел, благо время как раз подходящее… Так может, чем трястись, со страхом ожидая судебного решения, лучше встать и выйти из вагона на ближайшей станции, там, спрятавшись за колонной, дождаться следующего поезда, да и…

Кстати, вот еще вопрос: краснеют ли после смерти самоубийцы?

– А это… – сказал я, чтоб только отвлечься от тяжких раздумий, и ткнул пальцем в сумку, лежащую на коленях у писателя, такую же раздувшуюся и неестественно угловатую, как во время нашей первой встречи.

– О! – сказал тот. – Забыл выложить. В издательство-то я вчера так и не попал.

– О чем, кстати, книга?

Игнат посмотрел на меня оценивающе. Я изобразил на лице, в соответствии с Маришкиной терминологией, «живой, непостельный интерес».

– Ты выбрал удачное время и место для вопроса. Мой роман о Москве. О мегаполисе с большой буквы «М». Мавзолей, макдональдс, метро… – Писатель перечислял, подчеркнуто выделяя первую «м» в начале каждого слова, отчего казалось, что он немного заикается. – В некотором смысле это гимн московскому метрополитену.

– То есть, книга, специально предназначенная для чтения в метро? – Я покрутил головой и резюмировал с умным видом. – Здесь много читающей публики. Думаю, твой роман найдет своего читателя.

– Да читателя-то он уже нашел. Даже двух. – Писатель не очень ровно усмехнулся, по-видимому, вспомнив о чем-то забавном. – Теперь бы к ним еще парочку читательниц…

Я не успел придумать, что бы такого ответить, ничего лучше многозначительного «Мда…» не шло на ум, но тут хорошо поставленный мужской голос произнес отчетливо: «Станция «Военный бульвар»" – и я сам не заметил, как оказался на ногах. Рядом со вздохом поднимался писатель.

– Давай, давай! – подбодрил я. – Мы уже на финишной кривой.

Как только половинки вагонной двери разъехались на полметра, мы выскочили на платформу. Причем писателя я вытолкал первым.

Зрелище ковыляющего вверх по эскалатору Игната укрепило меня в мысли о необходимости ежеутренних пробежек в парке, благо есть один неподалеку от дома. Пора, пора начинать следить за своей спортивной формой. Не с завтрашнего дня, конечно, а чуть позже, после того как разберемся с наследием доброго самаритянина. Скажем, со следующей недели. Но заняться этим нужно обязательно…

Игнат, тяжело дыша, облокотился локтем на ползущую ленту поручня, вынудив меня остановиться и закончить мысль: «Пока еще не стало слишком поздно!»

В беге по склону холма, особенно верх, есть свои преимущества. Когда быстро бежишь в гору, ни единой лишней мысли не проскакивает между полушариями, кроме «Как бы сберечь дыхание?» и «Где у этого цирка вход?». Ведь, по существу, циклопическое сооружение спорткомплекса «Игровой» представляет собой скорее цирк, нежели амфитеатр, выстроенный в греко-римских традициях. Поди разбери, где здесь скена, а где кавея? Откуда взялась крыша? И где, в конце концов, гладиаторы?

Ну, до гладиаторских боев московская публика, положим, еще не доросла, зато, по слухам, именно в «Игровом» этим летом пройдет первая в России коррида.

Бедные книжники! Сколько же продукции потопчут малограмотные быки…

Кстати, любопытно, должен ли покраснеть тореадор, убивший быка? И не по этой ли причине несчастные животные, говорят, заочно недолюбливают красный цвет?

Ну вот, а говорил, ни единой лишней мысли!

Сворачиваем налево, откуда прерывистым потоком спешат люди с сумками, авоськами и картонными коробками на колесиках, пригибаясь под тяжестью знаний. Все – навстречу, и никого по пути.

– Погоди, надо же билеты… – пыхтит писатель и делает шаг в сторону кассового киоска.

Из-за закрывающего четверть окошка листка с надписью «5 рублей» не видно кассира. Другая надпись приглашает: «Говорите громче!»

– Опомнись! – говорю, как просили, громко и за руку увлекаю Игната с неверного пути. – Какие билеты? До закрытия меньше пятнадцати минут!

Контролеров на входе, как и следовало ожидать, уже нет, значит, входя на территорию книжной ярмарки без билета, мы никого не обманываем. Нет человека – некого ввести в заблуждение. Тем более нелепо считать несчастный сэкономленный червонец у кого-то там украденным. Мы ведь здесь по делу, а не за книжками приехали.

Логично? По-моему, да.

И все же перед самым входом я на мгновение задерживаю дыхание и пропускаю писателя вперед. Как через невидимую линию, вдоль которой пробежала черная кошка.

Нормально! Игнат, по собственному выражению, «переступил сию черту» – и ничего: ни взмыл, ни погиб, даже в лице не переменился. И это хорошо, иначе пришлось бы нам побегать, разыскивая по всему рынку контролеров. А потом еще падать им в ноги и с выражением искреннего раскаяния на жутких, как у безымянного чудовища Франкенштейна, рожах, слезно умолять принять у нас злополучные десять рублей.

– За мной! – командует приободрившийся Игнат.

Спускаемся на уровень подвала и оказываемся в вытянутом прямоугольном зале с разделительной пунктирной линией колонн в центре, отчего-то производящем впечатление овального.

Прямо у основания лестницы, напротив столика-раскладушки с творениями Карлоса Кастанеды и прочих эзотериков пара скучающих подростков торгует «Дианетикой» Л. Рона Хаббарда. Сворачивать торговлю они, похоже, не собираются. Видно, не выполнен еще дневной план по привлечению новообращенных сектантов.

– Что такое «Л.»? – спрашиваю на бегу. – Л. Рон Хаббард.

– Лафайет, – коротко отвечает писатель, не поворачивая головы.

– А-а-а… – говорю и чудом избегаю столкновения с груженой нераспечатанными книжными пачками тележкой.

Пересекаем «овальный» зал «из торца в торец» и вновь поднимаемся на первый этаж.

– Нам в аппендикс, – объясняет Игнат и рукой показывает, куда.

Послушно следую за ним мимо спешно освобождающих торговую площадь книжников. Судя по нервной суетливости движений, наступление двух часов пополудни действует на них примерно как восход солнца на вампиров. Не уберешься вовремя – пожалеешь.

Чем дальше в глубь аппендикса, тем меньше продавцы книг напоминают профессионалов. Некоторые, впрочем, не производят впечатление даже любителей. Здесь нет уже раскладывающихся столиков, книжки стоят кверху корешками прямо на полу, на расстеленной клеенке или газетах, на потертом боку древнего кожаного портфеля. Да и сами книжки в этой части рынка не производят впечатление недавно изданных.

Букинисты. Продавцы заплесневелых тайн.

«Опоздали! – думаю, вглядываясь в лица суетящихся торговцев. – Наверняка ушел! А может, его сегодня и не было. Может, он только по субботам…»

Но тут Игнат без предупреждения тормозит, так что я ненароком толкаю его плечом в спину, наклоняется и тянет прямо из рук продавца какую-то книжку, которую тот собирался уже убрать в коробку.

Заглядывая через плечо, читаю название. «Замок Ругна». Чушь какая-то!

– А это как? – интересуется Игнат.

Продавец задумывается на секунду, затем изрекает недовольно:

– Двести пятьдесят.

– Дорого… – вздыхает писатель и возвращает книжку на место.

– Дорого? – возмущается владелец, с деланным равнодушием пожимает плечами. – Сходи в подвал, там по триста пятьдесят возьмешь.

– Все равно дорого, – снова вздыхает Игнат.

Нет, полная чушь! Причем не из дешевых.

– Ты чего? – спрашиваю. – В другое время нельзя было…

– Тише, – шепчет писатель. – Спугнешь.

И кивает, но как-то странно, затылком куда-то себе за спину.

Выглядываю из-за писателя как из-за ширмы и вижу: стоит, молохольный! Самый крайний в ряду книготорговцев, в узком ответвлении, ведущем из аппендикса в какие-то совершенно невообразимые дали, стоит, притулившись к панельно-кафельному возвышению. Все в том же своем полупальтишке, полу-не пойми, чем. В руке – сложенные веером несколько брошюрок, похожих на ту, что я видел на писательской кухне. У ног… бесформенный серый мешок.

Тот самый? Возвращался он за ним, что ли? Или у него таких тысячи? «Там, на крыше…»

К мешку прислонен картонный лист с рекламной надписью: «Каждая покупка – 10 рублей. Плюс календарик в подарок». Явно не сам писал, грамотей, попросил кого-то.

– Окружаем, – принимаю руководство. – Я зайду сзади.

Прохожу будто бы в задумчивости, минуя субъекта. Останавливаюсь чуть позади и подаю Игнату знак. Действуй!

И Игнат действует.

Четким шагом с каменным лицом он подходит вплотную к распространителю, сует руку во внутренний карман куртки и застывает на мгновение. Будь на его месте Пашка, я предположил бы, что в этот момент он раздумывает, чего бы такого выхватить, чтоб вышло эффектнее – «корочки» удостоверения или сразу пистолет? Игнат достает календарь-закладку, резким движением подносит к лицу субъекта и цедит с холодной угрозой в голосе:

– Это ваше?

«Умница! – хвалю про себя. – Обычная полоска бумаги – но как подано! Эффектней некуда».

Тип вздрагивает и первые несколько секунд не может ничего сказать. С перекошенной физиономией поворачивается ко мне – я расправляю плечи, надежно перегораживая узкий проход, – снова к Игнату и начинает лепетать:

– Не нравиться? Плохо? Могу поменяться… Нэээ… Без «ся». Смотрите!

Тип с готовностью развязывает тесемки мешка, Игнат машинально подается вперед, чуть склоняясь над распахнутой горловиной…

Я ничего не успеваю сообразить, писатель, на мой взгляд, не успевает даже удивиться, когда пыльный мешок вдруг оказывается у него на голове. Субъект толкает нас одновременно, меня – задней частью корпуса, а Игната – обеими руками в грудь. И если мне удается устоять на ногах, то лишенный зрения писатель, размашистыми движениями цепляясь за воздух, делает несколько шагов назад и налетает спиной на продавщицу учебных принадлежностей, тщетно пытающуюся загородить своим худым телом разложенный на клеенке товар.

Автор непроданного пока бестселлера оставляет свой автограф, похожий на след от ботинка, на обложке школьной «прописи». Хрустят шариковые ручки под ногами работника пера. Катится по проходу свалившийся с подставки дешевый глобус. А из перевернутого мешка к ногам писателя радужными снежинками сыпятся календарики и закладки.

Подозрительный тип тем временем нагло пытается смыться. Наклонившись вперед, так что голова его намного опережает ноги, он бежит по проходу, догоняет катящийся глобус и перепрыгивает через него.

Бросаюсь следом. Последние пару часов быстрый бег – мое естественное состояние. Ну что, как любит повторять Маришка, старость против опыта? Хотя, если разобраться, я и старше-то ее всего на полгода…

В груди теплом разливается эйфория. Все просто и ясно. Если враг бежит, следовательно, он… враг! Нормальный, живой враг, которого нужно догнать, обездвижить, по желанию набить морду. А не какая-нибудь мистическая сущность, не загадочная ожесточенная субстанция, не внутренние голоса и в то же время не глас небес… Иными словами, с ним приятно иметь дело.

В прыжке я умудряюсь удачно отфутболить глобус его хозяйке: аккуратный удар пяточкой куда-то в акваторию Атлантики – и слегка испачканная игрушка откатывается к ее ногам. Усталое лицо продавщицы выражает нерешительность: начать орать сейчас или подождать, пока мы отбежим на безопасное расстояние?

Выбегая из зала в соседний, слышу краем уха, как освободившийся от мешка Игнат пытается откашляться и извиниться одновременно.

– Стоять! – ору во весь голос, возбуждаясь от погони. – Эй, впереди, задержите кто-нибудь!

И книжники охотно отвлекаются от сборов и преграждают дорогу убегающему субъекту. Понятное дело, украл что-нибудь. Сегодня у тебя, завтра, глядишь, у меня. Вот гад, а!.. Опять же, хоть какое-никакое, а развлечение.

Спасаясь от их цепких рук, субъект уходит вправо, на безлюдную лестницу, и вверх, перепрыгивая через две ступеньки и негромко всхлипывая при каждом прыжке.

Здесь я и настигаю его, неотвратимый, как кара небесная. Хватаю за грудки брезгливо вытянутыми руками, притискиваю к стенке, так что голова субъекта затылком несильно ударяется об угол фанерной таблички с объявлением: «НЕ КУРИТЬ И СУМКИ НЕ СТАВИТЬ!» Тип охает, щеки его начинают противно дрожать.

– Ну все, мужик! – говорю, многообещающе прищурившись для усиления эффекта. – Ну, сейчас…

И вдруг осознаю горькую иронию своего положения.

Мне же нельзя врать! Вернее, это бесполезно: пустые угрозы субъект распознает в момент… Еще и каяться перед ним, чего доброго, придется.

Немая сцена длится дольше минуты, пока двумя пролетами ниже не раздается голос писателя.

– Александр! – зовет он. – Вы здесь… – и заключительное «Апчхи» заменяет знак вопроса.

– Здесь, здесь! – радостно кричу через плечо. – Без тебя не начинаем…

Тип в моих руках еще более съеживается, однако сползти по стенке я ему не даю. Бросаю мимолетный взгляд на Игната. Лицо у писателя красное, как будто он только что придушил кого-то. Или наоборот, это его кто-то душил, старательно и неумело. На лбу – пыльная полоса, кончики усов смотрят в землю, как веточки березовой рогульки в руках лозоискателя, обнаружившего под метровым слоем грунта новую Марианскую впадину. Из карманов куртки торчит несколько помятых закладок.

Быстро отворачиваюсь, чтобы не рассмеяться, и совершенно искренне говорю:

– На твоем месте, мужик, я бы испугался.

– Да уж, бойся нас! – вступает в игру писатель. – Особенно меня. Это с моего молчаливого согласия происходит большинство преступлений на свете… – И кривится, даже губу закусывает, чтобы сдержаться, не выдать источник цитирования.

Хотя, на мой взгляд, в равнодушии Игната сейчас никак не обвинишь. Зато вовремя скорченная рожа приходится как нельзя кстати.

– Я боюсь, боюсь, – причитает тип и несколько раз глубоко кивает, точно кланяется.

– Значит, теперь ты готов ответить на наши вопросы?

Что за фразочка такая – прокурорская? Не иначе, у Пашки нахватался.

И снова полукивок-полупоклон в ответ.

– Как, – говорит тип, – вы меня находите?

Я успеваю возмущенно раскрыть рот на ширину среднего яблока, когда тип исправляется:

– Нэээ… Нашли. Как?

Легонько встряхиваю допрашиваемого.

– Я сказал: ответить на вопросы, а не задать!

Игнат вычерпывает из карманов пригоршню мятых бумажек, оглушительно чихает и спрашивает:

– Откуда у вас это?

– Это? – субъект с ужасом косится на календарики в руках писателя. – Это не мне… Мое. Я только по средам. Нэээ… Посредник.

– Понятно. Посредник, – серьезно кивает Игнат. – И это не ваше. А чье? Кто вам это передал?

Слабый тычок в плечо означает: можно отвечать, но посредник молчит, умоляюще глядя на закладки. «Исчезните, – говорит его взгляд. – Вам же самим нравиться… Будет».

– Как его зовут? – настаивает Игнат.

– У него… Нэээ… много имен. Тысяча.

– Ага, – говорю. – Теперь уже тысяча три. Добавились самаритянин, толстый и сектоид.

– Самаритянин – нет, – испуганно шепчет тип. – Он не самаритянин.

Ну слава Богу! Хоть какая-то определенность…

– Где он живет хотя бы? Где вы с ним встречаетесь? Получаете товар?

– Везде. Он везде. Нэээ… Как сказать? Везде… – посредник зацикливается как оператор LOOP от прописной истины.

– Вездесущ? – осторожно предполагает писатель.

– Да! – Глаза посредника вспыхивают огнем экзальтации. – Вездесущ…

И, будто бы слово это пробивает некую брешь в его языковом барьере, тип вдруг начинает говорить быстро, возбужденно, глотая окончания и выплевывая приставки, и при этом совершенно невозможно понять, о чем. Лишь изредка мелькает в этой словесной каше знакомое выражение, пару раз мне удается расслышать странное сочетание, похожее на «месить месиво», что нисколько не приближает меня к пониманию общего смысла речи.

Не выпуская типа из рук, поворачиваю голову к писателю, и на фоне нескончаемой невнятной исповеди мы вполголоса обмениваемся репликами – как бы между строк, а лучше сказать, в скобках.

(«А ведь убогий не врет…» «С его дикцией это не обязательно». «Я имею в виду, если бы он говорил неправду…» «Это да. При условии, конечно, что ему приходилось общаться с самаритянином». «А ты допускаешь иную возможность?» «Нет. Пожалуй, нет». «Следовательно, приходится признать, что он говорит правду». «Или то, что считает правдой». «В смысле?» «Ну…» «Какое кощунство! Запудрить мужику единственную извилину!..» «В одном ты оказался прав. Когда сказал, что мы ничего не добьемся от этого юродивого. Даже если он будет знать ответы и от всей души захочет с нами поделиться " «Да уж…»)

– Чего он вам сделал?

Вот такой взгляд на ситуацию мне нравится. Два молодых парня, неслабых и решительных, зажимают в темном углу третьего – неопределенного возраста и нацпринадлежности, и тут же само собой напрашивается: «Чего он вам сделал?»

А кто, собственно, спрашивает? Оборачиваюсь…

В трех метрах от нас стоят два типа в одинаковых джинсовых комбинезончиках – как Чип и Дейл, если бы те были не бурундучками, а, как минимум, медведями-людоедами. Фигуры их невольно внушают если не доверие, то легкое подспудное уважение. Типы взирают на сцену экзекуции с искренним, незамутненным любопытством и немного снизу вверх, но оттого лишь, что располагаются на один лестничный пролет ниже нас.

– Охрана! – одними губами шепчет Игнат.

– Да так… Мы у него приобрели кое-что. По ошибке… – отвечаю небрежно и вместе с тем как можно ближе к истине. – Теперь вот хотим вернуть, так он брать отказывается.

– А на много приобрели-то? Может, помочь? – вызывается один из близнецов.

– Да нет, спасибо. Мы уже поняли, что много из него не вытрясешь.

– Ну, смотрите…

Медведи расступаются, освобождая проход нам с Игнатом, и снова смыкают ряд перед попытавшимся проскочить между ними посредником.

– У меня нет, – слышу я, медленно спускаясь по лестнице. – Ничего, кроме. Только это. Хотите… Нэээ… Календарик? Всегда полезно знать день.

– Видел бы ты, как они с мужиком разбирались, который книжки украл, – заговорил Игнат, когда мы – не спеша, под горку, с удовольствием – возвращались к метро. – У них здесь с ворами разговор короткий, практически без слов. Чтоб неповадно было. Хотя тот мужик кричал, что не крал. Взял пару книжек, не дождавшись хозяина, но деньги за них оставил. Но хозяин уперся, за какой-то полтинник готов был своими руками… В общем, жаль мужика было, ни за что вломили.

– Какие проблемы? – Я пожал плечами. – Явить обоих пред светлы очи доброго самаритянина. Пусть он с ними поговорит о наглядном греховедении, руками на них помашет, подышит в конце концов. А потом посмотреть, кто из них первый сменит окрас. И сразу станет ясно, врет ли синий продавец или это оранжевый покупатель забыл расплатиться.

– Предлагаешь все спорные случаи выносить на суд сектоида?

– Ну да. Причем заранее, не дожидаясь возникновения конфликта.

– Не такая уж большая у него пропускная способность. Максимум тысяча человек в день. Да и не пойдет к нему тысяча…

– Ну, это если всякие ущербные будут на собрание зазывать. А вот если за это возьмутся люди интеллигентные, вроде нас с тобой…

– Предлагаешь записаться в адепты? – писатель с интересом покосился на меня.

Я тоже взглянул ему в лицо.

– На. – Рука нащупала в кармане сложенный вчетверо платок. – Вытри лоб.

Игнат с задумчивым видом стал приводить себя в порядок.

– Что ты теперь собираешься делать? – спросил я.

– Не знаю. А ты?

– Тоже не знаю. Если Пашка не найдет никаких зацепок, буду наверное ждать воскресенья.

– Собираешься воспользоваться приглашением сектоида? Пойдешь на проповедь?

– Конечно. А ты разве нет?

– Не знаю, – повторил Игнат, возвращая платок. – Я скажу тебе, если надумаю. Ты телефон оставь…

– Записывай, – сказал я. – Или запоминай. Он у меня вообще-то простой…

Уже на эскалаторе погруженный в свои мысли писатель вдруг встряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и пробормотал:

– Да ну, бред какой-то!

– Ты о чем?

– Нет, невозможно! – сам с собой согласился Игнат. – Не мог же он в самом деле так сказать.

– Как? – Я почему-то сразу догадался, что речь идет о посреднике. – Ты про юродивого? Этот что угодно мог сказать. Тебе что послышалось?

– Я, конечно, могу ошибаться, но мне показалось… Погоди, тут самому бы выговорить… Кажется, он сказал: «Миссия мессии – в усекновении скверны».

– Ого! – Я чуть не свалился со ступеньки. – На его месте я бы так не злоупотреблял каламбурами. А ты уверен?

– Нет конечно! Но он повторил это по меньшей мере четырежды…

– В общем, писатель оказался совсем неплохим парнем. Временами – так очень даже забавным. – Я вспоминаю лицо Игната сразу после ингаляции над пыльным мешком и не пытаюсь сдержать улыбку. – Просто он чересчур замкнут в себе, нелюдим. Такое ощущение, что он сознательно сделал доступ к красотам своей души максимально затруднительным для окружающих.

– Это от него ты научился так выражаться? – подтрунивает Маришка и передразнивает, морща нос: – Максимально затруднительным!.. Прямо как ты… Не сейчас – сейчас я тебя более-менее привела в божеский вид – а лет семь назад. Вечно заявишься на свидание непричесанным, с трехдневной щетиной, в своей в двадцати местах простреленной майке. А на унылой физиономии выражение… – Вздернутый носик снова морщится, Маришка выбирает из запасника один из своих специальных голосов, голос «унылого недоразумения», и вещает: – «Любите меня таким, какой я есть». А потом страшно удивляешься, если у кого-то это вдруг не получается.

«Выспалась! – думаю с завистью. – «Выспалась и теперь вновь не против немного пошалить».

Хоть я и вернулся из «Игрового» сильно за полдень, Маришка дожидалась меня в постели. Сон, как она однажды призналась, примиряет ее с этой многоточие, многоточие, многоточие реальностью!

Еще на разлепив до конца глаза, поспешила нажаловаться:

– Представляешь, постоянно фиолетовая! Хоть скафандр надевай с солнцезащитным фильтром! А если свет в студии не включать, я диски начинаю путать. Сегодня вместо «Время не ждет» запустила из базы «Время, вперед» – это полный назад! Продюсер до этого дремал за пультом, тут вскочил, подумал, что восемь утра. Пришлось выгонять в коридор, потом полчаса в дверь скребся, пока домой спать не уехал. Не знаю, что они там все про меня думают…

Посочувствовал. Предложил с некоторой опаской:

– А может, тебе в записи выходить?

– Как это? Взять субботнюю запись из архива и по новой поставить? Как в «Дне сурка»? – Запела вдруг: – Умпапа, умпапа, умпапа, ум… I’ve got you, baby… Так?

– Да нет. Записывай новые передачи, но дома, где никто, кроме меня, тебя не увидит. А потом прокручивай в эфире.

– А звонки в студию? Звонить я, по-твоему, сама себе буду?

«Ну, сейчас же звонишь. И не так редко…» – подумал я, но, поразмыслив, отредактировал фразу, так что в конечный ее вариант из первоначального вошло только незначащее «Ну».

– Ну, хочешь, я тебе буду звонить? Мне, знаешь, тоже много чего в наших песнях чудится. – И я немедленно проиллюстрировал мысль, напев: – Поедем в кроссо-овках ката-а-аться…

– Спасибо! Ты мне вчера уже позвонил! Погудел в две трубки короткими гудками…

Сделал вид, что обиделся. Нельзя быть такой злопамятной – пятнадцать часов прошло! Почти…

С минуту смотрела испытующе: что, правда обиделся?

На немой вопрос – немой ответ: правда, правда! Взгляд в сторону, руки скрещены на груди: вот те крест!

«Ну ладно, – сказала. – Милые бранятся – только чешутся. Тебе спинку, кстати, почесать? Так ты теперь, получается, один из нас? Из цветных? Ну, мало ли, в чем твой Валерьев уверен. Сам-то вон, отметился… голубь! А ты что же никак себя не проявишь? Может, ты святой? Вот здесь – чувствуешь? – чешется? Ну точно, святой! Крылья режутся… Как бы нам тебя проверить?.. Придумала! Ты убей кого-нибудь, а потом извинись по-быстрому. Есть у тебя кто-нибудь на примете? Ну, кого не жалко? Нет, меня нельзя, я сегодня еще на ночь не молилась…»

Встрепенулась вдруг.

«Стоп! Я не много говорю? Посмотри, с лицом у меня… Ну, слава тебе…»

Нахмурилась.

«И все-таки, это ужас, когда даже с родным мужем поговорить – страшно…»

Тонкая складочка между бровями и челкой разгладилась, только когда она заснула. Лишь после этого я тоже смог забыться горячим, неспокойным сном.

Но, несмотря на это, проснувшись через шесть часов, я чувствовал себя совершенно выспавшимся.

«Может, и впрямь становлюсь святым? – подумал я, что называется, грешным делом. – Вот уже и потребности естественные отмирают…»

Однако, некоторые события наступившего дня заставили меня всерьез усомниться в собственной святости и на некоторое время распрощаться с мыслью о неброском скромненьком нимбе 56-го размера…

«Интересно, – думал я на следующее утро, – смог бы, к примеру, известный многостаночник Гай Юлий Цезарь одновременно сушить волосы феном, рисовать губы на лице и огромной ложкой тырить у меня творог?»

Хм… Он, может, и смог бы, да только кто б ему дал?

А вот Маришка при всем этом умудрялась еще и разговаривать:

– А чей это звонок чуть было не поднял меня с постели? – спросила она.

Так спокойно спросила, что кто-нибудь другой на моем месте, чего доброго, купился бы, поверил, что какой-то там звонок действительно способен поднять ее с постели. Ее и взрыв-то термоядерный поднимет не вдруг! Разве что вместе с постелью и окружающим ландшафтом.

– Пал Михалыч, естественно. Кажется, он решил сделать телефонные приветствия в семь утра хорошей традицией. Отыгрывается за те три месяца, что мы с ним не общались. Или никак не может намститься за мой позавчерашний заполночный звонок.

– И что сказал? – Вопрос был задан явно с целью отвлечь мое внимание, пока огромная расписная ложка совершает новый маневр над наполовину разграбленной тарелкой.

– Да ничего особенного. Так, обменялись новостями…

Вернее, добавил про себя, информацией об их отсутствии. Я поведал Пашке о «голубом периоде» в творчестве Игната Валерьева и о квесте с элементами аркады в «Игровом». Пашка поделился собственными сомнительными успехами.

Администратор ЦДЭ по-прежнему пребывает где-то вне досягаемости средств телефонной связи. Секретарша не знает, что думать и куда отсылать назойливых посетителей. Готова обратиться за помощью к милиции, благо последняя почти всегда под боком. Непонятно пока, что с этим делать. Но, в принципе, трое суток со дня исчезновения сегодня истекают, так что можно и в розыск. Правда, толку от него… А вот писатель твой огорчил, огорчил… От единственной приличной версии с отравлением из-за него приходится отказываться. Хотя отравления, знаешь, разные бывают, иногда не обязательно что-нибудь есть или пить, можно и через дыхательные пути… Сектанты со времен «Оум Сенрике» это любят: запудрят мозги, напустят туману… Ну и что, что на всех по-разному действует? Мало ли, как это связано с деятельностью мозга… Да хоть бы и подкорки! Сейчас биохимии какой только нет. Говорят, синтезировали мужской феромон убойной силы. Брызнул по капле за каждое ухо – и сотни гордых красавиц прямо на улице бросаются к твоим ногам. А ты говоришь, подкорка… Этот аттрактант, кстати, на втором этаже в ЦУМе продается под видом туалетной воды. «Апполон» называется. Я сегодня буду в центре, может, тебе взять пару флаконов?.. Ну, а мне так тем более без надобности. А вот с календариком твоим… Хе-хе…

«Что?» – оживился я. Остатки сна разлетелись в мелкие клочья.

«Вечером, – не преминул поиздеваться Пашка. – Поговорим об этом вечером. Я к вам заеду часиков в восемь, идет?»

Маришка отложила наконец в сторону фен и тюбик помады и принялась за стоящее на столе круглое зеркальце-перевертыш. Она осматривала его так придирчиво, едва не касаясь поверхности носом, как будто пыталась разглядеть крохотную трещинку на стекле. Явно удовлетворившись результатами осмотра, встала, загородив оконный проем, эффектная на фоне низко ползущего мартовского солнца, осведомилась:

– Ну, и куда ты поведешь меня, такую красивую?

Я бросил взгляд на часы и попробовал порассуждать вслух.

– В такую рань? Значит, ночные клубы уже закрыты. В казино полным ходом идет подсчет фишек вручную. В ресторанах – только манная каша с бутербродами. А как насчет оздоровительной утренней прогулки в парке? Можно в кроссовках.

Красота поникла. Обреченно подсела к столу, протянула руку за огромной, явно запрещенной Женевской конвенцией ложкой.

– У тебя помада на губах, – напомнил я.

– Теперь уже не важно. – Грудь под тонкой водолазкой приподнялась в глубоком вздохе.

И все-таки она беспокоилась о накрашенных губах и потому, поднося ложку ко рту, устрашающе широко разевала рот, как будто, прежде чем съесть несчастный творог, хотела хорошенько его напугать. Даже это нехитрое действие получалось у нее исполненным печали.

Да уж, судя по времени, затраченному на укладку и макияж, простой прогулкой в парке она сейчас не удовлетворится.

– Ну ладно, ладно…

Я притворно вздохнул. Если красота требует жертв, то лучше, не споря, выполнить ее требования. Иначе кто потом спасет мир?

– Может, в кино? Если не ошибаюсь, в киноцентре на Синей Бубне сегодня планируется что-то интересное. В малом зале, кажется, в двенадцать тридцать. То есть…

Она посмотрела на часы и закончила:

– Надо спешить.

– Ага! – Я кивнул головой и оторопело поглядел на тарелку с… теперь уже из-под творога.

– Ничего, – облизнув ложку, успокоила меня Маришка. – Покидать стол следует с чувством легкого истощения.

Снаружи было прохладно, но солнечно. Дул сильный ветер, про который я знал, что он северо-восточный, порывистый, семь, тире… а дальше я не дослушал: проснулась Маришка и выключила радио со словами «Как ты можешь слушать эту гадость?».

Кстати, это единственный известный мне способ поднять ее с постели, не нарушив мораторий на термоядерные испытания. Достаточно настроить магнитолу на прием конкурирующей радиостанции и спрятать пульт.

«Однако, семь метров в секунду… – подумал я, силясь удержать подъездную дверь от чересчур громкого хлопка. – Это же, если вдуматься, шестьсот аршин в минуту! Это же…» Я пересчитал скорость ветра в вершках в час и ужаснулся.

Рядом с остановкой скользили по тонкой ледяной корочке воробьи, от холода молчаливые и похожие на клубки шерсти. Мы пропустили один практически пустой автобус и влезли, в практически заполненную маршрутку, рассудив, что время в данном случае важнее комфорта. Расселись кое-как, заняв вдвоем полтора места; едем.

Мое внимание привлекает листок бумаги, свисающий с потолка кабины за спиной у водителя; в первый момент – именно он. «УВАЖАЕМЫЕ ПАССАЖИРЫ! – призывает текст, напечатанный, пожалуй, тридцать шестым кеглем. – ВОДИТЕЛЬ ГЛУХОЙ! ПОЭТОМУ ОБ ОСТАНОВКАХ СООБЩАЙТЕ ГРОМКО И ЗАРАНЕЕ». Слово «глухой» подчеркнуто маркером – косой и на редкость неровной чертой.

«Должно быть, у него и со зрением не все в порядке», – думаю я, усмехаюсь и только после этого перевожу взгляд на пассажирку, сидящую напротив, как раз под листком…

И некоторое время недоумеваю: что же привлекло меня в ней? Ну молодая, ну симпатичная – девочка-студентка в черном шерстяном пальто, производящем впечатление очень тонкого, на плече рюкзачок, на коленях – раскрытая книжка, пухлый, малоформатный томик, то ли словарь, то ли сборник стихов давно почившего поэта. Но все это – еще не повод неприкрыто пялиться на нее вот уж вторую минуту!

Насильно, чуть ли не руками отворачиваю голову в сторону, к окну, за которым проносятся недостроенные многоэтажки в окружении задравших носы подъемных кранов, но взгляд… непослушный взгляд уходит в самоволку. Он возвращается назад и преданно утыкается в спрятавшиеся за полами пальто колени. Хорошо еще, их обладательница, увлеченная чтением, не замечает ничего вокруг, ни моего пристального интереса, ни листка над своей головой, который раскачивается от быстрой езды и как будто хочет погладить ее по затылку.

Похоже, незнакомка относится к разряду непрерывно читающих, тех кто время и расстояние измеряет в страницах. «Садишься на конечной и едешь приблизительно страниц пятнадцать, потом переходишь на красную ветку… эскалаторов в переходе много, но все короткие, не успеешь раскрыть… и оказываешься на этой… как ее?.. на Библиотеке!» «И что там?» «Та-ам… столько книжек!» На эту мысль меня навело два обстоятельства. А именно кожаная обложка, в которую заботливо упакован томик, и закладка – ох уж эти мне закладки с календариками! – не случайный клочок бумаги, воткнутый между страницами, не использованная карточка на метро, а плетеная матерчатая закладка, похожая на засушенную для гербария девичью косу.

Кстати, о девичьих косах… До меня наконец доходит, что так гипнотически притягивает мой взгляд – прическа незнакомки! Ее волосы удивительны: неопределенного цвета, то ли темные, то ли каштановые – да цвет и не играет роли! – они струятся по плечу, по черной шерсти пальто, вниз, к коленям, и один особенно любопытный локон то близоруко скользит по раскрытой странице, то замирает на одном месте, как бы привлекая к нему внимание хозяйки, подчеркивая наиболее аппетитный кусочек текста.

Зачем?.. Тоскливо заныла казалось бы давно затянувшаяся рана. Зачем Маришка состригла волосы?

То есть, разумеется, я отлично помню оба ее аргумента. Во-первых, шампунь, которого уходило по полфлакона через день. Где я возьму денег на такую прорву шампуня? Я не сумел придумать достойный ответ: тогда я еще не работал, и моей стипендии с лихвой хватало на студенческий проездной на все виды транспорта, два билета в кино или четыре бутылки пива – на выбор. А во-вторых, такой длины волосы – ей ведь не было нужды присаживаться, чтобы их концы достали до колен! – не вязались с имиджем популярного диджея. Она ведь ведет не только программы на радио, но время от времени и дискотеки в клубах. Я пришел один раз на такую дискотеку: грохот, толпа, из-за сигаретного дыма ничего не видно. «Над чилаутом томно глюкал фиолет», как пел когда-то Вертинский в интерпретации Лео Каганова. Потолкался минут двадцать возле просцениума, посмотрел на Маришку – совсем на себя не похожую, сплошь из гримас и ужимок – и понял, что с меня хватит. Плюнул в пластмассовый стаканчик из-под пива, громко сообщил собравшимся, что я о них думаю – правда, сам себя не услышал в этом шуме – и ушел.

Все это я прекрасно помню, но… помню ведь и другое…

Не поворачивая головы, смотрю на Маришку, вернее, на ее отражение в зеркальце водителя. Короткая челка, не доходящая до бровей, подбритые виски, аккуратно простриженные лакуны вокруг ушей. Маришка ловит мой изучающий взгляд, преломляет и отражает в вопросительном: «У?».

«Нет, ничего», – качаю головой и опускаю глаза, скрывая следующую мысль.

Скучать по тебе, когда тебя нет, легко и естественно. И стократ мучительнее тосковать по тебе, когда ты рядом!

Ведь я помню все…

Внезапный Новый Год, прятавшийся до последнего за зачетной сессией и вдруг выскочивший, как черт из табакерки, на страницу отрывного календаря. И ни игрушек, ни украшений, ни чего-нибудь, отдаленно напоминающего елку. Маришка, за какой-то надобностью взгромоздившаяся на раздолбанный стул. И моя реплика: «Слушай, а ты не могла бы некоторое время постоять вот так? Просто постоять, не двигаясь. Нет, руки поднимать не надо: устанешь…» И гирлянды из собранных со всего этажа заколок, подвешенные на ниточках разноцветные шариковые ручки, провисающий серпантин из узких склеенных шпаргалок, так и норовящих сложиться в гармошку. И венчающая Маришкину голову корона-обруч со звездой, вырезанная из жестяной банки из-под замороженных ананасов. И песня, радостно подхваченная хороводом – бесшабашным и безбашенным по случаю успешно сданных… или безуспешно, но кого это трогает?.. а то и оперативно пересданных уже зачетов. «И вот она, нарядная…»

Или раньше… Когда мы вдвоем в трамвае сидим в колонну по одному, поскольку во всем сдвоенном вагоне не нашлось сиденья, рассчитанного на двоих. Некоторое время я просто смотрю на любимый затылок, которого и не видно под трижды обернутой вокруг головы чалмы из волос, формирующей прическу. Затем мои руки сами тянутся вперед и расплетают, извлекая одну за другой все восемнадцать «невидимок», и подбрасывают волосы вверх, чтобы смотреть, как они летят вниз круговым неспешным водопадом… и читать в глазах случайных свидетелей немое одобрение.

Или еще раньше… Когда прикосновение к волосам являлось единственной допустимой формой физического контакта, единственным разрешенным приемом…

Хотя, если разобраться, разве кто-нибудь запрещал мне дотрагиваться до ее руки или, допустим, слегка приобнимать за талию? Нет, просто… Просто легкое касание волос кончиками пальцев почему-то давалось мне гораздо легче, хотя, на мой взгляд, несло в себе никак не меньше интимности. Их приятно было гладить, сдувать невидимые пушинки, иногда нырять в них, как в ручей, всеми пятью пальцами…

Чтобы вдруг наткнуться там, в глубине, на совершенно постороннюю – не ладонь и даже не лапу, а конечность – верхнюю или, лучше сказать, переднюю.

Именно так, переднюю конечность супербизона.

А вот это было уже совсем не приятно! Маришкиных волос хватило бы и на пятерых, но поделить их даже напополам было так же немыслимо, как пожертвовать половиной своего дыхания или сердцебиения.

В такие моменты я немедленно отдергивал руку и успокаивал себя мыслью: «Ничего. Маришка же умная девочка, она должна сама разобраться, кто ей действительно нужен, а кто так… Надо только дать ей время. А пока… пусть все течет, как течет».

Текло, меж тем, все куда-то не туда.

Наши отношения напоминали сложный двунаправленный список с дефективным звеном. Источником дефекта был, конечно же, Евгений. В то время как я ухаживал за Маришкой, он за ней бесстыдно увивался. Впрочем, не исключено, что субъективный взгляд супербизона на ситуацию был диаметрально противоположным.

Мы гуляли повсюду только втроем: я, она, и это. Маришка шла чуть впереди, а мы с этим образовывали основание треугольника и ревниво следили, чтобы соперник не нарушил равнобедренности.

Мы почти не разговаривали. Я размышлял о превратностях судьбы. Бизон принимал задумчивый вид. Молчала даже Маришка, что для нее, вообще говоря, не характерно. А когда молчание становилось невыносимым, ограничивалась коротким восклицанием. Например, когда мы шли по вечерней аллее вдоль решетчатой ограды китайского посольства, она остановилась, чтобы восхищенно сказать:

– Смотрите, какие деревья!

Потом отошла чуть в сторону, давая нам возможность посмотреть и высказаться.

Деревья действительно были ничего: ухоженные, аккуратно подстриженные, веточка к веточке. Почти кукольные, под стать Маришкиным глазам.

– Даже от ветра не качаются, – выдавил из себя Евгений и мгновенно потерял к деревцам всякий интерес.

– Сбалансированные, – компетентно добавил я. – Все ветви одинаковой длины.

Маришка беззвучно вздохнула и двинулась дальше.

Я решительно догнал ее, заставил обернуться, встряхнул за плечи, так что она испуганно поежилась в моих руках, и почти закричал:

– Ну хоть подмигни! Намекни как-нибудь, я тебе больше нравлюсь или…

Дальше беспомощного «или» моя фантазия не простиралась.

Пока я переживал острый приступ мечтательности, Маришка успела удалиться по аллее шагов на двадцать. Евгений, выдерживая неизменную дистанцию, смиренно следовал за ней. Со стороны казалось, что Маришка выгуливает ручного бизона на невидимом поводке.

Я стряхнул оцепенение и прибавил шаг, поскольку не хотел надолго оставлять их одних.

Хуже всего, что она действительно не отдавала видимого предпочтения ни одному из нас. Наших метаний и сомнений она либо не замечала вовсе, либо относилась к ним с таким убийственным равнодушием, что опускались руки и хотелось только молча страдать. Чем я и занимался… до тех пор, пока мне это не осточертело.

Когда же это случилось? Поздней весной или в самом начале лета?

И разве это имеет какое-нибудь значение?

В тот день мы катались по Москва-реке на какой-то то ли «Ракете», то ли «Комете», то ли вообще «Метеоре», словом, на чем-то сугубо космическом и на первый взгляд не приспособленном для плавания по мелководью. Сплавлялись от Минского вокзала до Орлиных гор в составе большой и шумной компании, но, как всегда, когда собирались втроем, вели себя обособленно и тихо.

На верхней палубе не хватало посадочных мест, и Маришка, заботливо втиснув нас с Евгением на узкую скамейку, совершенно естественным движением присела к нам на колени.

К нам обоим!

На мое правое колено и левый бизоний огузок.

Наверняка ей было неудобно сидеть на неровной поверхности – моя нога отличалась от его, как радиус от диаметра! – но она и тут умудрилась ничем не выдать своих чувств.

Насладившись в полной мере изысканным идиотизмом ситуации, я положил ладони на Маришкину талию и мягко перенес ее на свои колени.

Это был, пожалуй, первый случай, когда я поступил как нормальный человек, а не как полный… фаталист.

В самом деле, с тех пор, как я научился держать вилку в правой руке, а нож – в левой – или наоборот? а, несущественно! – я как-то совершенно упустил из виду, в какие же в таком случае руки следует брать инициативу? То есть и мне, конечно, приходилось иной раз идти на конфликт интересов, спорить с кем-то и даже настаивать на своем… в какой-нибудь мелочи. В тех же случаях, когда речь шла о чем-нибудь действительно жизненном и важном, я предпочитал ждать у моря погоды, жить как живется, плыть по течению… Одним словом, вел себя так, точно собирался всю «жизнь прожить в режиме ожиданья».

Копирайт вообще-то мой, но, правда же, чем-то напоминает Пастернака?

Я и сейчас в некотором смысле занимался все тем же, плыл по течению, но теперь это доставляло мне удовольствие. Удачно приводнившееся космическое тело, мягко покачиваясь, плыло вниз по Москва-реке. Что-то там, наверняка, ярко светило в небе, кто-то щебетал в кустах или парил под облаками, что-то цвело и зеленело по берегам, но ничего этого я не слышал и не видел. Только тепло ее тела сквозь ткань платья. Такого тонкого и открытого, оставляющего множество участков кожи незащищенными от нечаянных соприкаса… прикоснове… и косноязычных мыслей, что должно быть, это все-таки было начало лета или даже его середина.

Хотя нет, определенно самое начало: супербизон ведь по-прежнему был рядом с нами, зловещий и неуклюжий.

Он, освобожденный от ноши, порылся у себя в ногах и извлек из большой спортивной сумки с надписью «Олимпийские резервы», которую я про себя для краткости называл ОРЗ, огромный и многослойный утешительный бутерброд. И я не смог удержаться, чтобы напоследок не пнуть в бок раненого бизона.

– Что Женя, пристрастился к тартинкам?

Евгений взглянул на меня исподлобья и промолчал, поскольку его рот был занят бутербродом, но во взгляде бизоньих глаз я прочел: «Кто из нас бизон – очевидно, а вот кто раненый… и на какой орган – это мы еще разберемся…»

И вдруг прямо в ухо – тихий Маришкин шепот, снисходительно-ироничный:

– Ну, слава Богу! Я уж боялась, ты никогда не соберешься.

И мне понадобится не один месяц, а может, и год, на то, чтобы научиться не обращать внимания на ее интонации: равнодушные, снисходительные, а порой и визгливо-истерические. Пусть они обманывают кого-нибудь другого, я-то доподлинно знаю, какая она на самом деле, моя Маришка.

А в тот момент я лишь вдохнул головокружительный запах ее волос и прошептал, шалея от собственной наглости:

– Хочешь… Пойдем сегодня встречать рассвет?

– Думаю, сперва было бы не кисло проводить закат, – в тон мне ответила Маришка и недвусмысленно покосилась на бизона.

Бизон боднул меня взглядом, ничего, как говорится, не предвещающим. Хорошего – так наверняка.

«Как же я стану теперь от него избавляться? – подумал я и ощутил в груди неприятный внутренний холодок. – Или, скорее, он от меня?»

Однако, будущее распорядилось иначе.

Я обязательно спрошу Маришку о нем, но не сейчас, а гораздо позже, когда нас уже надежно свяжет друг с другом предрассветное восшествие на трамплин и множество других, не менее приятных воспоминаний.

– Зачем? – спрошу я. – Зачем был нужен этот гигант?

– Во-первых, он забавный, – без обиняков ответит Маришка. – Кроме того, должен же ты был встречать трудности на пути к заветной цели и мужественно их преодолевать.

– А если бы я не дошел? – задам я провокационный вопрос и испытующе окунусь в зелень ее глаз. – Если бы испугался или потерял надежду – и отказался от борьбы?

– Тогда… Наверное, тогда бы Евгений сейчас спрашивал: «Зачем был нужен этот карлик?» – произнесет Маришка, подражая интонациям супербизона.

И трижды хлопнет своими восхитительными ресницами.

Я тоже моргаю, чтобы сфокусировать взгляд, и на минуту возвращаюсь из прошлого сентиментальных воспоминаний в настоящее.

За время моего отсутствия мало что изменилось, разве что дорога под колесами маршрутки стала ощутимо лучше, а за окнами вместо типовых новостроек унылой расцветки маячило теперь ярко-зеленое ограждение кольцевой автодороги.

Маришка сидит рядом, плотно вжавшись в мой левый бок и, по-видимому, дремлет.

Сидящая напротив девушка пошевелилась. Взгляд ее по-прежнему прикован к книжным страницам, но переменилось положение ног, и теперь в разрезе черного пальто я вижу левую ногу, от колена и ниже, скрестившуюся с правой, зацепившуюся за нее мыском туфельки. И я, хоть отдаю себе отчет, что пялиться на посторонние женские ноги еще неприличнее, чем на прическу или лицо, не в силах наступить на хвост собственной мысли.

Это ведь надо так заплести ноги! Я бы точно не смог. Вот Маришка – та смогла бы, причем запросто! Она сама иной раз сядет за стол в кухне – и так ножки закрутит, что подумаешь невольно: только бы не зазвонил телефон! А то бросится, не разобравшись, а ведь ей в ее положении только с табуретки встать – минуты три нужно.

Кстати, и ноги у них очень похожи, Маришкины и этой вот девушки. На первый взгляд…

Скашиваю глаза вниз, но на Маришке сегодня по случаю ветреной погоды надет длинный плащ, а под ним еще джинсы, так что детальное сравнение я откладываю на потом, а пока довольствуюсь тем примерным результатом, который подсказывает мне память.

Да, приходится признать, что Маришкина гордость, длинные стройные ноги, хоть и редки в природе, но не уникальны…

Не удивительно ли? Наверное, не одну тысячу раз в своей жизни я имел возможность любоваться ее ногами, но всегда буду помнить самую первую. Когда она поднималась впереди меня по экспоненциально возрастающей лестнице, вслух пересчитывая ступеньки, которые вообще непонятно зачем приделаны сбоку горнолыжного трамплина – во всяком случае не для того, чтобы скользить по ним на пластиковых лыжах! Хотя, быть может…

Быть может, они были предусмотрены неведомым проектировщиком как раз для такого случая?

Вопреки опасениям, в которых я стыдился себе признаться, но которые от этого не становились менее актуальными, конфликт с Евгением разрешился сам собой, бескровно и даже немного скучно.

Не получив по физиономии в первые тридцать минут открытой конфронтации, я несколько успокоился: момент был упущен. Это понимал и сам Евгений, хоть и не подавал виду. Пару раз после этого я ловил на себе его полные угрозы взгляды. «Да, как правило, – читалось в них, – ожидание смерти хуже самой смерти, но в твоем случае все будет иначе. Но ты все равно жди, жди… скоро дождешься!»

Ах, если бы он говорил так же красноречиво, как глядел исподлобья – я ни за что бы не сумел отбить у него Маришку! От одного его взгляда мне хотелось забраться голым в чащу ночного леса и, обмазавшись медом диких пчел, сесть на муравейник.

Чтоб меньше мучаться.

А потом Евгений внезапно отбыл на затяжные соревнования – не знаю, по какому виду спорта, но явно не по шахматам, – и аристотелевский принцип исключенного третьего сработал безо всякого моего участия. Супербизон растворился, как молочный зуб в стакане «пепси-колы». Просто не пережил летней сессии.

«Перетренировался…» – злорадствовал я.

Оказывается, не все еще богатыри перевелись с преподавательской работы в коммерческие фирмы. Нашелся на факультете один достаточно бесстрашный преподаватель по фамилии Мухин, вдобавок, издавна точивший на Женечку зуб. По слухам, с того самого случая, когда они с Евгением не сумели поделить на двоих тесное пространство грузового лифта. В итоге супербизон получил по матану заслуженную пару, трижды подтвердил результат на пересдачах, и скоропостижно вылетел на родину, на прощание, правда, избавив смелого препода от заточенного зуба. Мне же не довелось встретиться с Евгением в гневе, поскольку экзамены я сдал досрочно и, как следствие, без потерь, а о некоторых захватывающих подробностях конфликта узнал с опозданием из Маришкиных писем.

Так что мне, можно сказать, повезло, и очень крупно. Хотя почувствовал я это не сразу. Сперва было лето, жаркое и тягучее как вареная сгущенка.

Обнаружилось, что в июле – тридцать один день. В августе, как ни странно, тоже. Временами я начинал думать, что сделано так специально мне назло. Однажды я разбил костяшки пальцев, по которым определяется количество дней в месяцах, об угол почтового ящика, в тот день – пустого.

Но мы, благодарение Богу, живем не на экваторе, лето, поиздевавшись вдоволь, подошло к концу, и теперь никто не мешал нам с Маришкой быть вместе.

Я уже бестрепетно держал ее за руку во время наших участившихся прогулок. В первый раз это получилось спонтанно. Мы стояли «на светофоре», дожидаясь зеленого сигнала, а когда он зажегся, я машинально протянул руку и крепко стиснул маленькую холодную ладонь. Как будто собрался перевести через дорогу младшую сестренку. С той разницей, что руку сестры я отпустил бы, оказавшись на другой стороне улицы.

Мне нравилось трогать ее ладонь, проводить по ней кончиками пальцев, пытаясь нащупать свой бугорок на линии ее судьбы, а иногда – выводить на ладони слова. Как правило, с большим количеством букв «Ю».

Произносить их вслух не было нужды, все было сто раз запротоколировано в нашей летней переписке. Ведь существует множество вещей, о которых намного легче написать, чем сказать, еще легче посмотреть, придав взгляду особую выразительность, а проще всего – подумать, но как бы вслух. «И за что только я тебя такую?..»

Поэтому, когда мы оставались одни, я говорил много и взахлеб – поскольку сдерживающий фактор в лице, а правильнее сказать, в хмурой роже Евгения не довлел больше над нами – но по большей части на отвлеченные темы. Об рангах и матрицах, о музыке, просто ни о чем… И, разумеется, о Пашкиных подвигах, которых уже к концу первого курса насчитывалось изрядно.

Например, случай в квартире его родителей, когда Пашка, после того как угостил меня обедом, вместе с прочей грязной посудой с задумчивым видом ополоснул и тщательно протер солонку и перечницу.

Или на паре английского, превратившейся для Пашки в пару по английскому, когда он, примчавшись в аудиторию прямо из буфета и дожевывая на ходу пирожок, попытался ответить на вопрос преподавательницы: «Какое сегодня число?» Число было, на Пашкину беду, шестое, и его «Sixth», произнесенное с переполненным ртом, звучало, да и выглядело чрезвычайно эффектно. Просто «incredible», как выразилась англичанка.

Или вот, коротенькое отступление на тему «Скоро грянет буря?»

Однажды, на каком-то семинаре Пашка отколол номер. Когда я спросил его: «Сколько сейчас?», Пашка глянул в окно на одну из башен Главного Здания, с минуту крутил головой и так и сяк, разглядывая стрелки на золоченом циферблате, но все же ответил: «Половина первого!» И что интересно: хотя конкретно на той стороне башни, которая обращена к учебному корпусу, висели не часы, а барометр, и стрелка у него была одна, ошибся Пашка всего на четверть часа.

А через пятнадцать минут пошел дождь…

Как я уже говорил, Пашка был моим одногруппником, но не Маришкиным, в общаге появлялся редко, поэтому Маришка знала о нем только понаслышке, главным образом, с моих слов. Едва ли этот неуклюжий антропоморф с кроличьими глазами и муравьиной головой догадывается, какую участие он, сам того не ведая, принял в процессе нашего с Маришкой сближения.

Занимательных историй из его жизни хватало на то, чтобы методично обойти по периметру каждую лапку Ж-образного паука, каким видится здание Университета при взгляде сверху, дойти до смотровой площадки и, оглядев спящий город с высоты орлиного полета, убедиться, что солнце еще не взошло, но уже вот-вот…

– Может, слазим пока на трамплин? – Кажется, инициатива принадлежала Маришке.

Кратчайший путь наверх – вертикальная шахта в основании трамплина – был заперт намертво и давно. Судя по ржавости замка, сразу после Олимпиады-80. И нам пришлось обходить трамплин, удивительно пустынный в это время суток – и года – со стороны Москва-реки, чтобы взобраться на него противоестественным способом: по склону, сперва пологому, но с каждым десятком шагов все круче уходящему вверх. Горнолыжники, как правило, движутся по нему в противоположную сторону и не по ступенькам. Которые на самом деле не ступеньки даже, а сваренные железные прутья – из таких обычно делают лесенки для детских горок.

Вот только эта горка оказалась недетской.

Маришка поднималась первой, не пропускала ни одной ступеньки и считала вслух:

– Тридцать восемь попугаев, тридцать девятый трамвай, сорок разбойников… – На секунду задумалась. – Те же, плюс Али-Баба…

Я старался не отставать от Маришки ни на шаг, чтобы поддержать, поймать, если что, но, каюсь, иногда отставал. Все-таки вид ног впереди идущей девушки завораживает, особенно в свете зарождающегося солнца…

Где-то на двухсотой ступеньке, отмеченной Маришкой как «двести лет Французской революции», плавный подъем закончился, и начался квадратно-винтовой. Самоубийственная лесенка металась из стороны в сторону зигзагом, догоняя круто ушедший вверх склон.

– Двести восемьдесят дней! – торжественно объявила Маришка, оказавшись наконец на крошечной, с трех сторон огороженной смотровой площадке на самом верху трамплина. И, обернувшись ко мне, пояснила: – Средняя продолжительность беременности. У людей. Женского пола.

Она была сияющая и немного задумчивая. К тому же, стояла двумя ступеньками выше. Неудивительно, что ее последние слова были восприняты мною как завуалированная команда к действию.

– Можно тебя поцеловать? – спросил я.

Маришка зажмурилась, взглянув на краешек солнца за моим плечом, и ничего не ответила.

– Можно? – как дурак повторил я.

Она снова не ответила, только выше подняла подбородок и плотнее сомкнула веки.

Я поспешно наклонился к ней, не дожидаясь нового: «Ну, слава Богу! Я уж боялась…»

Губы у нее были влажные и прохладные. Она двигала ими как рыбка, выброшенная на берег. Я старался попадать в такт.

«Неужели? – недоумевал я каким-то крошечным участочком мозга, сохраняющим способность к рассуждениям даже в самый упоительный момент. – Неужели это может наскучить? Даже не наскучить, а как бы отойти на второй план, куда почти неизбежно переместятся прикосновения ладоней и кончиков пальцев – теперь, когда мы вступили в поцелуйный период. Неужели и это восхитительное ощущение когда-нибудь притупится, потеряет свою остроту? Скажем, когда мы откроем для себя… ну… новую альтернативу?»

Маришка внесла сумятицу в мои мысли, сказав что-то вроде «ум-ум-ум».

Я оторвался от ее губ, чтобы спросить:

– Что?

– Ого! – повторила она, восхищенно глядя куда-то мне за спину. – Такое ощущение, что они отсюда летят прямо в речку. Я имею в виду, лыжники.

А когда я обернулся, впилась губами в мочку моего уха.

– Кто научил тебя так целоваться? – спросил я зачем-то, обалдевший от неожиданной ласки.

Вопрос был задан, по всей видимости, зря.

– Тетя! – резко ответила Маришка, отпуская мое ухо.

Обратно спускались молча. Я шел первым и смотрел под ноги. При спуске земля почему-то казалась еще дальше, а издевательские перильца лестницы выглядели совсем низенькими и ненадежными.

«Отлично! – мрачно поздравил я себя. – О вожделенной своей альтернативе теперь можешь забыть, пока… Причем «пока» не в смысле «все будет, надо только малость обождать», а в смысле до свидания, а то и прощай…»

Первой заговорила Маришка.

– Странно, – сказала она, когда мы вновь ступили на твердую землю. – А сверху вниз ступенек всего двести семьдесят девять…

– Вернемся? – с надеждой предложил я. – Пересчитаем…

Маришка посмотрела вверх и с сомнением протянула:

– Разве что на фуникулере…

Так я неожиданно для себя стал фуникулером…

Удар острым локтем в бок – средство, на мой взгляд, слишком радикальное. Но действенное; оно мгновенно выводит меня из задумчивости. Вздрагиваю и непонимающе смотрю по сторонам, в одно мгновение низвергнутый с вершины горнолыжного трамплина в тесное пространство маршрутки.

Мало-помалу окружающая реальность обретает четкость. Судя по виду за окном, до «Тополево-Кленова» нам ехать еще минут пять – и то если по пути не будет пробок. И зачем было пихаться в бок? Разве что Маришка задела меня случайно, спросонок…

– Ты чего? – спрашиваю.

– Я?! – негодующе шипит Маришка. – Это я чего?!

Тем временем объект моего интереса, длинноволосая и длинноногая студентка, отложив книжку, нагибается вперед и спрашивает сочувственно:

– Вам плохо?

Однако, какой приятный голос… В растерянности поворачиваюсь к ней.

– Пока нет, – отвечает за меня Маришка деревянным голосом. – Но сейчас будет. – И толкает локтем в бок – второй раз!

– Нам пора, – говорит она. – Быстро! – Почти кричит: – Остановите здесь!

Глухой водитель сбавляет ход и оборачивается.

– Прям здесь?

– Да.

«Газель» прижимается к обочине. Склоняюсь в три погибели и в этой позе покорности выбираюсь на заиндевелый газон. Знаю по себе, когда Маришка начинает говорить таким тоном, лучше быть с ней покладистым.

Отхожу от маршрутки шага на три, пытаюсь обернуться – и не успеваю. Поскольку внезапно получаю удар в спину, не сильный, но совершенно неожиданный, так что мне едва удается устоять на ногах. Резко разворачиваюсь и как раз успеваю перехватить в движении два сжатых кулачка, уже занесенные для нового удара.

– Да что с тобой? – недоумеваю.

– Со мной? – Маришка тоже кричит, и оттого, что она старается делать это негромко, не привлекая лишнего внимания, голос ее звучит особенно страшно. – Со мной? – И вдруг: – Пр-р-релюбодей! Возжелал, да?

Гнев искривляет губы и ищет выхода. Маришка дергается, а когда понимает, что руки ей не освободить, бьет меня коленкой в колено.

Глупая! Ну и кому от этого стало больнее?

– Ерунда какая! – говорю.

И еще не договорив, понимаю, что нет, не совсем ерунда, потому что руки… мои собственные руки, которыми я удерживаю Маришку – вот они, левая и правая, прямо перед лицом – и обе сейчас кажутся мне чужими. Руками инопланетянина, злобного похитителя земных девушек.

– И все равно ерунда, – упрямо настаиваю, не успев еще испугаться. До меня всегда и все доходит небыстро. – За возжелание желтеют, а я…

– Возжелал, – с угрюмым удовлетворением констатирует Маришка и перестает бесноваться. Но я все равно крепко сжимаю тонкие запястья, подозревая, что ее спокойствие окажется кратковременным. – Желтыми становятся, когда желают что-то чье-то. Чужое. А эта пигалица – явно ничья, своя собственная. И двигала тобой не зависть, а банальная похоть. Думаешь, я не заметила, как ты на нее пялился? Заметила… Сначала раздел взглядом, потом снова одел – в невесомое кружевное или наоборот в скрипучую кожаную сбрую, что уж там тебе ближе…

– Что, с такими ногами – и ничья? – возражаю.

Аргумент, конечно, идиотский, как и сам спор, но слишком уж выбили меня из колеи последние события.

– Как раз с такими – запросто. Вспомни, как сам меня семь лет назад обхаживал. За десять метров.

– Помню… – бормочу, не в силах оторвать взгляд от своих рук.

Они не зеленые, нет – зеленоватые. Обычного цвета плюс эдакая легкая зеленца. И ногти – приятного лаймового оттенка. И крохотный шрамик на тыльной стороне левой – обычно незаметный, сейчас он, кажется, налился зеленым, как бороздка на поверхности смятой промокашки, куда стекли пролитые чернила.

Скосив глаза, тщетно пытаюсь рассмотреть собственный нос. Какого он цвета? Непонятно.

«Дурак! – думаю. – Ты б еще на уши попробовал взглянуть!»

Неужели все сейчас видят меня таким? Маришка, владельцы проезжающих автомобилей, бредущие своей дорогой пешеходы. Тогда почему они не бьют по тормозам, не жмут на клаксоны, не шарахаются от меня, а проходят мимо, отвернув равнодушно в сторону голубоватые от холода лица? Или зрелище зеленого человечка ростом в метр восемьдесят пять, схватившего за руки вырывающуюся девушку ни у кого не вызывает ни интереса, ни сочувствия?

А может, это только обман зрения? Не исключено, что эффект усиливается, когда смотришь сквозь зеленые контактные линзы.

– Посмотри, – прошу, – какого цвета у меня глаза?

– Бесстыжего!

Я отпускаю Маришку, и она остается на месте, не убегает и не дерется больше. Просто стоит и смотрит, как будто давно не виделись.

Итак, вот и до меня докатилась эта волна. Сработала бомба замедленного действия. Пробился наружу еще один росток из тех семян, что заронил нам в души добрый самаритянин.

Но за что? Я знаю, обмануть самого себя проще простого, но в данном-то случае обмана нет. Не прелюбодействовал и даже не планировал. Да и как вы представляете себе любовное действо в переполненной маршрутке? Где даже сесть по-человечески невозможно? Под ворчание сидящих рядом старушек и критические замечания пассажиров-мужчин?

Хотя… Помнится, во времена Великой Альтернативы мы с Маришкой как-то умудрялись размещаться компактной парочкой в довольно тесных местечках… и, кстати, не всегда безлюдных. Жадные друг до друга и слегка двинувшиеся от постоянного нетерпения, должны же мы были где-то встречаться – здесь и сейчас! – не дожидаясь, пока появится отдельная квартира, уйдут в прошлое соседи по общежитию, подойдет к концу скучная лекция…

В памяти один за другим всплывают эпизоды из первых наших стихийных, подчас экстремальных встреч. Но вновь с головой окунуться в теплый бассейн романтических воспоминаний мне не дает Маришкин голос.

– Не усугубляй, – советует она, вглядываясь в мое лицо. – Ты и так уже зеленый и плоский как крокодил Гена.

– Что?

– Я говорю: кончай думать о своей головоногой! У тебя же все на лице написано!

– Нормальные ноги, – рассеянно возражаю я. – Не длиннее твоих…

И думаю: «Неужели теперь пара пристальных взглядов и фривольных мыслей – уже прелюбодеяние? Невероятно, конечно, но вдруг. Но ведь тогда…»

– Эй! – отчаянно кричу я, бегу к проезжей части и даже кому-то там машу рукой. – Стой!

Но поздно. Маршрутки давно простыл и след.

Некоторое время тупо смотрю вслед упорядоченному потоку машин, спешащих в сторону метро. Затем прохожу мимо Маришки, с интересом наблюдающей за моими перемещениями, и опускаюсь на низкую металлическую оградку, отделяющую газон от тротуара. В душе – ощущение полной потерянности.

– Вспомнил, что не взял телефончик? – глумится Маришка. – Опоздал. Твоя пассия давно уже в метро. Читает дальше свое «Пособие по обольщению чужих мужей».

– Как я теперь? – спрашиваю и слышу свой голос, оптимистичный, как у ослика Иа. – Всю жизнь таким буду? Где я ее найду, чтобы извиниться? Дай зеркальце!

Зеленый! Весь, даже лицо. Бледно-зеленое, но все равно… С такой рожей – хоть в Гринпис, хоть на собрание уфологов!

И тут какой-то паренек, то ли ненаблюдательный, то ли бесстрашный, идущий по тротуару столь стремительно, что концы небрежно обернутого вокруг шеи белого шарфа отстают от него на полметра, останавливается рядом со мной и говорит: «Здравствуйте!», еще не подозревая, насколько он не вовремя.

Я снизу вверх бросаю на него унылый взгляд, Маришка тоже косится недобро, но паренек, ничуть не смущаясь, бодро продолжает:

– Мы – представители «Церкви Объединения», собираем пожертвования для детей. Если вы в состоянии помочь хоть чем-нибудь…

– Нормально! – говорит Маришка. – А конфетой угостить?

– Конфетой? – Легкая растерянность наконец-то отражается на лице паренька. Он лезет в карманы куртки – один, другой – и все левой рукой, потому что в правой зажаты фотографии каких-то младенцев, по-видимому, в чем-то нуждающихся. С сожалением признается: – Нет. Кончились. А вы не хотите…

Протягивает мутноватое фото годовалых тройняшек, при ближайшем рассмотрении – вполне благоустроенных.

– Нет конфеты – нет благотворительности, – резко заявляет Маришка.

– Вы не понимаете, – волнуется паренек, – у этих детей проблемы…

«Возможно, – думаю я. – эти дети действительно нуждаются в помощи. Но если я передам деньги этому молодцу, до детей они все равно не дойдут. Следовательно, отказывая ему, я не остаюсь равнодушным к проблемам детей. – И на всякий случай добавляю: – Бедненьких…»

Вот так порой несложные умозаключения помогают сохранить лицо… по крайней мере его цвет, хоть и не мне сейчас об этом говорить. Но чаще – обмануть совесть.

– Все мы чьи-то дети, – замечает тем временем Маришка. – И у всех проблемы. У нас с мужем, например, есть плохая черта. Мы как угодно меняем цвета. Бываем по очереди разного цвета: он вот – зеленый, я – фиолетовая…

– Копирайт – Успенский, – говорю в сторону, но паренек меня уже не слышит.

Он спешно ретируется, на ходу запихивая в карман пачку фотографий. Должно быть, разглядел наконец сквозь пелену религиозной одержимости цвет моего лица.

«Бедненький…» – снова думаю я, естественно, не о нем, а о себе. Вновь наваливается тоска, отодвинутая ненадолго разговором о детях.

– Где же мне ее искать? – повторяю удрученно.

– Ее? Уже соскучился? – умиляется Маришка и продолжает совсем другим, спокойным и незлым тоном: – Ей-то что? Ей, может, даже импонирует твое внимание. Ты у меня прощения проси.

Она присаживается рядом на витую оградку газона и закрывает глаза, словом, всем видом показывает, что изготовилась слушать.

– Думаешь? – вспыхиваю надеждой. – Ну, тогда… извини, – говорю и удостаиваюсь благосклонного кивка.

– Ты кайся, кайся.

Жадно смотрюсь в зеркальце. Но нет, должно быть, искупить грех не так просто, как совершить.

– Я, – говорю, – не нарочно…

Каяться пришлось долго. Наверное, до тех пор, пока раскаяние не стало совершенно искренним. Я, не утаивая, рассказал ей все: про ее старую прическу, про трамплин и про то, что чем меньше остается помех и препятствий на пути счастья двух влюбленных, тем им почему-то становится не легче, а скучнее…

И по окончании рассказа услышал Маришкин притихший голос:

– Ладно, прощаю. Но, честное слово, не могу понять, почему ты должен в этом каяться. Ведь не было никакого преступления – абсолютно! И вообще, – она потупилась, – есть в этой системе наглядного греховедения кое-какие несоразмерности.

– Ты хотела сказать, несуразности?

– Их тоже хватает, – согласилась Маришка.

В очередной раз взглянув в зеркальце, я заметил, что утром, торопясь в кино, забыл побриться. Никаких других странностей на своей физиономии я не обнаружил.

Потом мы ехали домой. На такси, потому что после неудачного похода в кино остались деньги. И потому что… в общем, так было надо.

Потом поднимались к себе на четвертый этаж. Лифт не работал, как это часто случается с ним в дневные часы, и я не раздумывая, подчиняясь порыву, подхватил Маришку на руки и понес наверх. Она болтала ногами и неискренне возмущалась, что я ее помну. И хотя ступенек я насчитал всего семьдесят, то есть в четыре раза меньше, чем у трамплина, к тому же они не прогибались при каждом шаге, заставляя сердце на мгновенье замирать в груди, все равно момент получился волнующий и запоминающийся. Один из тех, ради которых стоит жить.

А потом мы мирились.

И черт возьми! Ради того, чтобы так мириться, ей-богу, стоит иногда ссориться!

– А… Как кино? – спросила вдруг Маришка чуть хриплым после примирения голосом.

– Какое, – переспросил я, – кино?

– Ну, мы собирались…

– Так мы же не доехали! – напомнил я, слегка недоумевая.

– Я заметила. Как… оно называлось?

– Какая теперь разница? – Я пожал плечами и с них немедленно начало сползать одеяло.

– Нет, правда.

– Ты все равно не поверишь.

– И все-таки.

Острые коготки пару раз нетерпеливо царапнули голое плечо.

– «Зеленая миля», – ответил я. – Кажется, по Стивену Кингу. Правда, удивительное совпадение?

В следующий раз она заговорила минут через пять. Когда я уже перестал ждать ответной реплики и собирался было с чистой совестью вздремнуть.

– А мне даже нравится. – сказала Маришка, и от ее слов я не то что взбодрился – чуть с кровати не упал.

– Нравится? И только-то?

– Я не о том. – Она довольно улыбнулась. – Я тут подумала: может, все не так плохо? То есть, когда тебя за каждое лишнее слово перекрашивают в фиолетовый, это, конечно, дикость. Но ее можно стерпеть. Тем более, лечится это не так сложно. Зато теперь я совершенно спокойна за мужа, когда он заявляется домой через час после закрытия метро, пьяный и даже как будто нарочно пивом политый, и говорит, что засиделся у Пашки. Или когда выскальзывает в два часа ночи из постели и до утра глядится в монитор. Теперь-то я легко могу убедиться, что ты на самом деле не по борделям шлялся, а пил пиво с Пашкой. И не флиртовал всю ночь с малолетками в каком-нибудь чате «Кому за тридцать… Кому за полтинничек, а кому и за бесплатку», а… Чем ты, кстати, занимаешься в интернете целыми ночами?

– Аплоадом, – честно признался я.

– Ого! – Маришка даже открыла глаза, чтобы поэффектнее их закатить. – Вот это эвфемизм!

– Это не эвфемизм, а процесс загрузки файлов со своей машины на сервер заказчика, – пояснил я. – Просто ночью интернет бесплатный, а под утро коннект самый надежный.

– Экономный! – похвалила Маришка. – Значит, пока жена тут замерзает под двумя одеялами, он там наслаждается утренней коннекцией!

Я смолчал. Я всегда знал, что любить эту женщину – удовольствие ниже пояса.

Только сказал:

– Это еще вопрос, кого из нас чаще по ночам не бывает дома.

Глядел я при этом в сторону и вместе с тем, как вскоре выяснилось, в воду.

А наутро Маришка явилась домой вся зеленая…

И ВНОВЬ ЧЕТВЕРТЫЙ. ЗЕЛЕНЫЙ!

– Нет, ты представь! – прошу. – Изменил Маришке – мысленно! – причем с ней же, только семнадцатилетней. Это преступление?

– Еще какое! – паясничает Пашка. – Что ж ты сперва со мной не посоветовался? Семнадцатилетней – это, скажу тебе, такая статья… – И легонько стукается затылком об стену в попытке закатить глаза.

– Ты подумай – мысленно! – с пьяной настойчивостью повторяю я. – В собственном, так сказать, воображении – и тут же наказание! Ладно бы за поступок, но за намерения-то! Вот скажи мне как ме… милиционер программисту, – блею я.

– Тогда уж веб-дизайнеру, – с усмешкой поправляет Пашка.

– Хорошо, веб-дизайнеру. Скажи, карает УПК за преступные намерения или нет?

– Нет, только за их осуществление. И ГК тоже.

– Ни мыслей, ни фантазий, ни воспоминаний, – подвожу итог. – Так как же нам теперь жить?

– Честно, – отвечает Пашка. – Живи настоящим. И цени то, что имеешь.

Я чуть не поперхнулся, пораженный глубиной высказывания. Вот уж от Пашка я такого не ожидал!

Я, кстати, еще не рассказывал, как он подкладывал чистые листочки в середину дипломной работы – для придания объема? А как в автокодной программе вместо «ВСЕ ПОКА» (оператора окончания цикла) написал «ВСЕ, ДО СВИДАНИЯ»? А как, играя в DOOM, вместо постоянного бессмертия каждую минуту брал с клавиатуры временное? Так, заявлял он, честнее… Тоже не рассказывал?

Ну так считайте, что рассказал.

И этот человек будет учить меня жизни и честности?

Возмущенно опустошаю бутылку одним затяжным глотком и тянусь за следующей.

На кухне мы одни. Лишь изредка в беседу пытается вклиниться негромкое урчание холодильника. Но не мешает, а напротив, как будто хочет поддержать разговор. Отбрасывает мягкие тени приглушенный плетеным абажуром свет с потолка. На столе в двух блюдцах – закуска, тонкие кружочки копченой колбасы и ноздреватые ломтики сыра. На разделочной доске сложен штабелек из кусочков хлеба. Рядом в недорезанную четвертинку черного воткнут кухонный нож. Бутылки с этикеткой «Клинское» выстроены в два ряда друг над другом: на столе вдоль стены – полные, на полу вдоль плинтуса – пустые.

Кухня – идеальное место для обстоятельных мужских разговоров под пиво. А чем еще заняться нам, лишенным женского общества?

Маришка умчалась на работу на два часа раньше обычного. Чтобы прямо в студии послушать свежую «Кислую десятку».

– Так послушай! – предложил я, кивнув на магнитолу. – Или собственную частоту забыла?

– Что ты! – возразила она. – Послушать мало, это нужно видеть! Знаешь, как Антошка во время эфира лицом работает? Странно, что его до сих пор на ТВ не забрали.

Я пожал плечами и воздержался от спора о вкусах. Видел я этого Коромыслова, лицо как лицо, таким только и работать… в цирке. Голосу оно, кстати, вполне соответствует.

– Ну, тофда пвивет передафай, – изголился я напоследок.

А сразу после ухода Маришки пришел Пашка и бережно сгрузил на пол прихожей пару гремящих пакетов, содержимое которых тут же попыталось раскатиться ровным слоем. Как нельзя кстати!

Я был благодарен ему. И за пиво, и за то, что выслушал меня без профессиональных своих штучек: не перебивал, не светил в глаза мощной лампой и не бил по лицу. Шучу…

Пашка слушал молча. С пониманием. И когда я завершил рассказ словами: «И тут, слава Богу, все закончилось. А то я уж думал, лето наступило, так зелено стало кругом», подвел под сказанным косую черту.

– Значит, и ты, Санек, – говорит. – Сначала княжна, потом уборщица, писатель, теперь еще ты. Причем двое последних гарантированно не имели с так называемым толстым самаритянином никаких контактов, кроме аудио-визуальных. Так?

– Так, – соглашаюсь и вношу уточнение: – Только самаритянин не толстый, а добрый.

– Не уверен. Но эта загадочная личность привлекает меня все сильнее. Побеседовать бы с ним… в частном порядке. Ребят из соседних ведомств привлекать пока не хочу: нет состава. Никто ведь, если разобраться, не пострадал. Вот ты – чувствуешь себя потерпевшим?

– Я? – Прислушиваюсь к внутренним ощущениям и классифицирую свое состояние как легкое опьянение. Приятное тепло изнутри распирает грудь, взгляд постепенно теряет пристальность, движения становятся плавными и расслабленными. – Кажется, нет.

– Ну вот. А подозрения ваши и домыслы звучат, ты извини, довольно дико. Человеку непосвященному их лучше не высказывать, не то быстро загремишь куда-нибудь в лечебно-оздоровительное. Кстати, обследовать бы тебя…

– Я и не высказываю. – Пожимаю плечами. – Только тебе.

– Зря вы вчера без меня в «Игровой» поехали. Стоило бы прижать этого бомжа-распространителя посильнее. Теперь-то он, если не полный идиот, снова там не скоро появится.

– Извини, не сообразил тебя позвать. Время поджимало, да и телефона под рукой не случилось. А прижать его… как ты его прижмешь? От него же пахнет. И разговаривать с ним, по-моему, бесполезно. Это как… – Заглядываю в бутылочное горлышко, подбирая близкое Пашке сравнение. – Все равно что после двух лет работы на Прологе пересесть на Си. Совсем другой язык. Настолько другой, что мозги плавятся.

– Любой язык при должном усердии можно развязать, – замечает Пашка и улыбается, показывая, что пошутил. – Я имел в виду, освоить. Подай-ка открывалку!

Откупоривает очередную бутылку, уже вторую. Сам я, не торопясь, потягиваю четвертую, ну так ведь я, в отличие от Пашки, не за рулем.

– Ты как назад поедешь? – интересуюсь.

– Быстро, – отвечает задумчиво.

– А гибэдэдэйцы? Тебе даже в трубочку дуть не придется – с такими глазами. Они у тебя спьяну горят почище фар.

– Не заметят, – отмахивается Пашка, и от этого движения пара «бульков» пива уходит мимо кружки. И чего ему не пьется, как всем нормальным людям – из бутылки? – У меня тонированные стекла, – добавляет он, глядя на растекающуюся по мрамору стола пивную лужицу.

Не покидая табуретки, снимаю с крючка над мойкой полотенце, чтобы протереть стол. Вот оно – одно из редких достоинств тесных кухонь: все всегда под рукой.

– А то, если хочешь, у меня оставайся, – предлагаю.

– Спасибо. – Бешеный кролик хитро прищуривается. – У меня сегодня по плану еще одно мероприятие.

– Тогда привет передавай. Я, правда, твое мероприятие в лицо не видел, но судя по голосу…

Пашка мотает головой, как заблудившийся муравей.

– И не увидишь. Знаем мы вас, тайных сластолюбцев!

Ну вот! Любимая жена прелюбодеем величает, единственный друг – сластолюбцем, а главное – за что?

В сердцах вливаю в себя больше пива, чем могу проглотить за раз, и некоторое время сижу с надутыми щеками, расхлебываю. Кролик в гостях у хомяка.

– Смотри, горлышко не откуси, – советует Пашка. – Ладно, не дуйся, познакомлю как-нибудь… Но в чем-то ты прав: всю жизнь за тонированными стеклами не проведешь.

– О чем ты?

– Да так, о своем, профессиональном. Обдумываю концепцию УЦК.

– Уголовно… – пытаюсь расшифровать.

– Да, уголовно цветового кодекса. – Пашка возбужденно привстает на табуретке. – Ведь методы этого самаритянина, если пофантазировать, ты только представь себе, какую пользу они могли бы принести.

– Твоим коллегам? – скептически щурюсь.

– Не только! Всем добропорядочным гражданам. Что, если бы самаритянин прошелся по тюрьмам, где сидят рецидивисты, по колониям для несовершеннолетних…

– По школам и детским садам, – подхватываю, как мне кажется, с иронией, которая, однако, остается незамеченной или неоцененной.

– Именно! И обратил бы в свою веру всех потенциальных преступников. Если бы никакое фальшивое алиби, никакие деньги и связи не помогли бы нарушителю закона избежать наказания. Если бы мы могли отслеживать не только совершенные преступления, но и запланированные. Ты спрашивал о намерениях, так я тебе отвечу: да, за них можно и нужно судить! Просто до сегодняшнего дня это считалось невозможным, потому что намерения в принципе бездоказуемы! Были… Подумай и ответь, стоит хотя бы одно предотвращенное убийство тех нескольких минут неудобства, возможно даже унижения, которые ты пережил этим утром? Да безусловно!

Пашка снова мечтательно шмякается затылком о стену – сильней чем в прошлый раз, должно быть, начинает сказываться выпитое, – но не замечает этого, увлеченный живописанием грядущих перспектив.

– Кстати, ты напрасно иронизировал, упомянув о моих коллегах. Они только пострадали бы от такой возможности. Следственный аппарат остался бы в прошлом, аппарат дознания – тоже, потому что никого не надо искать и ничего не нужно доказывать в мире, где невозможно скрыть никакое злодеяние. Останется только судебная власть для вынесения осужденному приговора и еще какая-нибудь рудиментарная силовая структура – для приведения его в исполнение. Здорово было бы?

Я вспоминаю, что до сегодняшнего утра тоже считал себя вполне добрым и порядочным гражданином, и с сомнением говорю:

– Не уверен. Боюсь, в первое время будет много судебных ошибок. Пока судьи не научатся по интенсивности цвета лица обвиняемого определять степень вины. Не хотел бы я из-за наивных эротических фантазий загреметь по сто семнадцатой.

– По сто тридцатой, ты хотел сказать? – поправляет Пашка. – Вот и я во многом пока не уверен. – Он в задумчивости склоняется над кружкой, как будто под тонким слоем пивной пены надеется найти разрешение своих сомнений. – Потому и не форсирую, надеюсь сперва сам во всем разобраться. И первым делом выяснить, каким именно образом самаритянин воздействует на людей. На паству. Неявный ли это гипноз, направленный энергетический заряд или неизвестное излучение.

– Или вирус, – вспоминаю одну из гипотез Валерьева.

– Или вирус, – Пашка согласно кивает и вдруг вскрикивает: – Ой!

Он беспомощно смотрит на меня поверх кружки, и я с удивлением замечаю, что один глаз у него как будто немного больше другого. Зрачок и сама радужка.

– У меня, кажется, линза выпала, – растерянно признается он.

– Что, в пиво?

– Вроде бы…

Первые две минуты я просто истерически смеюсь, попутно пытаясь припомнить, чей копирайт стоит под строчкой «Что вы, братцы! Я ж за вас потерял в атаке глаз!» – неужели Кутузова? – а Пашка и так и этак крутит над головой пивную кружку, рассматривая на просвет.

Говорил же ему: не воображай, пей из бутылки. Вот в узкое горлышко он бы в своем теперешнем состоянии точно не попал. Пьяный снайпер!

Линзу нам удалось выцедить минут через пять при помощи чистой марлечки и воронки. Пива, которое при этом пришлось слить в раковину, было немного жаль, но пить его, после того, как в нем побывал глаз, пусть искусственный, Пашка отказался.

– Я тебе не доктор Ватсон! – заявляет.

– Конечно, – говорю, – ты больше на доктора Бладда похож! – И жутко радуюсь собственной шутке. Хотя, если подумать на трезвую голову, что смешного? Ну доктор, ну пират, но не одноглазый же.

Пашка достает круглую пластмассовую коробочку с раствором, промывает линзу и возвращает на место. Когда он смотрит на меня вопросительно, дескать, «ну как?», мне кажется, что его правый глаз выглядит теперь заметно пьянее левого. Еще бы: пивом залил, не водой!

Убирает коробочку с раствором в карман и там нащупывает что-то.

– Кстати, – говорит он и тянет из кармана пакетик с «уликами»: моей коньячной рюмкой и календариком.

– Вот это верно, – одобряю. – Пиво лучше пить из рюмки: смотрится эстетичнее и линзы вылавливать легче.

– Ты пьян, – морщит Пашка муравьиный лоб, отставляет рюмку в сторону и подцепляет клешней закладку-календарик. – Бумага полиграфическая, глянцевая, – докладывает. – Никаких отпечатков, кроме тех, что присутствуют на рюмке, не обнаружено. Без напыления и следов постороннего химического воздействия.

– Так ты и это проверил? – поражаюсь Пашкиной бдительности.

– Естественно, в первую очередь. Недаром же эти календарики раздавали всем приглашенным на проповедь. Но тут все оказалось чисто. Другое дело тираж…

– А что с ним? Что-то я не припомню никакого тиража.

– Неудивительно: его там нет. Пришлось выяснять в типографии.

– И сколько? – спрашиваю и даже глотать перестаю в ожидании ответа.

– Много, – значительно кивает Пашка. – Очень много. Думаю, число экземпляров на этом листочке просто не поместилось бы. Даже если печатать его вдоль большей стороны. – Он располагает закладку горизонтально, помогая мне наглядно оценить масштабы типографского заказа, и продолжает: – Кроме того, выяснилось, что только часть календариков отпечатана на русском языке. Есть точно такие же, но на них дни недели, названия месяцев и список грехов на оборотной стороне написаны по-английски, по-немецки, по-французски… И еще на сотне с лишним языков. Причем, например, на календариках с китайскими иероглифами указаны месяцы лунного года, и так далее. Но самое странное…

– Что? – спрашиваю. – Что? Говори, не то бутылкой пришибу!

Но Пашка только улыбается, загадочно и снисходительно.

– На всех календарях стоит один и тот же год. Ты хоть удосужился взглянуть, какой?

«Разумеется, нет! – укоряю себя мысленно. – Не удосужился». И тянусь нетерпеливым взглядом к календарику, но Пашка, опытный интриган, поворачивает его обратной стороной ко мне, вдобавок прикрывает своей клешней, так что над его скрюченными пальцами мне отчетливо видно только слово «УБИЙСТВО» на кроваво-красном фоне, и я с тоскою думаю, что да, без него, похоже, сегодня не обойдется. И Пашка станет первым, кто в действительности умер от любопытства. Причем чужого.

Но я все же иду у него на поводу и покорно позволяю вовлечь себя в томительную угадайку.

– Будущий? – предполагаю.

– Не-а, – Пашка довольно качает головой.

– Прошлый?

– Не-а.

– Значит, нынешний?

– Ладно, не мучайся. На всех календариках указан один и тот же год, – повторяет Пашка. – Солнечный, лунный и даже лунно-солнечный, но везде первый.

– В смысле? – пытаюсь сообразить.

– Без смысла. Просто первый. – И Пашка великодушно подносит мне к самому носу календарик с проставленной вверху гордой, но одинокой цифрой. Единицей.

И словно бы кто-то невидимый нашептывает мне на ухо слова, и я повторяю их – странные слова с ускользающим смыслом.

– Миссия мессии, – говорю я, – в усекновении скверны.

Но мой язык уже порядком заплетается, отчего таинственная фраза выходит у меня немногим разборчивее, чем у странного субъекта с пыльным мешком.

«… румяней и белее? – произнесла она заученную фразу, не обольщая себя надеждой на ответ, поскольку зеркало в массивной бронзовой раме, установленное на каминной полке, явно не относилось к породе говорящих. Впрочем, никаких слов и не требовалось, хватало и одного придирчивого взгляда, чтобы убедиться, что минувшая ночь не привнесла во внешность девочки сколько-нибудь существенных изменений, оставив ее все такой же миниатюрной, стройненькой и прехорошенькой.

– Да, да, прехорошенькой! – вслух повторила девочка и, наморщив носик и сведя к переносице васильковые глазки, состроила одно из своих премилых личик, которое у зеркала, будь оно хоть трижды говорящим, не повернулся бы язык назвать гримасой, миной, физиономией или кое-чем похуже.

Закончив приводить себя в порядок, девочка облачилась в нежно-голубое платье и по узкой деревянной лесенке спустилась в гостиную, где ее уже поджидала матушка, не по-утреннему деловая и чем-то заметно озабоченная.

– Ты очень кстати, – объявила она, не успела скрипнуть последняя ступенька под башмачком любимой дочери. – У твоей бабушки снова проблемы.

– У этой старой маразматички? – поморщилась девочка. Утро, начавшееся так безоблачно, грозило без перехода превратиться в ночь трудного дня.

– Она не старая, а пожилая, – нахмурила брови мать девочки и со вздохом признала: – Что до остального, то тут я вынуждена с тобой согласиться. Все мы не молодеем с годами, тем паче не становимся умнее, но лишь у немногих этот процесс приобретает поистине катастрофические черты. Нашей бабушке повезло, ей посчастливилось войти в элитное ядро группы избранных из числа этих немногих. Уже тот факт, что она отправила нам весточку не с голубиной, а с куриной почтой, причем выбрала несушку из разряда золотокладущих, свидетельствует о многом.

– Да уж, – присвистнула девочка. – Редкая курица добредет до середины леса. Особенно сейчас, когда окрестности так и кишат хищниками и золотоискателями. И что за тревожную весть принесла под крылышком бедная Ряба?

– У бабушки вышла из строя ее чудо-печка. Что немудрено: ведь еще до ее приобретения я, хоть и не склонна к пророчествам, предсказывала что сия грешная конструкция долго не прослужит. Печка – не водяная мельница и топить ее следует дровами, а не мелкими волнами. Но нет, пресытившись чудесами магии, моя мамаша на старости лет стала отдавать предпочтение техническим чудесам, и вот результат: престарелая ведьма сидит у разбитой печки и тщетно пытается вспомнить хотя бы простенькое кулинарное заклинание.

– И давно сидит? – фыркнув, поинтересовалась девочка.

– Учитывая, что почтовая курица брела через полный опасностей лес не меньше недели, думаю, в настоящий момент состояние твоей бабушки близко к критическому. Не исключено, что как раз сейчас она готова проклясть все и вся, особенно ближайших родственников, благо, вставать с кровати для этого ей не требуется. Поэтому на твоем месте я бы, не тратя времени даром, поспешила к ней, в крайний домик сразу за лесом, чтобы отнести бедной женщине скромные гостинцы, а заодно заново обучить ее некоторым азам бытовой магии.

– Надеюсь, ты не считаешь утренний завтрак дармовой тратой времени? – взволновалась девочка. – Разве можно пускаться в дальний путь на голодный желудок?

– Можно, если ты не хочешь, чтобы этот путь стал последним, – строго ответствовала мать. – Впрочем, ты всегда можешь, утомившись от долгой ходьбы, присесть на пенек и немного подкрепиться. По счастью гостинцев для бабушки я наворожила с запасом.

И матушка передала девочке объемистую плетеную корзинку, не забыв предварительно заглянуть в нее, чтобы убедиться, что положила туда все, что нужно.

– Так, вот пропеченные и проперченные окорочка несчастной Рябы, не вынесшей тягот долгого пути. Вот ее последний дар миру – золотое яичко, которое я отварила в мешочек. Дюжина пирожков со всевозможной начинкой, полторы дюжины крошечных пирожных с кремом. Вот жестянка с оливками, вот три склянки с наливками, шесть мясных блюд с подливками и кофе со сливками, – перечисляла она, незаметно для себя заговорив стихами, – неизбежная плата за частое использование рифмованных заклинаний. – Вот пяток горных раков, а вот – кулебяка, раньше мама звала ее «кульная бяка». Седло барашка без стремени, к нему три пучка «зелени» – пусть не тратит все сразу, припрячет до времени. Вот горчица с фундуком, вот синица с журавлем – печь уравнивает многих! – вот большой горшок с маслОм, – тут мама девочки рассмеялась и вернулась к прозе жизни. – Я хотела сказать, с маслом. Что ж, надеюсь, этих скудных припасов хватит твоей бабушке, чтобы на первых порах заморить червячка. Хотя, помнится, в лучшие времена она умудрялась уморить за год не одну дюжину самых кровожадных драконов.

Девочка невольно поежилась, представив себе грозную и вдобавок неделю не кормленную старушку, и осторожно предположила:

– А вот я надеюсь, что старческий склероз с равным аппетитом расправляется как с кулинарными заклинаниями, так и с навыками боевой магии.

– Нам остается лишь уповать на это, – призналась мама и молитвенно сложила на груди ладони. – Но на всякий случай надень, пожалуйста, свой алеутурук.

– Что?! Это лиловое недоразумение? – возмутилась девочка.

– Да. Хотя, на мой вкус, сей, с позволения сказать, головной убор малость устарел задолго до того как твоя бабушка осуществила свой первый самостоятельный полет на метле. Однако, я думаю, ей будет приятно убедиться воочию, что ты помнишь о ней и ценишь ее подарок.

И девочка, изобразив всем своим видом покорность несправедливой судьбе, похоронным шагом протопала в свою комнату и спустилась оттуда, с отвращением сминая в руке лилово-алое нечто.

– Да, и еще… – окликнула мама девочку в момент, когда та уже собиралась ступить за порог отчего дома. – Прошу тебя, будь осторожна!

– Не волнуйся, мама! – С этими словами девочка обернулась к матери и, нахлобучив на голову алеутурук, оказавшийся при ближайшем рассмотрении простой шапочкой, правда, довольно нелепого покроя, произнесла: – Думаю, в этой штуке на меня никто не покусится!

И, двумя руками прижимая к себе тяжело нагруженную корзину, шагнула на тропинку, ведущую в лес…»

– Что за галиматья? – морщится Пашка. – Сделай потише!

Я выполняю его просьбу и ненадолго замираю пораженный, представив вдруг, какую нетривиальную цепочку действий вызвал к жизни легким движением пальца. Подумать только: от почти неощутимого прикосновения к стрелочке на пульте ДУ ручка громкости магнитолы в соседней комнате совершает пол-оборота против часовой стрелки, и сигнал об этом через сложную систему ретрансляторов достигает радиостанции, вынуждая неизвестного диктора говорить тише. Ужас!

– Я тоже не улавливаю особого смысла, – признаюсь. – Кажется, что-то по мотивам русских народных сказок.

– С каких это пор Шарль Перро стал выходцем из русского народа? – ехидничает Пашка.

– Ну, французского.

– Не в том суть, русского или французского. Скажи лучше, куда подевалась твоя бдительная княжна?

– Понятия не имею.

Удивительный напиток пиво при употреблении вовнутрь имеет свойство влиять на субъективное восприятие течения времени, то растягивая секунды до такого состояния, что их хочется подтолкнуть пальцем, то наоборот прессуя события нескольких часов до размера мгновенной вспышки памяти. В свете вышесказанного неудивительно, что радио я сообразил включить только в две минуты первого и то лишь после наводящего вопроса: «А как там дела у княжны?». Так что вступительную заставку мы прослушали и теперь терялись в догадках, суть которых Пашка выразил поразительно верно. Что за галиматья?

Сейчас часы показывают ноль ноль один ноль – то есть, автоматически отмечаю, нет-нет-да-нет в двоичной системе, – однако никаких признаков «Ночных бдений» с ведущей Мариной Циничной в эфире не наблюдается.

– Может, частота не та? – предполагает Пашка.

– Шутишь? Я скорее свой адрес забуду. Или телефон.

– Случается и такое…

Мы еще некоторое время прислушиваемся к тому, как какой-то странный тип – судя по тембру голоса ему хорошо за тридцать, по интонациям же это вечный щенок, застрявший в пубертатном периоде – повествует о похождениях «Красной Алеутуручки», а потом Пашка просит:

– Выруби, пожалуйста.

И я целиком соглашаюсь с ним и щелкаю пультом в сторону прихожей, где его сигнал отражается от висящего на стене зеркала и через раскрытую дверь устремляется в зал, прямиком к магнитоле. Так знание элементарной физики помогает нам порой экономить собственную кинетическую энергию.

По неписанному закону подлости звонок телефона застает меня в ванной. Однако на этот раз закон срабатывает только вполсилы, и я не спеша домываю руки и даже вытираю их насухо полотенцем, слыша сквозь шум воды, как Пашка, не дожидаясь второго звонка, снимает трубку и говорит:

– Шурик сейчас подойдет. Как вас представить?

«Чего только не нахватаешься, общаясь с секретаршами!» – хмыкаю про себя и спешу к телефону, на ходу заправляя майку.

– Это княжна, – шепчет цветущий Пашка, по конспиративной привычке прикрывая клешней микрофон трубки. – Предложила представить ее в разгаре лета на нудистском пляже. Вас соединить? Вообще-то она, по-моему, немного в растрепанных…

– Дай сюда! – Бесцеремонно отбираю трубку. – Але?

– Секретничаете? – любопытствует Маришка так спокойно и приветливо, что я в первый момент не замечаю в ее настроении никакой растрепанности.

– Ага, – признаюсь. – Минувшие дни вспоминаем. Копирайт… – И понимаю, что не могу вспомнить автора.

– Вспоминайте, вспоминайте. Воспоминания склеротиков порождают легенды, – изрекает она. – Пиво, небось, пьете?

– Уже нет. Или еще нет. Это как посмотреть.

– Хотела бы я жить в мире победившего феминизма, – вздыхает Маришка. – Сидеть с подругой в баре за кружкой пива и обсуждать мужские достоинства. Я имею в виду, в широком смысле этого слова.

Но шутка выходит натянутой, а голос у Маришки неестественно ровный, и до меня с опозданием доходит, что она чем-то крайне взволнована и только усилием воли сохраняет видимость спокойствия.

– Что-то случилось? – спрашиваю.

– Как сказать… У меня две новости, и обе плохие. С какой начинать?

Осуществляю нелегкий выбор.

– С той, которая получше, – говорю.

– У нас изменения в эфирной сетке. Я теперь выхожу на полтора часа позже.

– А почему?

– Падение рейтинга, – флегматично заявляет Маришка. – Ты слышал, что пустили в эфир вместо «бдений»?

– Слышал, но не въехал. Кто это?

– Некто Максим Фрайденталь. Он только на этой неделе переметнулся к нам из команды «Ехо Москвы».

– А что за программа у этого… переметного? Я не с начала включил.

– Я сама не очень в курсе. То ли «Сказка на ночь», то ли «Лабиринты музыки». Только до музыки сегодня вряд ли дойдет. Он так разошелся, что занял весь пульт и бьет ассистентов по рукам, не дает даже рекламу втиснуть. Вдохновение, говорит.

– Значит, тебя сегодня раньше девяти не ждать?

– Не жди.

– Ладно, – говорю. – Давай свою самую плохую новость.

– А ты сидишь?

– Нет, и лучше, наверное, не пытаться. Сидя я засыпаю… Ты говори, обещаю в обморок не падать. – И делаю осторожный шаг навстречу: – У тебя опять рецидив?

– Хуже… Но суть ты ухватил верно.

– Не понял!

– Не у меня, – сообщает Маришка. – Это передается.

И я мгновенно постигаю смысл Маришкиных слов и безоговорочно верю ей. И даже не особенного удивляюсь – не знаю, алкоголь ли притупил во мне эту способность, или же я подсознательно готов был к чему-то подобному. Только спрашиваю:

– Каким путем?

– Не волнуйся, – успокаивает Маришка, – никакого криминала. Я, честно сказать, сама не поняла. Мы просто сидели в курилке…

– С кем?

– С Антошкой. Сидели, последнюю десятку обсуждали, вдруг, смотрю, а у него лицо в фиолетовую часть спектра смещается. Медленно так, от подбородка к темечку и неравномерно: щеки быстрее, а нос – еле-еле.

– Это-то понятно, – говорю.

Хотя на самом деле понятного мало. Единственный раз, когда мне удалось наблюдать сцену окрашивания человека в подробностях, бедная уборщица синела всем лицом сразу. Всей кожей, равномерно и непрерывно. Остается предположить, что этот таинственный процесс у каждого грешника протекает индивидуально.

– Что тебе понятно?

Делать нечего, думаю, расписался в компетентности – выкручивайся.

– Почему нос медленнее, – говорю. – У твоего Антошки на лице такая картошка – и Церетели за неделю не раскрасит. А о чем он в этот момент говорил, не помнишь?

– О! Он много о чем говорил. Как всегда. Кажется, прямо перед этим он раз пять подряд повторил одно слово. Да. Или шесть.

– Что за слово?

– Ммм… боюсь, – неожиданно признается Маришка. – Вдруг я его повторю, а меня…

– Не бойся! – улыбаюсь в трубку. – Выдаю тебе разовую индульгенцию. Этот маленький грешок отпускаю заранее.

И все же Маришка, наученная горьким опытом, на всякий случай произносит слово по буквам, с затяжными паузами:

– Олег… Тамара… Семен… Тамара… Олег… Иван краткий.

– Вас пэ, о, эн, о… – начинаю отвечать в тон, но скоро сбиваюсь. – Короче, вас понял. Он что, и сейчас такой?

– Антошка? Нет, уже нормальный. Но видел бы ты, чего мне стоило уговорить его передо мной извиниться, причем искренне, причем он так и не понял, за что. К счастью, он даже не заметил, что с ним что-то такое происходило. С трудом его домой отправила, наплела что-то правдоподобное про начало весны, про инфекционное обострение, короче, посоветовала рот раскрывать поменьше, особенно на улице и вообще…

– В общем, конец у сказки счастливый?

– Пока да, но что будет, если завтра все повторится? А ведь оно обязательно повторится, Антошка по-другому не может. И никого не будет рядом, чтобы помочь и успокоить… Может, стоило сразу ему все объяснить?

– Погоди пока объяснять, – говорю. – Самим бы сначала решить, что такое хорошо, а что такое плохо. Где благо, а где эта… – Слов не хватает и я компенсирую их недостаток мимикой. Жаль, телефонная связь не способна донести до Маришки мое бесподобное выражение лица.

– Скверна, – подсказывает Пашка.

Он все еще стоит рядом, не уходит, только перетаптывается на месте и жалеет, наверное, что не может услышать, о чем мы разговариваем. Любопытный!

– А где скверна, – повторяю. – Что культивировать в себе, а что наоборот усекать. Мы с Пашкой третий час только об этом и думаем.

– Да? И что надумали?

– Теперь неважно. После твоего рассказа придется все передумывать заново.

– Ну, думайте. Не буду мешать.

– Да ты и не мешаешь. Ты вот что… Постарайся там больше никого не это… – Слово подбирается не самое удачное, но никакое другое просто не идет на ум. – Не заразить.

– Хорошо, – вздыхает Маришка. – Я попробую.

И трубка буднично, без ухищрений возвращается на базу.

– Ну что? – спрашивает Пашка. И хоть голос его не дрожит от нетерпения, глаза бешеного кролика буравят меня практически навылет.

– Все, – лаконично обобщаю. Но Пашку такой ответ не удовлетворяет, и тогда я захожу, как мне самому кажется, издалека: – Теперь ты сам можешь пройтись по школам, тюрьмам и колониям. Поздравляю.

Мы возвращаемся в кухню, и под бутерброд с колбасой и сыром я передаю ему краткое содержание нашей с Маришкой беседы.

Пашка молча дослушивает до конца и впадает в задумчивость – классическую: с насупливанием бровей и подпиранием крабьей клешней муравьиного – читай, гладкого и вытянутого – подбородка. Но когда я всерьез начинаю размышлять, с какой стороны подступиться к телу, чтобы с минимальными усилиями перенести его на гостевую раскладушку, вдруг оживает и подводит итог:

– Значит, все-таки вирус.

– Вирус, – соглашаюсь. – Или что-нибудь еще, передающееся от человека к человеку наподобие вируса. Причем, не знаю, как ты, но я-то точно его носитель. Тебе не страшно сидеть рядом со мной?

Пашка изображает недоумение.

– Чего мне бояться? Табельное я еще ни разу не использовал. Взяток не беру. Изменять мне вроде как некому. А в остальных грехах я как-нибудь найду, перед кем покаяться.

– А твое окружение? Друзья, родственники? Не все же такие честные. За них тебе не боязно?

– Разберемся, – успокаивает он. – В конце концов это моя работа – вскрывать тайные пороки, так что, заражен я или нет, для меня мало что изменится. То ли дело ты… Подумай: кто ты был неделю назад? Обычный веб-дизайнер, вкалывающий за четыре сотни зеленых в месяц. Ну хорошо, за пять!

Я не переубеждаю его, молчу о том, что в последние полгода, когда крупные корпорации закончили передел рынка дизайнерских услуг, я и три сотни в месяц считаю большой удачей.

Я часто испытываю неловкость, говоря о зарплате… Да и в прочие моменты жизни – тоже.

– Зато теперь, – обещает Пашка, – ты поведешь людей к свету.

– К цвету, – каламбурю. – Был такой слоган – у фирмы «Эпсон», кажется. «Сделай свой мир цветным!» Только, боюсь, никто за мной не поведется.

– За тобой одним – нет. Но когда нас станет много…

– И в какую сторону мы их поведем? – интересуюсь.

– Вопрос даже не в этом.

– А в чем?

Бешеный кролик игриво подмигивает мне пивом залитым глазом и спрашивает:

– Кто идет за «Клинским»?

– Сегодня, – отвечаю, – самый цветной!

И принимаюсь исступленно хихикать, глядя, как торопливо Пашка осматривает свои конечности, только что с табуретки не падаю от смеха. Хотя спроси меня кто, по какому, собственно, поводу, я вряд ли смогу поделиться с ним своей радостью.

В час тридцать снова включилась магнитола. Не потому, что я такой памятливый – память медленно отступала под натиском пенистой и искрящейся пивной волны – а потому, что я, такой сообразительный, догадался заранее его завести. Однако, вместо родного голоса мне предложили прослушать блок рекламы. Потом еще раз. И еще.

Должно быть, один и тот же блок повторили пять раз подряд, поскольку Пашка четырежды спрашивал у меня:

– Шурик, а у тебя бывает дежа вю?

Потом реклама закончилась, и я целую минуту был счастлив. Минута счастья – много это или мало? Я думаю, кому как, но мне лично почти хватило.

В динамиках было тихо, только время от времени что-то негромко бзденькало. Впрочем, не исключено, что источником звука служила чайная ложечка, которой Пашка помешивал свое пиво. Потеряв доверие к кружкам, он пил его мелкими глотками из кофейной чашки, а иногда, забывшись, дул на взбитую ложечкой пену, прежде чем отхлебнуть.

Минута молчания затягивалась.

– Это сколько ж наших сейчас родилось? – подал голос Пашка, и тут, как по команде, магнитола ожила.

Но вместо обычного Маришкиного «А вот и я!» эфир заполнил суровый и заспанный мужской голос.

– Ночные новости, – объявил он. – Экстренный выпуск. – И смолк.

Я напрягся. Таким вступлением и интонациями можно довести нервного слушателя не хуже, чем внеплановым «Лебединым озером».

– Что за новости? – оживился Пашка.

– Не знаю, – сказал я. – Надеюсь, не о нашествии на столицу зеленых человечков. А также голубых, синих и…

– В студии Сергей Дежнев, – вновь заговорил диктор. Повторил для слабослышащих: – Ночные новости. Экстренный выпуск. – И вдруг выдал: – Ночь, господа! – Пауза. – Пора любви и отдыха от трудовых будней. – Пауза. – Московское время. – Пауза. – Один час сорок две минуты. – Пауза. – Что в сумме составляет… – Продолжительная пауза. – Нет, уже сорок три минуты.

Тут, должно быть, ему удалось наконец собраться с мыслями, потому что дальше текст пошел без пауз, лишь с небольшими заминками, хотя и не менее странный.

– В Советский Союз с официальным визитом прибыл федеральный канцлер Австрии Фред Зиновац, – доложил выступающий и вдруг, неслыханное дело, рассмеялся. – Извините, вспомнилось. Просто сегодня четверг, а… По четвергам меня всегда заставляли проводить политинформацию в классе. Не сейчас, в школе… Хорошее было время, а? Советский Союз, Фред Зиновац, школа… Сейчас, правда, время тоже ничего. Один час сорок пять минут. Иначе говоря, без четверти два. Температура воздуха в столице… – Голос куда-то поплыл, затем вернулся, чтобы извиниться: – Прошу прощения, у меня термометр обледенел. Так что, по идее, ниже нуля. Хотя через три дня уже первое апреля, воскресенье. Красный день календаря.

На этот раз Пашка без лишних слов протянул руку к пульту, прерывая экстренный выпуск новостей.

– Нельзя, – с осуждением сказал он, – пить на работе.

– А за рулем? – спросил я. – Можно?

– И за рулем нельзя, – ответил Пашка, протягивая мне пустую чашку.

Я со вздохом плеснул в нее немного из бутылки, и напомнил:

– Только закусывай. У тебя же мероприятие – не забыл? Смотри, не посрами честь российской… Эй! Ты куда, балда, сахарницу потащил?

Выпроводил я его только в начале третьего.

– Напомни, чья завтра очередь звонить в семь утра? – спросил он перед уходом.

– Твоя, естественно. Мне по своей воле в такую рань не подняться, – ответил я и… не обманул, конечно, поскольку сам в тот момент был уверен в том, что говорю, но здорово ошибся.

Потому что без четверти семь меня разбудил звонок в дверь. Пятый или шестой; на предыдущие я не отреагировал, посчитав их продолжением сна.

Босиком прошлепал в прихожую, прищурившись, поглядел в глазок… и убедился, что все еще сплю и вижу кошмар, навеянный прослушанной на ночь сказкой.

«Алеутурук!» – вспомнил я, глядя на причудливый головной убор, целиком закрывающий вид на лестничную клетку. Но, приглядевшись, понял, что ошибся. Она просто не была красной, громоздкая соломенная шляпа с кожаным ободком вокруг тульи.

– Кто там?

– Это я, – донесся из-под шляпы знакомый голос.

– А чего сама не открыла? – проворчал я, открывая дверь.

– Я сумочку свою где-то… – сказала Маришка, шагнула в прихожую и прислонилась к стене, как будто этот единственный шаг отнял у нее все силы. Стянула перчатки, сняла идиотское сомбреро с целиком закрывающими лицо полями…

И тут уж я прислонился к стенке – так что теперь мы стояли друг напротив друга, как часовые по обе стороны от распахнутой настежь двери – и не сполз по ней на пол только потому, что вовремя уперся ногой в полочку для обуви.

Господи, подумал я, какой интенсивный цвет!

Ее кожа и волосы были не бледно-зеленые, не цвета сельдерея или осинового листа, не мятные, салатовые или бамбуковые. Из тех полутора десятков оттенков зеленого, которые обязан знать и различать уважающий себя дизайнер, к ним ближе всего был изумрудный, возможно даже малахитовый.

Короче говоря, они были очень насыщенного, не просто зеленого, а ТЕМНО-и вместе с тем ЯРКО-зеленого цвета! И я не знаю, чем и как долго надо заниматься, чтобы добиться такой интенсивности!

«Убью, – с отчаянным спокойствием, какое приходит лишь в паре с похмельем, подумал я. – Вот сейчас покраснею и убью».

– Что же мне теперь делать? – спросила Маришка и подняла на меня глаза – зеленые от природы, а теперь позеленевшие до белков, в которых стояли слезы, то ли прозрачные, то ли того же цвета. Они больше не казались мне кукольными.

– Это зависит, – сказал я, – от того, что ты делала до этого.

– Я расскажу, – пообещала она. – Я все расскажу.

И рассказала.

ЦВЕТ ТРЕТИЙ ИЛИ ВТОРОЙ, А ТО И ШЕСТОЙ. НЕ РАЗБЕРЕШЬ!

Из-за этого нового ведущего с именем пулемета эфирная сетка поехала, как дешевый чулок. Первое время я просто не находила, чем себя занять…

(Но ты ведь нашла, не так ли? В конце концов ты нашла?)

Сначала мы недолго посидели с Антошкой в курилке, я уже рассказывала…

(На маленьком черном диванчике, – вспомнил или домыслил я. – С такими тугими валиками подлокотников, что кажется, плюхнешься на них с разбегу – и лопнет кожа.)

…поболтали о том о сем, пока он не начал менять цвет. Потом…

(Неужели с ним? По большому счету, какая разница, с кем? – но если с ним, то это не только мерзко, но и унизительно. Все в этом человеке неприятно мне: и лицо, и одежда – по принципу «готовь лыжную шапочку летом, а бейсболку – зимой», и душа, в существовании которой у него я сильно сомневаюсь…

И ведь судя по цвету – а рядом с труколорной зеленью Маришки я вчерашний со всеми своими глупыми и смешными воспоминаниями выглядел бы бледной тенью – дело, увы, не ограничилось несколькими торопливыми прикосновениями и парочкой дружеских поцелуев. Да шнобель Коромыслова и несовместим с поцелуями.

Но променять меня на этого гундосого урода! За что? За то, как он «работает лицом»? Или не только лицом?

С другой стороны, именно Маришка всегда любила повторять, мол, любят не «за что», а «вопреки»…

«А у тебя везде кожа такого мягкого фиолетового цвета?» – томно спросила она, на что Коромыслов ответил:

«Ефть товко один фпофоб выяфнить это».)

…позвонила тебе, немного успокоилась. Минут десять просто пошлялась по коридору. Даже к Ванечке в каморку от скуки заглянула, но он уже собирался ложиться…

(Ванечка – это охранник из числа бывших десантников. Днем. А по ночам якобы сторож. Якобы – потому что весь пролет этажа, занимаемый студией, на ночь запирается на огромную сейфовую дверь и в дополнительной охране не нуждается. На самом деле Ванечке просто негде жить: жена выгнала из дому, поэтому он спит на работе. Наверняка для этой цели его каморка оборудована, как минимум, прогнувшейся до пола раскладушкой.

Но как же раздражает иногда Маришкина манера называть всех интимными, уменьшительными именами! Антошка, Ванечка… Как она называет меня в разговоре с подругами? Сашечка? Шурочка?

«Ах, ты уже ложишься?» – спросила она.

«Вообще-то да, – ответил Ванечка, нарочито неспешно прикрывая мускулистое тело шерстяным пледом. – Но ты не уходи, посиди со мной».

«Да у тебя и сесть-то негде», – усмехнулась она.

«А ты вот тут, на краешке», – деловито заворочался он.

«А не перевернется?»

«Не должна».

Она села рядом, он нашел ее ладонь одной рукой, другую невзначай опустил на талию и прошептал:

«Какая же ты хорошая. Правда! Не то что эта стерва…»)

…поэтому у него я не задержалась. Да и не хотелось ни с кем общаться после того, что случилось с Антошкой. Такое странное чувство: брожу неприкаянная и до кого ни дотронусь, с кем ни заговорю – или как эта штука передается? – на кого ни взгляну, в общем, у того возникают проблемы. Совсем как смерть, только без косы…

Но я отпущу. Я обещала вчера, и я обязательно отпущу!

(Для меня или для него? Кому еще нравится, когда у тебя длинные волосы?

Теперь я всякий раз обречен задавать себе этот вопрос, заметив любое изменение в твоей внешности, костюме или поведении.

Для меня или для него? Ради кого ты стараешься?)

Потом мы пили чай с Лизаветой, когда меня вдруг вызвал к себе Боровой. Я, честно сказать, не предполагала, что он в такое время может быть на работе. Думала утром его дождаться, чтобы выяснить отношения, а тут он сам пригласил…

(Вот почему Борового она не называет Геночкой? Или, допустим, Поросеночкиным?

А ведь он на самом деле порядочный боров, ее директор. В смысле хряк. Сто двадцать килограммов; такой прижмет к стене – не отвертишься.

К тому же помнится, Маришка говорила, что ему незнакомо слово «нет». Даже в случаях, когда в чем-то не уверен, он всегда спрашивает: «да или не да?».

Рассказывая об этом, она улыбалась!)

Я спросила его: что за дела? Почему мое законное время кем-то занято? Почему я должна выходить в полвторого, когда весь нормальный контингент уже выпал в осадок, остались одни отморозки? Не в таких, конечно, выражениях – мне приходится теперь очень тщательно подбирать слова – но спросила.

(«Только не надо нервничать, – ответил он, вставая из-за стола. – Ничего необратимого пока не произошло. Еще не поздно вернуть все как было. – Он сделал шаг навстречу и изучающе заглянул в ее глаза. – Особенно если вы этого хотите».)

Но Боровой был готов к разговору. Мы побеседовали про рейтинг, про мое странное поведение во время последнего эфира. Он сказал: у каждого из нас есть множество личных проблем, но лучше бы вы, Марина, являясь на рабочее место, оставляли их за порогом. Наконец признался, что основной причиной перестановок стал сам Фрайденталь. Он просто объявил, что будет выходить в эфир в полночь, поскольку все остальное его время занимают другие проекты.

Развел руками: ну не мог же я ему отказать!.. «Зато…», – сказал он и с хитрой улыбкой полез в сейф с явным намерением подсластить чем-то приятным горечь моего разочарования.

Я думала, бутылку коньяку достанет или что-то вроде, но вместо этого он показал мне диск «Ораликов». Новый! Еще нераспечатанный. Представляешь? Я в самом деле чуть было не оттаяла.

Дал подержать в руках, поглазеть на обложку, но когда я попросила послушать, забрал назад.

«Через три дня, – пообещал. – У нас договор, понимаешь? Первого апреля пробная партия диска уйдет на рынок, одновременно три станции, включая нашу, запустят его в ротацию. Раньше – нельзя».

Я взмолилась: «Ну пожалуйста! Не на студийном оборудовании, на обычном плейере. Разочек… Не приедут же они перед премьерой поверять сохранность фабричной упаковки!»

(«Откуда мне знать? А если приедут? Вы представляете, какие последствия для меня может иметь ваш «разочек?» – спросил он и приблизился к ней еще на шаг. – Впрочем, если уж вам так не терпится стать первой слушательницей… А вам ведь не терпится, правда? Так да или не да?»)

Но он только повторил: «Нельзя. Невозможно» и бросил диск обратно в сейф поверх каких-то бумаг.

Когда я вышла из его кабинета, Боровой вышел тоже, практически следом. Даже дверь не закрыл, так спешил куда-то. Времени на то, чтобы запереть сейф у него, по идее, тоже не было.

Не думай, я не сразу это сообразила, только минут через двадцать. До этого я молча страдала: жалела себя и проклинала несправедливое человечество. В особенности его отдельных представителей, которые сначала заставляют тебя выходить в неудобное время, потом задабривают диском любимой группы, но в руки не дают… Педанты параноидальные!

Потом мысль промелькнула про незапертый сейф. За ней другая: а что если позаимствовать диск – всего на часочек! – а потом незаметно вернуть на место? Упаковку можно аккуратно распечатать бритвочкой, потом заклеить. А если незаметно не получится, если шеф вернется к себе раньше, то просто положить ему на стол. Утром, когда придет Надежда Павловна мыть полы. Он ведь и не вспомнит завтра, клал диск в сейф или на столе забыл.

Но когда я второй раз шла к директорскому кабинету, я ничего такого, естественно, не планировала. Думала: сначала постучусь. Если Боровой на месте, спрошу о чем-нибудь, если его не окажется – просто загляну…

Постучалась. Не оказалось. Заглянула…

Ноги сами собой подвели меня к сейфу. Рука за диском протянулась. А там на обложке – солистка в новом имидже, и названия песен… такие непривычные!..

Пойми! Я подумала, что умру, если потерплю еще три дня!

(И умерла бы, – согласился я. Как ни странно, эта мысль меня почти не тронула.)

О том, что сотворила, я поняла только в коридоре. За какую-то неполную минуту мир поменял цвета: теперь я уже проклинала себя и молилась, чтобы несправедливое человечество ничего не заметило, а его отдельные представители – в особенности.

Пока раздумывала, вернуть диск прямо сейчас или все-таки через часик, на автопилоте добрела до студии и там в дверях нос к носу столкнулась с Боровым. Он торопился в свой кабинет и этим отрезал мне путь к отступлению. А когда проходил мимо, так странно посмотрел на меня, как будто угол коробки от диска торчал у меня из сумочки или… в общем, как будто что-то было не в порядке.

Но я прошмыгнула мимо, прикрыла за собой дверь и попросила сердце биться не так громко.

Обычно я всегда успокаиваюсь, стоит мне оказаться в студии. Похожу между пультами, посмотрю, что за компакты приготовили к эфиру ассистенты, как мартышка перемеряю все наушники, покручусь немного в любимом кресле – и на душе становится тепло и спокойно. Приходит такое приятное чувство, знаешь, как будто ты наконец дома… Ну, или почти дома.

Однако, сегодня оно так и не пришло. Помешал посторонний мужик, развалившийся в моем кресле. Он сидел перед микрофоном, сильно накренившись на левый бок, и о чем-то с упоением шевелил губами. Не по бумажке, как я сперва подумала, когда в операторской прослушала маленький кусочек передачи, а, похоже, прямо из головы. Наши кресла никогда не скрипят, ты в курсе, каждый понедельник приходит специальный человек и проверяет, чтобы они не скрипели. Но в этот раз, я думаю, мое кресло скрипело – от непривычного веса, от скособоченности и просто от возмущения. Своим скрипом оно призывало моих слушателей, мою прикормленную аудиторию, привыкшую три ночи в неделю проводить с Мариной Циничной и ее «бдениями», к бунту.

Я наблюдала за ним сквозь не пропускающее звук стекло как за диковинным обитателем террариума и думала: почему жизнь устроена так несправедливо?

Вот мне, например, понадобилось почти два года – не скажу мук и страданий, хотя случалось всякое – но два года довольно-таки напряженной работы, чтобы занять определенное место в системе, засветиться, запомниться и собрать свою аудиторию. Потом появляется эта «специально приглашенная звезда», которую я лично никуда не приглашала, и походя, в момент переводит меня в разряд второстепешек.

Я так и подумала: «второстепешек», и сама не вдруг сообразила, насколько удачно подобрала слово. Второстепешка – это не только актриса второстепенных ролей, но еще и пешка, не имеющая шансов когда-нибудь выбиться в ферзи. Она и «в старости пешка».

После таких мыслей себя стало еще жальче, а взгляд на нового коллегу приобрел слегка красноватую окрашенность, должно быть, из-за прилившей к голове крови.

Вот бы и мне так, подумалось. Явиться, например, в дирекцию того же «Ехо Москвы» и объявить с порога: «Я к вам по обмену опытом вместо выбывшего Максима Фрайденталя. Обеспечьте мне, если это не слишком обременительно, лучшее эфирное время. Только я пока не определилась, с девяти утра или с шести вечера. Впрочем, плавающий график передач меня заведомо устроит».

Да, неплохо было бы. Жаль, не каждому это дано.

И снова, как в кабинете директора все произошло как бы само собой. Я не думала ни о чем, просто рука нащупала ручку, повернула, колено подтолкнуло тяжелую дверь… и немое кино стало звуковым. Фрайденталь и не заметил, как я вошла, он лопотал без умолку о чем-то несусветном. О магических техниках, о познании природы через растворение в ней. Дескать мало выпустить из себя волка, нужно еще, чтобы волк позволил тебе войти в него. И все это таким языком – сплошные «ибо», «сей» и «не суть важно». Но складно, признаю, складно. Я бы так не смогла.

«Ну все, – подумала, – сказочник, сейчас я тебя заколдую… И черта с два ты у меня узнаешь, как расколдоваться назад, морда фиолетовая!»

Подошла, нарезала пару кругов вокруг пульта – не замечает. «Здрасьте!» – шепнула и глупо улыбнулась. Посмотрел на меня недовольно из-под наморщенного лба, перевалился на правый бок – кресло действительно скрипнуло! чуть-чуть, но я услышала – и продолжил свой складный лепет на два голоса.

«И все же, бабушка, я не вполне поняла, за каким лешим волк отрастил себе такие зубы? Оно ему надо? На мой вкус, коли уж имеешь обыкновение заглатывать добычу целиком, так и зубы тебе без надобности. Ленишься жевать – так изживай! Избавься от атавизма!»

«Разве это большие? – снисходительно усмехнулась бабушка. – Видела бы ты, какие зубы у драконов…»

Болтает, болтает, а фиолетового – ни в одном глазу. Я еще постояла над ним, послушала. Дышала ртом – на всякий воздушно-капельный случай. Даже на ботинок ему наступила и прошептала: «Ой, простите!» – он и бровью не повел.

Только не помогли эти тесные контакты третьего рода, тип оказался фантастически стоек и невозмутим и меняться лицом мне на радость не пожелал.

И тогда я обиделась. Не на типа – на того арбитра, который следит за всеми нами из своего прекрасного далека и определяет наметанным глазом: этот грешен, и этот грешен, а вон тот – свят. Вот бы в глаза ему посмотреть и спросить: куда ж ты, роба полосатая, смотришь? Тут человек сидит, битых полтора часа перед тобой распинается, а ты – ноль внимания! Или то, что у одного выходит как бессмысленный и даже опасный треп, у другого превращается в высокое искусство? Хотелось бы знать, где проходит граница между ними. Почему его «отнюдь» – это классика, а Антошкин «отстой» – болтовня. Ведь это же наш язык! Именно на нем мы разговариваем, думаем… За что же метить нас как проклятых? Мы не засохшие фиолетовые кляксы на страницах хрестоматий, мы сами страницы. Это по нам должны учиться школьники в наступающем веке!

В общем, я так разошлась, что еще пара минут – и довела бы себя до истерики. Ты знаешь, как это иногда случается. К счастью, пары минут у меня не оказалось: ночной сказочник наконец иссяк. Он сказал «Конец» и «Буду рад вновь встретиться с вами послезавтра в это же время» и отключил микрофон. Причем, если последняя фраза явно адресовалась слушателям, то этот «Конец» я приняла на свой счет. Его первый взгляд на меня надо было видеть! Я, конечно, довольно странно вела себя – по мнению Фрайденталя, – но все-таки не настолько. Он пялился на меня точно Иван-царевич на царевну-лягушку!

Когда мы с ним изображали у пульта пантомиму «Пост сдал! Пост принял!», он произнес только «О!», хотя можно было еще минут десять общаться в полный голос, пока в эфир несся пухлый блок накопившейся за полтора часа рекламы. Наверное, и впрямь иссяк сказочник. Правда, с минуту еще он разглядывал меня с головы до ног, как будто хотел пофлиртовать, но не мог вспомнить, как. В конце концов выдавил из себя банальный комплимент. «Цветете, – сказал, – как чайная роза!» Я не стала отвечать.

Он ушел, но не успела я занять мое бедное, натерпевшееся кресло, как явился Боровой. Я сразу поняла, зачем. Под звук нескончаемой рекламы он спросил напрямик:

«Марина. Тот диск, что я показывал тебе – последний диск «Ораликов» – ты его случайно не брала?»

Взгляд его был спокоен, но внимателен, и мне пришлось сделать вид, будто я целиком поглощена настройкой пульта, чтоб только спрятать лицо и не смотреть в глаза шефа. Известно, что все тайное становится явным, а уборщица из Дома Энергетиков подтвердила бы, что иногда это происходит мгновенно, поэтому я ответила уклончиво:

«Вы же помните, Геннадий Андреевич. Я вышла из кабинета раньше вас, и никакого диска у меня в тот момент не было».

«Да, я помню, – сказал Боровой и рассеянно потер брови. – Просто странно: куда он мог деться? В любом случае за железную дверь диск самостоятельно выкатиться не мог. Так что он где-то здесь».

На этом он закончил мыслить вслух и вспомнил о моем присутствии.

«Ладно, – сказал, – не бери в голову, готовься к эфиру. Диск мы найдем, не беспокойся».

Словом, больше напугал, чем обнадежил.

И тут в третий раз за ночь меня посетило ощущение неполного контроля над собственным телом. Мерзкое ощущение, похожее на то, что испытываешь, когда ставишь на поднос стопку тарелок, на нее – несколько вложенных друг в друга стаканов, добавляешь к ним пару блюдец, берешь поднос в руки и вдруг видишь, как верхняя часть стеклянно-фарфоровой конструкции начинает медленно клониться на сторону. И ты замираешь в оцепенении, поскольку все равно ничего не в силах изменить, и только вскрикиваешь, глядя на летящую на пол посуду, или начинаешь заранее реветь от бессилия.

Нечто подобное происходило и со мной. Умом я понимала, что сейчас сделаю какую-нибудь глупость – и не могла остановиться. На этот раз меня подвел язык.

«Погодите! – сказал он. – А Фрайденталь? Он же ушел не так давно. И я не уверена, но мне показалось, в руке у него было что-то, похожее на диск».

Шеф обернулся, уточнил:

«Вы уверены?»

«Нет, я же сказала, – повторил упрямый язык. – Но мне показалось».

Боровой с сомнением прищурился на меня, сказал: «Странно. Очень странно» и ушел, ничего больше не добавив. А я поднялась с кресла, подошла к двери и плотно прикрыла ее за ним – зеленой рукой!

В нашей студии нет окон и мощных светильников, поэтому здесь в любое время суток царит уютный полумрак. Но и в рассеянном свете настольной лампы я ясно видела, что мои руки не синие, а зеленые. Почему? Заглянуть в зеркальце я побоялась, мне хватило одного взгляда на руки, чтобы догадаться, что из более-менее царевны я превратилась в законченную лягушку. Но почему? Да, я солгала, и ложь моя была глупа и бессмысленна – учитывая, что у Фрайденталя на последние полтора часа не просто железное, а кевларово-титановое алиби и сотни тысяч свидетелей в шестидесяти четырех городах страны. Но откуда взялся этот чудовищный зеленый цвет?

Или арбитр зазевался и по ошибке показал не ту карточку? О, вот кого бы я без раздумий пустила на «Сейвгард» и «Камею»!

Когда это случилось, я жутко испугалась, и это еще мягко сказано. Хуже всего, что я не представляла себе, как буду объясняться с тобой. Особенно после той сцены, которую закатила вчера утром. К тому же времени на принятие решения было катастрофически мало – всего четыре с половиной минуты, пока не кончится реклама – и это сильно усложняло ситуацию. Одно я знала точно – оставаться и дальше в студии я не могла.

Хорошо, что паника не до конца парализовала мой мозг, и я догадалась позвонить Сережке. Ты его знаешь, он у нас отвечает за выпуски новостей. Несколько раз мне приходилось отдуваться за него в эфире, и я решила, что настал удачный момент отплатить добром за добро.

«Выручай, – попросила я, когда Сережка снял трубку. – Прикрой блоком».

«Циничная, ты тронулась? – ласково спросил он, а у самого голос хриплый, сонный. – Каким блоком? У меня эфир в шесть утра! Мне сегодня «Побудку» начинать».

«У тебя устаревшая информация, – сообщила я. – Твой эфир через две минуты».

«Ха-ха! – Он попытался рассмеяться, но вместо этого закашлялся. – За две минуты я из Скунсова до вас не доберусь».

«И не надо, – успокоила я. – Ты по телефону. Какие-нибудь новости».

«Какие новости… в два часа ночи?»

«Ночные! Просто потяни время. – Я взмолилась: – Ну пожалуйста!»

«До скольки?»

«До скольки сможешь».

«Сумасшедшая! А ты?»

«А я отступаю. Прикрывай отход. Все, готовность одна-двадцать четыре. Можешь пока прокашляться».

Я вывела сигнал с телефона на пульт и выставила на таймере минутную задержку. Сняла со стены шляпу – мне подарили ее на прошлый новый год, но до сих пор как-то не было случая донести ее до дома – чтобы хоть чуть-чуть прикрыть лицо. Ну, а потом, как настоящая партизанка, вдоль стеночки, через железный занавес – и мимо лифта, по темной лестнице – на улицу.

А там ночь, машин почти нет. Первые два таксиста от меня сразу шарахнулись, третий – когда дорогу стала объяснять. «Там до поворота, говорю, мимо кладбища…» У меня ведь даже зубы – вот, посмотри… Саш, ты что?!

Саш!!! Прости меня!

Жалкое, должно быть, жуткое и жалкое зрелище. Я отворачиваюсь и бурчу, уткнувшись лицом в дверной косяк:

– За что, глупая? За что простить?

– Не знаю, – признается она. – Но отчего-то же ты плачешь. Я не помню, чтобы ты раньше плакал… Нет, помню – один раз, когда…

Да, это правда, я давно уже не плачу от боли, от обиды, от жалости к себе. Наверное, я научился терпеть их еще в незапамятные времена, когда почти каждый день приходил из детского сада в испачканной рубашке, а мама негодовала: «Вас опять заставляли рисовать гуашью? Горе мое! Но почему всегда красной?» С тех пор я не плачу… практически никогда. Даже когда уходят близкие.

А вот теперь почему-то не могу остановить поток стыдных, горячих слез.

– Ну, тогда почему? – допытывается Маришка.

Я знаю, почему. Но разве об этом можно сказать словами? Пожалуй, можно, хватит и семи слов, а именно: «Господи», «как», «же», «я», «боюсь», «тебя», «потерять» и трех восклицательных знаков – для ровного счета. Но разве можно повторить их вслух? У меня не хватает решимости.

– Прости, пожалуйста, прости… – повторяет она и легонько бодает меня в плечо повинной головой.

– Прощаю, – смеюсь я. Она непроизвольно бросает взгляд на свою руку, и я быстро добавляю: – Но превратить тебя из лягушки обратно в царевну, боюсь, не в моей компетенции.

– Почему?

– Вспомни, – говорю, – что сказал самаритянин. – На самом деле я сам не помню, что он там сказал, но легко цитирую его со слов Игната Валерьева: – Просить прощения имеет смысл лишь у того, перед кем согрешил. Никто другой не вправе отпустить грех. А передо мной ты, слава Богу, чиста.

– У кого это, – напрягается Маришка, – я должна просить прощения?

– Давай попробуем разобраться, – предлагаю. – Если я правильно понял, твоя первая ошибка – то, что ты взяла без спросу диск из директорского сейфа. То есть, называя вещи своими именами, украла.

– Ничего подобного! – возмущается Маришка. – Я же только на время!..

– Все воры в конечном итоге берут на время. Даже те, кто в душе надеется жить вечно, – говорю и про себя поражаюсь, как легко, оказывается, быть немного жестоким, когда недавние слезы подсыхают на щеках, а в горле постепенно рассасывается горьковато-кислотный саднящий комок.

– Придется объясняться с Геннадием Андреевичем?

– Да, перед Боровым надо будет извиниться, а диск – вернуть. Где он, кстати?

– Подозреваю, в сумочке, на спинке моего студийного кресла. Теперь уже, наверное, бывшего моего.

– Не сгущай краски, – неудачно шучу. – Ты же не эквилибристка. Для тебя один раз оступиться – не смертельно. Правда, по моим подсчетам, оступилась ты сегодня минимум дважды. Но скорее всего… – Внимательно изучаю Маришкино лицо. – Да, скорее, все-таки трижды. Я, конечно, не художник, но мало-мало в цветовых палитрах разбираюсь. По долгу службы. Простое сочетание оранжевого и синего такого эффекта не дает. Сначала оранжевый надо разбавить желтым.

– В смысле?

– Зависть, – говорю. – Помнишь, ты первая сказала, что у зависти цвет одуванчика? – Я улыбаюсь. – По-моему, удачное сравнение. Несчастный цветок, растет где попало, никто за ним не ухаживает и никогда букет одуванчиков не купят за деньги. Из него плетут венки и готовят вино, а единственный близкий родственник женского пола непонятно, кем ему доводится: матерью или мачехой. Как тут не позавидовать другим, нормальным цветам?

Но Маришку не вдохновляет моя ирония.

– Зависть к кому?! – спрашивает она, и по тону ее вопроса ясно, что Маришка сама прекрасно понимает, к кому, только не хочет в этом признаться.

– К Фрайденталю, – объясняю очевидное.

– И перед ним извиняться?

Маришка поджимает губы, и мне приходится отвернуться: зрелище не для слабонервных. Будь я хоть трижды таксистом, самым взрывоопасным из бомбил, я бы такую пассажирку ночью в сторону кладбища не повез.

– Извини, – Маришка замечает мое состояние.

– Вот-вот. То же самое скажешь Максиму, только не забудь: искренне! Хотя особой логики я в этом не вижу. Зависть вообще самый непонятный из грехов. Если подумать, ну что Фрайденталю твоя зависть? Хуже ему от нее не станет, хоть обзавидуйся, а вот тебе… На всякий случай попробуй и перед собой извиниться.

– Окей, – вздыхает Маришка. – Попробую.

– Ну, а с третьим цветом все ясно. Лжесвидетельство. Хотя нет, не все. Не вполне понятно, перед кем за него каяться: тем, кто был введен в заблуждение, или тем, кого оболгали… Знаешь, что? На твоем месте я извинился бы перед обоими.

– Угу. – Узкие плечи опускаются, Маришка смиряется с неизбежным. – А по телефону можно?

– Нет. Не думаю. Придется лично.

– Но как я доберусь до работы – такая? – Маришка, скосив глаза, как что-то крайне неприятное рассматривает свое отражение. – Еще одну пешую прогулку я не выдержу. Таксисты от меня шарахаются, хоть сто баксов показывай. Разве что слепой повезет, но на нем я сама не поеду.

– А на зрячем, но не очень трезвом? – спрашиваю. – Поедешь?

– Ну… – Маришка задумывается. – Смотря кого ты имеешь в виду.

– Пал Михалыча, естественно. Во-первых, он к нашим разукрашкам привык, во-вторых, всегда на колесах. Придумай пока, как из подъезда выйдешь.

– Может, паранджу надеть?

– Ага! – киваю, набирая одиннадцатизначный номер. – Некоторые, особо верные жены так и поступают.

Пятый гудок обрывается на середине.

– Пааш! – тяну привычно.

Но, к моему удивлению, трубку снимает… хотя что там снимать?.. вынимает и раскладывает не Пашка.

– Приемная администратора, – сообщает приятный, но немного очумелый девичий голосок. – К сожалению, Александра Евгеньевича нет на месте, но вы можете…

– А Павел Михайлович, – перебиваю, – на месте?

– Ой! – вскрикивает оживший автоответчик. – Паша, тебя…

– Кто там? – хрипит Пашка.

– Соратник по парте, – бурчу.

– Сашка?

– Ну! – Ехидно интересуюсь: – Что, выспался? Ах, еще не ложился? Очень удачно! Слушай, твоя «БМВ»… Нормальное у меня произношение, себя послушай! Ладно, диктую по буквам: бульдозер, москвич, вольво… Да, да, три основных этапа технической эволюции. Короче, твоя тачка, которая с тонированными стеклами, на ходу? Ну, мало ли… Вдруг какая-нибудь трансмиссия полетит… Не обращай внимания, это я шучу. Настроение, говорю, хорошее. Слушай, а ты не мог бы, раз уж все равно не спишь…

– Будь проклята ревность, – сказал я или подумал вслух, но тихо, так чтобы не услышала Маришка, прислонившаяся сзади к моему плечу. Мы стояли у окна в неосвещенной кухне, выглядывали Пашку; и по нашим одинаково темным силуэтам на стекле было не разобрать, кто тут грешен, а кто просто немного более везуч.

Я не проронил больше ни слова, хотя мог бы много чего добавить на эту тему.

Например, я мог бы сказать, что ревность – худшее из чувств. У человека множество пороков: здесь и зависть, и гнев, и – куда ж от него денешься! – чванство, но при всей своей губительности для души каждый из них может нести с собой маленький, но положительный побочный эффект. Зависть может оказаться хорошим стимулом, чтобы прыгнуть выше головы и стать лучше того, кому завидуешь. Ярость как палку о двух концах можно перенаправить на себя, даже внутрь себя, чтобы избавиться от чего-то, мешающего жить. Гордыня заставляет нас постоянно следить за собой и «держать марку». И только ревность не несет в себе ничего положительного – если, конечно, вы не страдаете… пардон, не наслаждаетесь душевным мазохизмом в запущенной форме. Ревность полностью негативна. Черна, как засвеченная фотопленка.

Далее я мог бы сообщить, что если бы меня лично усадили за составление уголовно-цветового кодекса, я выбрал бы ревность, это мучительное сомнение в верности близкого человека, худшим из грехов. И всех неисправимых ревнивцев перекрасил бы в радикально-черный цвет. Не исключено, что нечто подобное подсознательно чувствовал еще Уильям Шекспир.

Она шепчет нам на ухо чудовищные подробности, рисует в воображении необычайно яркие сцены предполагаемых измен. И я безмерно благодарен греховедению доброго самаритянина уже за то, что оно в своей наглядности не оставит нам повода для беспочвенной, беспричинной ревности.

Ну, если не считать редких курьезов, подобных нынешнему… и вчерашнему. Да, пока что, увы, не таких уж редких. Но, я надеюсь, когда-нибудь мы привыкнем, натренируем глаз и научимся избегать забавных, а порой досадных недоразумений.

Так что я мог бы много чего добавить на эту тему, но не проронил больше ни слова. Только продышал на темном стекле полосу длиной в полметра и написал на ней пальцем – большими печатными буквами:

«БУДЬ ПРОКЛЯТА РЕВНОСТЬ!»

И плечом почувствовал, как Маришка кивнула.

А через несколько минут под окнами просигналила Пашкина «БМВ». Зеленая – как будто всю ночь изменяла своему хозяину с коллективом целого таксопарка.

ЦВЕТ ПЕРВЫЙ. КРАСНЫЙ

В ночь с субботы на воскресенье мне снилось что-то странное, навеянное отчасти воспоминаниями и переживаниями последней недели, отчасти – предчувствиями наступающего дня.

Во сне нам с Маришкой каким-то образом удалось вычислить адрес доброго самаритянина с точностью до подъезда, и основное действие разыгрывалось именно там, в подъезде мрачного старинного здания, а еще точнее – в лифте, таком же древнем и монументальном. Лифт был допотопной конструкции (с кабиной, заключенной в панцирную сетку, и двумя дверьми, которые не съезжались, а раскрывались в разные стороны), но чистенький и даже ухоженный… В углу, под начищенной медной пластиной с двумя рядами кнопок пустовал привинченный к полу стульчик лифтера. Лифтера в кабине не было, поэтому я с облегчением опустил на стульчик свою сумку.

С этой сумкой тоже не все ясно. С одной стороны, я держал ее в руке с самого начала – большую и тяжеленную спортивную сумку. И кажется, чем-то смутно знакомую, не исключено даже, что с надписью «Олимпийские резервы» на боку. Когда я избавился от ее тяжести, на моей правой ладони остался ярко-красный след от впившихся ручек. С другой стороны, следуя извращенной логике сна узнать о содержимом сумки мне полагалось только когда станет уже слишком поздно. То есть, строго говоря, не полагалось вообще.

В тот момент, когда мы с Маришкой вбежали в лифт, внутри уже находились Перри Мейсон и мисс Марпл, присутствие которых здесь и сейчас показалось мне вполне естественным. Правда, и они не выказали особого удивления при виде нас.

Мейсон, одетый в элегантный коричневый костюм в едва заметную полоску, приветливо кивнул мне и снял шляпу перед моей спутницей. Маришка выдохнула «Здрасьте», я молча несколько раз качнул головой. Мисс Марпл тоже не произнесла ни слова; она хранила на лице рассеянную улыбку, витая мыслью в доступных лишь ей эмпиреях, и только цепкий взгляд голубых глаз, скользнувший по нашим лицам, показывал, что появление наше не осталось незамеченным.

Я прикрыл тяжелую внешнюю дверь, попытался зафиксировать внутреннюю, но что-то не получалось, и Мейсон любезно пришел мне на помощь.

– Попробуйте в другую сторону, – посоветовал он.

– Ах, да, мы же в Лондоне! – неожиданно припомнил я. – Здесь у вас все не как у людей.

– Зато нигде в мире вы не найдете второй такой Бейкер-стрит! – недовольно подняла брови слегка задетая мисс Марпл.

Совместными усилиями нам с Мейсоном удалось совладать с непослушной дверью.

– Куда вам? – спросил он, занося руку над кнопками этажей.

Я замешкался, потому что, если честно, понятия не имел, куда нам. Первой сориентировалась Маришка.

Она мило улыбнулась и сказала: «Выше всех!», взглядом указав мне на кнопку восьмого этажа. Под ней в специальном прозрачном кармашке белела полоска бумаги с надписью «Д… Самаритянин».

– Восьмой, – сказал я, радуясь тому, насколько легко завершились наши поиски.

– А вам, миссис? – обернулся Мейсон к Марпл.

– Мисс, – поправила она.

– Прошу прощения, мисс. Так который вам?

– Зачем вы спрашиваете, если сами прекрасно знаете?

– Стало быть, нам с вами выходить раньше, – заметил Мейсон и приложил большой палец к кнопке с цифрой два в центре, но нажать не успел.

Оглушительно хлопнула входная дверь, и низкий мужской голос окликнул из темноты:

– Подождите! Не уезжайте без меня!

Вслед за этим послышалась тяжкая поступь и звуки прерывистого дыхания, и чье-то лицо смутной тенью мелькнуло в узком дверном окошке.

Когда новый пассажир ступил в кабину, всем находящимся в ней, включая меня, пришлось попятиться. Он был огромен и неуклюж, как бегемот. Черный костюм сидел на нем мешковато, хотя и был скроен точно по фигуре, а за толщиной щек скрывался истинный возраст незнакомца. С равным успехом ему можно было дать и сорок, и пятьдесят, и шестьдесят, и… на этом все-таки остановиться.

– Благодарю вас, – отдуваясь, сказал пятый пассажир. – Мне второй.

– Тоже спешите поздравить именинника? – поинтересовалась мисс Марпл и тут же получила назад свою бумерангом возвратившуюся колкость.

– Зачем вы спрашиваете, если сами прекрасно знаете?

Если внешность Перри Мейсона и мисс Марпл была знакома мне по телесериалам, то личность нового попутчика я угадал по цветку орхидеи, вдетому в петлицу.

– Должно быть, вы – Ниро Вульф? – с невольной улыбкой спросил я.

– Да, это я. Только, хоть убейте, не понимаю, что в этом смешного.

– Простите, сэр. Я не хотел вас обидеть.

– Вам и не удалось… Вы позволите? – спросил Вульф, обращаясь как будто к сумке, лежащей на стульчике. – Мне трудно долго поддерживать себя в вертикальном положении.

Он обвел присутствующих беспомощным взглядом, отыскивая хозяина багажа.

– Прошу вас.

Я вздохнул и с усилием оторвал сумку от стульчика. Мне пришлось отступить на шаг, чтобы Вульф смог занять освободившееся место. Немалый вес сумки качнул меня назад, при этом ее торец врезался в колени мисс Марпл. «Ой, простите!» – сказал я, отшатываясь в сторону, и еще раз повторил: «Ой, простите!», когда наступил на ногу Перри Мейсону. Ойкнуть в третий раз мне пришлось, когда во избежание новых жертв я с размаху опустил сумку себе на ноги.

– Ничего страшного, – отозвался Мейсон, разглядывая пыльный отпечаток моей подошвы на начищенном ботинке.

Мисс Марпл ничего не сказала, только сильно покраснела лицом.

Вульф, не поднимая головы, нащупал кнопку второго этажа, где-то высоко над нами взвыли потревоженные механизмы, пол кабины качнулся, и лифт плавно потащился вверх.

– Забавная ситуация, леди и джентльмены, – усмехнулся Перри Мейсон. – Пять персонажей известнейших детективных романов якобы случайно собираются вместе. Вам это не напоминает излюбленный прием зашедшего в тупик романиста – запереть всех героев в одном лифте и обрубить трос?

– Нам – нет, – ответила Маришка. – Мы же не герои известнейшего детективного романа.

– Ах, не скромничайте, душечка! – тепло улыбнулась мисс Марпл. – Мисс циничная Мэри и ее супруг Алекс, если не ошибаюсь? Перри! – Она обернулась к Мейсону, ища поддержки.

– Кто же не знает Мэри и Алекса! – охотно подтвердил тот, и даже неповоротливый Ниро Вульф приподнял подбородок на одну восьмую дюйма, чтобы взглянуть на нас из-под прищуренных век.

– Героев последнего детективного романа? – презрительно фыркнув, спросил он.

– В каком это смысле последнего? – уточнила Маришка.

– Не в плане качества, – сверкнул зубами Мейсон. – Просто после событий, описанных в романе о вас, писать новые детективы стало как-то…

– Бессмысленно, – подсказала мисс Марпл.

– А-а… И кто автор? – спросила Маришка.

– Некто Валерьев. То ли Айван, то ли Игнат… – Последнее имя мисс Марпл также удалось исказить, сделав ударение на первом слоге. – Ах, эти загадочные русские имена!

«Ай да Игнат! Быстро подсуетился, – восхитился я. – Однако, как медленно тащится лифт. Едем почти минуту, а до второго этажа так и не добрались».

От нечего делать я стал глазеть по сторонам и вскоре уткнулся взглядом в надпись на стене. Прокарябанная в полированной обшивке кабины гвоздиком либо ключом она не вязалась с общей опрятностью лифта и не соответствовала ситуации в целом.

«Ну что, задохлик, дождался?» – с удивлением прочел я.

Ниже, под надписью мелкими скачущими буквами была процарапана подпись.

«Суперби…» – успел разобрать я, прежде чем погас свет.

– Ну вот, началось! – с нервным возбуждением воскликнул Мейсон.

Однако, вопреки высказанным опасениям, трос выдержал. Лифт дернулся с коротким крякающим звуком и остановился.

Когда несколько секунд спустя восстановилось освещение, лифт так и остался стоять, вернее сказать, висеть между первым и вторым этажом, а вот меня в нем уже, как сказала бы какая-нибудь стареющая леди в очереди за просроченными йогуртами, «не стояло».

Я испытал непривычное двойственное чувство, проще сказать, раздвоился. Мое скрюченное тело осталось лежать на полу, в то время как остальная моя часть, с которой я в тот момент себя отождествлял, каким-то образом начала воспарять над ним.

Пользуясь фрейдистской терминологией, если тот, кто лежал внизу, был я, в таком случае то, что смотрело на лежащего сверху вниз, представляло собой не что иное как пресловутое «сверх-я». Примерить к себе ярлык «оно» у сверх-меня не повернулся язык… которого, кстати, и не было.

Как выяснилось вскоре, моя новая сущность отнюдь не являла собой всепроникающую бестелесную субстанцию, каковой принято считать человеческую душу. Достигнув потолка кабины, сверх-я пребольно ударился об него затылком, и сверх-мое вознесение на этом оборвалось.

Зависнув под потолком, беспомощный и неподвижный, не имеющий возможности даже почесать ушибленное место, сверх-я стал наблюдать за происходящим внизу.

Итак, тело мое в нелепой позе лежало на полу, Маришка стояла на коленях и обеими руками прижимала к груди мою голову, а Перри Мейсон сочувственно поглаживал ее по плечу.

– Позвольте мне, мисс, – сказал он и склонился надо мной, пытаясь нащупать пульс на запястье.

– Я… миссис, – дрожащим голосом произнесла Маришка.

– Теперь уже мисс, – констатировал Мейсон. – Я сожалею. – Он выпустил мою руку, которая стукнулась об пол и вытянулась вдоль тела пресытившимся удавом. – Вы не поможете мне перевернуть его на спину?

Когда меня перевернули, из уст Маришки вырвался крик. Сверх-я тоже закричал бы, если бы имел, чем.

Я был мертв. Окончательно и необратимо. В тусклом свете лампочки, беспрепятственно проникающем сквозь сверх-меня, сверкнули драгоценной инкрустацией рукоятки трех кинжалов, торчащих из моей груди. Крови из ран натекло на удивление мало, но и без нее мой диагноз не вызывал сомнений, поскольку лезвия как минимум двух кинжалов вонзились мне точно в сердце.

Мейсон вскочил на ноги и рванул на шее узел галстука.

– Идеальное убийство! – воскликнул он. – Нужно немедленно вызвать…

– Кого? – усмехнулась мисс Марпл.

– Не знаю. Полицию. Хотя бы лифтера. – Адвокат несколько раз дернул за цепочку серебряного колокольчика с надписью «Вызов».

– Бесполезно. Лифтеру сейчас не до вас. Он на праздненстве, вместе с остальными. Прислушайтесь.

– Веселятся! – зло обронил Мейсон, глядя куда-то вверх, откуда в кабину лифта проникали звуки заунывной скрипичной мелодии. – Но что же делать нам?

Не можем же мы провести целую ночь в одном помещении с… – Он посмотрел на мое распростертое тело.

– С кем? – уточнила невозмутимая мисс Марпл. – С убитым или с убийцей?

– С обоими!

– Стало быть, версию о самоубийстве вы не рассматриваете… – Старушка скользнула задумчивым взглядом по кинжалам в моей груди.

– Не любите застревать в лифте – ходите по лестнице! – заметил Ниро Вульф со знанием дела – Самоубийство – бред. При должной сноровке можно нанести себе смертельный удар кинжалом в сердце, но не три раза подряд! Мы имеем дело с убийством, господа. Идеальным, как верно заметил Перри. Убийство в запертом лифте! – Он пошевелил губами, смакуя последнюю фразу. – Этот случай так и просится на страницы учебника по криминалистике. Предлагаю, покуда не явится полиция или кто-нибудь, кто вытащит нас отсюда, не тратить время попусту, а заняться тем, что мы лучше всего умеем делать – расследованием преступления. Но сначала нужно решить, кто из нас его возглавит.

«Естественно, я» – заявила мисс Марпл и мотивировала правильность такого решения тем, что во-первых, из всех присутствующих она обладает наибольшим опытом по части расследования «убийств в замкнутом пространстве», а во-вторых, в силу своего пола и возраста никак не может быть причислена к списку подозреваемых.

«Отчего же?» – возразил Мейсон и ткнул обвиняющим пальцем в рукоятку кинжала, который, по его мнению, и не кинжал вовсе, а дамский стилет, которым легко могла бы воспользоваться даже такая немощная ископаемая старушенция, как… овых, разумеется, среди присутствующих нет, милая леди.

И он запечатлел на руке мисс Марпл почтительный поцелуй, попутно проверив ее на наличие следов крови.

«Если уж исключать кого-то из списков, так это меня, – заметил Ниро Вульф. – Я вне подозрения, поскольку нанести три колотых раны за те несколько секунд, пока не было света, – задание для меня, увы, невыполнимое. – Он вздохнул так, что в герметичной лифтовой кабине заметно упало давление, а сверх-я едва не начал планирующий полет в сторону пола, и закончил: – Боюсь, за это время я не успел бы даже моргнуть».

«Но ведь вы могли иметь сообщника», – напомнила мисс Марпл, опасливо отодвигаясь в угол кабины.

Начались стихийные прения, в ходе которых Перри Мейсон несколько раз, забывшись, принимался кричать, что «это не существенно, не имеет отношения к делу и противоречит практике перекрестного…», пока кто-нибудь не напоминал ему, что он не на допросе. Пока.

Мисс Марпл обвинила Мейсона, вспомнив, каким взглядом тот наградил потерпевшего, отдавившего ему ногу. «Да за один такой взгляд, – сказала она, – во времена моей молодости…» «Сжигали на костре? – сардонически расхохотался адвокат. – Или, того хуже, распинали на кресте? " – и немедленно выдвинул встречное обвинение. Отдавленная нога – пустяк по сравнению с ударом тяжелой сумкой по подагрическим коленям. Кстати, именно в тот момент мисс Марпл имела возможность почувствовать, что находится в сумке. Судя по весу, возможно, что-то ценное – золотые слитки или… коллекция старинного холодного оружия! Эта версия, заметьте, проливает свет на происхождение загадочных кинжалов.

Конец двустороннему обмену филиппиками положила Маришка.

– Хватит! – крикнула она так громко, что даже скрипка этажом выше на некоторое время прекратила свое траурное пиликанье. – Перестаньте паясничать! Вы все убили его! Втроем. Каждый из вас взял в руки кинжал и вонзил… прямо в сердце. И не надейтесь обмануть меня. Вас выдают лица. Красные, как маска палача.

К концу речи ее крик сошел на шепот, приглушенный не сдерживаемыми более рыданиями.

Напряженную, мертвую тишину, повисшую после ее слов, нарушило сдержанное покашливание Ниро Вульфа.

– Прошу прощения, леди, вы слишком расстроены сейчас, но попробовали бы вы при весе в двести пятьдесят фунтов взбежать вверх по лестнице и при этом не покраснеть. Здесь душно и жарко, к тому же Мисс Марпл, например, заметно взволнована, что в нашем возрасте часто сопровождается притоком крови к лицу. У бедняги Мейсона, если не ошибаюсь, типичный приступ клаустрофобии.

– Да… – признался адвокат и обвел мутным взглядом тесное пространство лифта. – В замкнутом помещении… в компании с покойником я чувствую себя… словно заживо погребенным!

– Придите в себя, Перри, – призвал Вульф и вновь обратил свое внимание на Маришку. – Так что ваше сравнение с маской палача при всей своей выразительности лишено каких-либо оснований. Тем более, что, как вам наверняка должно быть известно, никакого убийства не было.

– Как это? – опешил Мейсон и посмотрел на меня как Иисус на Лазаря. Похоже, надеялся, что я сейчас подмигну ему и поднимусь с пола, извлекая из груди бутафорские кинжалы.

– То есть, оно, разумеется, имело место, раз уж у нас на руках труп, – поправился Вульф, – но совершено было не здесь и не сейчас. К этому выводу я пришел, наблюдая за вашей, мистер Мейсон, пикировкой с мисс Марпл. Выяснилось, что у вас с ней начисто отсутствует мотив для убийства… равно как и чувство юмора. А поскольку про себя я точно знаю, что в жизни никого не убивал, хотя, каюсь, несколько раз был довольно близок к этому, то круг подозреваемых сузился до одного человека. Вот этой юной мисс. Или, как она себя упрямо называет, миссис… И тут я задал себе вопрос: способна ли эта милая изящная девушка справиться со здоровым сильным мужчиной, пусть даже не ожидающим нападения? Так, чтобы, стоящие рядом ничего почувствовали, не услышали ни звука борьбы? И однозначно ответил: нет.

Ниро Вульф несколько раз в задумчивости втянул и выпятил пухлые губы, затем продолжил:

– Убийства, по крайней мере, в настоящий момент, не было. Была инсценировка убийства с целью скрыть следы прошлого преступления. Моя версия такова. У покойного был брат-близнец, который и совершил убийство, уподобившись библейскому Каину. Мотивация преступления мне неизвестна и на данном этапе расследования не слишком важна. Вероятнее всего, совершено оно было не без помощи присутствующей здесь юной особы. Далее, чтобы замести следы, соучастники придумали хитроумный трюк. Они воспользовались приглашением на ежегодную вечеринку у Шерлока, где, как вам известно, собираются все, кто внес хоть сколько-нибудь заметный вклад в борьбу с преступным миром. Причем преступники принесли с собой упакованный в сумку труп. Полагаю, их первоначальный план был прост и не лишен своеобразного остроумия. В то время, пока мисс Мери будет привлекать всеобщее внимание, создавая себе алиби, мистер лже-Алекс, напротив, постарается найти уголок поукромнее, чтобы там извлечь труп из сумки, после чего незаметно исчезнет с вечеринки. Таким образом мисс Мери оказывается вне подозрения, заручившись показаниями десятков авторитетнейших свидетелей, брат покойного – тем более, поскольку о его присутствии на вечере никто вообще не догадывается. И только бедный сэр Алекс…

– Просто и цинично. – Голубые глаза мисс Марпл сузились в холодном прищуре. – Вполне в духе Мэри.

– Но случайная остановка лифта подтолкнула преступников к мысли начать действовать раньше, – продолжил Вульф. – И тут я не могу не отдать должное их ловкости и хладнокровию: ведь подмена была произведена буквально на наших глазах!

– Вы хотите сказать, – заговорил Мейсон, – что в данный момент убийца…

– Находится здесь, – заключил Ниро Вульф и ткнул носком ботинка в край сумки, повысив при этом голос: – Вылезайте, молодой человек, все кончено!

Внутри что-то перекатилось и глухо громыхнуло.

– Давайте откроем и посмотрим, – предложил Мейсон.

– Только будьте осторожны, – предостерег Вульф.

– Не беспокойтесь. С живыми преступниками я умею обращаться. Однако, какой странный замок…

Не без труда Мейсону удалось расстегнуть молнию на сумке, но сдержать удивленное восклицание при виде ее содержимого адвокат оказался не в силах.

– Господи! – вырвалось у него.

– Что там? Что?

Все четверо участников действа склонились над раскрытой сумкой.

На дне ее лежало зеркало. Огромное овальное зеркало в массивной бронзовой раме. Лица любопытствующих отразились в нем – четыре красных лица. И самым красным было Маришкино.

– Это от слез, – будто оправдываясь, пролепетала она. – Оно всегда краснеет, когда я реву. – И растерла влагу по щеке огненно-алой ладонью.

На этом месте я проснулся.

…И как продолжение кошмара в багровых тонах увидел прямо над собой заплаканное Маришкино лицо. Немного покрасневшее, но в меру. Не смертельно.

Я вздрогнул и спросил негромко, хотя в первое мгновение очень хотелось закричать:

– Ты чего? – Недоверчиво потрогал свои ресницы. Сухие. – Я кричал во сне?

– Нет. Не слышала. – Маришка уронила голову мне на грудь. Пожаловалась: – Мне приснилось, что тебя убили. Представляешь? Я ничего не помню, только какие-то люди, и… очень тесно или темно. Да, тесно, а потом – хлоп! – темнота и… И все. А ты лежишь на полу – весь такой… неживой.

– И ты из-за этого так расстроилась? – Я прикрыл ладонью ее плечо.

– А надо было обрадоваться? – Она приподняла голову ровно настолько, чтобы взглянуть на меня одним обиженным глазом, и тут же снова зарылась лицом в одеяло. – Не смотри! Я страшная.

– Я знаю… – успокоил я. – Но лить слезы из-за какого-то сна… Присниться, знаешь, много чего может. – И на всякий случай решил пока не посвящать Маришку в обстоятельства собственного сна, который как назло запомнил во всех красочных подробностях.

– Слушай, – помолчав, сказала она. – Давай сегодня никуда не пойдем.

– Почему? – удивился я. И, не дожидаясь ответа, возразил: – Да нет, невозможно. У меня на сегодня стрелок забито – больше, чем в часах с секундомером.

– Я боюсь, – призналась Маришка и сильнее прижалась ко мне.

– Да чего, глупая? Назови хоть одну рациональную причину.

Маришка подумала с минуту и назвала целых шесть причин.

– Пустословие – я. Ложь – уборщица. Равнодушие – писатель. Прелюбодеяние – ладно, замнем… Зависть, воровство – я, и снова я. – Тяжелые слова срывались с ее губ, как пункты обвинения. – И цвета: фиолетовый, синий, голубой, зеленый, желтый, оранжевый. Разве не видишь? Нас как будто провели по радуге задом наперед. Остался только красный. Убийство.

Могла бы не напоминать! Календарик на первый год новой, самаритянской эры и так стоит перед глазами, как впечатанный.

Произнес про себя: «Фазан сидит где знать желает охотник…» Каждый? В самом деле, пугающее совпадение.

Незваные мурашки пробежали по спине от левого плеча к правому.

– Ты чего дрожишь?

– Я не дрожу, я думаю.

– О чем?

– Неужели так будет? – Чтобы лучше мечталось, я закрыл глаза. – Неужели скоро ничего тайного не останется? Одно явное. И… не мы, конечно, но, допустим, наши дети уже смогут по внешнему виду преступника легко восстановить картину преступления? Определить степень вины.

– Ну, наши-то вряд ли, – усомнилась Маришка, и я мысленно похвалил себя за то, что так ловко увел разговор в сторону от мрачной темы. – Вот Пашкины… У них что-то такое должно быть в генах по определению заложено.

Я усмехнулся, вспомнив, как «наш человек в милиции» уже и трубку к уху поднести не может без помощи секретарши, и поделился соображениями:

– Он, кстати, сильно продвинулся в этом плане. В смысле будущих детей.

– Не он один… – загадочно произнесла Маришка. И повторила, наверное, для тупых: – Не он один…

– То есть? – Я почувствовал себя тупым в квадрате. В эдаком двумерном, приплюснутом кубе.

– Через неделю спроси, – посоветовала она, чем ввергла меня в состояние окончательного недоумения.

– А… – открыл рот я.

Но Маришка уже перегнулась через край кровати, отыскивая тапочки…

Очередное воспоминание подкараулило меня, когда я, склонившись над раковиной в ванной, разглядывал себя в зеркало. И застигло врасплох: с бритвой в правой руке и с перемазанным белой пеной подбородком.

Такое уже было, вспомнил я. Давно. Не на заре, как это принято говорить, наших отношений, но и немногим позже. Скажем, в первые минуты после рассвета.

Маришка тогда тоже проснулась в слезах. И не одна… Мы проснулись посреди ночи оба – не сговариваясь, одновременно, с одинаковыми мокрыми полосками на щеках. Именно этот случай имела в виду Маришка, когда пару дней назад сказала, что не помнит, чтобы я плакал раньше. Кроме одного раза…

Мы лежали рядом в темноте и спрашивали друг друга. Ты чего? А ты чего? Ну ладно, сдалась первой Маришка, мне вдруг стало так страшно, оттого что…

Оказалось, даже полная тоскливой нежности мысль, проникшая в наши сны, была одна на двоих. Пессимистическая установка на неудачу. Вдолбленная уверенность, что за все в жизни надо платить. Желательно заранее. А в идеале – только платить, и ничего не требовать взамен.

В общем, оба мы опасались, что ТАК ХОРОШО НЕ МОЖЕТ БЫТЬ ДОЛГО!

Однако ведь смогло…

Я ободряюще улыбнулся отражению в зеркале, такая у него была глуповатая растерянная физиономия. Мой двойник ответно дернул щекой и вскрикнул от слабой, но неожиданной боли. Слишком уж острые стали выпускать бритвы; моргнешь не вовремя – останешься без уха!

Одинокая красная капелька лениво выглянула из свежего пореза, коротко разбежалась вниз по щеке и плюхнулась точно в сток раковины. Кап!

Я поморщился и закончил бритье, не отвлекаясь на посторонние мысли.

В четверг, на обратном пути после утомительной «покаянной» поездки к Маришке на работу, мы попросили Пашку притормозить у ближайшего к дому супермаркета. Пашка с радостью притормозил и начал посапывать, уронив многострадальную голову на баранку, раньше чем мы успели выйти из машины. Сказывалась бессонная ночь, выпитое «Клинское» и прочие мероприятия.

Из магазина мы вышли спинами вперед, невидимые из-за горы пакетов с продуктами. Наверное, кому-нибудь со стороны могло бы показаться, что мы таким образом готовимся пережить длительную осаду. На самом деле, примерно так оно и было.

На работе Маришке дали две недели отдыха, причем с сохранением содержания. Впрочем, насчет сохранения я не вполне уверен, может, он просто «спаси и сохрани» бормотал, Геннадий свет Андреевич, только очень неразборчиво. Он бы и на месяц ее отпустил без вопросов, их не по фигуре пугливый директор. Хорошо еще, в обморок не грохнулся, когда Маришка решительным жестом швырнула на стол свое сомбреро. А то откачивай его потом. На такую тушу нашатыря нужно, как минимум, пол-литра.

Фрайденталь, когда его отыскали, оказался смелее. Даже пошутил невесело: «Жаль, я-то думал, вы – русалка…»

В общем, общаться после такого ни с кем не хотелось, особенно Маришке. Даже с незнакомым человеком. Даже в очереди за хлебом. Не за себя неспокойно – за окружающих. Мало ли… Не хотелось заражать кого попало непонятно чем. Не станешь же по улице таскаться в марлевой повязке. Да и поможет ли?

Так что все время со второй половины четверга по воскресный полдень я никаких личных контактов ни с кем не имел. Кроме, разумеется, Маришки, с которой мы и так в одной лодке. «Инфекция к инфекции», как тактично выразилась она.

Все примечательные случаи бесконтактного общения с внешним миром свелись за этот период к двум телефонным звонкам и одному письму, доставленному электронным почтальоном.

Признаться, письмо меня особенно позабавило. Оно пришло ночью в пятницу – так поздно, что, скорее, это была уже суббота.

Я как раз закончил рисовать баннеры для одного мелкого заказчика (да и баннеры были не ахти какие крупные, так, кнопки, а не баннеры) и завел модем, чтобы перегнать файлы на нужный сервер. Но прежде чем запустить процесс, бросил быстрый извиняющийся взгляд в сторону покинутого супружеского ложа.

– Аплоад? – понимающе донеслось из-под приподнявшегося домиком одеяла.

Я, наверное, покраснел – не от кровожадных мыслей, а от мгновенной вспышки раскаяния – и пообещал шепотом:

– Я недолго. Ты спи пока.

Однако, покончив с заказом, я не сразу отключил модем. Сперва проверил почту, в которой, кстати, на первый взгляд не обнаружил ничего, кроме безадресной навязчивой рекламы. Четверо из почти двух десятков анонимных авторов предлагали мне быстро и радикально похудеть, сбросить лишние фунты, двое – наоборот, увеличить отдельные части тела. Еще человек десять в одних и тех же выражениях расхваливали собственного сочинения методику, позволяющую за два месяца стать миллионером – не подозревая, наивные, что если бы каждый из них вместо бесполезного письма прислал мне, допустим, доллар, я давно бы им стал.

В общем, я уже подумывал, не вникая, отправить всю эту груду спама прямиком в корзину, когда заметил смутно знакомый адрес – admin@holodilnik.ru. И далеко не сразу сообразил, что меня с ним связывает.

«Неужели надеются вернуть себе еще и аванс? – мелькнула мысль. – Вот была бы наглость!»

Однако, по стилю новое послание разительно отличалось от предыдущего. Во-первых, оно было написано не клинописью, а на вполне читабельном русском, во-вторых, изменился сам тон письма.

«Дорогой Александр! – Так высоко оценили меня жертвы эдипова торгового комплекса. – Нам, администраторам сайта www.holodilnik.ru, и в особенности его посетителям очень понравилось Ваше неожиданное дизайнерское решение со сменными холодильниками. Мы тоже считаем, что бытовую технику нужно менять как можно чаще. (Смайлик, улыбающаяся рожица)

Кстати, по поводу последнего холодильника (со скрипучей дверцей) на нашем форуме разгорелись ожесточенные споры. Посетители не могут прийти к общему мнению относительно марки аппарата. «Зил» это или все-таки «Ока»? Голоса разделились примерно поровну, так что простым голосованием проблему не снять. (Второй смайлик) Поэтому, пожалуйста, разрешите наши сомнения, сообщите, какую марку Вы сами имели в виду, когда создавали свой шедевр. Не дайте сгореть во флейме! (Смайлик с размазанной на полстроки улыбкой)»

Дальше, после подписи шел короткий постскриптум. Всего пара строк, написанных как бы между прочим, но именно они показались мне наиболее интересными.

«Мы приносим свои извинения за небольшое недоразумение, возникшее при оплате Ваших услуг. Пусть оно вас больше не тревожит. (Заключительный смайлик)»

«Пусть оно вас больше не тревожит», – внимательно перечел я. Копирайт – Пушкин. Только не «оно», а «она».

Первым делом я наведался в свой электронный кошелек и обнаружил там полностью проплаченный заказ плюс пятьдесят зеленых неизвестного происхождения.

Премиальные? Однако, быстро же они добрались до сморщенного карлика номер четыре! Десять тысяч посещений за четыре дня… Чует сердце, не обошлось тут без накрутки.

Я написал администратору холодильников вежливый ответ, в котором посоветовал успокоить разгоряченных фанатов «Зила» и «Оки». Проиграли обе команды, так как я лично под «шедевром» подразумевал свою старенькую «Юрязань». При желании могу сообщить дополнительно габариты модели, объем холодильной камеры и морозилки, примерный возраст и прочие тактико-технические характеристики.

Так нашла свое неожиданное завершение история с анимированным холодильником.

Теперь о звонках. Первым, поздно вечером в субботу, позвонил Игнат. Его звонок отвлек меня от важной миссии по освобождению Земли от инопланетных захватчиков. (Признаться, после того, как расстрелял из гранатомета первого монстра, я внимательно посмотрел на свои пальцы, самозабвенно гоняющие мышку по эргономичному коврику. Но нет, оказалось, что убийство нарисованного пришельца, совершенное ради защиты родины, грехом не считается.)

Я ответил «Да», не дослушав вежливого писательского:

– Прошу прощения, это Александр?

– А это, – предположил я, – санитар душ?

И безо всякой последовательности вспомнил вдруг душ в нашей старой общаге. В который приходилось ходить со своими лампочками, потому что разбивали, и пассатижами, потому что не было краников. Зато каждый вторник в душе устраивали санитарный день; тогда на двери душевой появлялся листок с объявлением «Санитар. Д.» или просто «Сан. День». И Маришка шутила: по всей стране вторник, а у нас в душевой – воскресенье. Иначе говоря, сандей.

– Извини, что? – спросил я, когда воспоминание отхлынуло и реальность вернулась в прежние границы.

– Я спрашиваю, случилось еще что-нибудь за эти четыре дня? – терпеливо повторил Валерьев. – Из интересующей нас области.

– О! – сказал я. – Чего только не случилось!

– А поподробнее?

– Это займет время, – предупредил я. Однако, без напряжения уложился в пять минут.

Игнат по обыкновению слушал внимательно, не перебивая. Только пару раз, когда в трубке раздавался все заглушающий рев стартующего самолета, громко просил повторить. Наверное, звонил из таксофона неподалеку от дома.

– Значит, основных выводов три, – подытожил он по окончании моего краткого изложения. – Вывод первый: наказываются не только проступки, но и помыслы. И это, в принципе, понятно. Как написано в одной книге, если ты взглянул на женщину с вожделением, то уже грешен, ибо прелюбодействовал с ней в мыслях своих. Вывод второй: если ты совершил несколько разных грехов, их цвета смешиваются. И, наконец, главное открытие недели: это передается. Хотя и неизвестным нам способом.

– Угу, – подтвердил я. – Так ты собираешься на завтрашнюю проповедь?

– Теперь уже точно. – Игнат помедлил, прежде чем признаться. – Знаешь, я, наверное, напишу обо всем этом книгу.

– С цветными картинками? – улыбнулся я и напомнил: – Ты же про тоталитарные секты собирался писать.

– А разве это не секта? С главным сектоидом во главе.

– Пока что-то не заметно. Контролировать нас никто не пытается, в иерархическую пирамидку не выстраивает. Что там третье было? Да, в рамках какой-то там идейки не замыкает.

– Как ты думаешь, – спросил писатель, – организации какого типа получаются самыми жизнеспособными и эффективными?

– Какого?

– Никакого! – огорошил ответом Игнат. – Или, если угодно, самоорганизовывающегося. Только объединения людей, возникающие стихийно, как правило, вокруг какой-либо идеи, с неявной системой управления, основанной на добровольном подчинении, имеют шанс просуществовать тысячелетия. И примером тому – большинство мировых религий.

– Религий?.. – улыбнулся я. – Надеешься написать новое «Откровение» в духе Иоанна Богослова? Какой-нибудь «Апокалипсис-2», записки уцелевшего? «Миссия мессии – замесить месиво», так чтоб остальные потом две тысячи лет расхлебывали?

– Почему нет? Есть версия, что Иоанн вел свои записи с натуры. Сам он говорит, что, наблюдал за событиями, описанными в «Откровении», «пребывая в духе».

– Интересно, что бы он написал, пребывая не в духе. Я бы почитал…

– Ты вообще в курсе, что такое эсхатология? – спросил Игнат. Похоже, его немного раздражал мой шутливый тон.

– Наука о грехе? – подумав, предположил я.

– Не только. В глобальном смысле – о конце света. И начале нового.

– Ладно, – вздохнул я, глядя в черноту за расшторенным окном. – Что-то и вправду уже темно, спать пора. До завтра. Место встречи прежнее: малый концертный, третий ряд.

– До завтра, – попрощался вестник грядущего конца света. – Если оно, конечно, наступит.

Ну разве может после таких разговоров присниться что-нибудь хорошее?..

Вторым позвонил Пашка. Не слишком рано, как стало модно в нашем кругу в последнее время, а без малого слишком поздно. Мы уже собирались выходить; я треножил себя, пытаясь вдеть обе ноги в одну штанину, а Маришка дожидалась меня в прихожей в полной амуниции и в нетерпении ковыряла подковой паркет. Подковка, естественно, украшала каблук полусапожка.

– Сааш! – привычно позвал Пашка.

– Нуу, – откликнулся я, пренебрегая традициями. – Чего тебе?

– Я не вовремя?

– Как всегда, – буркнул я. – Ладно, говори, что хотел. Только быстро. Считай, что звонишь в Австралию.

– Через роуминг? Идет, – на лету ухватил Пашка и сразу перешел к делу: – Слушай, что означает, когда у человека морда становится цветом, как мандарин?

– Желтуху, – предположил я. – Или это не у тебя?

– Нет. У одного парня из отдела.

– Тогда взятки берет.

По отношению к Пашке такая версия у меня никогда бы не возникла.

– Взятки?.. – В Пашкином голосе сквозило сомнение.

– Ну, или зажигалки у коллег тырит. В общем, нечист на руку.

– Ага. Так я и думал, – обрадовался Пашка. – Было у меня одно смутное подозрение…

– Какого рода? – Полюбопытствовал я, но, уловив затылком Маришкин закипающий взгляд, быстро добавил: – Только коротко. Как будто с Марсом разговариваешь.

– Вообще-то это не для разглашения, но раз уж вы на Марсе… Значит так, – сказал он, и я автоматически прочертил в уме первую палочку. Которая так и осталась одна-одинешенька, потому что Пашка, хоть и был заметно возбужден, до конца рассказа ни разу не произнес «значит» или «эт самое». – Мы с этим парнем изымали сегодня партию драгмета.

– Крупную?

– Ужасно. Пять граммов с четвертью. Он взвешивал, я фиксировал.

– Преступников? – оживился я. – Наручниками?

– Нет, данные в протоколе. Потом, в конторе уже, перевесили конфискат, так положено. Сравнили с запротоколированным весом…

– И получилось меньше?

– Нет, – рассмеялся Пашка. – Больше. Почти на полграмма. Сделали контрольный замер на других весах, оказалось на полтора грамма меньше.

– Может, весы неисправные?

– Наши тоже так предположили. А потом я понаблюдал за Мандарином… Самое смешное – мы всегда его так дразнили, у него предки из Китая и замашки соответствующие. Так вот, смотрю, а он лицом все желтеет, желтеет, будто спелой корочкой покрывается. В общем, позвонили соседям из «ноль-три», увезли его. А потом я подумал: что, если эта штука, этот гипновирус самаритянский от тебя передался мне, а от меня уже дошел до Мандарина? Что, если он зарумянился оттого, что присвоил грамм-полтора конфиската?

– А что этот мет– настолько драг? – поинтересовался я.

– Угу. На столько, на полстолько и еще четверть столько. За один грамм в какой-нибудь цивилизованной стране можно купить пару машин вроде моей, только новых.

Я присвистнул. Из коридора немедленно послышалось холодное: «И кто из нас после этого пустослов?» Маришка все-таки закипела. Как чайник – по свистку.

Я обернулся к ней, состроив мину покислее, и сделал пару вращательных движений носом, дескать, уже закругляюсь.

Сказал в трубку:

– Понятно. А от меня ты чего хочешь?

– Совета. У тебя же больше опыта в этом вопросе. Просвети, как это лечится?

– Покаянием. Очищение через покаяние, слыхал?

– Это я помню. Ты скажи, перед кем каяться Мандарину? Не перед контрабандистами же!

– Не знаю, – задумался я. – Каяться всегда нужно перед тем, кому навредил. Этот металл, он по закону кому принадлежит?

– Наверное, государству.

– Вот пусть перед государством и кается. Только искренне.

– Каким образом?

– А мне почем знать? Для начала пусть напишет чистосердечное признание.

– Идея! – восхитился Пашка. – Выходит, тот план, что я тебе с пьяных глаз набросал, сам собой воплощается! Украл – и сразу морда оранжевая. Везут сначала в Склифосовского, а когда не помогает – к нам. А уж мы этому мазурику, мздоимцу, уклонисту от налогов устроим очищение через пост и отсидку. Удобно как! Я одного не понимаю: кто отпустит грехи убийце?

– Получается, никто, – подумав, ответил я. – Ведь тот, кому он навредил, уже не в состоянии.

Пашка замолчал надолго – центов на пять, даже с учетом льготного воскресного тарифа. Потом спросил:

– А если бы это я кого-нибудь… по долгу службы? Мне что, до самой смерти не отмыться? А что будет с боевыми частями? С армией? Снова красной станет, как в восемнадцатом году?

Я вспомнил отрывок из речи самаритянина – один из немногих, засевших в памяти, – что-то про солдатика, которого лучше простить, чем самому оказаться на его месте, и попытался успокоить Пашку:

– Наверное, нет. Они же не нарушают законов, это их работа.

– А кто определяет законы? Конституция? Кодекс? Господь Бог?

– Да не знаю я, не знаю, не знаю… – раздраженно повторял я, неосознанно подражая Воннегуту.

– Ладно. – Пашка громко вздохнул в трубке. – Попробуем спросить у того, кто знает. Ты, кстати, на проповедь собираешься?

– Если бы не твой звонок, – едко ответил я, – был бы уже на полпути.

– Я тоже подъеду, – решил Пашка. – Раз уж я теперь носитель неизвестной инфекции, надо бы поближе познакомиться с первоисточником. Так что встретимся на Парке в центре зала. Я там буду где-нибудь без пятнадцати.

– Почему в центре? – удивился я, хотя следовало бы удивиться: почему на Парке? – Ты разве не на колесах?

– Он еще спрашивает! – фыркнул Пашка. – Ворона ты дебелая!

– Что?

– Не надо было каркать про трансмиссию!

Застегиваться я закончил уже в лифте. Там же меня посетила мысль: ну вот, все вольные и невольные участники событий собираются в одном месте. Не хватает только звонка от распространителя календариков-закладок и его запинающегося голоса:

– Мы встретиться будем? Где везде? Нэээ… Всегда? Не забывайтесь про билеты. Приглашающие.

– Сам договорился, сам и встречайся, – ворчит Маришка.

Она ворчит уже целый час, не переставая. С тех пор, как мы вышли из дома, я не дождался от нее ни одного ласкового слова.

Нет, вру, одного дождался.

«Миленький, – сказала она, когда мы шли от конечной автобуса к метро. И когда я обернулся к ней, кивнула на жуткого вида облезлого пса, растянувшегося поперек газона, и повторила: – Правда же, он миленький? Ну… по сравнению с некоторыми».

А я автоматически подумал: «Бедный песик!» и пожалел, что, уходя, не положил в карман пару сосисок. Ну, или хотя бы полторы.

– А ты? – спрашиваю.

– А я пока по улице прогуляюсь, в парке на скамейке посижу. Погода позволяет.

В этом она права. Первый апрельский денек и впрямь радовал подмороженные за пять зимних месяцев сердца москвичей. Солнце разогнало тучи, вскипели термометры за окнами, подсохли тротуары. Высыпали на проспекты улыбчивые мамаши с колясками, вернулись из эмиграции раскаявшиеся ласточки, чтобы бодро чиркать крыльями по глади Москва-реки, выглядывая снулую, медленно отходящую от зимней спячки рыбу.

Первый день настоящей весны. Красный день календаря.

– Уходим по одному, – конспиративным шепотом командует Маришка и устремляется наверх, к теплу и свету.

А я спускаюсь вниз и отматываю по кольцу одну остановку, чтобы на «Парке Науки» встретиться с Пашкой.

Всю дорогу в вагоне на меня, не моргая, смотрит стоящая у противоположной стены незнакомая девушка. Симпатичная… Может, не на меня, может, просто в точку на стене, которую я от нее загородил, но все равно мне становится неловко и хочется отвернуться, спрятаться куда-нибудь от слишком пристального взгляда ее чересчур зеленых глаз. Так что объявление диктора об остановке я воспринимаю с благодарностью и из вагона выскальзываю тенью.

Пашка встречает меня, как обещал, в самом центре зала, похожий на разделительный буек, обтекаемый с двух сторон разнонаправленными волнами спешащих пассажиров. В обычном своем штатском костюмчике, сером, с намеком на голубизну – и ничего поверх, только коричневая визитка зажата в клешнях, как будто он только что покинул уютный салон «БМВ» и на минутку спустился в метро в поисках экзотических ощущений. А вид счастливый, словно человек первый раз за неделю нормально выспался.

Правда, по мере моего приближения улыбка постепенно меркнет, кроличьи глаза сужаются, и вот уже озабоченный чем-то Пашка встречает меня вопросом:

– Что у тебя с лицом?

– А что? – Мгновенно напрягаюсь и трогаю щеку ладонью. На ощупь – ничего особенного, только едва ощутимый шрамик напоминает о неудачном утреннем бритье.

– Да оно же у тебя зеленое! – восклицает Пашка.

В первый момент я испытываю паническое желание втянуть руки в рукава куртки, а лыжную вязаную шапочку размотать до подбородка. Во второй – бросаю взгляд на верный индикатор – собственную ладонь. В третий – вспоминаю наконец, какой сегодня день.

– А у тебя, дальтоник, – запоздало парирую, – вся спина белая!

Пашка хохочет, довольный удавшимся розыгрышем. Я обдумываю способы ужасной мести.

Мы проходим под качающимся табло «ВЫХОД В ГОРОД», ступаем на ползущую вверх дорожку эскалатора. И успеваем подняться метра на три, прежде чем в груди у Пашки раздаются первые аккорды оптимистичного марша. То есть, не в груди, конечно, а в нагрудном кармане. Пашка бормочет что-то непротокольное и тянется к сердцу привычным жестом гипертоника.

– Да! – орет он, разложив солнечную батарею трубки.

Вообще-то звонок мобильника в метро давно не новость. Помнится, компания «МТС» первой спустилась под землю, в массы, на самое Горьковское «Дно», установив свои ретрансляторы на нескольких узловых станциях метро и в первую очередь – на кольце. Но есть у этих ретрансляторов одно неприятное свойство – весьма ограниченный радиус действия. Скажем, если вы стоите на платформе, прием вполне уверенный, но если поднимаетесь по эскалатору, то интенсивность сигнала, экранируемого гранитным арочным сводом, убывает со скоростью «одна палочка каждые пять метров», то есть через двадцать метров окончательно сходит на нет. Так объяснит мне Пашка – потом, как только сможет вновь перейти на литературный русский.

А пока он бросает недовольный взгляд на дисплейчик телефона, буркнув: «На-ка!», сует мне в руки свою визитку и начинает медленно спускаться по ступенькам.

Пухлая визитка оказывается неожиданно тяжелой. Такое ощущение, что внутри разбухшей кожаной сумочки спрятан повторяющий ее форму кирпич. Глядя на удаляющуюся Пашкину спину, я начинаю понимать, зачем он мне ее отдал: для пальцовки!

Пашка спускается вниз примерно с той же скоростью, с какой тащится наверх эскалатор. Делает шаг в секунду, только чтобы остаться на месте, в зоне уверенного приема. Его правая клешня прижимает трубку к виску, а левая отведена в сторону и как бы расклешена. Пашка пронзает воздух отогнутым указательным пальцем и мизинцем, втолковывая что-то своему собеседнику – судя по несколько раз упомянутой в разговоре «трансмиссии», имеющему прямое отношение к автосервису. Кроме того свободной рукой Пашка прокладывает себе путь в потоке поднимающихся навстречу пассажиров, чем вызывает у последних законное негодование. Он не реагирует на возмущенные реплики и толчки, но, видимо, заряд направленной негативной энергии все-таки накапливается где-то внутри, потому что, когда Пашка наконец заканчивает разговор и нагоняет меня у схода с эскалатора, он весь взмылен и озлоблен.

– Что у тебя с лицом? – мстительно интересуюсь я.

Но Пашка только обреченно машет рукой.

Однако, прогулка по мосту, овеянная ветерком и обласканная солнцем, идет ему на пользу, и Пашка уже вполне сносно отшучивается в ответ на мое предложение проигнорировать подземный переход и перебежать через дорогу поверху.

– С ума сошел? – спрашивает он, разглядывая плотный автомобильный поток. – Меня они с особым удовольствием переедут. Причем будут в своем праве: правила надо соблюдать. Не хотелось бы отдавать жизнь за такую справедливость.

На входе в парк, примыкающий с правой стороны к Центральному Дому Энергетика, нас встречает объявление о выставке под открытым небом «Конденсаторы на рубеже веков». Первые два экспоната – гипсовая лейденская банка и гигантский соленоид, собранный по причудливому замыслу скульптора их витков колючей проволоки, намотанных на тележную ось, – возвышаются по обе стороны от присыпанной мелким щебнем аллеи.

Как раз под лейденской банкой я и обнаруживаю Маришку. Правда, она не сидит на скамейке, как планировалось, а стоит, немного пригнувшись, за цилиндрическим основанием скульптуры и как будто от кого-то прячется.

– Мари-иш! – окликаю я.

Она резко оборачивается и манит меня пальцем, который тут же прикладывает к губам. И по выражению ее лица я понимаю, насколько она обеспокоена.

– Что такое? – шепчу, оказавшись рядом.

– Тихо! – Напряженные губы почти не движутся. – Здесь убийца!

– Многосерийный? – спрашиваю.

– Пока не знаю. Он еще никого не убил.

– А у тебя, – замечаю я, – вся спина белая. – И пытаюсь отряхнуть мелкую гипсовую пудру с Маришкиного плаща.

Но рука моя, как от удара током, отлетает в сторону, и Маришка уже не шепчет – шипит:

– Хватит шутить! Я серьезно!

Ее состояние я оцениваю как предыстерическое, поэтому не возражаю, мямлю только:

– Я тоже, – но прикоснуться уже не пытаюсь.

– Что за убийца? – вступает в беседу Пашка. – Тебе кто-нибудь угрожал?

– Да! То есть, нет. Он только время спросил.

– Так в чем же дело?

– У него часы на руке! Я их первым делом заметила. Ждала вас на скамейке, поглядывала на переход, тут он подошел – с другой стороны – и спрашивает, сколько, мол, времени? А у самого часы на руке – здоровые такие, и сама рука – здоровая, красная. А потом я глаза на него подняла – а у него и лицо такое же – красное, и уши, и шея…

– И что ты?

– Ответила: без восемнадцати пять, спокойно встала и ушла. А он мое место занял.

– Ты про вон того мужика? – спрашивает Пашка, выглядывая из-за постамента и прищуривая левый глаз так, словно смотрит в прицел.

– Да, – подтверждает Маришка, а я выглядываю следом, стараясь быть максимально незаметным, и обнаруживаю подозрительного мужика.

Он сидит, удобно откинувшись, на скамейке между гигантским соленоидом и каким-то накопителем, похожим на трехметровый элемент парового отопления, только голубой, в крупный белый горошек. На мужике серая ветровка и парусиновые штаны. На земле, между вытянутыми вперед ногами в кедах стоит черный дипломат. На левой руке, заброшенной на спинку скамьи, фальшиво поблескивают позолоченные часы. Лицо и руки незнакомца кирпично-красные, и, боюсь, не жаркое апрельское солнце стало тому причиной. Ветерок треплет редкие рыжие волосики, а глаза… Нет, глаза с такого расстояния мне не разглядеть.

Подозрительный мужик – и весьма. Приходится признать, Маришкины основания не лишены опасений… То есть, конечно, наоборот.

– Как думаешь, княжна, – допытывается Пашка, – чего он добивался, обращаясь к тебе?

– Может, просто хотел со скамейки согнать? Может, он на ней обычно жертву поджидает?

– Не исключено, – чешет переносицу Пашка. – Вы вот что. Ждите здесь, а я пойду вблизи погляжу, что это за фрукт. Или овощ. Сеньор-помидор.

– Может, вместе? – предлагаю, но Маришка дергает меня за руку, и выразительно смотрит в глаза.

– Нет, спасибо. Я сам.

Пашка поправляет манжету, прикрывая собственные часы – поскольку не любит наступать на грабли, даже чужие – и выходит из засады. Прогулочной походкой идет по аллее, как бы не замечая краснокожего мужика, проходит мимо и, только отойдя шагов на пять, внезапно останавливается и возвращается к скамейке. Краснокожий с интересом смотрит на Пашку снизу-вверх, чуть склонив голову набок. Пашка, пугающе артикулируя, о чем-то его расспрашивает. Краснокожий что-то отвечает, сопровождая слова легким пожатием плеч. Пашка улыбается, с пониманием кивает и возвращается к прерванной прогулке.

Возле статуи пестрого накопителя он притормаживает и внимательно разглядывает сопроводительную табличку.

– Погоди, – шепотом обращаюсь к Маришке. – Ты говоришь, он только про время тебя спросил, больше ничего?

– Нет, еще опустился передо мной на колено и предложил руку и сердце, – огрызается она. – Они же у меня, говорит, с красным знаменем цвета одного.

– Я серьезно спрашиваю, – обижаюсь. – Только спросил – и тут же покраснел?

– Да нет. Он и до этого был красный.

– То есть, безо всякого личного контакта? Странно это… Раньше вроде такого не случалось.

– Безо всякого контакта со мной, – подчеркивает Маришка. – Или ты думаешь, только мы с тобой – ходячие переносчики благодати? Там вообще-то кроме нас человек сорок-пятьдесят было. Может, и этот тип с красной рожей среди них.

– Может… – пожимаю плечами.

Тем временем Пашка, вдоволь нагулявшись, степенным шагом возвращается под прикрытие лейденской банки – и приседает на выступ в основании постамента; не для маскировки, а как будто от внезапной потери сил. Бешеный кролик, притаившийся за Пашкиными линзами, кажется, вот-вот выскочит наружу.

– О чем говорили? – спрашиваю.

– Все о том же. Спросил у него, который сейча-час час. – Дрожат сведенные судорогой губы.

– Так долго?

– Я неудачно выбрал формулировку, – признается Пашка. – С пятого раза еле выговорил.

– А он?

– Не знаю, говорит. Часы встали.

– А не врет? – выражает сомнение Маришка.

– Может, и не врет. Я на часы не смотрел.

А я думаю про себя: «Нет, не врет. Я бы заметил».

– Как думаешь, – спрашиваю, – он – убийца?

– Потенциальный. Еще никого не убил, но явно замыслил что-то.

– С чего ты так уверен? – удивляюсь. – По глазам прочитал?

– По ним тоже. Он еще не до конца… – Пашка мотает головой, поясняя мысль, – перекрасился. На белках только мелкие красные прожилки, но сами глаза пока серые. И холодные, как свинец. И волосы не все еще порыжели, попадаются седые.

– Что делать будем? – спрашивает Маришка.

– Задержим до выяснения? – предлагаю.

Пашка смотрит удрученно.

– За что? Что мы ему ввиним? Вменим, эт самое, в вину?

– Значит, будем брать с поличным, – утверждаю я, желудком ощущая растущую пустоту.

Пашка не успевает ответить.

– Смотрите! – отчаянно шепчет Маришка.

Тем не менее, из укрытия выглядываю предельно медленно и осторожно: в общении с краснокожими бдительность не бывает излишней. Шеей чувствую Пашкино дыхание.

По аллее, лицом к нам бредет вразвалочку абсолютно лысый тип в сером плаще, собранном складками на плечах. Из-под плаща виднеется линялая синяя майка. Транспонированная запятая на правой груди – товарный знак фирмы «Nike» – наполовину размыта, из-за чего складывается такое впечатление, что с майки долго и старательно пытались вывести не очень приличное слово, и в конце концов вывели, но не бесследно, оставив кое-какие точки над Й.

При виде типа в плаще краснокожий мигом утрачивает вялость членов и резво поднимается навстречу, прихватывая с земли дипломат.

– Жертва? – предполагаю шепотом.

– Непохоже. – Пашка чмокает губами у меня над ухом. – Скорее, сообщник.

– Судя по морде? – уточняю.

– Ага.

Физиономию лысого типа также украшает нездоровый румянец, проступающий заметнее всего на ушах и в том месте, где у нормальных людей растут волосы. И все-таки яркостью окраски скальпированный краснокожий сильно уступает огненноволосому. Быть может, он примкнул к преступному сообществу позже или не по своей воле, а может, заранее раскаивался в содеянном.

Дипломат вычерчивает в воздухе широкую дугу, когда рыжеволосый раскрывает объятия. Похлопывания по спине и плечам чередуются с пожиманием загривков, затем грубые мужские ласки уступают место ласковым мужским грубостям. «Что ж ты, сволочь такая, опаздываешь?» – доносится до моего напряженного слуха.

Наскоро дообнимавшись, краснокожие поворачиваются в нашу сторону. Мы дружно пятимся в тень и там выстраиваемся гуськом: Сашка за Пашку, Маришка за Сашку, когда они, оживленно обсуждая что-то, проходят мимо. На ходу лысый несколько раз порывается помочь рыжему нести дипломат, цепляясь за единственную ручку, но тот не отпускает. При взгляде сбоку обнаруживается, что у самого лысого на спине висит рюкзак, лямки которого почти незаметны в складках плаща.

Быстрым шагом подельники покидают парк и растворяются в полумраке подземного перехода.

Мы с Маришкой молча переглядываемся. Смотрим на Пашку в ожидании команды.

– За ними, – скрипнув зубами, решает он.

Когда мы оказываемся на той стороне, краснокожие уже загружаются в автобус-гармошку с однобуквенным номером. «Избавляются от хвоста!» – доходит до меня.

Запрыгиваем в заднюю дверь. Следом успевает протиснуться какая-то («Бедненькая!») бабка с двумя неподъемными сумками и намертво фиксирует ими мои ноги. Руки мои зафиксированы поручнем, и только середина туловища сохраняет за собой парочку степеней свободы, отчего в подпрыгивающем автобусе я, должно быть, похож на струну, вибрирующую под пальцами контрабасиста.

Пашка стоит рядом и с тоской смотрит на свисающую с поручня кожаную петлю. Как будто раздумывает, сумеет ли в случае чего просунуть в нее свою муравьиную голову.

Он вообще выглядит непривычно бледным – ни кровинки в лице. Ни единой убийственной мысли.

– Может, вызовем подкрепление? – говорю.

– Нельзя. – Пашка мучительно прикусывает губу. – Нет доказательств.

– А когда они кого-нибудь пристрелят? – спрашиваю. – Тогда будет можно?

– Можно. – Он кивает и прикладывает клешню к выпуклости на груди, за которой угадываются очертания сотового. – Если, значит, что – там, в памяти под первым номером. Твой позывной «Беркут-эт самое-семь» – запомнишь?

И только раскрыв рот, чтобы высказаться для души, а не для протокола, я понимаю, что Пашка-то, оказывается, еще в состоянии шутить.

«Уважаемые пассажиры! – раздается из динамика. – В целях обеспЕчения вашей безопасности в случае обнарУжения в салоне автобуса бесхозных вещей просьба сообщать о них водителю», – уведомляет дикторский голос, до неприличия правильно расставляя ударения.

«А в случае обнаружения группы латентных маньяков, – думаю, – к кому обращаться?» – и окидываю взглядом площадку у соседних дверей.

Как раз вовремя! Автобус рывком останавливается, двери расползаются в стороны, и краснокожие высыпают на улицу.

С боем («Позвольте вас побеспокоить!») прорываюсь через старушку с сумками. Как вешалку из гардероба, выдергиваю из салона Маришку. За ней вываливается Пашка с решительным, как у парашютиста-перворазника, лицом.

Проехали, как оказалось, всего ничего. Гигантская подстанция ЦДЭ так и маячит неподалеку в окружении разбросанных по парку соленоидов и накопителей соответствующих размеров. За оголенными стволами парковых деревьев реликтовым бронзовым сердечником XVIII-го века возвышается посреди Москва-реки памятник Петру Великому. Солнце медленно клонится к…

– Не тормози! – заводится Маришка.

– Программисту лучше говорить: не зависай, – машинально поправляю.

– Мне, эт самое, кажется, – толкает в бок Пашка, – или они стали краснее?

– Чуть-чуть, – соглашается Маришка, а я пожимаю плечами: со спины разве разберешь?

– Близится кку-кульминация, – предрекает Павел.

– Кульно, – Маришка кивает и цепко берет меня под руку.

Позволив краснокожим отойти шагов на тридцать, отправляемся следом. На случай, если преследуемым вздумается вдруг резко обернуться, старательно смотрим в сторону, каждый в свою. Но они не оборачиваются, только лавируют между пешеходами по странной траектории, то приближаясь к кромке тротуара, то отступая в тень домов, – в равной степени готовые к внезапному броску через проезжую часть и к стремительному отходу в паутину узких улочек. Неужели заметили слежку?

Выбрав в качестве персональной цели злоумышленника с дипломатом, превращаюсь в его тень. То есть, пытаюсь в точности повторять каждое его движение, воспроизвожу походку – шаг в шаг, и не обращаю внимания на поскрипывание в левом ботинке, которое отвлекает, раздражает, в конце концов становится просто невыносимым!

– Перестань паясничать! – злится Маришка, когда я нечаянно наступаю ей на ногу. – Ровно можешь идти?

Не отвечаю. Ее возмущенное восклицание напоминает мне о ночном кошмаре, о застрявшем лифте и запертых в нем пассажирах. «Нас как будто провели по радуге задом наперед, – шептали эти губы всего несколько часов назад. – Остался только красный…»

– Красный! – раздраженно повторяет Маришка, заставляя меня вздрогнуть, и тянет назад. – Ты что, спишь?

– Надеюсь, – говорю и останавливаюсь перед самым бордюром.

Еще бы шаг – и… лучше не думать! Но как же близко подходит к нам порой старуха с косой, похожая чем-то на сгорбленную уборщицу в костюме джедая.

Светофор вспыхивает цветом зависти, потом похоти, и мы бегом пересекаем «зебру», чтобы не потерять из виду краснокожих. Отрезанные от нас потоком машин, они успевают удалиться на приличное расстояние. К счастью, их румяные макушки видны далеко впереди, как ночные огни на речных бакенах.

– Врешь, не уйдешь! – вымученно шутит Пашка, а я отвечаю в тон:

– Не врут. Иначе посинели бы.

Краснокожие сворачивают в проходной дворик и, не скрываясь, останавливаются на виду, посреди детской площадки. Рыжий отставляет дипломат на угол песочницы и начинает о чем-то совещаться с лысым, жестикулируя обеими руками. Придя к какому-то соглашению, подозреваемые один за другим ныряют в щель между гаражами, но рыжий тут же выныривает обратно – забрать забытый дипломат.

Разделившись, обходим гаражи с двух сторон и продолжаем преследование.

Когда краснокожие дважды обходят вокруг одной и той же пятиэтажки, Пашка туманно изрекает:

– Запутывают, эт самое, следы. Значит, значит…

Узнать, что все это значит, мне не суждено.

– Красные молодцы что-то задумали, – предупреждает Маришка.

В самом деле, в очередной раз миновав все шесть жилых подъездов, злоумышленники сворачивают за угол, туда, где к торцу здания пристроено какое-то одноэтажное сооружение вроде пункта обмена валюты или ремонта обуви.

Подходят к крыльцу. Закинув ногу на третью ступеньку, рыжий склоняется до земли, якобы, завязать шнурок.

Но только якобы, потому что еще в парке, наблюдая за рыжим из-за лейденской банки, я обратил внимание, что кеды у него не на шнурках, а на резинке!

Ясное дело, проверяет, не привел ли за собой хвоста. А мы, как назло, в пылу преследования подутратив бдительность, подошли слишком близко и теперь стоим на открытом месте, незаметные, как три тополя в Антарктиде!

– Замри! – выдыхает Пашка, роняет на асфальт свою визитку и принимается ее не спеша подбирать.

А мы с Маришкой по традиции всех киношных конспираторов кидаемся целоваться. Кстати, не без удовольствия. Странно только, что чье-то сердце, оказывается, может биться быстрее моего.

– Фто в прифтройке? – спрашиваю у нее гундосым шепотом.

Маришка отвечает:

– Мававинви вавова, – потом перестает кусать мой нос и повторяет: – Магазинчик какой-то. Мы же два раза мимо прошли!

– Мне бы, – говорю, – твою память…

Пантомима со шнурками длится секунд десять, причем уже на пятой рыжий, похоже, начинает понимать, что выглядит неубедительно. Он ненатурально хохочет – лысый звучно шлепает его по затылку, дескать: эх ты, лапоть! – и выпрямляется – окончательно красный!

Смех обрывается.

Рыжий распахивает широкую металлическую дверь и скрывается внутри пристройки, на ходу ковыряя замки дипломата. Лысый стягивает со спины рюкзак и с ним наперевес входит следом.

Пашка преображается на глазах. Опускаются плечи, линзы постепенно сползают на мокрое место, некогда чванливая осанка теперь напоминает знак вопроса в конце фразы: «Как, уже пора?» Указательный палец поправляет несуществующие очки.

Он навсегда запомнится мне таким – Пал Михалыч при исполнении. Не привычный к полевой работе специалист «по экономическим».

– К-кроме шуток, – Пашка передает мне сотовый. – Если что – там только кнопку нажать…

Скрюченные пальцы неловко ковыряют защелку на визитке. Какая-то бумажно-целлюлозная мелочь высыпается на землю, пока они шарят внутри, отыскивая пистолет – действительно удручающе малого калибра. Он не просто умещается в Пашкиной ладони – он теряется в ней!

– Полгода, эт самое, в руки… – сетует Пашка – и не договаривает, передает мне растерзанную визитку и вихляющей трусцой взбегает на крыльцо.

– Куда? – окликаю. – Я с тобой! – И, не глядя, передаю визитку вкупе с сотовым Маришке.

Но она не берет, а вместо этого хватает меня за запястья и сжимает крепко, до онемения. В недоумении оборачиваюсь к ней и вижу в некукольных зеленых глазах отражение утренних слез.

– Жди внизу, – жестко приказывает Павел. – Если через две минуты не вернусь, значит, эт самое…

Железная дверь за ним медленно и бесшумно закрывается.

– Пусти! – прошу Маришку. – Больно же!

– Две минуты, – твердит она, каменея лицом. – Всего две минуты.

Беззвучно борюсь с собой. Потом с ней.

Но заняты руки. К тому же Маришка, когда это необходимо, может быть очень сильной.

Первая минута ожидания вытягивается в половину вечности.

– Пусти, – мягко урезониваю. – Это же смешно!

– Так смейся! – разрешает Маришка.

– Слышишь?.. – спрашиваю, чтобы отвлечь, но в этот момент слышу сам.

Внутри пристройки что-то с грохотом рушится, Маришка на секунду отвлекается, а я оказываюсь на свободе и как был, с сотовым в левой руке и визиткой в правой, взлетаю вверх по ступенькам.

«Жаль, – успеваю подумать, – перед смертью не запишешься».

И отскакиваю назад, когда распахнувшаяся дверь пытается припечатать меня к перилам крыльца.

Появляется рыжий с дипломатом под мышкой, за ним – лысый со сдувшимся рюкзаком, как будто прилипшим к спине. Моей реакции и сообразительности хватает лишь на то, чтобы отступить, убраться с их пути и прикрыть спиной Маришку. Рыжий удостаивает меня благожелательным взглядом серых, в мелких красных прожилках, глаз и, позвякивая, сбегает с крыльца. В свободной от дипломата руке у него крепко зажаты две бутылки водки; позвякивают, соударяясь, именно они. Горлышки еще двух бутылок выглядывают из карманов плаща лысого.

Провожаю их растерянным взглядом и, опомнившись, мчусь наверх, к Пашке, но он сам уже выходит мне навстречу. С непонятным, лишенным всяческого выражения лицом.

– Что? – Бросаюсь к нему. – Что они сделали?

– Да в-вот, – Пашка вынимает из кармана руку с пистолетиком и задумчиво рассматривает, – водки купили.

– А что у них в дипломате? – спрашивает Маришка. – Ты видел?

– И в рюкзаке! – добавляю. А сам верчу Пашку перед собой так и эдак, оглядываю спереди, сзади, сбоку, сверху, хлопаю по спине, рукам, плечам, голове… Все цело, все. Только пиджак немного замызган на правом плече.

– Ты не поверишь, – обещает Пашка. – П-пустые бутылки. Кстати, хватит по мне стучать.

– А что гремело? – спрашиваю. – Ты стрелял?

– Не-а. – Пашка трясет головой, и на его лице постепенно проступает осмысленное выражение. – Это я плечом. Там ящики пустые стояли. Задел неудачно.

Мы синхронно поворачиваем головы на восток, туда, где в просвете между двумя домами еще видны силуэты удаляющихся краснокожих. Их затылки на небесно-голубом фоне похожи на два крошечных заходящих солнца.

– Что-то я тогда не поняла, – высказывает общее мнение Маришка, – почему у них такие красные… эти?..

– Алкоголики, – раздается прямо над ухом баритонистый рокоток. – С ними мы пока ничего не можем поделать.

Посетивший меня столбняк не мешает мне, однако, повернуть голову, чтобы посмотреть на говорящего.

Впрочем, что на него смотреть? Почти такой же, каким я впервые увидел его ровно неделю назад. Те же борода, синие кроссовки с тремя белыми полосками и бабочка оперного певца. Только на плечах теперь бежевая болоньевая куртка. Расстегнутая, естественно. Под ней – расстегнутый пиджак поверх расстегнутой жилетки. Дальше – белая сорочка – по счастью, хотя бы ее удалось застегнуть на выпуклом и округлом как у беременной географички животе. И лицо, кажется, еще больше подобрело по сравнению с прошлым разом. Но не сильно, на пару сантиметров.

Судя по выражению Маришкиного лица, не я один не заметил, как он подошел к нам сзади. Подкрался…

Пашка поспешно прячет в кулаке грозное табельное оружие и беззвучно шевелит губами:

– Самаритянин?

Но наш новый собеседник слышит и баритонисто хохочет в ответ.

– Ой нет! – сквозь смех заявляет он и даже всплескивает руками в жесте: ой, сдаюсь, ой, насмешили! – Только не самаритянин! Лучше уж по примеру милой дамы зовите меня «толстым». Так привычнее.

Маришка вспыхивает на миг и, как обычно, застигнутая врасплох, переходит в контратаку.

– Вы сказали: «пока», – напоминает она.

– Когда?

– Вы сказали: «С этими мы пока ничего не можем поделать». Что вы имели в виду, говоря «пока»?

– Ах, вы об этом, – вздыхает добрый самаритянин. – Погодите, вот покончим с убийством как явлением, займемся медленными самоубийцами: алкоголиками, наркоманами…

– Это как это? – интересуется заинтригованный Пашка.

– Вы не торопитесь? – спрашивает самаритянин. Так спокойно, будто это нас, а не его в данный момент ждет заполненный наполовину малый концертный зал, готовый внимать, возражать, пропускать мимо ушей, цепляться к словам, скептически поджимать губы, бросать остроумные реплики с мест, верить. – Тогда давайте пройдем через парк…

Он галантно предлагает руку Маришке, дружески придерживает Пашку за локоть и увлекает обоих за собой. Они идут неспешным шагом, и я, как привязанный, плетусь следом.

В одной руке у меня крохотный меч с кнопочками и напоминающим антенну лезвием, в другой пухлый щит из коричневой кожи, и сам я чем-то неуловимо похож на телохранителя.

При виде нас она не смогла сдержать слез. От радости.

– Так вы вместе? – всхлипнула. – А я-то… – Синие старческие пальцы смахнули слезинку с морщинистой синей щеки. – Вы уж извините, что сразу не призналась. Мало ли, думала, вдруг вы из милиции?

– А мы и есть из милиции, – улыбнулся Пашка. – Хотите, удостоверение покажу?

Старушка-уборщица попятилась, глядя на нас с испугом и недоверием.

– Не нужно бояться, – успокоил ее самаритянин. – Милиция – она тоже разная бывает. – Посмотрел на Пашку. – Ну! Что же вы!

– А вы сами? – спросил тот, – разве не можете?

Самаритянин вздохнул.

– Я же объяснял…

– Ладно, ладно, – торопливо согласился Пашка. Обернулся к уборщице. Простер над ней руку, потом, устыдившись, убрал, покосился на самаритянина и сцепил клешни за спиной. – Я… прощаю вас.

– Спасибо вам, – поблагодарила старушка, на глазах светлея лицом…

– Как вы это делаете? – спросил Пашка на подходе к зрительному залу.

– Я? – удивился самаритянин. – А вы?

– Спрошу иначе. Кто все это начал?

– А вот это – хороший вопрос.

Самаритянин ответил что-то, но как раз в тот момент, когда мы вошли в зал и дверь, отделяющая нас от внешнего мира, сама собой захлопнулась от сквозняка, так что за грохотом я не расслышал его слов.

«Ничего, – подумал я. – Спрошу потом у кого-нибудь». И подмигнул в ответ на изумленный взгляд сидящего в третьем ряду писателя.

ЦВЕТ ПОСЛЕДНИЙ. ЕСТЕСТВЕННЫЙ. ПОКА

Вот, в общем-то, и все.

Хотя минут пять у меня еще есть: регистрацию на рейс пока не объявляли. Все вокруг суетятся, заполняют какие-то декларации, а мне это ни к чему. Я лечу налегке, с одним чемоданчиком и не везу с собой ничего ценного. Только кое-какие образцы полиграфической промышленности по цене семь копеек за штуку. Подсказать, какие?

Смешно, до чего все это напоминает тайный мировой заговор. Или последнюю экспедицию Кука. Я тут привез вам сувенирчики. Полезно, знаете ли, всегда знать день…

Кстати, кто-нибудь в курсе, сколько весят двадцать тысяч глянцевых закладок? А вот я теперь в курсе. И ведь, что обидно, это только капля в море. Инфузория в капле, которая за неделю разлетится по зеленому континенту сумчатых кенгуру и ехидных утконосов.

А как по-японски будет «Прелюбодеяние» – знаете? Я же говорю, смешно.

Правда, в Японии я буду только пролетом, пару часов, и навряд ли меня выпустят погулять дальше аэропорта, но ведь это не важно. В принципе, хватит и пяти минут. И одного местного жителя. Геометрическая прогрессия – страшная штука, хватило бы только календариков на всех…

Полчаса назад я проводил Маришку в Штаты. Как в песне: «Дан приказ ему на запад, ей – в другую сторону…» Только с точностью до наоборот. И еще, никто нам ничего не приказывал. Сами понимаем, не дети… К тому же, это ненадолго. Все, что от нас требуется – это развести маленький очажок. Крохотную искорку, из которой возгорится, пойдет по миру очищающее пламя.

Именно сейчас, и везде, где только можно. Пока не закрыли границы. Пока вездесущие СМИ не разнесли по миру слух о новом ужасном заболевании. Которое на самом-то деле свидетельствует о начале выздоровления. Это как вакцинация, как прививка легкой формы вируса в профилактических целях. Немного неприятно вначале, зато эпидемия пройдет стороной.

Пашка завтра тоже летит – в Швейцарию. По работе, а заодно и по делу. Посмотрю, говорит, в рыльца тамошних банкиров, проверю их на предмет наличия пушка. Последняя, как он сам шутит, деловая командировка. В самом деле, если все пойдет по нашему плану, Пашка скоро останется без работы. Чем, скажите, заняться отставному следователю в радужном мире открытых помыслов? Сам он не сильно расстраивается по этому поводу. Говорит: буду народ развозить на своей «бээмвухе». Или к тебе устроюсь помощником веб-дизайнера. Бутылки, значит, откупоривать.

В общем, разлетаемся кто куда, невыездным остается один Игнат. Но ему и в Москве есть, чем заняться. Он у нас отвечает за «пиар», формирует, так сказать, общественное мнение. Чтобы, когда явление примет массовый характер, бесцветные не перестреляли с перепугу цветных, всех этих синих, желтых и зеленых человечков, как в марсианском цикле Берроуза.

Сначала слоганы писал и прочую мелкую джинсу. Видели, может быть, здоровенный плакат на въезде в Серебряный бор? «Если всеми ты любим, ты не станешь голубым». Или, наверняка ведь слышали песенку на трижды уворованный мотив в исполнении «Стрелок»? «Синий, синий иней – может, хватит лжи?». Его работа, Валерьева. Правда, как Игнат и сам прекрасно понимает, поэзия – не его конек.

Потом повестюшку накропал на заданную тему. Почти соцзаказ. Дескать, не все секты одинаково вредны. Причем, напечатали сразу, оторвали с руками, «всеми кудрями», как выразился редактор серии, и правами на экранизацию. А что? Я бы не отказался посмотреть фильм о наших похождениях. Забавная, наверное, может получиться картина. И недорогая. Всех спецэффектов – семь ведер цветной краски!

И что забавно, в повести этой Игнат ничего от себя не добавил – тоже мне фантаст! – описал все, как было, слово в слово. Только сменил названия улиц и станций метро, конспиратор… Да, и еще, конечно, имена героев. Так что искать нас по этим запискам бесполезно. Да и бессмысленно.

Мы сами вас найдем, когда придет время. Лично или опосредованно.

И тогда не удивляйтесь, если мир вдруг окрасится для вас в новые цвета.

Все, закругляюсь. Только что объявили начало регистрации. Рейс 1748 «Москва-Токио-Сидней» – это меня.

Так что пока. В смысле до скорого!

Июнь-октябрь 2001.

Content

Олег Овчинников
Семь грехов радуги

ЦВЕТ НУЛЕВОЙ. ПОКА ЕСТЕСТВЕННЫЙ

ЦВЕТ СЕДЬМОЙ. ФИОЛЕТОВЫЙ

ЦВЕТ ШЕСТОЙ. СИНИЙ

И СНОВА СЕДЬМОЙ. ФИОЛЕТОВЫЙ

ЦВЕТ ПЯТЫЙ. ГОЛУБОЙ

ЦВЕТ ЧЕТВЕРТЫЙ. ЗЕЛЕНЫЙ

И ВНОВЬ ЧЕТВЕРТЫЙ. ЗЕЛЕНЫЙ!

ЦВЕТ ТРЕТИЙ ИЛИ ВТОРОЙ, А ТО И ШЕСТОЙ. НЕ РАЗБЕРЕШЬ!

ЦВЕТ ПЕРВЫЙ. КРАСНЫЙ

ЦВЕТ ПОСЛЕДНИЙ. ЕСТЕСТВЕННЫЙ. ПОКА