Астахов Евгений Евгеньевич

Ботфорты капитана Штормштиля

Евгений Астахов

БОТФОРТЫ КАПИТАНА ШТОРМШТИЛЯ

Бебут боцмана Ерго

(Вместо пролога)

Худощавый человек с русой бородкой положил на стол дымящуюся трубку и подошел к шкафу. Поманил меня пальцем. Десятки диковинных вещей лежали за стеклом. Но я не отрываясь смотрел на среднюю полку, на воткнутый в обломок лодочного днища тонкий кривой бебут с рукояткой из черного буйволиного рога. Раздвоенный конец рукоятки был похож на орлиный клюв.

— Бебут боцмана Ерго! — воскликнул я. — Так ведь, Тошка?

— Так. — Он отодвинул стекло, осторожно взял обломок днища. Нож уходил кончиком лезвия в сухую, растрескавшуюся древесину. На синеватом узком лезвии и гладкой, блестящей рукоятке играли солнечные блики.

— Бебут боцмана Ерго… — повторил я. — Ты сохранил его, Тошка?..

Он молча кивнул головой, потом наклонился и открыл дверцы нижней части шкафа. Там, уронив длинные голенища, стояли морские сапоги. Я присел на корточки, тронул один из них. Мягкая яловая кожа, пропитанная салом и подклеенная рыбьим пузырем, пахла морем, как пахнут им старые причалы, ночные южные ветры и отжившие свой век шлюпки.

Им много лет, этим сапогам. И сейчас они, конечно, малы Тошке — Антону Сергеевичу Тополькову, моему давнишнему-давнишнему другу. А ведь когда-то он носил их. Я очень хорошо помню эти сапоги. С ними связана та самая история, о которой я давно хочу рассказать. История, позабытая многими, но только не Тошкой Топольковым, ее главным героем; и мною, конечно, она не забыта. Помнит ее, наверняка, и Женщина с Грустными Глазами, и ее дочь, которой Тошка придумал когда-то красивое имя — Кло.

Я сидел на корточках перед шкафом и держал в руках тяжелый морской сапог. А Антон Топольков в пиджаке с блестящими медными пуговицами, на которых горели клыкастые якоря, снял со стены гитару и провел пальцами по ее струнам. Потом подмигнул мне. Задорно и чуточку грустно. Это бывает так, когда вспоминается далекое и хорошее, и то, чего уже не вернешь…

Скрипит дубовый кабестан[1],

И режет воду киль.

Плывет сквозь бури капитан,

Плывет сквозь бури капитан,

Отважный Штормштиль!

И я, размахивая руками, подхватил:

В подзорную трубу глядит

И ловит ветер ртом.

Он злых и жадных победит,

Он злых и жадных победит

И к нам придет потом!..

Мы пели, а в открытом шкафу стояли, развесив смятые уши, старые морские сапоги. И рядом — пустые бутылки из-под ямайского рома, сквозь стекло которых просвечивали свернутые трубочками записки. И еще кривой бебут с рукояткой из черного буйволиного рога…

Ботфорты капитана Штормштиля

Глава 1. Старая гавань

Из теплой воды, подернутой нефтяными пятнами, поднимались стальные сваи. Они переплетались в замысловатый каркас, по верху которого шел настил из выбеленных солнцем досок. Ходить по настилу было опасно. Доски местами провалились, и стоило только глянуть в большие с рваными краями дыры, как сразу начинала кружиться голова. Гораздо интереснее было внизу, под настилом, где царил зеленоватый полумрак и можно было лазить, цепляясь за раскосы и поперечины каркаса, или просто сидеть на колючих ржавых балках, свесив вниз ноги. Сваи обросли водорослями, словно бурыми нечесаными бородами. В бородах прятались осторожные креветки и рыбья мелюзга. У самой поверхности серебряными огоньками поблескивала на солнце ставридка, а иногда в тень причалов забредала стая круглоголовой, толстогубой кефали.

Здесь, в Старой гавани, была своя, особая, нешумная жизнь. Пять причалов, покачиваясь на тонких кривых ногах, с опаской уходили в море. Возле них давно уже не швартовались корабли. Даже буксир «Красный Батум», который приводил в Старую гавань обреченные на слом коробки судов, закончив работу, возвращался в порт. Мертвые пароходы стояли прямо у берега, между причалами. Они были мертвые, но их все равно притягивали канатами к палам — пузатым чугунным тумбам. Точно боялись, что суда вдруг уйдут из своей последней, печальной гавани обратно в согретое солнцем море.

Каждую неделю в Старую гавань приходила бригада газорезчиков. Трещали аппараты, шипя, падали в воду капли расплавленной стали, словно слезы бывших кораблей.

Беловолосый мальчишка лет тринадцати не отрываясь смотрел, как кран поднимал в воздух то кусок стального борта, то часть шпангоута с остатками обшивки, то разрезанный пополам форштевень.

— Тошка! Ну чего ты, не слышишь, что ли?

Мальчишка обернулся.

— А, Бобоська! Я уж думал, не придешь. Лопатку принес?

— А как же? Его без лопаты не возьмешь. Пошли?

Тошка, хватаясь руками за раскосы, выбрался из-под причала. Прыгнул на заскрипевшую под ногами гальку.

— А где копать будем?

— За волнорезом, где труба выходит. Там самый червь…

Всю свою жизнь Тошка прожил в далеких от моря краях, в небольшом поселке Нефтегорске, затерявшемся в безводной заволжской степи. Впрочем, километрах в пяти текала речка Воробьиха. Заросшая талами и шиповником, она вилась по степи узенькой голубой полоской. К середине лета Воробьиха пересыхала, превращалась в цепочку луж. Между ними на пыльном сером песке блестели расклеванные воронами раковины перловиц.

Настоящая рыба в Воробьихе не водилась. Жили в ней только пескари, щиповка да еще худые юркие уклейки. И все-таки Тошка любил Воробьиху. Любил запах шиповника и таинственный полумрак, царящий в густых непролазных талах. И еще уклеек, которые изредка попадались на крючок. А главное— это была вода. Она, тихо журча, текла куда-то далеко, в неизвестные и, наверняка, удивительные края.

Вечерами, забравшись на диван, Тошка читал растрепанные книги о теплых морях, по которым плывут легкокрылые барки с черными флагами на грот-мачтах. Над соленой океанскои водои стелился пороховой дым, и узколицый пират с серебряной серьгой в ухе забрасывал абордажный крюк на снасти купеческого корабля.

— Читал бы ты лучше Тургенева, — говорил Тошке отец. — Или других классиков. Ну, что это у тебя за книжки такие? Где ты только берешь белиберду эту?

Но Тошке не хотелось читать «Бежин луг», который ему упорно подкладывал отец. «Бежин луг» проходили в школе. А в Тошкиных книгах было то, о чем не знали даже учителя. Ну, что мог сказать вечно хмурый учитель алгебры о приключениях знаменитого клипера «Золотой Рог» или о грозе Карибского моря корсаре Фаралетто, по прозвищу Пепино-Ягуар. Достать такие книги было непросто. Они месяцами не возвращались в библиотеку, и их приходилось выпрашивать у знакомых ребят или выменивать на что-нибудь.

Когда нечего было читать, Тошка пробовал сам выдумывать героев. Занятие оказалось увлекательным, но не таким уж простым. Труднее всего приходилось с именами. Годилось далеко не каждое: ведь их должны были носить необычные люди, жившие тревожной и смелой жизнью морских бродяг.

Как только появлялось подходящее имя, новый Тошкин герой сразу становился живым и понятным. Тошка видел его лицо, походку, костюм и знал наперед, чего можно ожидать от этого человека.

— Пусть себе сочиняет, — говорила Тошкиной матери старушка библиотекарша. — Не мешайте ему. Может, он будет поэтом или путешественником…

Ей очень хотелось, чтобы Тошка стал поэтом.

За поселком, в степи текла Воробьиха. Текла куда-то на юг за синий степной горизонт. По ней можно было весной, в большую воду, добраться в челноке до другой реки, а потом до третьей и в конце концов попасть в Волгу. А там только плыви! Мимо лесистых крутых берегов, минуя незнакомые, шумные города и рыбачьи села с широкими улицами, на которых сушатся сети. Все на юг, на юг, навстречу теплому дыханию больших морей.

Большие моря… Они всегда казались Тошке живыми. У них был свой нрав, свой цвет. Смотря по настроению: от веселого — голубого и до неистового — свинцово-серого. Были они громадные, яркие и пахучие, как степь, когда зацветают тюльпаны…

Через три года после окончания войны Тошка уехал из поселка. Его отца перевели на работу в небольшой южный порт. Это был уютный городок с вымытыми дождем тротуарами, с полутемными кофейнями, с крикливым Турецким базаром, где продавалось все что угодно: лески из конского волоса, тонко резанный табак, копченая барабулька и живые перепела. На рейде, за брекватером, стояли океанские суда. Разноцветные флаги, разноцветные трубы и желтые стрелы судовых кранов. По вечерам у морского Интерклуба громко смеялись парни в синих беретах с помпонами, в парусиновых каскетках, в шерстяных вязаных колпаках. Французы, негры, норвежцы. Они ходили обнявшись и покупали в магазинах цветастые цыганские шали.

День и ночь над городом плыли пароходные гудки. Торжественные, и бархатистые, и чуть хрипловатые, простуженные где-то в сырых широтах Атлантики.

— У каждого парохода свой голос, — говорил Тошке боцман Ерго — хозяин Старой гавани. — Пассажирский должен красивый голос иметь, приятный, как у артиста в театре. Военному какой голос надо? Никакого не надо. Ему сирены хватит. Ему петь некогда. Буксир, тот всегда злится. Работа тяжелая, весь в мазуте, красоты у него в жизни нет. Вот и кричит, как старуха Марго, которая моет чашки в кофейне на Трапезундской улице.

Ерго был черным, словно буксир, у которого тяжелая работа и нет в жизни красоты. Казалось, солнце прокалило его кожу до самых костей. Тошка впервые увидел боцмана, когда тот, по пояс голый, мускулистый и ловкий, ловил брошенную с «Красного Батума» чалку.

У Ерго не было ноги. Вместо нее деревянная култышка с толстой набойкой, вырезанной из автомобильной шины. По асфальту боцман ходил быстро и уверенно, лишь слегка ныряя правым плечом. А вот на гальке култышка скользила, и Ерго сердился.

Мокрый линек с тяжелым шаром на конце пологой дугой прочертил воздух. Ерго вскинул руки, чтобы поймать его, но култышка скользнула, и он промахнулся.

— Черт тебя забери! — выругался боцман.

На буксире рассмеялись. Оплетенный веревкой шар, стукнувшись о берег, покатился к воде. Тошка подбежал и наступил на него. Весельчак с буксира изо всех сил дернул линек, и Тошка покатился по гальке. Команда «Красного Батума» просто стонала от хохота.

— Эй, олан![2] — крикнул Ерго, свирепо поблескивая синеватыми белками глаз. — Я тебя на берегу встречу — ты не смеяться, ты плакать будешь. Вот такими слезами. — И он показал два черных, увесистых кулака. На буксире стихли.

Снова просвистел в воздухе линек. На этот раз Ерго поймал его. Толстый мокрый канат выползал на горячую гальку нехотя, как сонная змея. Ухватившись за петлю, боцман потащил канат к причальной тумбе.

— Иди, второй конец лови, — сказал он Тошке. Сможешь?

— Смогу.

— Давай…

Они проработали все утро. У берега, крепко притянутая канатами к причальным тумбам, высилась серая махина крейсера. Палубные надстройки и мачты были уже срезаны, орудия сняты. Крейсер стоял пустой и мрачный, как брошенный дом. Черная тень падала от него на испачканную мазутом гальку.

— Я его знаю, — сказал Ерго, словно крейсер был человеком. — Старый очень. Скорость плохая. Но ничего, всю войну плавал. Сколько раз нас прикрывал. Я на военном транспорте тогда ходил, боцманом. Вот до сих пор и зовут: боцман Ерго. А тебя как зовут?

— Тошка. То есть Антон. Антон Топольков.

— Тошка лучше. Я почему тебя никогда не видел? Всех здесь знаю, а тебя не видел…

— Я недавно приехал. Три недели назад. Раньше мы в другом месте жили. Далеко отсюда. За Волгой, в Нефтегорске.

— Угу, ясно. В хорошее место переехал. Сколько тебе лет?

— Тринадцать в мае исполнилось. Четырнадцатый пошел.

— А почему такой маленький, белый, худой? Надо меньше за книжкой сидеть, больше руками работать. На лодке грести, плавать, сети тащить. Рыбу ловить умеешь?

— Да вот пробую все. Только не клюет что-то.

Тошка достал из кармана купленную в магазине удочку: шелковая леска с поплавком, грузилом и крючком. Ерго покрутил ее в пальцах, покачал головой, потом колупнул ногтем остатки засохшего на крючке дождевого червя.

— Ты что, рыбу за дурака считаешь, да? Зачем морская рыба будет земляного червя кушать? Где она его возьмет? Это интеллигентная удочка, ее для курортников в магазине держат. Ты пойми — такую леску за две мили в воде видно. А рыба, она тоже, Тошка, жить хочет. Ей другая еда нужна — мидии, креветки, морской червяк. Его кефаль любит. И леску из конского волоса плети. На Турецком базаре сколько хочешь есть. Дешево продают, дешевле этого. — Он вернул Тошке удочку. — Ладно, чего краснеешь, ты же не знал. Я тебя научу, приходи. Ты парень ничего…

Морских червей копали за волнорезом. Здесь было тихо. Из большой, покрытой слизью трубы узеньким ручейком вытекала густая темно-бурая жидкость. Вода вокруг была грязной и пенистой.

— Ну и вонь, — Тошка зажал ладонью нос.

— А ты что, червей в кондитерском магазине захотел копать? — Бобоська скинул тапочки, вошел в воду. Ноги по щиколотку уходили в вязкий ил. Он взял у Тошки лопату, копнул и осторожно вынул ее из воды. Вонючая жижа стекала с лопаты черными густыми струями.

— Быстрее ищи! — крикнул Бобоська. — Уйдет червяк! Тошка, морщась, копался кончиками пальцев в иле. Нашел четырех червей, положил их в баночку.

— Кончай рожи строить! — обозлился Бобоська. — Тоже мне рыбак. Тебе рыбу на мармелад ловить, вот тогда бы приятно пахло.

— Да ты здесь, небось, лет пять уже промышляешь, а мне впервой.

— Восемь лет, — поправил Бобоська и, порывшись в кармане, вынул смятую пачку папирос.

Глава 2. Бобоська, Скорпион и Сушеный Логарифм

Тошка познакомился с Бобоськой в Старой гавани совершенно случайно. Как-то раз его окликнул коренастый черноглазый паренек в тельняшке.

— Эй, слушай, кóрма у тебя есть?

Говорить «наживка» или «насадка» в Старой гавани считалось неприличным. Право хождения имело одно слово: «кóрма». Под ним подразумевалось все: и креветки, и морские черви, и нарезанная полосками хамса, и мясо мидий.

— Есть, — ответил Тошка и протянул пареньку горсть уснувших креветок.

Через полчаса тот попросил закурить.

— Я не курю. — Тошка, как бы сожалея, развел руками.

— Мама не позволяет?

— Да нет. Не хочется.

— А мне хочется. — Бобоська сплюнул в воду. — Ерго не даст. И просить не стоит. Не даст. — Он замолчал, подергал леску, пытаясь отогнать от крючка настырную морскую собачку — небольшую темно-серую рыбешку, прожорливую и несъедобную.

— У тебя, может, есть копеек тридцать, а?

— У меня рубль мелочью, — ответил Тошка. — Тебе нужно?

— Дай, папирос купить. Я рыбу продам, верну.

— Пустяки! — Тошка вынул из кармана гривенники и медь. Протянул Бобоське.

— Это ты выручил! По-моряцки. Подержи-ка мою леску, пока я смотаюсь за куревом…

Потом они встречались в Старой гавани почти каждый день. Здесь, под настилами причалов, было не так жарко. К тому же всегда хорошо брались ставридка и кефаль. А однажды подошла стайка длинных, похожих на змей рыб. Они плыли у самой поверхности, неторопливые, с длинными зубатыми рыльцами.

— Игла! — прошептал Бобоська. — Скусывай грузила, режь хамсу! Быстрей, уйдут ведь!

Он первым нацепил на крючок серебристую ленточку. Осторожно бросил в воду, потянул на себя. Ближайшая игла лениво повела узкой головкой. Тошка не дыша следил за этой странной на вид рыбой. Вот она шевельнула плавниками и вдруг, словно стрела, рванулась вперед. Р-р-раз! Бобоська подсек и уже через секунду, зажав иглу в руке, вынимал крючок из ее усеянной мелкими зубами пасти.

— Как у крокодила!..

— Игла подошла? — спросил Ерго с берега. — Хорошая рыба. Если шуметь не будете, много поймаете. Вы ей кóрма бросьте. Стая остановится, дальше не пойдет.

…Однажды Бобоська пришел в Старую гавань под вечер. Тошка уже кончил ловить и, смотав леску, нанизывал пойманную рыбу на проволоку.

— Чего не ловил сегодня? — спросил Тошка.

— Отловился, — нехотя ответил Бобоська. — С завтрашнего дня работать буду. В красильне, у Серапиона. Тетка уже договорилась с ним.

— А как же школа?

— Чего школа? Семилетка есть — и хватит…

Бобоська жил у тетки, в маленьком домике, неподалеку от порта. Домик был собран из старых шпал и обшит снаружи листами жести. Цепляясь за протянутые веревки, ползли по его стене узловатые лозы винограда. Шершавые листья, преодолев карниз, расползались по крыше. От этого весь дом казался зеленым.

Бобоськина тетка, толстая, сердитая женщина лет пятидесяти, торговала на Турецком базаре рыбой, креветками и цветами. А осенью еще и перепелками. По воскресеньям она не прочь была распить с товарками бутылочку виноградной водки. И тогда добрела, вздыхала и, вытирая глаза концом фартука, говорила:

— Вот когда был жив Степан, Бобоськин папаша…

Отец у Бобоськи был моряком. Он плавал на танкере. И однажды — это случилось перед самой войной — не вернулся из рейса.

— Пожар на танкере произошел, — рассказывал Бобоська. — В Средиземном море. А знаешь, что такое пожар в открытом море? Да еще на танкере. Взорвет все, и только мазутное пятно на воде останется.

— И что, взорвался танкер?

— Нет, потушили. А отец умер от ожогов. Он в самом огне был и с ним еще трое. Огонь сбили, а сами потом… В общем, от ожогов.

Бобоська долго молчал, глядел куда-то в сторону, прищурив темные глаза.

— А мать у меня фельдшерицей работала. Как война началась, пошла медсестрой. Под Керчью была с десантом. В Севастополе тоже. И в Туапсе, когда немец с гор нажимал. А потом, в конце войны, в Дунайской флотилии. Она отчаянная у нас была. Через год, как война окончилась, моряк один приезжал к тетке. Мичман. Орденов у него девять штук. Привез чемодан, вещи там разные мамины. «От сестрички, — говорит, — от нашей, от Нюры осталось. Примите, мамаша, на сохранение». В прошлом году еще раз приезжал. Мне форменку подарил и ботинки новые. «Хорошая у тебя, — говорит, — мать была, пацан. Геройской жизни человек…»

Тошка слушал Бобоську, и какие-то совсем непривычные, взрослые мысли приходили ему в голову.

Война не докатилась до маленького поселка нефтяников, в котором он жил. Только почтальоны да кинофильмы приносили в Нефтегорск вести о ней. И вдруг сейчас, через три года после последней сводки Совинформбюро, Тошка снова столкнулся с войной. Война смотрела на него суровыми Бобоськиными глазами.

Тошка вздохнул: «И почему это у него тетка такая? — подумал он. — Злая и скандальная. С Турецкого базара не вылезает…»

Турецкий базар был для Тошки запретным местом. Ходить туда ему не разрешали.

Вокруг базара, в кривых и узких переулках, теснились артельные мастерские, склады, магазинчики, закусочные и кофейни.

Здесь с утра и до позднего вечера толкался крикливый, беспокойный народ, пахло жареной рыбой, винными бочками, кожей и смолеными канатами. Гремели деревянными молотками жестянщики, сердито шипели паяльные лампы, взвизгивали ножовки, смеялись и спорили люди, и во всем этом гаме и шуме скрипучим голосом пела шарманка:

Моряк, когда уйдет твои кеч[3]

В далекие края,

Ты не ищи там новых встреч,

Ты не ищи там новых встреч,

Не забывай меня…

На углу тесной и горбатой Трапезундской улицы, в полуподвале с железными ставнями помещалась мастерская химической чистки и крашения. Заведовал мастерской длинноносый человек с маленькими глазами. Звали его Серапион. Никто в городе по-другому и не называл его, этого узкоплечего, вертлявого красильщика с темными ладонями. И зимой и летом Серапион ходил в желтом кожаном картузе и в высоких до колен, шнурованных ботинках.

Кроме него в мастерской работало два человека: помощник заведующего, или, как называл его Серапион, технолог, да еще подсобный рабочий, глухонемой угрюмый детина. Никто его раньше в городе не видел, и откуда он взялся, знал, вероятно, только сам заведующий красильней. Работы у этой троицы было немного. Серапион целыми днями сидел напротив в кофейне, глухонемой спал, а технолог — высокий, сухой, как таранька, старик — монотонно отвечал заказчикам:

— Зайдите через неделю. Химикатов и реактивов нет. Поступят, тогда примем ваш заказ. Мы артель — нас обеспечивают в последнюю очередь…

Несмотря на неважные дела, Серапион все чаще и чаще надоедал Бобоськиной тетке:

— Зачем он бездельничает? Лишних денег у тебя много? Пятнадцать лет скоро парню! Я в его годы уже два ремесла знал. Профессор из него все равно не выйдет, семь классов есть — хватит. Я пять классов имею — и ничего, уважаемый человек, большим производством руковожу. Химическим! Я из твоего хулигана специалиста сделаю, верный кусок хлеба обеспечу.

— Да ведь вам самим делать нечего, — нехотя отбивалась тетка. — Вон глухонемой весь день по базару бродит, а то дрыхнет на пляже. А ты — четвертого брать.

— Сиди и слушай! — не унимался Серапион. — Что за человек! У меня сегодня есть химикаты, краски, завтра кончились. Через неделю опять привезли. А клиент разве знает? Он не знает, не ходит. Мы без работы сидим, план не выполняем. Когда не вовремя приходит — мы ему отказ даем. А вот возьму твоего парня, организуем заказы на дом. Сами ходить будем. Приносить, уносить. Культурно! В газете о нас напишут. А сейчас кого я пошлю? Глухого-немого, да? Или технолога? Ва, дорогая, он ученый, но очень старый человек, он на третий этаж пять раз поднимется и умрет. А я отвечать буду, да? Скажешь: сам ходи? Сам я не пойду. Я заведующий. Мне парень молодой нужен. Отдавай племянника. Как сын у меня будет.

— А платить станешь?

— Кормить буду, одевать буду, делу учить. Жить у меня будет. И еще тебе триста рублей в месяц. У меня технолог, научный человек, тыщу двести получает, на всем своем. А тут на всем готовом — триста!

— Сам говоришь — хулиган он…

— Ва! Может, мне как раз хулиган нужен? Может, я сам хулиган был, сочувствие имею?

Серапион ходил к тетке чуть ли не ежедневно. Ерошил худыми пальцами длинные черные волосы, заглядывал в глаза, совал задаток. И тетка в конце концов согласилась.

С тех пор Бобоська не появлялся в Старой гавани. Тошка ловил рыбу один. И один ходил за волнорез копать морских червей. Приносил домой куканы ставридки и кефали, но это уже не радовало его, как прежде.

Однажды он все же пошел на Турецкий базар. На пороге красильни в потертой кожаной куртке с молниями и в черных брюках клеш сидел Бобоська. Куртка и клеш выглядели шикарно.

— Здорово, Бобоська!

— А, Тошка! Привет! — Бобоська обрадовался, встал, хлопнул друга по ладони. — Чего ты здесь?

— Да вот пришел тебя повидать. Боцман о тебе спрашивал.

Бобоська помрачнел. Он глянул в темный квадрат распахнутых дверей. В глубине красильни маячила тощая фигура технолога.

— Бобоська! — крикнул тот резким птичьим голосом. — Воду в третьем чане смени. Быстро!

— Ладно! Сейчас… — буркнул Бобоська и добавил под нос: — Сушеный Логарифм.

— Что, что? — заинтересовался Тошка.

— Сушеный Логарифм. Это я его так прозвал. Он все на линейке своей что-то считает. Считать на ней можно. Делить, умножать. Он, как баклан, заладит: расчет, процесс, логарифмы, это понимать надо, это голову иметь надо… Ну, я и прозвал его — Сушеный Логарифм.

— А Серапион твой знаешь кто? — сказал Тошка.

— Кто?

— Вылитый Скорпион. Черный скорпион. Ерго про него знаешь что сказал: «Он нехороший человек. Он, как «фараон». Рыба есть такая с ядовитыми колючками.

— Знаю. Скарпена…

— Почему ты не уйдешь отсюда? Ведь скоро в школу.

— Тетке выгодно — Серапион ей платит. Она все жалуется — денег нет, денег нет. Уйду — рева не оберешься.

— Бобоська! — снова крикнул технолог. — Я Серапиону пожалуюсь, что ты мне весь процесс нарушаешь.

— Процесс, процесс… Иду! Слушай, Тошка, на вот тебе. — Он вынул из кармана что-то круглое, завернутое в обрывок газеты. — Ты, помнишь, говорил насчет годовщины. Подарок тут, в общем… Отдашь вместе со своим. Пока!.. — И он нырнул в красильню.

Тошка развернул сверток. В нем оказалась небольшая коробка. На глянцевитой оранжевой этикетке дугой выгибалась черная, как уголь, кошка с большими наглыми глазами.

«Ша нуар», — прочел Тошка. Он понюхал коробку. Пахло от нее сладко, а на ладони оставался розовый бархатистый налет.

«Пудра, — подумал Тошка. — Это он для Женщины с Грустными Глазами. Это он здорово… «Ша нуар»… Черная кошка… Да, это он здорово сообразил…»

Глава 3. Женщина с Грустными Глазами и ее дочь Кло

Женщина с Грустными Глазами жила в одном доме с Тошкой. Она была очень красива. Тошка никогда раньше не видел таких красивых женщин: разве что в трофейных кинофильмах. У нее были тяжелые золотые косы, обвитые вокруг головы, и голубые глаза под длинными темными ресницами. Когда шел дождь, она надевала коричневое кожаное пальто со следами от споротых погон и становилась еще строже и красивее. Тошка ни разу не замечал, чтобы женщина улыбалась. У нее были очень грустные, задумчивые глаза.

Рано утром она выходила из дому и возвращалась поздно вечером. Иногда за ней приезжала машина — длинный ЗИС с красным флажком на облупленном крыле.

— Она журналистка, — почему-то вполголоса говорили соседи. — Спецкором работает.

И это металлическое, мужественное «спецкор» очень шло Женщине с Грустными Глазами.

Тошка увидел ее в первый же день, как только приехал. Она шла по двору вместе с дочерью. То, что это дочь, — было совершенно ясно. Такие же косы, только чуть потоньше, и голубые глаза, и ресницы черными стрелами.

Вскоре Тошка узнал, что муж этой женщины, капитан военного транспорта Борисов, не вернулся с войны. Никто не мог точно сказать, что с ним случилось. Транспорт был торпедирован немецкой подводной лодкой, большая часть команды погибла. Но те, кто успел спастись, в один голос утверждали: транспорт удержался на плаву. И капитан Борисов не сходил с мостика. Он остался на полузатопленном судне. Один. Больше ничего сказать не могли — все случилось в ненастный туманный вечер, в марте тысяча девятьсот сорок четвертого года. О капитане Борисове с тех пор никто не слыхал.

— И чего ждет? — пожимали плечами соседки. — Погиб человек. Скоро уж пять лет, как погиб.

— Не говорите, — отвечали другие. — А может, в плену он. Не всех ведь отпустили пока. Мало ли что? А ожидание — что твой магнит. Кого с ходу не позабудут, тот обязательно вернется…

И тогда Тошка тоже стал ждать капитана Борисова. Он никому об этом не говорил. Только вот Бобоське сказал. Бобоське можно, тот понял.

Ложась спать, Тошка с нетерпением ждал момента, когда в квартире потушат свет и все стихнет. Как только наступала тишина, он открывал глаза. Серым квадратом светилось окно, перечеркнутое крестами переплетов. Дом стоял у самого порта. Из ночной пустоты доносились приглушенные расстоянием звуки: грохот якорных цепей, музыка — это танцевали в Приморском парке, свистки маневренного паровоза и треск цикад.

А в доме тишина. Тошка ложился на спину, закидывал за голову руки и думал о капитане Борисове. Тот представлялся ему высоким, широкоплечим и, может, даже с курчавой бородой под выступающим вперед твердым подбородком. Вот он стоит по колено в воде на мостике тонущего транспорта. Длинная английская трубка зажата в углу прямого рта. Уродливая и скользкая, всплывает подводная лодка. Ее тупорылая пушка шарит в тумане. Нащупав ныряющие в волнах шлюпки, бьет по ним прямой наводкой. Летят в воздух щепки, тонут моряки.

На залитую водой накренившуюся палубу транспорта, прижимая к животам автоматы, карабкаются люди в вязаных шерстяных колпаках. Капитан Борисов один, Один на разбитом корабле, против всех этих с автоматами. Он стреляет, но их много, гораздо больше, чем патронов в пистолете капитана. И Тошка видит, как наваливаются на Борисова немецкие подводники, как, вздрогнув, падает красное полотнище флага…

В глубине квартиры часы бьют двенадцать. Смолкает музыка в Приморском парке. И только маневренный паровоз и цикады не засыпают до самого рассвета.

— Ты не болен, сын? — спрашивала утром мама. — Что-то вид у тебя рассеянный. Перекупался, может?

— Да, наверное, перекупался…

Дочь капитана Борисова звали Таней. Правда, Тошка об этом узнал гораздо позже. И поэтому он сам выдумал ей имя. Оно пришло не сразу. Тошка перебрал десятки, а может, даже и сотни имен. И ни одно из них не подходило для девочки с золотыми косами и черными стрелами ресниц. И вдруг в памяти всплыл обрывок песни, слышанной очень давно, еще там, в Нефтегорске. Ее пел мамин брат, дядя Гога, веселый, чудаковатый человек.

…А дочь капитана, красавица Кло,

Стреляет в подброшенный кем-то пиастр,

Ах, сколько воды с той поры утекло!..

Это было как раз то, что нужно. Кло! Именно Кло! И даже когда Тошка узнал, что девочку зовут просто Таней, он все равно про себя продолжал называть ее этим непохожим на другие именем…

Как-то раз Тошка сидел рядом с Ерго на горячих от солнца досках причала. Внизу покачивалась вода, толкала в бок вылезших на сваи крабов. Крабы шевелили глазами-столбиками и недовольно приподнимали волосатые паучьи лапки.

— А ты что, Тошка, в новом доме живешь? Который сразу за портом?

— Да. В розовом, четырехэтажном…

— Ты Борисову Ольгу Михайловну знаешь? Еще дочь у нее Таня. Такая, как ты, лет тринадцати.

— Нет, — ответил Тошка и покраснел.

— Эх, олан! В одном доме живешь, а с таким хорошим человеком не знаком. Когда познакомишься, от меня привет передай. Скажи, Ерго поклон шлет. И говорит: все будет в порядке. Так и скажи ей: в полном порядке.

— А вы с ней знакомы?

— Конечно, олан! Очень давно, с самого детства, можно сказать… — Боцман задумался. Глаза его посветлели. — Ты хороший пацан, Тошка. Как-нибудь я тебе расскажу о старом времени, когда я был вот такой. — Он показал, каким он был, выходило — совсем маленьким. — Я тогда без отца остался, и Ваня Борисов, можно сказать, тоже. Двадцать первый год, Тошка, был, двадцать первый… У вас в учебнике, наверное, об этом ничего не написано или, может, две-три строчки маленькими буквами. Но я тебе как-нибудь расскажу… Я с капитаном Иваном Алексеевичем Борисовым одиннадцать лет вместе проплавал. Еще с того времени, когда он на «Колхиде» ходил. В загранку. Есть такой город в Чили — Вальпараисо. Красивый город, Тошка. Весь на холмах стоит. Улиц почти нет — все лестницы. Говорят, по-испански Вальпараисо значит — райская долина. Не знаю, может быть, в раю красивее, но нам с капитаном Борисовым в этом городе очень нравилось. У нас там хорошие друзья были. Да… много мы с ним плавали. Я совсем пацаном пришел на «Колхиду», девятнадцати лет не было. Он тогда еще вторым помощником числился.

— А сколько ему было?

Ерго задумался:

— Да тоже молодой, года на три старше меня. Совсем молодой. А в войну я на транспорте у него боцманом стал. На «Крыме». Помнишь, рассказывал, подлодка нас шуранула. Мне тогда ногу раздробило. Как выплыл, сам не знаю. Утром на берег выбросило. За спасательный плот я держался. Крепко держался, Тошка, руки разжать не могли. Обрезали веревку и так с веревкой в кулаках в госпиталь повезли.

— А капитан Борисов погиб?

Тошка чувствовал: все зависит от того, что сейчас скажет Ерго. Ведь он один из тех, кто последним видел капитана.

— Олан! Какие ты слова говоришь! Капитан Борисов жив.

— Почему же он не вернулся?

— Значит, пока не смог…

И еще Ерго рассказал, как ровно пятнадцать лет назад, он даже помнил число — десятого августа, на наливном судне «Колхида» был праздник. Первый помощник капитана играл свадьбу. И девушка с золотыми косами смеялась и пела. И танцевала на шершавой стальной палубе.

— Это была красивая свадьба, Тошка. Спроси кого хочешь. Очень красивая была свадьба…

На следующий день Тошка встал раньше обычного. Шел дождь. Он барабанил по стеклам, по темному асфальту, серой сеткой висел над морем. Тошка быстро оделся и, не умываясь, выскользнул на лестницу. С улицы пахнуло прохладой. Старушка соседка подставляла под водосточную трубу звенящее ведро. Веселая струя хлестала через край, и ведро рвалось из рук, как живое. Хлопнула дверь соседнего подъезда. Жена капитана Борисова в узком кожаном пальто шла через двор. Шлепая по лужам, Тошка побежал за ней.

— Ольга Михайловна! — крикнул он. — Ольга Михайловна! Вам привет от Ерго. Боцман шлет поклон. И говорит, что все будет в порядке. В полном порядке!

Она обернулась. Глянула на Тошку, и тот впервые увидел, как улыбается Женщина с Грустными Глазами.

Глава 4. Отец Бобоськи, пенерли и «Черная пантера»

В мастерской Серапиона стояло четыре чугунных чана. Под чанами были топки, а под ними жестяные раструбы с вытяжными каналами. Вдоль стен тянулись длинные, покрытые линолеумом столы, шкафы и сушилки. Возле входа стоял старый дубовый прилавок, за ним дверь в чулан, или, как торжественно называл его Серапион, склад материальных ценностей.

В чулане на плечиках висели пальто, платья и пиджаки, а в углу, скрытые занавеской, валялись мешки с химикатами и краской.

— В склад ходить не смей! — без конца предупреждал Бобоську Серапион. — Поймаю — плохо будет. В склад материальных ценностей только я имею право ходить — заведующий. Понял, да?

— Понял. На черта мне ваш чулан?

— Ва, какой длинный язык имеешь!..

Бобоська ужасно не любил, когда к нему придирались по пустякам или надоедали какими-нибудь ненужными предупреждениями. Сказал: не ходи, значит, не ходи. Чего двадцать раз повторять? Можно подумать, что в этом чулане золото хранится, а не крашеная-перекрашенная старая одежка…

Обязанностей у Бобоськи было немало. Он наливал в чаны воду, мыл их, таскал со склада уголь, заправлял топки. В мастерской было жарко, как в аду, и полутемно. Несмотря на раструбы, висящие над чанами, пар собирался под потолком и оседал капельками на выкрашенных масляной краской стенах.

Топки разжигались со двора. Возился около них глухонемой, Бобоська только помогал ему. Топки были глубокие, со злобно попыхивающими пастями. Глухонемой шуровал в них длинным стальным стержнем. Раскаленный уголь крошплся, топки грозно гудели и плевались огнем.

Когда кончались химикаты и краска, Серапион приходил во двор и, размахивая руками, кричал глухонемому, словно тот мог услышать его:

— Гаси огонь! Работы нет. Ва, что за жизнь, что за жизнь!

Глухонемой мрачно заливал топки, мыл в бочке руки и уходил в закусочную.

— Надо закрывать артель! — говорил Серапион технологу. — Так работать нельзя. Пойду в правление, отказываться буду. Ва, это разве работа? Того нет, этого нет…

Технолог равнодушно слушал его и почесывал лысину.

— Комбинат бытового обслуживания открывать собираются. В газете писали, — сообщал он в который раз. — Фабрика химчистки при нем будет. И крашения. Конкуренция нам большая.

— Очень хорошо! — Серапион ерошил пальцами свои черные вихры. — Замечательно! Пойду туда работать. Пожалуйста!

Однако, насколько мог видеть Бобоська, простои мастерской ненадолго портили настроение Серапиону и его соратникам.

Опустив до половины ржавую железную штору, красильщики усаживались вокруг прилавка. Бобоська приносил из закусочной четверть «изабеллы», и Серапион, потирая ладони, говорил:

— Аба, давай немного выпьем. Потом песни петь будем, шарманку слушать.

Петь заставляли Бобоську: Серапион не любил тратиться на шарманщика..

— Да я не умею! — отнекивался Бобоська.

— Ничего. Ты громко пой, и будет очень красиво. Аба, давай!..

Ночь напролет шумят порты,

Тавернами маня.

Когда сойдешь на берег ты,

Когда сойдешь на берег ты,

Не забывай меня!..

— Молодец, Бобоська! Не ожидал! На, пей! — Серапион налил ему стакан «изабеллы». — Пей, хулиган! Ты же моряком хочешь быть. Красильщиком не хочешь. Ва, а какой моряк, если вино пить не умеет? — Серапион выгреб из кармана смятые рублевки. — На, возьми себе, ты хороший пацан. Я тебе заместо отца буду.

Всласть наслушавшись Бобоськиных песен, Серапион достал из ящика прилавка игральные кости, подбросил их на ладони.

— Аба! Сыграем зари?[4]

Глухонемой кивнул, вынул деньги.

— Только по маленькой, — предупредил технолог и показал глухонемому испачканный краской мизинец.

— Давай, маленький-большой! — Серапион метнул кости. — Бобоська! Играть будешь? В долг поверим.

— Не хочу.

— Ва, какой ты забурда! Такой сердитый будешь, молодым помрешь.

— Сам не помри, — пробурчал под нос Бобоська, выходя из раствора.

Играли красильщики азартно. Больше всех волновался Серапион. Он долго тряс кости в крепко сцепленных ладонях, с размаху бросал их, вскакивал, хватался руками за сердце, кричал и торговался.

— Шешубеш![5] Ва! Где мой счастье?! Апсус![6] Опять проиграл!

— Хи-хи-хи! — заливался технолог, и только глухонемой сидел спокойно и неподвижно, следя сощуренными глазами за прыгающими по прилавку костяшками.

Время от времени он наливал в стакан из четверти густую красную «изабеллу» и пил большими жадными глотками.

Сидя на ступеньках раствора, Бобоська поглядывал по сторонам. Вдали, за прокопченными коробками домов, за сутолкой Турецкого базара блестело море. Оно набегало на берег кружевными валиками волн, лениво волоча за собой гладкую цветастую гальку. Подкравшись, волна прыгала вперед и рассыпалась на тысячи брызг. Со сварливым рокотом галька скатывалась обратно, в прозрачную зеленую глубину.

Подставив солнцу крутые бока, лежали рыбачьи лодки. Растянутые на подпорках, сушились сети, серебристые от прилипшей к ним чешуи.

«Хорошо бы сейчас сбегать искупаться, — тоскливо думал Бобоська. — Или в Старой гавани ставридку половить. С Тошкой…»

— Давай на все! — кричал Серапион, хлопая по прилавку ладонью. — Слушай ты, глухой-немой, на все давай! Аба!..

Обыграв Серапиона и допив вино, красильщики собрались уходить. Технолог долго возился с железной шторой— навешивал тяжелые замки. Бобоська не стал ждать, пошел по вечерней улице, засунув руки в карманы брюк.

Люди сидели на балконах, из открытых окон слышался говор, женский смех, треньканье мандолины.

«Заместо отца тебе буду…» — вспомнил Бобоська слова Серапиона. — Ишь ты какой!.. «Заместо отца…»

Он хорошо помнил своего отца — невысокого, загорелого человека в тщательно отутюженных брюках-клеш, в фуражке с золотым крабом. Возвращаясь из плавания, отец привозил чудные розовые раковины с морским шорохом внутри, толстые плитки шоколада, цветные открытки с видами далеких заокеанских городов. Он нажимал на Бобоськин нос твердым пальцем и говорил:

— Ну, как дела на берегу?

От пальца пахло табаком. Курил отец обычно кейпстон, и пряный запах этого табака надолго поселялся в комнатах. Отец уходил в плавание, а запах жил в подушках, в занавесках, в полотенце. И казалось, что отец еще дома и Бобоська снова услышит утром его веселый голос:

— Эй, на полубаке! Свистать всех к завтраку!..

«Заместо отца тебе буду», — снова вспомнил Бобоська. — Чего захотел, черт костлявый…

На углу его догнал глухонемой. Вынул из кармана оранжевую круглую коробку с черной кошкой на этикетке. Покрутил ее в руках, потом оттопырил большой палец: мировая, мол, вещь, бери.

— Не надо. — замотал головой Бобоська. — Солить я их буду, что ли? Больше не надо…

Глухонеыой спрятал коробку в карман и, мрачно глянув на Бобоську, свернул в переулок.

Рыбак шел по улице, стуча тяжелыми кожаными бахилами. На нем были штаны из брезента, такая же куртка и клеенчатая зюйдвестка. Он широко шагал, посматривая по сторонам и дымя самокруткой. В руке рыбак нес громадного морского петуха — эту самую удивительную из всех рыб, которых когда-либо приходилось видеть Тошке. Передние плавники петуха, каждый с Тошкину кепку, топорщились словно крылья. Они были ярко окрашены во все цвета радуги. Сужающееся к хвосту тело поблескивало в лучах солнца, вздрагивало и переливалось синим и золотым. Хвост петуха чиркал по асфальту, оставляя на нем темные мокрые полоски. Прохожие оборачивались, смотрели на морское чудо.

— Эх, и красавец!..

— Почем хочешь за него?

— Пятьдесят рублей, — отвечал рыбак.

— Дорого.

— Иди поймай такого. В нем три кило чистого мяса и еще пуд красоты.

— Поди, уже попахивает от этой красоты.

— Да он еще живой! — Возмущенный рыбак поднес петуха к самому носу сомневающегося прохожего. Рыба из последних сил дернулась и угодила тому хвостом по уху.

— Ну как, попахивает? — смеялись вокруг.

— Что он тебе шепнул на ухо, приятель?

— Почему ты не дал ему сдачи?

Рыбак пошел дальше. Петух, выпучив большие стеклянные глаза, смотрел в лазурное, совсем как его чешуя, небо.

— Отдайте мне за сорок, — сказал Тошка, догоняя рыбака.

— За сорок? — удивился тот. — А откуда у тебя деньги, пацан?

— Я накопил.

— Хм! — рыбак с сомнением поглядел на Тошку. — А пятьдесят ты не накопил?

— Нет.

Рыбак еще раз оглядел покупателя с головы до ног.

— Неохота мне до базара тащиться. Жарко. Ладно, гони сорок и забирай петуха. Даром отдаю.

— Пойдемте. Я живу в этом доме. Я быстро. А вы пока в беседке посидите. Там прохладно.

— Давай пулей. Некогда мне…

Минуты через две Тошка снова стоял перед рыбаком, сжимая в кулаке свернутые трубочкой десятирублевки. Тот пересчитал деньги и небрежно бросил петуха в подставленное Тошкой ведро.

— Матери скажи, чтобы жарила на ореховом масле. Вкуснее будет…

Тошка прикрыл петуха газетой и побежал через дворы, напрямик к порту. Спустившись к устою пирса, он зачерпнул воды и поставил ведро в тень. Петух отходил долго. Вначале он только шевелил выпуклыми жаберными крышками, потом расправил свои цветастые крылья и наконец повернулся всем телом, устраиваясь поудобнее в узком ведре…

Десятого августа жена капитана Борисова, как и обычно, в восемь утра вышла на лестницу. Она спешила в редакцию. У самых дверей ее квартиры стояло жестяное ведро, прикрытое фанеркой. Сверху была положена оранжевая круглая коробка с изогнутой черной кошкой на этикетке. По коробкой белела записка. Кто-то неизвестный написал крупными печатными буквами, видимо, стараясь скрыть очерк:

«Поздравляем с годовщиной известного вам события на борту парохода «Колхида». Примите наши скромные подарки. Все будет в порядке. Неизвестные вам друзья.

Т. и Б.»

Прошло несколько дней. Тошка по-прежнему ходил в Старую гавань ловить ставридку. Но без Бобоськи там было как-то непривычно и грустно.

— Где твои кореш? — спрашивал его боцман Ерго.

— Работает он. Где и раньше, у Серапиона…

Ерго качал курчавой головой. Култышка его сердито хрустела по гальке.

— Плохой человек этот Серапион. Лучше бы парень пошел куда-нибудь на буксир, в юнги или в камбузе помогать.

— Он пошел бы, да не берут. До шестнадцати лет не разрешается. Года не хватает.

— Плохо это, олан, плохо. Серапион даром кусок хлеба не даст, хорошему делу тоже не научит. Потому что сам не знает.

Тошка одиноко сидел на стальной перекладине каркаса и, прищурив глаза, следил, как вьются около крючка стремительные ставридки. Тонкая леска подрагивала на его полусогнутом указательном пальце. Было скучно и жарко. Боцман Ерго, припадая на култышку, бегал по берегу и ругался с газорезчиками. Прикрыв глаза очками, они небрежно кромсали борт большого неуклюжего танкера и даже не огрызались. Тошка смотал удочку, спрятал ее в щель меж двумя сваями и, выбравшись из-под навеса, направился к воротам Старой гавани…

Он застал Бобоську, когда тот перевязывал шпагатом большой сверток. Сушеный Логарифм стоял рядом и что-то скрипел себе под нос.

— Сейчас! — крикнул Бобоська из подернутой паром полутьмы красильни. — Я быстро.

Они пошли по разморенной от жары улице. Камфорные деревья пахли аптекой. На газонах горели огнем канны.

— Отнесем заказчику сверток и пойдем закусим, — предложил Бобоська. — Ты обедал?

— Нет еще.

— Тогда пошли на базар. Пойдешь? Пенерли[7] закажем.

Они сдали под расписку два перекрашенных платья и, впрыгнув в автобус, вернулись на Турецкий базар.

В закусочной было прохладно и пусто. На веранде под тентом стояли столики, покрытые клеенкой. За одним из них, уронив голову на скрещенные руки, спал глухонемой.

— Опять насосался, — сказал Бобоська. — Только и делает, что пьет да спит. И за что его Серапион в мастерской держит?

Глухонемой поднял голову, словно услышал Бобоськины слова. Лицо у него было красное и мятое. На голых до локтя руках синела татуировка: кресты на могилах, похожий на байдарку гроб с сидящей в нем женщиной, ползущая по кинжалу змея. И еще сердце, пылающее огнем за толстой тюремной решеткой. Из сердца вырывались языки пламени и, по правде сказать, оно больше смахивало на редиску с пучком ботвы.

Глухонемой посмотрел на Бобоську исподлобья, что-то угрожающе промычал и, пошатываясь, спустился с веранды. Он шел боком, словно краб.

— Отчего он глухонемой? — спросил Тошка.

— Скорпион говорит — от контузии. Под бомбежку попал в Керчи.

— Страхолютый он какой-то.

— Живоглот, — подтвердил Бобоська.

К столику подошел усатый официант в пестрой от пятен полотняной куртке.

— Что будем кушать, что будем пить? — осведомился он грустным басом.

— Дай нам, Сандро, два пенерли и бутылку «изабеллы», — с независимым видом ответил Бобоська. — И еще сыру.

— Пожалуйста, молодой человек!..

Официант вытер клеенку рукавом своей куртки, поставил на стол два граненых стакана, солонку и тарелку с нарезанным лавашом. Потом он ушел, покручивая торчащие в стороны усы.

— Ты заказал вино? — шепотом спросил Тошка.

— Ага, «изабеллу». Она сладкая.

— А если увидят

— Кто увидит?

— Ну, директор школы.

— Директор школы тебя еще не знает. Он только чиркнул на бумажке: «Принять Тополькова с первого сентября в седьмой класс». А какой из себя этот Топольков, твой директор и понятия не имеет.

— А вдруг соседи или папины знакомые? Вино ведь.

— Да ладно тебе! Заладил: увидят, увидят. Оно слабое совсем, как пиво. И потом ты ведь со мной, не один,

Тошка глянул на друга. Тот сидел, положив локти на спинку стула, зажав в уголке рта дымящуюся папиросу.

Бобоська казался совсем взрослым в своей накинутой на плечи кожаной тужурке и брюках-клеш.

Снова появился официант, принес шипящие пенерли, тарелку с сыром и темную запотевшую бутылку.

— Самый горячий и самый холодный, — сказал он, ставя все на стол. — Тридцать шесть рублей. Кушайте на здоровье.

«Тридцать шесть! — ужаснулся Тошка. — А где мы возьмем такие деньги?»

Но Бобоська уже протягивал официанту червонцы. Тот спрятал их в большой потертый бумажник и, шевеля усами, направился на другой конец веранды.

Вино было терпковато-сладкое и очень холодное. Оно вязало рот и ударяло в голову крепким виноградным духом. Тошка отпил немного и поставил стакан на клеенку.

— Ну, как там они? — спросил Бобоська, разрезая пенерли. — Ты не забыл подарить пудру?

— Нет, что ты! Я все положил перед дверью, а сам следил с площадки четвертого этажа.

— Взяла?

— Да. Прочитала записку, улыбнулась. Потом постояла, постояла и зашла обратно в квартиру.

— А в записке ты написал, что и от меня тоже?

— Конечно.

— Сам-то ты что подарил?

Тошка замялся.

— Да так, пустячок один… Случайно подвернулся.

Бобоська молча покрутил свой стакан.

— Чего не пьешь? — спросил он.

— Не хочется.

— Привыкай, олан! — сказал Бобоська голосом боцмана Ерго. — Моряк должен пить вино. Я вот еще с годик покантуюсь у Скорпиона, а потом подамся на какую-нибудь посудину, которая ходит в загранку. У хромого боцмана до черта знакомых, он поможет мне устроиться. Как ты думаешь, поможет?

— Конечно поможет. Он добрый.

— Уйду я в плавание. Куда-нибудь далеко. В Южную Америку или к Новой Зеландии. И буду присылать тебе письма. С красивыми марками.

— Я тоже ушел бы с тобой в плаванье… Только мне еще сам понимаешь, четырнадцати даже нет.

Бобоська снова покрутил свой стакан темными от краски пальцами. Потом посмотрел куда-то в угол веранды и ответил:

— Чего тебе уходить? У тебя вон отец с матерью и, опять-таки, школа. Тебе уходить ни к чему…

В мастерскую они возвращались, когда на размякшие от жары тротуары уже ложились длинные синие тени.

— Сейчас Скорпион опять погонит меня со свертками. Последние три дня у нас работы по горло. А потом целую неделю загорать будем. — Бобоська подпрыгнул, сорвал серебристый изогнутый лист эвкалипта. Помял его пальцами, понюхал. — Пахнет хорошо, а комары боятся. Знаешь почему?

— Нет.

— И я не знаю. Надо Сушеного спросить. Этот все знает. А уж если чего и не знает, так соврет в момент.

— Уходил бы ты от них, Бобоська.

— Вот паспорт получу — и ходу. А пока малость побегаю по адресам. Скорпион не жадный — то тридцатку сунет, то червонец. Премиальные, говорит. И еще тетке платит. Успею уйти.

— А школа?

— Что школа? Все равно я через год в плаванье подамся…

На пороге мастерской стоял Сушеный Логарифм в длинном сатиновом халате и в галошах на босу ногу. Счетная линовка торчала из нагрудного кармана. Он посмотрел на ребят тусклыми, как у дохлой кефали, глазами и сказал, словно веслом в уключине проскрипел:

— Ты опять шлялся с кем не надо? Серапион тебя как инструктировал? Ты разносчик материальных ценностей. И нечего авару со всего города за собой таскать.

— Он не авара, — заступился за Тошку Бобоська. — У него отец главным бухгалтером работает.

— Послушай, мальчик, — скрипнул Сушеный Логарифм, поворачиваясь к Тошке. — Если ты еще раз покажешься возле нашей лаборатории, я тебя такой красочкой обрызгаю, что ни одна химчистка не выведет. И папаша твой, главный бухгалтер, за испорченный костюмчик тебя ремешком, ремешком. Вот так. А ты, Бобоська, о премиальных забудь, до конца месяца, по крайней мере.

После этого Тошка не ходил больше в мастерскую на Турецкий базар. Зачем же лишать друга премиальных, отвлекать его от серьезных, взрослых дел?

До начала занятий оставалось еще целых две недели, Тошка почувствовал себя ужасно одиноким и даже перестал ловить рыбу в Старой Гавани. Он уходил теперь с утра на волнорез, ложился на еще не успевшие согреться бетонные блоки и смотрел в теплое, бесконечное небо.

«Был бы у меня друг, — думал Тошка. — Сильный и все на свете понимающий. Чтоб был он взрослым и смелым, и лучше всего моряком. Но чтобы у него всегда находилось время для задушевного разговора со мной. Разговора с глазу на глаз, по-мужски откровенного и прямого. Чтобы от этого человека не было никаких секретов… Вот Бобоська. Он друг, конечно. И он почти как взрослый и почти моряк. Но все-таки это не то. Почему? Не знаю…»

Тошка чувствовал — Бобоське плохо. Несмотря на то, что он ходит в закусочную есть пенерли и пить «изабеллу» и получает от Скорпиона премиальные. Ему все равно плохо, а он, Тошка, не знает, как можно помочь товарищу. Спросить отца или маму? Но мама обязательно скажет:

«Ах, опять эти уличные дружки! Босяк твой Бобоська!»

А что если Ерго? Но у того и без Бобоськи хватает забот в Старой гавани. И к тому же боцман, конечно, повторит свою неизменную фразу:

— Пусть он уйдет от этого Серапиона. Плохой человек Серапион Изиашвили — я его давно знаю…

А уйти нельзя. Тетка будет кричать и жаловаться, что у нее не хватает на жизнь…

Вот если б Женщина с Грустными Глазами… Она, вероятно, сумела бы во всем разобраться. Она ведь спецкор…

Тошка лежал на спине и смотрел в небо. Неторопливые облака лениво брели по нему, цепляясь друг за друга. Мимо волнореза прошли фелюги — парусные суденышки с высокими бортами. Впереди — большая и черная. Косой парус, как воронье крыло. Она шла легко и бесшумно, зарываясь в невысокую зыбь острым хищным носом. Тошка знал, что фелюги ведут в пограничных водах лов тунца по специальным разрешениям. Об этом ему рассказывал Ерго.

— А как называются эти фелюги? — спрашива Тошка. — На борту что-то написано не по-нашему.

— Жулики они называются, — сердито отвечал боцман. — Особенно тот, черный. Если человек честный, свою лодку в черный цвет незачем красить.

Но Тошка любил определенность. Просто «жулики» его не устраивали. И он прозвал фелюгу «Черной пантерой». Двум другим названия никак не придумывались, и они ходил до поры до времени просто в «морских жуликах».

Прикрыв глаза ладонью, как козырьком, Тошка смотрел на «Черную пантеру». Ловко накренившись, она прошла мимо волнореза, обогнула его и взяла курс на Нижний мыс.

Рулевой в закатанных по колено полосатых брюках закрепил румпель, свесил за борт ноги и закурил длинную трубку с тонким, как карандаш, чубуком.

Тошка снова стал смотреть на облака. Он все пытался представить себе этого самого друга, который сразу бы все понял, все объяснил, протянул бы сильные, загорелые руки и распутал без труда любой сложный узел.

И вдруг неожиданно на краю волнореза, там, где стояла мигалка, он увидел человека в зеленом бархатном камзоле, треуголке и в высоких кожаных ботфортах с серебряными пряжками. Незнакомец стоял, расставив ноги, заложив ладонь за широкий пояс, и весело смотрел на Тошку.

— Здорово, старина! — крикнул человек хриплым от соленого ветра голосом. — Будем знакомы, меня зовут капитан Штормштиль…

Глава 5. Капитан Штормштиль и его юнга Клотик

Облака плыли по небу одно за другим. Они не спеша спускались к горизонту и ложились на воду, словно насухо сбитые яичные белки на голубую тарелку. Далекий пароход тащил за собой лохматые струйки дыма. Тошка лежал на жестком бетонном блоке и слушал, как шуршит, катая гальку, мелкая веселая волна.

«А здорово я придумал — капитан Штормштиль. Это, конечно, бывалый морской волк, который прошел через все океаны, побывал у Огненной Земли и в проливе Беринга, на Мадагаскаре и в Саргассовом море. Он все видел и ничего не боится. У него крепкая рука верного друга, и белые зубы, и курчавая борода под твердым, выступающим вперед подбородком…»

Тошка закрыл глаза. И сразу же по бетону волнореза простучали тяжелые кожаные ботфорты.

— Привет вам, капитан! — сказал Тошка. — Как прошло плаванье?

— Отлично, старина! Надо сказать, мой бродяга клипер имеет отменный ход. При хорошем ветре он без труда обставит кого угодно.

— Я это сразу приметил, капитан. Вы еще были в пяти кабельтовых от берега, когда я сказал себе: эге, черт побери, этот клипер может потягаться с самой «Катти Сарк»,[8] А как, кстати, назьшается ваш корабль, капитан?

— «Фантазия», старина. По моему, это неплохое слово, как ты думаешь?

— Конечно. Просто великолепное! Большой ли экипаж у «Фантазии»?

— О нет. Всего лишь двое. Я и мой верный юнга. Этого вполне достаточно.

— Юнга?

— Ну да. Вон он стоит на спардеке и чистит мои пистолеты.

Тошка покрепче зажмурил глаза, и тут же у волнореза закачался легкий трехмачтовый клипер с острыми, изящными обводами, с палубой из темного дуба, с парусами, аккуратно собранными и уложенными вокруг рей, широких, как объятия друга.

На спардеке стоял юнга в фуфайке и замшевых штанах, заправленных в голенища ботфорт. Засучив рукава, он лихо чистил длинноствольные тяжелые пистолеты. У юнги были тонкие волосы цвета золотистой соломы и голубые глаза. А ресницы прямые и черные.

— Гром и молния, капитан! — сказал Тошка. — Я где-то видел уже этого малого.

— Его зовут Кло… то есть Клотик. Лучшего юнги не сыскать от Гренландии и до пролива Магеллана, клянусь сороковыми широтами!

— Но как вы вдвоем управляетесь с таким большим судном?

— Мы не одни, старина. В любом порту у нас десятки и сотни добрых друзей.

— Есть ли у вас здесь друзья, капитан?

— Я прибыл сюда впервые и лишь минуту назад сошел на берег. Но я уверен, что они есть, черт побери!

— Капитан! Один из них перед вами. Клянусь Старой гаванью, вам не найти более верного друга.

— Я в этом не сомневаюсь. Вашу руку, Антон Топольков! У вас почему-то очень печальный вид. Что случилось на этом берегу? Если я могу быть полезен…

— О да, капитан! С моим другом Бобоськой творится что-то неладное. По-моему, он попал в плохую компанию. И боцман Ерго тоже так говорит.

— Боцман Ерго отличный моряк. Это неважно, что у него нет ноги, он все равно стоит дюжины презренных скорпионов.

— Откуда вы знаете о Скорпионе, капитан?

— Штормштиль знает все, старина. Хозяин твоего друга — это действительно каракатица, и от всей его братии пахнет не лучше, чем от их красильных чанов.

— Но как мне помочь Бобоське, капитан? Я надеюсь на вашу помощь и ваш совет. Я жду, капитан…

Штормштиль молчал. Тошка открыл глаза. На том месте, где стоял клипер «Фантазия», суматошливо носились крикливые чайки. Солнце заливало белым светом шершавые блоки волнореза. Капитан Штормштиль исчез. Как он мог ответить Тошке на его вопросы? Он все мог, этот капитан: жать руку, вести через океаны свой стремительный клипер, сражаться с любым врагом и отдавать юнге пистолеты для того, чтобы тот их почистил. Но ответить на самый главный вопрос он не мог, потому что Тошка не знал этого ответа. Как можно отвечать самому себе? Особенно, когда не знаешь, что делать…

Тошка вздохнул. Ветер нес запах сохнущих водорослей и крики чаек.

«И все-таки это здорово, что я придумал Штормштиля… И еще Клотика. Это очень здорово…»

Он снова закрыл глаза и стал прислушиваться к всплескам волн. Забираясь в щели между блоками, вода таинственно шуршала и погромыхивала галькой.

— Послушайте, капитан Штормштиль, мне хочется продолжить нашу беседу. Расскажите мне о вашем последнем плавании. Говорят, вы попали в изрядную переделку восточнее мыса Доброй Надежды. Ну, где вы, Штормштиль, я жду вас…

И тут Тошка услышал, как сзади, слева от волнореза, захрустела галька под чьими-то ногами. Штормштиль шел по пляжу не спеша, видно, ему было жарко. Тошка вздрогнул и открыл глаза. Галька продолжала хрустеть. Он оглянулся. Возле самой воды стояла Кло в красном платье и в такой же косынке.

— Здравствуй, — сказала она. — А петух до сих пор живет у нас. Я каждый день меняю ему воду и кормлю.

— Какой петух? — покраснел Тошка.

— Морской, — ответила Кло. — Ты купался сегодня?

— Да.

— Вода теплая?

— Как чай.

— Ты в одиннадцатой школе будешь учиться?

— В одиннадцатой.

— Я тоже в ней учусь. С первого класса… Ты знаешь, где работает боцман Ерго?

— Знаю. В Старой гавани.

— Я иду туда сейчас. Меня мама послала. Пойдешь со мной?

— Конечно.

«Гром и молния! — хотел добавить Тошка. — С вами, Кло, хоть на край света, черт возьми!»

Но не добавил ничего, а лишь еще сильнее покраснел и молча кивнул головой.

Глава 6. Вдвоем против шайки фиолетовых

Солнце, большое и жаркое, сонно уставилось в море. У ворот Старой гавани понуро стояли акации. Их кривые стволы были в ссадинах и рубцах. Это все из-за неповоротливых грузовиков. Увозя разрезанные на части корабли, они каждый раз задевали деревья своими железными бортами.

Солнце смотрело в море. А оно, неподвижное и теплое, едва заметно поигрывало радужными бликами. Изъеденные сваи причалов отражались в воде, словно в громадном зеркале.

Незнакомый мальчишка лет семи лежал, навалившись животом на рыжий раскос. Замерев, он следил за уходящей в воду леской. Казалось, что мальчишка не дышит.

Кло вошла в фанерную каморку боцмана, а Тошка поднялся на причал по гнилым, качающимся сходням. Осторожно перешагивая через дыры в настиле, он добрался до середины и глянул вниз. Подсвеченные лучами солнца, серебрились ставридки. Суетливо сновали вокруг крючка, не решаясь стянуть с него креветку. Время от времени раздосадованные рыбешки кусали тусклый шарик свинцового грузила. Вот наконец одна, самая крупная и, видимо, самая главная во всей рыбьей ораве, изловчившись, схватила креветку и ловко сдернула ее с крючка.

— Подсекай! — крикнул Тошка. — Чего же ты?!

Но мальчишка прозевал момент. Он что есть силы мотнул рукой и чуть было не свалился со своего раскоса. Грузило вылетело из воды, пустой крючок зацепился за сваю.

— Кто ж так подсекает, олан? — Тошка даже плюнул с досады. — Такую ставриду упустил!

Мальчишка и вправду не умел как следует подсекать, но в душе был настоящим рыбаком, а поэтому не терпел советчиков. Подняв голову, он зло посмотрел на Тошку и выругался.

— Ах ты, авара сопливая! — возмутился Тошка. — Я тебе за такие слова… — Он быстро нырнул в дыру настила и, ухватившись за раскосы, начал спускаться вниз. Посыпалась сорванная подметками ржавчина.

Мальчишка тоже не стал медлить — через несколько секунд он был уже на берегу. Под причалом осталась только коробочка из-под зубного порошка, полная креветок, кусок шпагата с тремя заснувшими ставридками на конце да леска, зацепившаяся крючком за угол сваи.

Мальчишка подбежал к воротам Старой гавани и уже оттуда, с безопасной для него дистанции, открыл по Тошке губительный огонь. Круглые голыши летели один за другим. Они звонко ударялись в сваи, стучали по настилу, с чмоканьем падали в воду. Ставридки, бросив с таким риском отвоеванную добычу, прыснули в разные стороны.

— Ты что делаешь?! — донесся до Тошки гневный голос. Он посмотрел на берег и увидел, как Кло, выбежав из сто рожки, схватила прислоненную к забору швабру.

Мальчишка задал стрекача. Кло долго гналась за ним. Потом остановилась и, переведя дыхание, погрозила беглецу кулаком.

— Ничего, — сказал Ерго, стоявший в воротах гавани. — Пусть придет еще рыбу ловить. Я ему покажу, как ругаться!

Он вернулся в сторожку и вынул из большой плетеной корзины отливающего темным серебром лобана. Продел ему через жабры обрывок лески и протянул Кло.

— Передай маме. Трех я утром поймал. Совсем свежие. Скажи: Ерго поклон шлет.

— Ой, что вы, дядя Ерго… — начала было Кло, но боцман приложил к губам черный от загара палец.

— Тсс-с! Татьяна Ивановна, зачем лишние слова? Передай маме и скажи: поклон от боцмана, спасибо, что не забывает.

Кло взяла лобана. Он был тяжелый, леска так и врезалась ей в пальцы.

— У! Как это я его донесу?

— Ничего! — Ерго хлопнул Тошку по плечу. — Кавалер поможет. Правильно говорю, да?

Тошке показалось, что у него вот-вот задымятся щеки, до того он покраснел.

Они пошли по горячей от солнца пустынной улице. С одной ее стороны тянулся длинный кирпичный забор, ограждающий Старую гавань. У его основания курчавился серый от пыли репейник. На противоположной стороне была Горка. Так называли невысокий насыпной холм, заросший акацией и ежевикой. На его вершине, если приглядеться, можно было увидеть приземистые железобетонные казематы форта, прикрывающего вход в гавань. Подножье Горки было опутано тремя рядами колючей проволоки.

— Там во время войны зенитные батареи были, — сказала Кло. — И еще с кораблей орудия. На эту улицу только с пропуском можно было пройти. Часовые везде стояли.

— А сейчас что там?

— Склады. Туда можно пробраться. Я знаю, где в проволоках ходы проделаны. Ежевики там! — Она подняла с тротуара обломок бамбуковой палки. — Давай зацепим за нее леску и понесем вдвоем, а то он тебя по ногам мажет.

На палке лобана нести было куда легче. Он теперь не шлепал Тошку по ноге липким, холодным хвостом, да и леска не пилила пальцы.

— Когда встретим почтовый ящик, напомни мне, я письмо должна послать.

— Ладно, — ответил Тошка и только собрался было продолжить разговор о дырах в проволочном заграждении, как вдруг колючий комок репейника промелькнул перед его носом и впился в косы Кло. Откуда-то сверху раздался торжествующий смех. Четверо загоревших до фиолетового отлива парнишек спрыгнули с кирпичного забора и вразвалочку подошли к Тошке.

— Ты бил нашего пацана? — спросил самый долговязый из четырех фиолетовых.

— Какого пацана?

— А вон того. — Он кивнул головой в сторону забора. На нем, свесив ноги, сидел мальчишка, изгнанный из Старой гавани. В руках он крутил увесистый комок репейника.

— Не бил я его…

Долговязый изумленно развел руками и, повернувшись к своей фиолетовой свите, стал выяснять:

— Значит, этот фрайер не отнял у моего брата рачков? Не отнял леску? Не отнял рыбу? Не бил его по голове?

Фиолетовые, противно улыбаясь, потихоньку окружали Тошку. При других обстоятельствах тот, пожалуй, струхнул бы. И, пока не поздно, постарался бы дать тягу. Но рядом стояла Кло — дочь капитана Борисова. Задумываться было не над чем. Все было ясно: Тошка не смог бы дальше жить, если б сейчас оказался трусом. Ни дня он не прожил бы после такого позора.

— Значит, на маленьких нарываешься? Значит, этого лобана не мой брат поймал? — продолжал допытываться долговязый. — Его поймала вот эта твоя ципа-дрипа с лишним шариком на голове. — Он хохотнул. — Так выходит, да? Да-а?.. Сейчас мы тебе сделаем туберкулез! — Он махнул рукой своим фиолетовым, но Тошка не стал дожидаться, когда ему «сделают туберкулез». Он напружинился и боднул долговязого в живот. Тот сложился пополам, совсем как перочинный ножик, и заорал благим матом:

— Полундра! Наших бьют!..

Нельзя сказать, что в Тошкиной жизни было много драк. Там, в Нефтегорске, случались, конечно, небольшие столкновения. Один на один. По-честному. Ну, а в такой переплет он попал впервые. Фиолетовые лезли со всех сторон, старались зайти сзади. Тошка думал сначала отступить к забору, но подходы к нему заросли дремучим репейником, и, кроме того, на заборе сидел мальчишка. Он обязательно прыгнул бы на Тошку сверху.

— Сзади навались! — кричал долговязый. — Сбивай его на землю!

И тут Тошка услышал отрывистое, как приказ:

— Не оглядывайся! Длинного молоти!

Кло ринулась в бой. Спина к спине! Это было здорово! Тошка не видел, он только слышал, как лобан просвистел в воздухе и звонко шлепнул по чьей-то физиономии. Лобан был тяжелый, и фиолетовый не устоял. Взмахнув руками, он упал в репейник.

Тошка яростно наскакивал на долговязого. Он размахивал кулаками с такой силой, словно хотел пробить насквозь этого прыщавого балбеса.

— Фрайер! — орал тот, увертываясь от Тошкиных кулаков. — Пусть уйдет твоя ципа-дрипа! Пусть не дерется лобаном! А то плохо будет!

— Я тебе дам ципу-дрипу! — рычал в ответ Тошка. — Я тебе покажу фрайера!..

Лобана хватило на три удара. Потом голова его отлетела, и в руках у Кло осталась лишь осклизлая петля из лески. У Тошки дела тоже были неважные: он дрался уже из последних сил. Фиолетовые наседали, чувствуя близкую победу.

Кончилось все совершенно неожиданно. Сидевший на заборе мальчишка свистнул в два пальца и отчаянно крикнул долговязому:

— Васька, полундра! Сзади!

Долговязый мигом обернулся. Благодаря этому он получил не по затылку, а в скулу. Два фиолетовых, не без чьей-то помощи, конечно, звонко стукнулись лбами, а четвертый позорно бежал.

— А ну отсюда!.. — Посредине тротуара стоял Бобоська. Драка была кончена. Фиолетовые отступили. Они пятились, ругаясь и грозясь, оттирая ладонями со щек лобанью чешую.

— Бобоська! Откуда ты здесь?

— Выкроил, понимаешь, немного времени. Удрал от Скорпиона. Ставридку половить. — Он достал смятую пачку папирос, закурил. — А тут вижу такое дело: четверо на одного.

— На двоих, — поправил его Тошка.

— Все равно это не по-нашему. Не по-моряцки. Так только шпана дерется.

Кло стояла в стороне и молча вытирала руки носовым платком. Когда она доставала платок, что-то белое выпало из кармана ее платья. Тошка нагнулся, хотел поднять, но Кло опередила его. Это был запечатанный конверт. Тошка успел прочитать адрес. Только не подал вида.

У первого же почтового ящика, на углу Якорной улицы, Кло остановилась и опустила письмо. Потом попрощалась. Она пошла домой, а Тошка в аптеку за примочками — нельзя же было в таком виде показываться маме.

На прощанье Кло сказала:

— Ты молодец, Тошка! Ты здорово им дал. Мне даже лобана не жалко.

В другое время Тошка на месте погиб бы от счастья, услыхав такие слова. Но сейчас он слышал их словно откудато издалека. Перед Тошкиными глазами все еще белел прямоугольник конверта и старательно, красивыми буквами написанные на нем слова:

«Черное море,

Капитану Ивану Алексеевичу Б.»

Глава 7. Шкипер Старой Гавани А. Топольков

В Тошкином доме был большой подвал. В подвале хранили уголь, бидоны с керосином и всякий хлам. Здесь было полутемно: под самым потолком тускло тлели рыжими пятнами крохотные электрические лампочки. Пахло пылью, мышами и тайной. Почему тайной? Этого Тошка не знал. Просто ему казалось, что такое место, как подвал, больше всего подходит для разного рода тайн. Тут было тихо и прохладно, сюда редко кто спускался, а груды старых вещей, лежащие в отсеках подвала, будили самые фантастические предположения. Вот ржавые стволы старого шомпольного ружья, ножны от кривой кавказской сабли, а рядом на гвозде висит поломанная модель трехмачтового брига. В другом отсеке валялась дырявая атласная банкетка. Возможно, когда-нибудь, очень давно, сидя на ней, шептались заговорщики, обсуждали проект дворцового переворота. Тошка садился на банкетку, пружины ее жалобно попискивали. Он вспоминал о Штормштиле и юнге Клотике. Но сюда, в подвал, им не следовало спускаться. Здесь не дул соленый зюйд, приносящий в город горячие вздохи пустынь, не рокотал прибой и не кричали за мигалкой беспокойные чайки.

И еще вспоминал Тошка о белом конверте с необычным адресом. О том самом конверте, который бросила Кло в почтовый ящик на углу Якорной улицы.

Она писала письма своему отцу. Никто не передаст их ему, даже когда он вернется домой. Они ведь без адреса, и фамилия не указана. Письма будут складывать где-нибудь в почтовом отделении, хранить в пыльном ящике стола. А потом, когда выйдет срок хранения, их сожгут.

Тошка подумал о том, что в следующем письме Кло наверняка напишет отцу о драке возле Горки и о том, как они спина к спине сражались с шайкой фиолетовых. И еще, что он, Тошка, здорово дрался и не струсил, хотя врагов было вдвое больше. К тому же очень нечестных врагов. Да, жаль, что такое письмо не дойдет до капитана Борисова…

Именно после этого случая у Тошки родилась идея: написать письмо капитану Штормштилю. Это была отличная идея. Ведь когда спрашиваешь человека о чем-нибудь в разговоре, ответа ждешь сразу, тут же. А ответ на письмо имеет право прийти не скоро. Или даже не прийти никогда…

Тошка сбегал домой, принес тетрадку и чернила. Он придвинул ящик к колченогому столику, соседу банкетки, сел и задумался. О чем писать Штормштилю в первом письме? И где сейчас может быть капитан? Вероятно, где-нибудь далеко. У вечнозеленых островов Фиджи или, может быть, наоборот, в прибрежных водах ледяной Гренландии. Его клипер гордо несет белую громаду парусов, острый форштевень режет незнакомые воды, и пенный след за кормой медленно растворяется в вечернем тумане.

Тошка расправил ладонью лист бумаги и, обмакнув перо в чернильницу, вывел:

«Попутного вам ветра, капитан Штормштиль! Уже прошло без малого четверо суток с тех пор, как вы впервые бросили якорь у волнореза, того самого, что за мужским пляжем «Освода».[9] К вечеру ветер усилился, и я понял, что вы не преминули воспользоваться им. Весьма сожалею, что не успел пожелать счастливого плавания вам, капитан, и вашему красавцу клиперу. Клянусь бородой Нептуна, мне не приходилось встречать посудину более быстроходную, чем «Фантазия». Ставлю сотню дублонов против дырявой лиры, она обойдет на два корпуса любое судно, болтающееся по морям и океанам от Пирея и до Икохамы. Как чувствует себя ваш юнга? Он дьявольски напоминает мне одного человека. Я мог бы побиться об заклад, что они родные брат и сестра. Ее зовут Кло. Она дочь капитана Борисова. Вам никогда не приходилось встречать его, Штормштиль? Это храбрейший и благороднейший из моряков. Он пропал без вести на войне, но его ждут и верят в то, что он жив. И даже пишут ему письма. Прошу вас, капитан, сообщите всем вашим друзьям во всех портах мира, может, кто из них знает о судьбе этого отважного человека? Может, он нуждается в помощи? Я рассчитываю на вас, Штормштиль…»

Тошка писал быстро, почти без помарок. Он не глядя, со стуком макал перо в непроливайку и, не очень обращая внимание на грамматику, выводил строчку за строчкой. Тошка рассказал о Борисове все, что знал. И о женщине с Грустными Глазами и, конечно уж, о Кло. Письмо было выдержано в лучших традициях тех растрепанных книжек, ради которых он пренебрегал «Бежиным лугом». Тошка говорил с капитаном на международном языке литературных героев, чьи судьбы родились под переплетами романов сэра Роберта Льюиса Стивенсона.

Потом незаметно для себя Тошка поведал Штормштилю печальную историю Бобоськи. Рассказал о пройдохе Скорпионе, Сушеном Логарифме и мрачном глухонемом красильщике, который не столько красит, сколько хлещет «изабеллу» и дрыхнет на пляже под шлюпками.

Письмо получилось длинное, страниц на шесть. Тошка даже удивился, как он его осилил. Когда задавали на дом сочинение на две странички, он пыхтел над ним полдня. А здесь — чуть ли не всю тетрадь исписал.

Конверт Тошка склеил из твердой оберточной бумаги. Написал адрес: «Африка. Свободный порт Танжер. Вручить лично капитану Штормштилю по прибытии в гавань клипера «Фантазия». Потом подумал и, прочертив внизу конверта жирную черту, добавил: «Обр. адрес: Старая гавань. Шкиперу А. Тополькову».

Оставалось придумать последнее: куда опустить письмо? В почтовый ящик, как это делала Кло? Нет. Зашлют еще письмо в Танжер и будут искать там клипер «Фантазию». Или, чего доброго, вернут в Старую гавань, и боцман Ерго спросит насмешливо: «Это ты, что ли, шкипер, олан? Как я раньше не заметил твою поседевшую от штормов бороду». Нет, лучше уж не в почтовый ящик, лучше как-нибудь в другое место.

Тошка думал, машинально скользя взглядом по стенам подвала. Узкий коридор, по обе стороны которого шли отсеки-чуланчики, упирался в сплошную кирпичную перегородку. Под самым потолком виднелись какие-то узкие щели.

«Вентиляция, наверное, — подумал Тошка. — Вот туда и опущу письмо».

Он посмотрел на плотный, аккуратно заклеенный конверт и, вздохнув, приставил к перегородке заляпанную известкой стремянку.

Забравшись наверх, Тошка сунул руку в одну из щелей. Щель оказалась глубокой, рука вошла в нее до самого локтя.

«Ничего себе стена! — удивился Тошка. — И в середине еще пустая. Видно, и вправду здесь вентиляция проходит».

Он вынул из-за пояса письмо и сунул его в щель. Подтолкнул пальцем раз, другой. Наконец почувствовал, что письмо чуточку перекосилось и через секунду исчезло.

«Ну и ладно, — убеждал себя Тошка. — Пусть это всего лишь щель в стене. Разве письма пишут только для того, чтобы получать на них ответы? Разве главное — ответ? Есть письмо, а значит, капитан Штормштиль продолжает жить и мы с ним еще о многом поговорим…»

Он стряхнул с коленок пыль и поставил стремянку на место. Теперь можно было отправляться домой, небось его давно уже ждут обедать.

Глава 8. Запах южного ветра

Ветер гнал с моря круто сбитые облака. Они бесшумно скользили по блестящему синему стеклу неба. Ветер рождался где-то очень далеко. Может, в Турции, а может, и еще дальше. Если закрыть глаза и подставить ветру лицо, сразу же начинаются удивительные вещи. Можно услышать печальный звон караванных бубенцов, протяжные песни бедуинов, тяжелые вздохи океана, гудки заблудившихся в тумане кораблей. Можно уловить запах цветущих тамарисков, нагретых тропическим солнцем атолловых лагун, запах просмоленной пеньки и ржавого железа. Мало ли что может принести с собой порывистый южный ветер, летящий из далеких и таинственных краев.

— Ты что это принюхиваешься?

Тошка открыл глаза. Перед ним стояла Кло и насмешливо щурила голубые глаза.

— Ветер нюхаешь, да?

— Нет… почему же ветер?.. — смутился Тошка.

— А я вот люблю нюхать ветер, — неожиданно сказала Кло. — Ты знаешь, чем пахнет южный ветер?

— Не-ет… Не знаю.

— Эх ты! Южный ветер пахнет дальними странами. В них живут веселые люди. Все как один моряки, смуглые от загара и со здоровенными кулачищами.

— Почему здоровенными?

— А когда здоровенные кулаки, не надо драться лобаном. Какой хороший был лобан… — Кло вздохнула. — Вкусный, наверное. Вкуснее морского петуха. Ты любишь жареных морских петухов?

— Нет. — Тошка почувствовал, что начинает злиться. — Я люблю петухов, которые с перьями.

— А я морских… — Кло зажмурила глаза, подставила лицо ветру. Она стояла, чуть приоткрыв маленький рот, ее длинные черные ресницы подрагивали. — Ты слышишь: кричат люди, с треском рвутся паруса, ветер несет беду… — Она открыла глаза. — А однажды ночью ветер унес от Старой гавани фелюгу. В ней сидел человек, которого обманули злые и жадные люди. Он был капитаном, самым знаменитым капитаном на всем Черном море! Сейчас почти никто уже не помнит, как он выглядел, ничего не осталось от него, даже фотографии. Все унес ночной ветер.

— А имя осталось? — шепотом спросил Тошка.

— Имя осталось… — Кло медленно повернула голову.

Ветер растрепал ее золотые волосы. — Имя осталось. Это был капитан Борисов, мой дед.

Тошка понял: Кло ничего больше не скажет. Это какая-то тайна, о которой нельзя знать кому попало. Но он все же не удержался и спросил:

— За ним, наверное, гнались?

— Кто?

— Ну, эти самые, как ты говорила — злые и жадные люди.

— Нет. Они просто обманули его. И еще одного человека. Хочешь, я покажу место, где он остался лежать?

— Кто?

— Тот, второй. Его звали Дурмишхан. Он был контрабандистом…

Кло пошла вперед, ловко перепрыгивая через дыры гнилого настила. Тошка едва поспевал за ней. Они перебрались с мостков на берег, молча пошли вдоль старого мола. Мертвые пароходы, словно рыжие холмы, нависали над шаткими мостками. Пустые пакгаузы с сорванными воротами мрачно щурили узкие глаза-окошки; решетки были похожи на густые ресницы.

«Акционерное общество Караяниди — Орловь и K°. Колониальные товары» — полустертая надпись смутно проступала на стене одного из пакгаузов.

— Их скоро снесут, эти развалины, — не оборачиваясь, сказала Кло. — В маминой газете писали. Вместо Старой гавани будет нарядная набережная с пальмами, а на Горке разобьют парк пионеров с аттракционами.

Тошке стало жаль Старой гавани и пахнущих плесенью пакгаузов. Навсегда исчезнут кривоногие мостки, бетонные блоки мола, проволочная паутина вокруг ежевичных джунглей Горки. Где же тогда удить ставридку, копать морских червей и ловить ртом порывистый южный ветер? И куда будет приходить Кло? Не к карусели же и не к размалеванной доске скучного аттракциона «Набрось кольцо». Нет, Тошка считал, что на земле должно быть оставлено побольше мест, где могли бы жить тайны. Тайны, от которых холодеет в груди и начинает покалывать в кончиках пальцев.

— Вот здесь. — Кло остановилась.

Тошка огляделся. Обломок скалы отвесно уходил в воду. Ржавое кольцо, похожее на обкусанный бублик, было вмуровано в темный, с подтеками гранит. Кло дотянулась до кольца. Оно, скрипнув, качнулось в проушине.

— К нему зачалил свою фелюгу Дурмишхан, — сказала Кло. — Тогда, в ту ночь…

Тошка оглядел гальку, как будто на ней могли остаться следы давно ушедших людей: старого капитана Борисова и контрабандиста Дурмишхана.

Кло стояла возле скалы. Южный ветер продолжал гнать по небу облака, похожие на шарики мороженого. «Красный Батум», надрываясь от крика, тянул мимо мола измятую, серую коробку танкера.

— «Азнефть» потащил. — Кло, прищурившись от солнца, посмотрела на танкер. — Как муравей мертвого жука.

— А у меня есть дядя, — сказал Тошка. — Он, правда, не моряк…

— Кто же он? — Кло приподняла тоненькую бровь. Наверное, она сейчас добавит что-нибудь насмешливое. — Кто же?

— Геолог. Знаешь, он облазил все горы, которые только есть у нас в стране.

— Ну, уж и все!

— Да. Он работал на Алтае, на Урале, потом в Хибинах. А теперь вот на Кавказе.

— А что он ищет? — заинтересовалась Кло. — Золото.

— Нет, не золото. В прошлом году он нашел медь.

— Много?

— Много. Об этом писали в газете. Папа в тот день купил десять номеров.

— Зачем?

— На память.

— Геологи — это тоже хорошо. — Кло медленно пошла по черной мазутной полоске, оставленной прибоем на гальке. — Я никогда не видела геологов; их просто нет в нашем городе.

— Конечно. Геологи живут в горах, а в города спускаются лишь на зиму.

— Я никогда не стану геологом, — сказала Кло.

— Почему?

— Я люблю море. И южные ветры.

— Я тоже…

— Твой дядя был на войне?

— А как же! — оживился Тошка. — В отряде альпинистов. Он сражался на Кавказе против немецких егерей.

— Кто такие егеря?

— Это горные стрелки. Они забрались на Эльбрус и укрепили на самой его вершине фашистский флаг. Чтобы он был над всем Кавказом. И тогда дядин отряд пошел на штурм. Это было зимой. А зимой очень трудно подняться на Эльбрус. Но альпинисты помогали друг другу. Одна группа прикрывала и поддерживала другую. Иначе б не дойти до вершины тому, кто сбросил флаг.

— А как звали этого альпиниста?

— Не знаю. Он погиб потом.

— В бою?

— Да… Когда приезжает дядя, мама берет у соседей гитару. И он поет песни. Разные — смешные и грустные. И про того альпиниста, что сбросил флаг:

В прозрачной ледяной могиле

Друзья оставили его…

Тошка хотел рассказать еще об одной дядиной песне про красавицу Кло, стреляющую в подброшенный пиастр, но не решился.

— А как зовут твоего дядю?

— Гога. Дядя Гога…

— Он, наверное, добрый.

— Откуда ты знаешь?

— Дядя Гога — так не станут называть злого человека…

Они поднялись к пакгаузам по разрушенной лестнице с обвалившимися ступенями. Из темных провалов ворот тянуло сыростью. Кло отвернулась, подставила лицо ветру, глубоко вдохнула воздух.

— Неужели ты не чувствуешь, чем пахнет ветер? Чаем, тростниковым сахаром, ромом? Пакгаузы Караяниди когда-то были забиты этим товаром.

Тошка изо всех сил потянул носом, но на этот раз ничего, кроме запаха старых сетей, различить не смог. Кло посмотрела на него с сожалением.

«А ты вот попробуй увидеть моего капитана Штормштиля», — чуть было не сказал Тошка, но вовремя прикусил я зы к.

Ветер скрипел ветхим, погнутым флюгером. Кто знает, сколько лет прокрутился над рыжей крышей центрального пакгауза жестяной человечек с вытянутой вперед рукой. Он знал в лицо купца Караяниди, и старого капитана Борисова, и контрабандиста по имени Дурмишхан. А теперь вот смотрел круглой дырочкой глаза на Тошку, и тому казалось, что флюгеру уже невмоготу крутиться, что его протянутая в сторону моря жестяная рука дрожит от усталости. В Старой гавани никому нет дела до того, куда дует ветер, куда показывает флюгер. Мальчишки стреляют в него из рогаток, дожди смыли остатки ярких красок, в которые он был давным-давно одет. Но флюгер все равно крутится и ловит рукой непокорные морские ветры, пахнущие чаем, тростниковым сахаром и крепким ямайским ромом.

Глава 9. Бутылка из-под ямайского рома

В самом конце XIX века с острова Шпицберген поднялся к облакам воздушный шар. Порывистый ветер подхватил его и понес. Набирая высоту, шар удалялся к северу. Небольшая группа людей молча смотрела ему вслед.

— О господи! Будь милостив к смельчаку, — пробормотал высокий бородатый старик и перекрестился.

Шар несло над океаном. Редкие льдины казались сверху белыми рваными пятнами. Шведский полярник Андре, единственный пассажир воздушного шара, непрерывно вел наблюдения и делал записи. Время от времени он вкладывал в пустые бутылки короткие отчеты, заливал горлышки варом и бросал их за борт гондолы.

Впереди был Северный полюс и неизвестность. Шар несло с большой скоростью в сплошных холодных облаках. Леденели стропы. Где-то внизу, под гондолой, ворочал тяжелыми волнами страшный Северный океан. Бутылки с легким всплеском падали в воду, и их подхватывало течение.

Андре погиб. Но сорок лет подряд приходили к людям бутылки с его записками. Их выбрасывало на Скандинавское побережье, на щебенистые пляжи каменных островов, их подбирали в море рыбаки. Почти на полвека пережили эти записки своего автора, и кто знает, может, и сейчас еще плывет где-то бутылка с пожелтевшими от времени листками из блокнота Андре…

Тошка почесал согнутым пальцем висок. Еще раз посмотрел на свет зеленую бутылку из-под ямайского рома. Низ ее оплетен желтой соломой, а горлышко забито тугой пробкой и залито сургучом. Сквозь толстое зеленоватое стекло просвечивает свернутая трубочкой записка. Штопора у Тошки не было. Просто отбить горлышко он не решался — уж больно необычно выглядела бутылка: пузатая, длинногорлая, с тисненными на стекле буквами. Жалко разбивать такую. И к тому же мало ли что за записка там, внутри. Может, ей сто лет и бутылка представляет собой музейную редкость. Может, это одна из бутылок знаменитого английского путешественника Джона Франклина. Ведь как раз сто лет назад, во время своей последней экспедиции на «Эребусе» и «Терроре», он выбросил в море двести с лишним бутылок, прося о помощи. И за сто лет нашли только три бутылки. А вдруг это четвертая! И ее подобрал именно он, Антон Топольков.

Тошка еще раз посмотрел на свет свою находку. Это надо же такое!

Он уже вспомнил все, что когда-либо читал о бутылочной почте. Ведь без нее не обходилось ни одно порядочное морское путешествие. Каррамба! Где же взять штопор? Ну, где взять штопор, тысяча чертей?!

…Этот совершенно необычный день начался с того, что Тошка спозаранку пришел в Старую гавань. В ней было тихо и безлюдно. Только Ерго возился возле своей лодки.

— Здравствуй! — крикнул он Тошке. — Давно тебя не было. Ты что, болел?

— Нет, — ответил Тошка. — Я не болел.

— Давай толкнем лодку, — попросил Ерго. — Надо веники проверить, рачки нужны.

Тошка знал, что креветок ловят, опуская с вечера на дно моря большие веники из папоротника или бамбуковых веток. Рано утром их осторожно достают и вытряхивают забравшихся туда рачков.

— Поплывешь со мной? — Ерго бросил в лодку пустую корзину.

— С удовольствием!

— Тогда садись на руль.

Ерго греб стоя, упираясь коленом в банку, не вынимая весел из воды. Они словно сверлили ее широкими лопастями, и лодка шла вперед бесшумно и ровно.

Впереди показались поплавки из кусков пробки. Ерго, осторожно перебирая мокрую веревку, достал первый веник.

— Ты тряси, — сказал он. — А я пока другой подниму.

Креветки дождем сыпались в корзину, толкались прозрачными хвостами. Тошка запустил ладонь в скользкую шевелящуюся массу, уколол пальцы об острые, как иголки, шипы.

— Работай, играться потом будем! — крикнул ему боцман.

Достали второй веник, за ним третий, четвертый. Корзина была почти полной. Креветки копошились в ней, выпрыгивали на мокрые стлани. Тошка поднял одну и, разломив, высосал студенистую мякоть, холодную и солоноватую на вкус.

И тут он заметил бутылку, которая плыла у самого борта лодки, важно покачивая узким горлышком. У Тошки перехватило дыхание. Он попытался поймать ее, но она выскользнула из пальцев. Тогда Тошка с размаху накрыл бутылку подсачником.

— Что, рыба глушеная? — спросил Ерго.

— Нет. Бу-бутылка!

— Зачем тебе бутылка?

— Она запечатанная! В ней, наверное, записка! Понимаете, записка!

— Ну и что?..

Ерго отнесся к находке довольно равнодушно. Он ничего не слыхал о Джоне Франклине. И вообще его больше интересовали креветки. Надо было обтрясти еще три веника.

— Дома почитаешь, — сказал боцман. — Сейчас давай держи лодку, чтобы ее не крутило ветром..

И вот теперь Тошка сидит во дворе своего дома в беседке и думает о том, где бы ему раздобыть штопор.

«Надо было взять у Ерго бебут[10] и расковырять пробку. Он у него длинный и острый. А теперь думай вот…»

Решение пришло неожиданно. Ну, конечно, как это он сразу не догадался! Тошка завернул бутылку в газету и выбежал на улицу. Вскочив в проходящий мимо автобус, он доехал до Турецкого базара. В знакомой закусочной было совсем немного народу. Шипели на плите пенерли, пахло хлебом и кислым вином.

— Дайте мне, пожалуйста, штопор, — сказал Тошка усатому официанту.

— Э, дарагой! Приносить свой вино запрещаем. — Официант грозно шевельнул усами. — Хочешь пить — пожалуйста: «изабелла» есть, другой вино тоже есть.

— Я не пить! Она пустая. Мне только пробку вынуть.

Официант покрутил бутылку в руках. Посмотрел ее на свет, встряхнул.

— Что там такой?

— Задачки по алгебре, — соврал Тошка. — Контрольная работа у меня.

— Переэкзаменовку имеешь? — сочувственно спросил официант.

— Да, да, переэкзаменовка у меня.

— Ма-ла-дец!..

Он неторопливо ввинтил в пробку штопор. Зажал бутылку между колен и поднатужился. С легким щелчком пробка вылетела из горлышка, и записка выпала на стол.

— С тебе рубль, — сказал официант.

Тошка высыпал на стол горсть мелочи и выбежал из закусочной. За углом, в маленьком сквере, он сел на скамейку и дрожащими руками развернул записку. В правом ее углу твердым угловатым почерком, ярко-красными чернилами было написано: «Старая гавань. Нашедшего прошу вручить лично шкиперу А. Тополькову»…

Тошка глянул на подпись, и поникшие от жары, ободранные мальчишками пальмы, качнувшись, поплыли у него перед глазами. В конце записки стояло размашистое и четкое: «Твой преданный друг Штормштиль, капитан клипера «Фантазия», 21 августа. На траверсе мыса Горн».

Глава 10. Кофейня на Трапезундской улице

Ерго сидел в кофейне на Трапезундской улице. Он был весел и горд. На его столике рядом с маленькой кофейной чашкой стояла бутылка вина. Боцман наливал из нее всем желающим. Каждый второй завсегдатай кофейни держал в руках газету. В ней был напечатан портрет Ерго. В мичманке, в синем кителе, на котором блестели три ордена и четыре медали. Рядом с фотографией крупными буквами было написано: «Боцман Халваши остается в строю».

В очерке рассказывалось о Старой гавани, о сотнях тонн металлолома, которые направляются из ее ворот на металлургические заводы, и об инвалиде войны, делающем свое, очень нужное людям дело. Вспоминалось и о том, как воевал Ерго. С первого дня войны и до осени 1944 года, до того пасмурного, туманного вечера, когда был потоплен немецкой подводной лодкой военный транспорт «Крым».

— Олан! — говорил Ерго, хлопая по плечу сидевшего рядом с ним рыбака. — Ты помнишь, какой это был отличный пароход! До войны он ходил Батум — Одесса. Он был белый, как молодой лебедь, и вся команда носила белые форменки. А потом его сделали боевым транспортом. Его перекрасили, и он стал возить морскую пехоту, боеприпасы и эвакуированных. И я был на нем боцманом, олан! А капитаном был Борисов Иван Алексеевич. Давай выпьем за его здоровье!

— За упокой выпьем, Ерго. Ва, какой может быть здоровье у капитана Борисова? Из всей команды «Крыма» живой уцелел ты один.

Это сказал Серапион. Он сидел, как всегда, в углу, за своим столиком, и его узкое лицо тонуло в облаках табачного дыма.

Ерго поднял руку, и вся кофейня, притихнув, посмотрела на боцмана.

— Я пью за здоровье капитана Борисова, — повторил он твердым голосом. — Такие люди, как капитан «Крыма», не могут без звука исчезнуть с земли. Он жив, и я пью за его здоровье!

Посетители кофейни одобрительно закивали головами. Конечно, боцман же видел, как «Крым» удержался на плаву. Борисов мог попасть в плен. Придет время, и все узнают, что случилась с капитаном в тот вечер. Раз Ерго говорит, значит, все так. Боцман уважаемый человек и хороший моряк. Не зря же его портрет напечатали в газете.

— Плен, это пожалуйста, это может быть, — согласился Серапион. — В плен много народу попадало. Только из плена люди назад вернулись. Кто хотел, конечно, а кто не хотел — там остался.

— Зачем остался? — глухо спросил Ерго.

— Ва, как зачем? Вернешься из плена — спросят: где попал, почему попал, что в плену делал? Все погибли, а ты в плену оказался. Ва, как нехорошо, граждане, получается! Некрасиво. — Серапион покрутил маленькой ушастой головой, ища одобрения своим словам. Кофейня настороженно молчала.

— Говори дальше! — сказал Ерго.

— Чего дальше говорить? Давай будем пить за здоровье Борисова. Капитан — везде капитан. Можно русский пароход водить, можно турецкий, можно английский. Правила морские одинаковые, и машины на судах тоже одинаковые. Его отец удрал же в двадцать первом году, и ничего. Наверное, неплохо живет там, не жалуется, как думаете, а? — Серапион захихикал.

Красильщику нравилось, что все внимательно слушают его умные речи, и что в кофейне необычно тихо, даже слышно, как за занавеской гремит чашками старая Марго. Надо быть очень умным и уважаемым человеком, чтобы заставить всю кофейню молчать и слушать. Серапион надулся от важности. Он даже не заметил, как, отодвинув бутылку с вином, поднялся из за своего столика боцман Ерго.

— Да, капитан — это есть капитан, — продолжал рассуждать красильщик. — Он всегда наверху будет стоять, на мостике. Хо-хо-хо!.. Только вот жаль — жена у него красивая осталась. Ва! Зачем ждет? Кого ждет? Сколько можно ждать? Что, других капитанов мало, да?..

Договорить Серапион не успел. Ерго схватил его за волосы и сунул носом в чашку с недопитым кофе. Чашка была совсем маленькая, из тонкого белого фарфора. В ней поместился лишь кончик длинного серапионовского носа. Боцман, не останавливаясь, тыкал его лицом в стол до тех пор, пока чашка не раскололась пополам.

— Чашка за мой счет, — сказал лысый толстяк, разливавший за стойкой кофе из медных турок[11] с длинными ручками. — Не беспокойся, Ерго, делай свое дело.

Серапион визжал, словно его вместо турки посадили на жаровню с песком.

— Молодец, Ерго! — смеялись завсегдатаи кофейни. — Сенда молодец![12]

Когда чашка была расколота на мелкие кусочки, Ерго выволок Серапиона из-за столика и дал ему пинка.

— Хороший пендель, — одобрил лысый толстяк за стойкой и разлил по чашечкам свежую порцию кофе.

— Шакал! — сказал Ерго, вытирая руки о штанины. — Эта женщина воевала, пока он сидел в своей вонючей красильне на Турецком базаре. Она военный корреспондент была! — он поднял над головой палец. — Знаете, что такое — военный корреспондент? Это все время должен быть там, где огонь, где опасность. Понятно?

Посетители кофейни согласно закивали головами. Это были моряки, портовые грузчики и ловцы тунца, они хорошо знали, что такое опасность.

…Серапион вернулся в кофейню через полчаса. Он привел с собой милиционера. Красильщик ругался так, что милиционер только покрякивал.

— Ты посмотри, что он мне сделал! — кричал Серапион, показывая на свой нос. Нос и вправду выглядел неважно. — Составлял протокол! Свидетели — вся кофейня!

— Тише, гражданин Изиашвили, тише! Сейчас разберемся, — милиционер вынул из планшетки блокнот.

Но красильщик продолжал бушевать.

— Почему тише?! Что разбираться?! У него отец бандит был и джибгир,[13] весь город знает про это! Он тоже такой же. Куда милиция смотрит, ва, куда смотрит, ну?

— Заткнись, Серапион! — разозлился милиционер. — За джибгира ответить можешь. О человеке в газете такие слова написали, а ты — джибгир говоришь. Молчи лучше, морча-гатавда!..[14] Кто видел, как его Ерго бил? Свидетели есть? — он строго посмотрел на сидящих за столиками.

Все молчали.

И тогда, раздвинув занавеску, вышла старуха Марго. Та самая Марго, что мыла в кофейне чашки. Она вытерла темные морщинистые руки о цветастый фартук и так сказала милиционеру.

— Ты меня знаешь давно. И не важно, что у тебя теперь такие блестящие пуговицы и наган на заду. Я помню, ты был хулиганистым пацаном, и я поймала тебя однажды в своем саду и как следует надрала тебе уши, — она погрозила ему пальцем. — Нечего прикидываться, будто ты узнал об этом первый раз в жизни. С того дня, когда ты сбивал груши в моем саду, прошло всего каких-нибудь пятнадцать лет… А вот теперь слушай, что я тебе скажу об этом человеке, — старуха Марго кивнула седой растрепанной головой в сторону Серапиона. — Он плюнул в лицо всем уважаемым гостям нашей кофейни. Скажи, по закону можно плевать хорошим людям в лицо? Скажи, ты должен знать, раз ты милиционер.

— Как можно! Что ты говоришь, тетя Марго? — милиционер изумленно пожал плечами. — Это оскорбление действием называется. За это привлекают.

— Тогда привлекай его. Он сделал нам оскорбление. Клянусь моим единственным сыном, который тоже был на войне, но ко мне назад не вернулся. Там остался. И теперь я мою чашки, а что делать?.. — она медленно обвела кофейню запавшими глазами и, повернувшись, ушла за свою занавеску.

— Эи, красильщик! — крикнул Серапиону лысый толстяк. — Ищи себе другую кофейню. В этой я тебе кофе больше не подаю. Хочешь — пиши в жалобную книгу, пожалуйста, карандаш дам. Хочешь, еще два милиционера приведи — все равно обслуживать тебя не буду…

Ни очерк в газете о боцмане Ерго, ни события в кофейне на Трапезундской улице, ни рассказ Кло не могли отвлечь Тошку от полученного им письма.

Откуда оно появилось? Кто мог узнать о капитане Штормштиле, если его выдумал сам Тошка и к тому же ни разу не произнес вслух этого имени!

Может, видели, как он писал в подвале письмо, а потом опускал его в щель? Допустим. Но попробуй вытащить конверт из стены. Ведь для этого ее придется разломать.

Тошка специально сходил в подвал. Стена была целая. Нигде никаких следов, могущих навести на подозрение. И даже стремянка была на том самом месте, куда поставил ее Тошка. И тем не менее Штормштиль ответил. Это был великолепный ответ. Обстоятельный и деловой. Непонятным оставалось лишь одно: как умудрилась бутылка изпод ямайского рома проплыть меньше чем за трое суток от мыса Горн до Старой Гавани?

«Да ну, при чем здесь мыс Горн! — Тошка потер ладонью лоб. — Никакого ведь Штормштиля не существует. Я сам его выдумал… Но это письмо? Оно написано взрослым. По почерку видно. Обалдеть можно!..»

Тошка сел на продавленную банкетку и еще раз перечитал ответ капитана Штормштиля.

«Команда «Фантазии» шлет привет шкиперу А. Тополькову и желает ему счастливого плаванья во все времена и по всем морям!

Старина! Мне доставили твое письмо только сегодня, и я здесь же сел за ответ. «Фантазия» лежит в дрейфе у южной оконечности Огненной Земли. Непрекращающиеся штормы у мыса Горн закрыли нам дорогу в океан. Гиблое это место! Кому из моряков неизвестно, что капитан «Летучего Голландца» продал дьяволу душу за попутный ветер у мыса Горн.

Я решил послать это письмо в бутылке и думаю, что если ее не проглотит акула, то она доплывет до тебя, дружище, в полной сохранности.

О капитане Борисове я не слыхал ничего нового. Но уверен, что мы встретимся с ним. Спасибо тебе, А. Топольков, за память о капитане. Помнить людей и верить людям, это значит идти правильным курсом по безбрежному океану жизни».

И подпись… Тошка аккуратно свернул письмо трубочкой, вложил его обратно в бутылку и спрятал в укромном уголке подвала. У письма была еще приписка, но читать ее Тошка не стал. Он знал приписку наизусть.

«Прими от меня небольшой подарок, старина. Ты знаешь грот у Больших скал, что торчат из воды в пяти милях от Старой гавани? В этом гроте я оставил ботфорты. Думаю, они будут тебе по ноге. Возьми их. И не вздумай отказываться, ты обидишь меня, дружище. Если захочешь еще раз написать, то воспользуйся по моему примеру бутылочной почтой. Выйди на край волнореза и брось бутылку подальше вправо. Делать это надо поздно вечером, не то какой-нибудь купающийся бездельник выловит твое послание. Итак, до встречи! Твой друг Штормштиль, капитан клипера «Фантазия».

Грот у Больших скал… Тошка бывал там как-то. Ловил бычков. Место безлюдное, купающихся там не встретишь. С берега к скалам пробраться нелегко, удобнее подойти к ним с воды, на лодке. Но только в тихую погоду. В волну туда не стоит и соваться.

«Ботфорты, ботфорты…» — Тошка стоял, опираясь спиной о мигалку, и смотрел на море. Вдали, почти невидимые, скрытые бирюзовой дымкой, темнели острые клыки Больших скал.

Тошка промучился полдня. Лежа на бетонных блоках волнореза, он без конца зажмуривал глаза в надежде, что появится Штормштиль и можно будет поболтать с ним о всяких пустяках. Но Штормштиль не появлялся. Было письмо, где говорилось о мысе Горн, «Летучем Голландце», о памяти сердца. И была еще приписка о ботфортах. Здесь уж жмурься не жмурься, а дело насквозь таинственное и чрезвычайное.

Наконец Тошка не выдержал и пошел к боцману Ерго просить лодку. Предприятие это было почти безнадежное, но Тошка все же пошел. Не пропадать же ботфортам, в конце концов! Если только они лежат в этом гроте, конечно.

— Зачем тебе лодка? — спросил Ерго.

— Хочу погрести, — ответил Тошка. — Вы же сами говорили: надо меньше за книжками сидеть, больше грести и плавать.

— Правильно, говорил, — согласился Ерго. — Сегодня мне лодка нужна самому. А завтра приходи рано утром — дам. Куда поплывешь?

— К Большим скалам и обратно.

— Ладно. Дам. Если ветра не будет…

Глава 11. Ботфорты капитана Штормштиля

Утро выдалось безветренным. Тяжелая лодка боцмана Ерго шла довольно быстро, и часа через полтора Большие скалы нависли над ней черной громадой. Изъеденные ветром и прибоем, они стояли ноздреватые и мрачные. Вода у скал была бурая, неуютная — это просвечивали обросшие водорослями подводные камни. Водоросли чуть заметно шевелились, от этого камни представлялись Тошке срубленными головами бородатых великанов.

Целые семейства крабов выползли из воды погреться. Они блаженно замерли, приподнявшись на длинных кривых ножках.

«На цыпочках стоят», — подумал Тошка.

Заметив лодку, крабы быстро, бочком, скатились вниз и попрятались в щелях.

«Как же мне пробраться к гроту? — Тошка осмотрелся. — Не сразу и найдешь его в этом лабиринте…»

Он встал на банку, чтобы сориентироваться. У подножья самого высокого утеса темнело овальное отверстие. Это и был грот.

То отталкиваясь руками, то, наоборот, хватаясь за выступы каменных стен, Тошка пробирался к гроту. Наконец лодка чиркнула днищем по гальке, и он, бросив на берег чалку, спрыгнул в воду.

Грот чернел впереди, словно пасть сказочного морского чудища. Из него тянуло сыростью и запахом гнилых водорослей. Тошка приложил ладонь к груди. Сердце билось прерывисто и громко: тук-тук… тук-тук… тук-тук…

Не выпуская из рук чалки, он вошел в грот. Здесь царили прохладные сумерки. В глубине на вбитом в щель обломке весла висели кожаные ботфорты. У Тошки перехватило дыхание. Он долго стоял и глядел на эти сапоги, невесть откуда появившиеся здесь, в гроте Больших скал.

Тошка сделал шаг вперед и притронулся к ботфортам. Мягкая, толстая кожа была смазана жиром, а изнутри сапоги были оклеены рыбьим пузырем. Тошка взял ботфорты и натянул их прямо на босые ноги. Широкие раструбы голенищ стояли торчком. Тошка сделал несколько шагов. Галька заскрипела теперь совсем по-другому, не то что под какими-то там сандалетами.

В обратный путь Тошка отправился в ботфортах. Плыл и пел во все горло. Песню он сложил сам, в тот день, когда получил письмо от Штормштпля. Она была похожа на шарманочную, с Турецкого базара. Но пелось в ней совсем о другом. Это была песня о капитане Штормштиле, отважном морском волке, живущем по законам верности и дружбы.

Скрипит дубовый кабестан,

И режет воду киль.

Спешит сквозь бури капитан,

Спешит сквозь бури капитан,

Отважный Штормштиль!

Камзол из бархата на нем

И шляпа набекрень.

Взошла луна. За первым днем…

Взошла луна. За первым днем

Второй уходит день!

Пусть буря злобно снасти рвет,

До порта сотни миль;

Он от штурвала не уйдет,

Он от штурвала не уйдет,

Отважный Штормштиль…

Тошка пел, врезая весла в гладкую неподвижную воду. Она сворачивалась зеркальными крутящимися воронками, в которых прыгали серебряные пузырьки воздуха.

Лодка шла вперед, уплывал за корму двойной ряд радужных кругов — солнце словно хотело подсчитать, сколько раз Тошка ткнул в воду голубыми веслами.

Все было отлично. Тошка даже обогнал идущие в сторону города фелюги. Парус «Черной пантеры» висел, как тряпка. Она едва-едва двигалась. В тихой воде четко отражался ее хищный силуэт. Тошка не удержался и показал фелюге кончик чалки. Это была традиционная морская издевка. Но смуглолицый матрос, сидевший на носу «Черной пантеры», равнодушно посмотрел на него и сплюнул.

Весла голубыми крыльями взлетали в воздух и как по команде ложились на воду. Уключины поскрипывали, а ботфорты уверенно упирались в перекладину стланей, и их смазанные жиром круглые носы горделиво поблескивали на солнце.

«Вечером обязательно пойду к Бобоське, — думал Тошка, налегая на весла. — Давно я не виделся с ним. Это не по-товарищески. Как там у него дела?..»

А дела у Бобоськи были очень плохи. Последнее время он только и делал, что носился по городу со свертками. Мастерская Серапиона работала вовсю. Технолог дни напролет бродил между чанами в сизом едком пару. В чанах что-то булькало и кипело. Вечером на щербатом прилавке появлялось полдюжины свертков, аккуратно перевязанных крепким шпагатом. Свертки выносил из чулана сам заведующий.

— Раздашь все по адресам, — говорил он Бобоське. — В разносной книге могут не расписываться. Это клиенты солидные, дай бог, не обманут, да.

Сушеный Логарифм растягивал в улыбке бесцветные губы, и только глухонемой мрачно смотрел на Серапиона и щурил недобро поблескивающие глаза.

Иногда к мастерской подъезжала арба.

— Ва! Наконец-то привезли химикаты! — радостно кричал Серапион на всю улицу, стараясь привлечь внимание прохожих. — Просто работать нечем. Закрывать надо артель с таким снабжением. С научной точки зрения невозможно работать.

Сушеный Логарифм кивал головой, как китайский болванчик, а глухонемой таскал в чулан грубые, колючие мешки.

— Ну, как работать? Ва, как работать? — жаловался Серапион прохожим, считая мешки глазами. — Это же мне на месяц не хватит. Ну и жизнь, что за жизнь!

Прохожие сочувственно вздыхали и хлопали Серапиона по костлявой спине.

В один из вечеров, когда Бобоська уже собирался уходить из мастерской, Сушеный Логарифм кинул на прилавок мужское кожаное пальто и стал заворачивать его в газеты.

— Отнести надо, — сказал он. — Скажешь клиенту: красить не беремся. Только в черный цвет, если хочет. А в коричневый не беремся.

— Пусть глухонемой отнесет, — огрызнулся Бобоська. — Я устал сегодня — весь день таскал уголь.

— Делай, что говорят! — крикнул из чулана Серапион. — Устал он. А я не устал твоей тетке по триста рублей в месяц отваливать? «Глухой-немой отнесет». Ва! А как он клиенту объяснять будет? Бровями, да?

— Распишись-ка в получении. — Сушеный Логарифм сунул Бобоське регистрационную книгу. — Гляди не потеряй — пальто клиентом в шесть тысяч оценено.

Бобоська взял сверток, разносную книгу и поплелся к автобусной остановке. Ехать пришлось далеко, заказчик жил на самой окраине города.

Сверив название улицы, Бобоська пошел мимо каких-то приземистых домиков, пустырей, заваленных мусором и изрытых ямами, мимо длинного дощатого забора, сквозь выломанные доски которого виднелись исковерканные кузовы грузовиков.

«Автомобильное кладбище, — подумал Бобоська. — Где же это будет дом двадцать восемь? — Он прибавил шагу. — Надо бы побыстрей, а то совсем стемнеет, и тогда уже ни черта здесь не сыщешь».

Забор кончился. Дальше тянулся еще один пустырь в дальнем его углу тускло светились желтые окна небольшого кирпичного дома.

«Там, что ли, этот номер?» — Бобоська замедлил шаги, и в этот момент сзади чей-то гнусавый голос предупредил его:

— Сюшай, пацан, не вздумай оборачиваться! С ходу тюкну, и будет гражданская панихида. Ложи сверток и иди прямо. Не оглядывайся, пацан, не делай шухера! А то не будешь дышать.

«Шесть тысяч пальто стоит! — с ужасом вспомнил Бобоська. — Что же теперь будет?..»

— Ножками, ножками шуруди! Рви отсюда, ну! — повторил гнусавый. — У мине время нету.

Бобоська бросил сверток в пыльный бурьян и, не оглядываясь, бросился бежать.

Глава 12. Три строчки мелкими буквами

Бычки обитали на дне. Они были бурые, скользкие и головастые. И безобразно жадные. Они бросались на любую приманку, будь то креветка, мидия или хвост хамсы. Бычки вцеплялись в нее намертво, и их можн было ловить даже без крючка. Если, конечно, с небольшой глубины.

— Глупый этот бычок, — говорил Тошке боцман Ерго, снимая с крючка очередную широкоротую и лупоглазую рыбешку. — Голова здоровая, но мозгов в ней совсем нету. А когда мозгов мало, такой большой рот нельзя иметь. Обязательно начнешь его открывать на то, чего тебе не полагается. И в конце концов попадешь на сковородку.

Зажатая на сгибе пальца леска дернулась. Тошка начал быстро выбирать ее. Блеснул круглый шарик грузила, а следом, крутясь, как веретено, и сердито раздувая жабры, шел крупный бычок. Темная, под цвет камней спинка и почт белое брюшко с круглым плавником. Плавник был похож на галстук-бабочку, какую носил дирижер джаз-оркестра из Интерклуба.

— Я же говорю. — Ерго кивнул на бычка. — Мозгов нет, а жадности много.

— Как у Скорпиона, — согласился Тошка.

— Нет, олан! Ты что — скорпион очень хитрый. Он, как бычок, не попадется. Пока его поймаешь — три раза укусит. Особенно весной опасно, очень он ядовитый весной.

В сторожке Ерго на полке возле стола Тошка видел склянку с ореховым маслом. В нем плавало несколько больших скорпионьих хвостов.

— Если укусит, — пояснил Ерго, — надо этим маслом помазать. Ничего не будет.

— Я не про настоящего скорпиона, — сказал Тошка, вытаскивая крючок из прожорливой пасти бычка. — Я про красильщика. Про Серапиона. Это мы его так прозвали — Скорпион.

— Тц-тц!.. Как хорошо прозвали! Ему такое имя в паспорт записать надо.

— А за что вы побили этого человека, тогда, в кофейне? Мне Бобоська рассказывал.

Ерго нахмурился.

— Человека я никогда не бил, Тошка. Другое дело, если человек скорпионом стал или вот бычком, который все хватает — и свое, и чужое, лишь бы брюхо набить… Я тебе, помнишь, обещал рассказать про старое время, про то, что раньше здесь было. Много лет назад, когда я еще совсем пацаном без штанов бегал… — Ерго, откинувшись, полез в карман, достал коробку с табаком. — Вот ты далеко отсюда жил, на Волге. Там больше русские живут, такие, как ты, беловолосые. А наш город, как перекресток на Турецком базаре, — кого только не найдешь: и русские, и аджарцы, и греки, и армяне, и абхазцы — кто хочешь есть. На другого человека посмотришь — на всех языках говорит, все ему земляки.

— А вы?

— Я?.. Я тоже. Моя мама далеко отсюда родилась. Есть такой порт, может, будешь когда-нибудь в нем, Пирей называется. Это в Греции, Тошка. Отец оттуда ее привез. А сам здесь родился. И его отец здесь, и дед, и прадед. И я. Все Халваши здесь родились, в этом городе… А Серапиона я за то побил, чтобы он веру в человека не пачкал. Сам ни во что не веришь — твое дело. Другим верить не мешай! Когда моряк далеко от дома, кругом чужая вода и чужой берег, нужно, чтоб верил, — тебя ждут. Дома ждут, олан! Смерть на тебя посмотрит, а ты ей в глаза плюнешь: отойди, тухлая селедка, куда лезешь, меня дома ждут! — Ерго замолчал. Долго смотрел, как далеко, за брекватером, обгоняя друг друга, скользили две яхты. — Меня тоже ждали, Тошка. Может, потому тогда я выплыл. С разбитой ногой. И так держался за плот, что веревки резать пришлось… Только меня не дождались. Когда пришел, уже не ждали. Волосы у нее были тоже, как у тебя, светлые. Ты уже большой, олан, ты понимаешь такие вещи… Потому я и побил Серапиона, Капитана Борисова ждут дома. И будут ждать сколько надо!.. Может… даже всю жизнь.

— Но вы же сами говорили — он не погиб!

— Да! Правильно! Вернется капитан Борисов. Обязательно вернется, олан. Потому и надо ждать… — Он начал медленно сматывать удочку, накручивая леску на гладко обточенную пробковую рогульку. В ведре копошились бычки, скользкие и холодные.

— Вы тогда говорили про двадцать первый год. А что это за особенный такой год был?

— В двадцать первом году, Тошка, в наш город большевики пришли. Комиссар Таранец пришел. А Караяниди, Орлов и вся их компания удрали. В Турцию, в Персию, куда глаза глядят. Ты старые пакгаузы видел в гавани?

— Ага. Еще написано: «Караяниди — Орлов и компания. Колониальные товары».

— Правильно. У них в пакгаузах разного товару полно было. Хотели с собой забрать, только не вышло. «Цесаревич Алексей» так и остался стоять у причала, пока не поднялся по его трапу комиссар Таранец.

— Что это за «Цесаревич?»

— Самый большой пароход Караяниди… Его потом «Колхида» назвали.

— Это та «Колхида»?!

— Да. Пароходы тезками не бывают.

Тошка смотрел на боцмана Ерго, затаив дыхание. Он чувствовал, что опять стоит на пороге совершенно невероятной тайны. Он уже занес ногу над этим порогом, и теперь самое главное — не спугнуть тайну неосторожным словом. Чтобы боцман вдруг не замолчал, не сказал бы, вставая и выколачивая трубку о гулкую деревянную култышку: «Ладно, олан. Потом расскажу. Пора идти бычков жарить…».

Но боцман, выколотив трубку, ничего не сказал. Он продолжал следить за яхтами, медленно поворачивая вслед за ними голову. Его жилистая загоревшая шея была похожа на толстый просмоленный канат.

— Зачем он спинакер поставил? Ветер для этого паруса сейчас совсем не годится…

Тошка не смотрел на яхты. Ему неважно было, зачем это кто-то там поставил спинакер и верно ли он поступил с точки зрения правил парусного спорта. Тошка вообще не любил яхты, он любил грести..

— Да, Тошка, — неожиданно сказал Ерго. — «Цесаревич Алексей» остался в гавани. Меньшевистский комиссар Макацария кричал, ругался, стрелял в воздух из маузера, но матросы сказали: нет капитана, нет парохода.

— А капитаном был…

— Старик Борисов. Отец Ивана Алексеевича, Эх, если бы Таранец пришел со своим полком на день раньше. Всего на один день, олан!..

Солнце осторожно спускалось к горизонту. Словно хотело незаметно шмыгнуть за кромку сдобных розовых облаков, лежащих на тихой вечерней воде. Давным-давно нужно было вернуться домой. Но Тошка не мог уйти: боцман Ерго рассказывал о необыкновенных временах и необыкновенных людях. О них написано в учебнике всего лишь несколько строк маленькими буквами. А надо бы о них весь учебник, чтоб были в нем и комиссар Михаил Таранец в вытертой кожаной тужурке, и старый капитан Борисов с мокрой от брызг, а может, от слез бородой, и толстый предатель Макацария, и верный своему слову Дурмишхан Халваши…

— Это было предательство, олан! — Ерго стукнул кулаком по столу. Жареные бычки подпрыгнули на сковородке. — Сперва Макацария служил немцам и туркам, потом, когда они ушли отсюда, — англичанам, потом — Караяниди. Его можно было купить по дешевке. Он взял на свою совесть чужую кровь. А старый Борисов, Тошка, очень любил жену. И сына. Он не знал, на чьих руках кровь. И ушел на фелюге Дурмишхана Халваши. Чтоб никогда не видеть этот берег, где его уже никто не ждал. Так он думал, олан…

Ветер донес с моря музыку. Это возвращался в порт рейсовый пароходик с экскурсантами. Над темной водой плыла горсть разноцветных огоньков.

— Почему так мало кушаешь? — Ерго придвинул Тошке сковородку. — Ешь, разве невкусно?

— Нет, вкусно. Мне только почему-то не хочется…

Тук-тук-тук — стучала в висках кровь. И по самой середине спины сбегали вниз противные ручейки озноба. Может, это рассказ боцмана так подействовал? Тук-тук-тук…

— Э, олан! Что с тобой?

— Не знаю. Все было хорошо. Совсем хорошо.

— Если все было хорошо, а через пять минут стало плохо, я знаю, как это называется. — Ерго положил на Тошкин лоб большую шершавую и твердую, точно доска, ладонь. — Фью! — присвистнул боцман. — Теперь ты настоящий житель нашего города. Я тебя провожу домой.

— Зачем же… я сам… — Тошка попытался встать из-за стола.

— Нет, олан, сам ты уже не дойдешь.

Глава 13. Рассказ о последней ночи

Из угла комнаты, оттуда, где стоял шкаф с книгами, волнами наплывал мамин шепот:

— Что же делать? Что же делать? Сорок и семь десятых!..

Чей-то ворчливый голос отвечал ей:

— Ничего страшного. От первого приступа еще никто не умирал, коллега…

С грохотом посыпались из клюзов тяжелые звенья якорной цепи. Этот грохот заполнил всю комнату до самого потолка, вытеснив из нее и мамин шепот и недовольный голос незнакомца.

В стальных снастях засвистел взбесившийся ветер. Человек в защитном френче и в высоких шнурованных ботинках, совсем таких, как у Серапиона, орал, размахивая маузером:

— Я правительственный комиссар Макацария! Я приказываю начать погрузку и к утру выйти в море.

— На борту правительство — это капитан, гражданин Макацария. Будет капитан — будет и погрузка, будет и рейс.

— Через сутки сюда придут большевистские головорезы! Вы можете это понять, идиоты?

— Мы всяких видели, гражданин Макацария. Посмотрим теперь на большевистских.

— Открыть трюмы, сволочи! Погрузку будут производить солдаты моей личной охраны! Кто попытается дезертировать с судна — расстреляю!..

Гремит, гремит якорная цепь. Она бесконечна, кажется, все трюмы забиты ею и некуда грузить мешки с какао и кофе и тюки мягкой шелковистой альпаки…

Тошка мечется по кровати. Горячая простыня, горячая подушка, горячее тяжелое одеяло. Ему кажется, что он катится по раскаленной солнцем прибрежной гальке. Еще мгновенье — и все оборвется и он полетит вниз, в холодную бездну. Вода сомкнется над головой, заколет тело ледяными иголками. Озноб растрясет зеленый, зыбкий полумрак, и Тошка вновь услышит голоса незнакомых ему людей, о которых рассказывал в своей сторожке боцман Ерго…

Черные пасти трюмов глотают тюки шерсти, чудесной шерсти — альпаки. В ней будто спрятано горячее солнце Перуанских гор. На Тошку опускаются мягкие теплые тюки, и озноб начинает униматься, перестают клацать зубы, льющиеся по спине ледяные ручейки замирают, растворяются в нахлынувшем тепле.

Белые связки мешков на тонкой нитке лебедочного троса. Они опускаются в жадно разинутую пасть трюма, словно огромные пилюли хинина. Но это не хинин — это сахар. Он стоит сотни тысяч. Потому что его нет. Нет во всей бескрайней, разоренной и голодной стране.

Но сахар принадлежит акционерному обществу, которое возглавляет сытый господин Караяниди, Принадлежит так же, как и пароход «Цесаревич Алексей», и бетонные пакгаузы, и причалы Старой гавани.

Плотные мешки из джута… В них кофе.

Ящики из крепких досок… В них высокие жестяные коробки с бобами какао. Коричневые плоские бобы, похожие на сплющенную фасоль. Маслянистые и горьковатые на вкус. Из отжатого масла кто-то сделает шоколад, из размолотого в пыль остатка — пахучий порошок какао. Все это стоит миллионы. Потому что всего этого нет в разоренной, измученной долгой войной стране…

— Сейчас его прошибет пот, коллега. И сразу же упадет температура. На третий день приступ повторится, но мы попробуем перехватить его инъекцией хинина, да-с…

Но Тошка слышит совсем другое: свист ветра, гул взбудораженного штормом моря и глухие голоса людей. Тех самых, из рассказа о последней ночи.

Высокий широкоплечий человек стоял по колено в воде, ухватившись за борт фелюги. Крутой накат хлестал его в бок короткими, злыми ударами. Галька с рокотом катилась вниз, ударяя человека по ногам, пытаясь сбить его, вырвать фелюгу из цепких рук.

— Я должен сам во всем убедиться, — сказал стоящий в фелюге бородатый моряк в форменном кителе. Короткая, мокрая от брызг пелерина была накинута на его плечи. Пусти меня, Дурмишхан, я пойду.

Дурмишхан покачал головой. Лицо его было наполовину закрыто серым колючим кабалахи — островерхим башлыком с кистью. Только поблескивали белки глаз.

— Зачаль фелюгу! — нетерпеливо приказал моряк. Я пойду!

— Куда пойдешь, капитан? К Макацария пойдешь? К шакалу в зубы? Поверишь его визгливому лаю?

— Я должен узнать, где моя жена и сын! Если их действительно похитили большевистские комиссары — это подлость и варварство! Брать в залог женщину и ребенка!

— Десять лет назад ты спас меня. За мной гнались, но ты никого не побоялся, взял на борт, перевязал мне раны, спрятал в своей каюте. Никто не посмел обыскать каюту капитана Борисова! Даже жандармский ротмистр князь Дадешкелиани. Теперь моя очередь, капитан. Я сам все узнаю. Тебя они не выпустят, заставят повести «Цесаревича» в Трапезунд…

Чернели ненасытные пасти трюмов. Дюжие молодцы из личной охраны правительственного комиссара Макацария торопливо сновали по сходням. А где-то, за синими заборами гор, шел походным маршем полк Михаила Таранца. Серые от пыли буденовки, темные от пота, опавшие бока усталых коней. Голубоглазая девочка с золотыми косами металась в жару. Подпрыгивали на каменистой горной дороге колеса телеги, в горячее тело впивались желтые соломенные стрелы, и бойцы, идущие рядом, поправляли сползающую шинель, которой была укрыта комиссарова дочка Оля Таранец…

В комнате с низким потолком тускло светила керосиновая лампа. На стенах и на полу ковры. Они глушили шаги и голоса. Тонкая, как тростник, молодая женщина куталась в темное шелковое покрывало. На тахте, раскинув руки, спал маленький мальчик.

— Спеши, Дурмишхан, — сказала женщина. — Может, ты еще успеешь.

Дурмишхан посмотрел на спящего сына, осторожно тронул влажные завитки черных волос, упавшие на смуглый выпуклый лоб. Связки эвкалиптовых веток висели на ковре, от их терпкого густого запаха першило в горле.

— Он уже здоров, совсем здоров. — Женщина прикрутила в лампе фитиль. — Не бойся за него.

Дурмишхан поднялся с тахты и, продолжая смотреть на сына, спросил:

— Что говорят в городе, Ники? Где жена капитана Борисова? Где ее искать?

— Она умерла, Дурмишхан. Ее заставляли писать письмо капитану. Чтобы тот вернулся на пароход и увел его в Трапезунд.

— Ты все узнала, Ники? Это люди Макацария? Ты хорошо это узнала?

— Да. Большевики из Тифлиса ни при чем. Ее пытали, Дурмишхан, и она умерла,

— А мальчик?!

— Мальчика пока прячут. Но Карзуи знает адрес. Силой ты не возьмешь, Дурмишхан. Их там четверо, и у них есть этот… телефон. Они и мальчика могут…

— Где твои серьги, кольца, браслеты? Дай все мне. Все дай!.. А сама возьми Ерго и уходи из дому. Будь у Карзуи, пока я не сделаю что надо и не приду за вами. Ты поняла меня, Ники?

— Да, Дурмишхан… Ты пойдешь к Макацария?

— Иди, Ники! Разве я должен говорить женщине, что собираюсь делать? Иди!

— Иду, Дурмишхан…

Над городом повисла ночь, непроглядная и душная, как плотное шелковое покрывало на женщине. Потушены фонари, потушены огни в домах, город сделал вид, что он спит в эту последнюю ночь его старых хозяев…

В комнате с высокими лепными потолками ярко горе большие хрустальные бра. В ней было неуютно и пусто: скатанные ковры, как громадные сигары, распахнутые массивные дверцы потайных сейфов, похожие на оскаленные рты. Толстый человек с одутловатым лицом сидел, положив руки на круглые подлокотники глубокого кожаного кресла. Фетровая феска на бритой голове, замшевый дорожный костюм и янтарные четки в руках. Это был Караяниди — хозяин Старой гавани.

Щуря от яркого света красные больные глаза, он следил за человеком в защитном френче и высоких, шнурованных до колен ботинках. Бегая по кабинету, тот спотыкался о скатанные ковры и, возбужденно жестикулируя, говорил:

— Все в порядке, господин Караяниди, все в порядке! Я не разделяю ваших опасений. Капитан Борисов поплывет куда угодно. Мы покажем ему окровавленное платье его супруги — неопровержимое доказательство большевистского террора.

— А если он догадается, что это ваша работа, господин Макацария? — Караяниди вынул платок, протер фиолетовые стекла пенсне, прикрыл им слезящиеся глаза. — Тогда что?

— Полностью исключено! Он никогда не поверит, что такое могли сделать мы, люди его круга.

— Однако… — Караяниди усмехнулся. — Вы… забавный человек, господин Макацария. Весьма забавный.

— Если он и после этого откажется, у нас в запасе его сын. Я ни перед чем не остановлюсь! И церемониться не стану. Ротмистр Дадешкелиани выполнит любое мое указание. Это верный человек.

— Я вижу, вы решительные люди.

— Мы просто не забываем о договоре, мсье Караяниди. Двадцать процентов стоимости груза, так ведь?

— Доставленного в Трапезунд, господин Макацария, — напомнил Караяниди. — Как говорим мы, коммерсанты, — франко-Трапезунд…

Южный ветер летел вдоль берега. Он нес дожди, туманы и запахи. Это могли быть запахи цветущего тамариска или просмоленных сельдяных бочек, или согретых солнцем лагун, схваченных коралловыми браслетами атоллов.

Но бывает, что южный ветер вдруг начинал пахнуть порохом, кровью и человеческой подлостью.

Дадешкелиани шел, скользя по мокрой гальке. Он напряженно всматривался в темноту, стараясь что-то разглядеть в предрассветной мгле, висящей над морем. Время от времени останавливался и, сложив рупором ладони, кричал:

— Господин Борисов! Алексей Константинович! Море отвечало ему угрожающим рокотом.

— У-ух!.. У-ух!.. — били в берег волны.

— Гры-ы-ы… — волочась по дну, скрежетала галька.

— Проклятая темнота! — Дадешкелиани выругался. — Да откликнитесь же, Алексей Константинович! Это я, Дадешкелиани! Нам известно, что вы здесь!

— Еще шаг — и я стреляю, господин ротмистр! Дадешкелиани вздрогнул и остановился. Он все еще пытался разглядеть невидимую в темноте фелюгу.

— Бог с вами, Алексей Константинович! Слово дворянина — я один, без оружия. Пришел как друг.

— Не знаю. Я никогда не имел сомнительной чести, князь, водить дружбу с жандармами. Еще шаг — и я стреляю.

Дадешкелиани услышал, как щелкнул взведенный курок.

— Ну что вы, право, Алексей Константинович, полноте! Стою, стою!

— Где моя жена и сын?

— Мне очень тяжело быть вестником печали. Они погибли, пали невинными жертвами. Мы не успели прийти им на помощь. Такая же горькая участь ждет сотни других, если мы с вами будем медлить, Алексей Константинович. Идемте, я призываю вас во имя милосердия.

— Где Дурмишхан?

— Будь проклят этот негодяй, этот предатель! Он один из виновников гибели ваших близких. Это он выдал их тайным большевистским комиссарам. Предал за тридцать сребренников.

— Зачем большевикам могла понадобиться моя семья?

— Они хотят задержать вас в порту, не дать увести «Цесаревича» и спасти тех несчастных, что бегут от неминуемой смерти.

— Где Дурмишхан?

— Он получил свое — повешен на фонарном столбе полчаса назад! По приказу господина Макацария, полномочного представителя правительства.

— У-ух!.. У-ух! — Волны яростно били в берег, в скалы, в смоленый борт фелюги.

— Что ж вы молчите, Алексей Константинович? Лишь ваша рука, ваша воля и авторитет могут привести в движение машины «Цесаревича». Мы в состоянии расстрелять команду, но не в состоянии заставить ее повиноваться. Вы видите, я совершенно откровенен с вами. Неужели вы бросите на произвол судьбы женщин и детей, допустите, чтобы их постигла участь вашей супруги и вашего сына? Остались считанные часы, надо спешить!

— Желающие могут уйти через границу пешком. Не обязательно плыть по морю. Я выслушал вас, господин ротмистр, А теперь убирайтесь!

— Но, господин Борисов!..

— Убирайтесь! Я считаю до трех! Не забывайте — на вас белая черкеска — она великолепно видна мне. Убирайтесь. Ну! Раз!..

Южный ветер властно подхватил легкую фелюгу, швырнул ее в темноту. Щелкнул парусом, как бичом.

— Будьте вы все прокляты! — размахнувшись, Борисов швырнул в воду тяжелый кольт. — Прокляты!.. Прокляты!..

Дадешкелиани пронзительно свистнул. И сразу же, вынырнув из-за стен пакгаузов, побежала по берегу цепочка людей. Спрятавшись за скалу, князь ругался и кричал:

— Быстрее, черт вас возьми! Идиоты! Пачками огонь! Пли!

Щелкая на ходу затворами, охранники припадали на колено и беспорядочно стреляли в звонкую, пустую темноту.

— Разрешите, господин ротмистр, догнать его на патрульном катере.

— В этом тумане? Болван! Катер — никому! Это мой катер. Не прикасаться! Не сметь!..

Южный ветер над морем. Южный ветер над берегом. Над темными улицами, над безлюдными площадями. Этот ветер приносит туманы и дожди. Дожди стучат по крышам барабанной дробью тревоги. Стучат по плитам тротуаров, по брусчатке площадей. Трубят зорю водосточные трубы. Тревожная ночь мечется под ударами южного ветра.

Пройдет час, и первые лучи солнца осторожно перешагнут через синие заборы гор. Они скользнут по рыжей черепичной голове города и окунутся в море. Приоткрыв ставни, люди в щелки будут смотреть, как идет по пустынным, непривычно тихим улицам полк комиссара Таранца. Покачиваются пыльные буденовки, темнеют потные, впалые бока усталых лошадей, мечется в жару девочка с золотыми волосами.

— Эй вы, черти лысые! — крикнет, привстав на стременах, молоденький боец. — Где у вас тут доктор живет? Помрет девчонка-то…

И тогда откроются ставни и окна, и люди, перебивая друг друга, начнут объяснять парню, где живет доктор со смешной фамилией Докторский, очень хороший, очень знаменитый в городе доктор, который лечит все болезни и не берет с бедных денег. Очень смешной доктор.

— Он всех называет непонятным словом «коллега». Не знаем — ругает, не знаем — хвалит…

Парень поскачет во весь опор. Кривая шашка будет бить лошадь по вороному крупу.

Доктор отбросит с Олиного лица слипшиеся от пота золотые волосы, тронет лоб прохладной мягкой ладонью. Потом пощупаст железы, оттянет нижнее веко, осторожно надавит на печень и скажет недовольным, ворчливым голосом:

— У нее, коллега, самая отвратительнейшая малярия, да-с. Тропическая форма. Вы понимаете, что сие означает, милостивый государь?

Парень поймет одно — комиссаровой Олюхе сильно плохо. И еще подумает: не контра ли этот черт лысый, этот доктор? Но вспомнив, как говорили люди, будто тот бесплатно лечит бедных, успокоится.

— Везите ее ко мне, коллега, — ворчливо скажет доктор. — Ей необходимо продолжительное лечение и не на телеге, а в клинических условиях. Безобразие!..

Но все это случится потом, утром, когда солнце перебросит наконец длинные ноги своих лучей через синие заборы гор. Не дождавшись его, оттолкнет от скал фелюгу капитан Борисов, чтоб никогда больше не вернуться к проклятому им берегу. Потушены фонари и окна в домах, не светят маяки, непроглядная тьма охватывает капитана. Только светлячками вспыхивают выстрелы — это личная охрана бывшего жандармского ротмистра князя Дадешкелиани пытается остановить уходящую от берега фелюгу.

Южный ветер разгоняет волну, бросает суденышко в крен, Сжимая в руках мокрые шкоты, плывет через ночь капитан, повернувшись спиной к розовой полоске занимающейся зари…

Волны наотмашь бьют в скалы, рокочет галька.

А в кабинете «правительственного комиссара» Макацария надрываются телефоны:

— Предоставьте мне машину, господин Макацария!..

— Каюту!.. Ну, хотя бы место на палубе. Я заплачу английскими фунтами…

— У вас же есть личный катер! Вы не смеете мне отказывать!..

— Распорядитесь насчет фаэтона или, на худой конец, двуколки… Как вам не совестно, мы же были друзьями!..

К черту! Думайте о себе сами! Какие каюты, какие пароходы? Команды разбегаются, к каждому матросу нужно приставлять по конвоиру. Конвоиры тоже бегут. Фаэтонщики угнали своих лошадей в горы. Идите вы все к черту! Последняя ночь, пусть каждый сам думает о себе!..

Ветер разносил по кабинету бумаги. Они метались над лохматым синим ковром, словно чайки над сморщенным бурей морем. Открытые чемоданы, как челюсти настороженных капканов. В них богатая приманка — теплый свет соболиного меха, золотые кружева иконных риз, свернутые в трубки шершавые холсты старинных картин.

Звонили телефоны, но «правительственному комиссару» было не до них — хватало собственных забот. Этот старый крот Караяниди уже отбыл восвояси, бросив и «Цесаревича», и все, что осталось в пакгаузах. Какое богатство пропадает! Может, удастся хоть какую-то часть перебросить через границу на повозках? Раз Караяниди бежал, значит, Макацария может распоряжаться этим добром по своему усмотрению, Целиком и полностью, а не ради каких-то жалких двадцати процентов, да еще франко-Трапезунд.

Неожиданно чья-то горбатая, остроголовая тень легла на белые шелковые шторы. Макацария замер от недоброго предчувствия, потом медленно обернулся.

— Что ты так испугался? Разве не узнал меня? — Человек в сером, расшитом тесьмой кабалахи стоял в дверях, заслонив их своими широкими плечами.

— Дурмишхан?! Э, кто там?! Сюда!..

— Там уже никого нет. Мы с тобой одни. Почему так дрожит твоя рука? Разве она дрожала, когда ты убивал женщину?

— Клянусь богом, это не я, Дурмишхан! Это совсем другие люди!

— У нас разный бог, Макацария. Я не молюсь твоему богу. А ты можешь молиться ему, если хочешь. Только поспеши, это последняя ночь.

— Что ты делаешь? Убери свой дамбач![15] Я скажу тебе, где мальчишка этого проклятого капитана, из-за упрямства которого столько бед свалилось на наши головы. Я скажу, где мальчишка! Только убери дамбач!

— Я без тебя знаю, где. Уже не там, где ты думаешь. Твои люди продажны, как и ты. Мальчик в моих руках.

— Дурмишхан! Бриллианты! Крупные, как орехи! Ты таких ни разу не видел. Я отдам тебе! Опусти дамбач! Они хорошо спрятаны; если ты убьешь меня, тебе никогда не найти их! А-а-а-а!..

Зажатый в тиски ночи, плыл капитан, повернувшись спиной к разгорающейся заре. На берегу не осталось никого. Все убиты. Зачем ему этот берег мертвых? Он плыл сквозь ночь к невидимой чужой земле, и соленые брызги, а может, слезы забивались в его спутанную ветром бороду. Много лет он будет водить чужие корабли по чужим водам к чужим портам. Нигде, на всей громадной земле, не будет у него родной гавани, той, в которой ждут и любят. Он умрет от тоски и рома, и на тихом кладбище в Солониках ляжет на чужую землю тяжелая базальтовая плита.

1888–1932

Алексей Константиновичъ

Борисовъ

И больше ничего, если не считать бронзового якорька, вмурованного в базальт чуть пониже надписи…

Дурмишхан Халваши спешил. Он несся по улицам безлюдного города стремительно и бесшумно, словно большая ночная птица. Мягкие чувяки едва касались булыжной мостовой, концы башлыка развевались за спиной, как крылья. Быстрее, быстрее в Старую гавань! Одна весть обожжет болью сердце капитана, зато другая согреет его. Мальчик жив, такой красивый мальчик Ваня. Глаза совсем как два аквамарина, что на браслете у Ники. Э, браслета нет! Браслет он отдал. И пять колец, и брошь, и серьги с персидской бирюзой, и золотой кулон. Он отдал бы этим собакам еще столько же и сто раз по столько. Разве золото может быть дороже жизни и счастья друга? Пусть не увидит внуков тот человек, который думает так!

Мальчик жив! Мальчик жив! Ники надежно спрячет его до утра, а утром уже нечего будет бояться.

У входа в Старую гавань горланили пьяные охранники. «Цесаревич» стоял у причала, навалившись на него черным, давно не крашенным бортом. Окна кают-компании ярко светились — это офицеры охраны пили шампанское прямо из горлышек, швыряя пустые бутылки в зеркала. Пропадай все пропадом — последняя ночь!..

Дурмишхан перепрыгнул через ограду и, обогнув пакгаузы, побежал вдоль берега. До скалы, к которой была причалена фелюга, оставалось с полсотни сажен, не больше.

— Ала-ла! — крикнул Дурмишхан. — Это я, капитан, это я!

В ответ вспыхнул выстрел. Будто кто-то чиркнул спичкой.

— Это я!..

Пули цокали по камням и с воем уносились в небо. Слева пули, справа пули. Они жалили, как слепые от ярости осы. Все равно кого, лишь бы ужалить. Плохо, когда не видишь врага в лицо, а только слышишь треск его маузера.

Хороший маузер у князя Дадешкелиани. Рукоятка богато отделана серебром. И очень точный бой. Очень точный…

— Будь ты проклят, князь!.. Хорошо стреляешь. Молодец!.. Будь ты проклят!..

Дурмишхан лежал, уронив руки на мокрую соленую гальку. За спиной у него было море, последний и верный друг, Только море. И в нем, затерявшись во тьме, шла к чужим берегам «Ника», быстрая, словно крохаль, фелюга бывшего контрабандиста Халваши…

Тошка плачет, он сбрасывает с себя горячие стеганые одеяла.

— Товарищ Таранец! Как же так, товарищ Таранец? Почему вы опоздали?..

Полк проходит мимо, а комиссар Таранец, суровый и скорбный, кладет на пылающий Тошкин лоб широкую прохладную ладонь. От нее пахнет старыми бинтами и лошадиным потом. Тошка смотрит в глаза комиссара и хочет спросить: почему в жизни не все кончается так хорошо и радостно, как в книжках о приключениях Фаралетто, по прозвищу Пепино-Ягуар?

Тошка плачет, а в клюзах гремят якорные цепи, и комиссар Таранец с красным орденом на потертой кожаной тужурке поднимается по трапу «Цесаревича Алексея».

Хлопая на ветру, ползет вверх алый лоскуток флага. Задрав головы, смотрят на него матросы, смотрит комиссар Таранец, смотрит молоденький красноармеец в суконной буденовке.

— Вот так-то, черти лысые..

А на берегу люди, много людей: моряки, конторщики акционерного общества Караяниди и K°, рыбаки, грузчики, артисты из кафешантана «Золотой краб» — кого здесь только нет, весь город на берегу. И среди толпы тонкая, как тростник, молодая женщина в темном шелковом покрывале. И два совсем не похожих друг на друга мальчика.

Комиссар Таранец громко скажет речь, оркестр медным голосом запоет «Интернационал», и десятки больших и малых пароходов ответят ему, уперев в небо свои прокопченные горластые трубы. А девочка с золотыми косами откроет глаза и спросит ворчливого доктора:

— Кто это там кричит?..

— Это вы изволите кричать, коллега, — ответит доктор и поправит на Тошке одеяло. — При случае я сообщу Ольге Михайловне Борисовой, что вы вели себя куда более буйно, чем она двадцать семь лет тому назад. Хотя у нее была тропическая форма, а у вас всего лишь трехдневная. Рангом пониже, да-с…

Глава 14. «Ветер крепчает, полный вперед, старина!»

Тошка сидел во дворе, в беседке. После приступа его все еще не покидала противная слабость, а после уколов хинина сидеть было не очень удобно. Особенно на жестком. Но доктор заверил, что через два дня он будет здоров, как морской бык, и пойдет в школу вместе со всеми, как и положено первого сентября.

И хотя морских быков в природе никогда не существовало, мама верила доктору. Проводив его до дверей, она вздохнула.

— Ах, в какое плохое место мы переехали, доктор. Лучше бы нам вернуться обратно в Нефтегорск.

— То есть как плохое, коллега? — возмутился доктор. — Это отличнейший край! Море, солнце, фрукты, красавец город, веселые, смелые люди вокруг! Что вам еще надобно? Ну, а малярия… она доживает последние годы. Осушат болота, запустят в водоемы гамбузию,[16] и я останусь без работы, чему и буду весьма рад, да-с…

Тошка сидел в беседке и следил, как стайка воробьев дерется из-за корки хлеба. Особенно бесчинствовал старый воробей с выдранным наполовину хвостом. Ему удалось разогнать всех. Он попытался ухватить корку клювом и улететь с ней куда-нибудь подальше. Но ноша была слишком тяжела для него. Воробей взлетал с ней, корка падала, он возвращался и грозно наскакивал на любого, кто осмеливался приблизиться к его собственности.

— Ух ты, Макацария! — Тошка швырнул в драного воробья косточкой от персика.

— Здорово, олан! Какой ты желтый и кислый! С тобой чай можно пить, вместо лимона.

— Бобоська!

— Мне боцман сказал: малярия Тошку взяла. Крепко взяла.

— Да. Четыре дня провалялся. Мама тоже все твердит: пожелтел, пожелтел…

— Ничего, пройдет. Меня иногда знаешь как треплет. Но от этого не умирают.

— Как твои дела, Бобоська?

Тот сразу помрачнел, нахмурился.

— Теперь уже совсем плохо. Хуже не бывает. Хуже… — Он махнул рукой и рассказал о том, как какой-то гундосый тип отнял у него на пустыре кожаное пальто.

— Что ж теперь будет, Бобоська? — Тошка испуганно смотрел на друга. Тот молчал, подперев подбородок крепко сжатыми кулаками. — Может, в милицию заявить, а?

— В милицию Скорпион хотел заявить. На меня. Он говорит: «Откуда известно, что его ограбили? Даже ни одного синяка нет. Что, он так и отдал пальто, которое шесть тысяч стоит? Скорее всего он сам украл его».

— Так сказал этот Скорпион? — возмутился Тошка.

— Так и сказал. Тетка едва уговорила его не заявлять в милицию. Теперь платить надо за пальто, я ведь в книге за него расписался.

— Шесть тысяч!

— Шесть тысяч. Отрабатывать придется, откуда мы такие деньги возьмем. Теперь я у Скорпиона как купленный, никуда не денусь. Года два придется ишачить.

В этот же вечер Тошка, надев ботфорты, пошел на волнорез. Размахнувшись, он швырнул далеко в море бутылку изпод ямайского рома.

Тошка написал капитану Штормштилю подробное письмо обо всем, что произошло с Бобоськой. Это же не шутка — человек попал, можно сказать, в рабство только из-за того, что неизвестный бандюга отнял у него какое-то дрянное кожаное пальто.

И тетка хороша, испугалась угроз Скорпиона. Пусть бы заявлял в милицию, там, небось, разобрались бы…

Тошка присмотрелся к подернутой лунными бликами воде. Бутылка ныряла в волнах, течение уносило ее в открытое море. Он следил за ней до боли в глазах. Бутылка кивала ему сургучной головкой, словно прощалась навсегда. Наконец она исчезла в ночной темноте. В Тошкино сердце закралось сомнение: куда ее понесло? Ведь там, впереди, сотни миль открытой воды. Кто найдет ее в бескрайнем море? Зачем было бросать? Бесполезное это дело. Поднимется ветер, утащит бутылку за ночь на много километров и разобьет о скалы где-нибудь за Нижним Мысом, Или в лучшем случае будет она бродить годами по морю, как бутылки Джона Франклина.

«Но ведь не зря же в письме было указано: бросить с волнореза, вправо, подальше… — Тошка задумался. Глянул на ботфорты, потрогал руками голенища. — Да, дело становится серьезным… Получу ли я еще хоть один ответ от того, кто пишет мне письма и подписывается «капитан Штормштиль»? И придет ли когда-нибудь разгадка этой невероятной истории? Ведь рассказать — никто не поверит, смеяться будут…»

Он медленно спустился с волнореза. В сгущающейся темноте ярко вспыхивала мигалка, словно хотела подбодрить: «Веселее гляди, шкипер Тошка! Ветер крепчает, полный вперед, старина!»

Правильно — полный вперед! Стоит ли вешать нос из-за первых неудач? В конце концов запутанные и трудные дела в жизни тоже могут кончиться отлично. Не хуже, чем в книжках о Пепино-Ягуаре и его бесстрашных друзьях.

Бобоська уйдет от Скорпиона, вернется в школу, и они опять будут вместе ловить ставридку под причалами Старой гавани.

А когда начнут греметь январские штормы, они после школы станут прибегать на пустынный берег и долго бродить по нему в надежде найти какую-нибудь удивительную диковину, выброшенную на мокрую, холодную гальку развоевавшимся морем. Может, это будет спасательный круг с иностранного судна, или пустой ящик из-под виски, или пробковые поплавки с обрывком сети, или просто дохлый дельфин.

А потом можно будет спрятаться от сырого пронизывающего ветра где-нибудь за скалой. За той самой, с кольцом, похожим на обкусанный бублик, к которому чалил свою фелюгу контрабандист Дурмишхан.

И Тошка сочинит про него песню. Хорошую песню. И Бобоська скажет: «Ты поешь лучше шарманщика с Турецкого базара. И песни у тебя мировее. Спой теперь про того капитана, ну, как его, Штормштиля, что ли…»

Тошка, конечно, ничего не рассказывал Бобоське о славном капитане «Фантазии». Еще чего доброго, смеяться начнет. Но песню о нем спел. Бобоське она понравилась.

— Если, когда вырастешь, станешь писателем, — сказал он, — ты только про моряков сочиняй и про море. Все остальное — чешуя!..

Тошке даже показалось, что Бобоська стал относиться к нему как к равному, когда узнал, что он умеет сочинять песни. Причем не хуже, чем шарманщик.

Настроение у Тошки исправилось окончательно. Он уже верил, что брошенная им бутылка приплывет куда надо. Как это получится, он не мог понять и полностью полагался на море и на того, кто подписывался именем Штормштиля.

Перед тем как вернуться домой, нужно было снять в подвале ботфорты. Не то мама начнет допытываться:

«Откуда они у тебя? Не дай бог, не взял ли ты их у кого-нибудь без спросу? Ах, это ужасное влияние улицы!..»

И так далее, и так далее.

При одном воспоминании о тех словах, которые говорит ему обычно мама, Тошка поежился и поспешил поскорее пробраться в подвал. Он снял ботфорты, разыскал припрятанные сандалеты, надел их. Посидел на банкетке, прислушиваясь к тишине. Хорошо бы сейчас, — подумал он, — засунуть руку в трухлявое нутро этого аристократического диванчика и неожиданно нащупать там полированную шкатулку, полную драгоценностей. Нитки отливающего перламутром жемчуга, кольца с бриллиантами, кроваво-красные рубиновые браслеты и изумруды в тяжелой платиновой оправе, зеленые и прозрачные, как морская вода… Он отнес бы шкатулку в милицию и сказал бы дежурному лейтенанту: «Здесь фамильные драгоценности графа Артура де ля Робиньяка. Я нашел их в подвале, внутри дырявой банкетки. Они оцениваются в семь миллионов франков. Но я отдаю их вам даром. Дайте мне только шесть тысяч рублей. Они необходимы для того, чтобы спасти одного человека. Спасти от рабства! Это очень хороший человек, но, к сожалению, я не имею возможности назвать вам его имя…»

Тошка ткнул пальцем в линялую атласную обивку. Она с легким треском расползлась. Натыкаясь на расшатанные пружины, он долго копался в банкетке. В ней не было ничего, кроме пыли. Тошка вытер испачканные ладони о зеленое сукно ломберного столика и вздохнул.

Да, Артур де ля Робиньяк ничего не оставил на Тошкину долю. Он наверняка нашел для своих изумрудов более надежное место. Если только они у него были…

На следующий день Тошка пришел в Старую гавань.

— Что, завтра в школу? — спросил его боцман.

— Да, в школу.

— Это хорошо. Друзей много будет, весело жить станет. Уроки когда кончаться должны?

— В полвторого.

— Приходи после школы. Покажу, как самодур делать. Скоро крупная ставрида пойдет, ловить станем.

— Хорошо, приду

Тошка давно мечтал половить на самодур. Это не то, что таскать мелочь, сидя под причалами Старой гавани. На самодур ловилась крупная рыба, по полкилограмма и больше. Снасть эта довольно простая: метров пятьдесят толстой лески из конского волоса или месины, поводок с крючками и на конце литое, похожее на сигару, грузило. К стерженькам крючков красной ниткой привязывают кончики пестрых индюшиных перьев, и самодур готов.

— Ловить надо знать как, — поучал Тошку Ерго, ловко подвязывая крючки. — Один тихо гребет, другой пробует: опустил самодур, мало поднял, опять опустил. Нету, нету, ничего нету. Так будет, пока на стаю не нападешь. А как на стаю наткнулся, тогда — раз! — ударила ставрида. Один, другой ударила. Выбирать самодур не спеши! Хороший рыбак десять-двенадцать штук за раз вытаскивает. Есть ставрида — бросай весла, спускай второй самодур. На густой стае два-три часа таскать можно. Рука устанет.

Тошка подавал боцману крючки и слушал. Море, громадное, теплое и ласковое, слегка покачивало привязанную к свае лодку.

— Хорошая погода стоит, — сказал Ерго. — И еще дня два, может, тихо будет. Потом дождь с моря придет.

Тошка посмотрел из-под руки на горизонт. Откуда боцман взял, что будет дождь? По голубому высокому небу тянулись пушистые перья облаков. Со стороны волнореза кильватером шли фелюги. Впереди, как всегда, «Черная пантера», за ней две другие. Воронье крыло ее паруса нависало над водой — фелюга шла с сильным креном.

— Бродят жулики! — неодобрительно буркнул Ерго.

Но Тошка не слышал боцмана. Между вторым и третьим причалом, метрах в двадцати от берега, покачивалась бутылка. Длинное горлышко, запечатанное сургучом, желтая соломенная оплетка! Бутылка Штормштиля!

Тошка молниеносно сбросил брюки и рубашку, и не успел Ерго крикнуть свое: «Ты куда, олан?!» — как он уже был в воде.

— Опять бутылка! — развел руками боцман. — Для чего тебе нужны эти бутылки?

— Это очень важно, Ерго! Когда-нибудь я расскажу вам все. А сейчас извините меня, я должен уйти. Это очень важно! Только дайте мне ваш бебут. Я пробку вытащу.

Натянув штанины на мокрые ноги, Тошка побежал домой. Добравшись до банкетки, он сунул в нее пустую бутылку и стал читать письмо. Знакомый, угловатый почерк, твердая рука морского волка.

«Команда клипера «Фантазия» шлет привет своему другу из Старой гавани!

Бразильское течение удачно подбросило твою бутылку под самый форштевень «Фантазии». Впередсмотрящий заметил ее на рассвете и, выловив, разбудил меня. Дела принимают крутой оборот, старина! Негодяй, ограбивший твоего друга, должен понести заслуженное наказание. Для начала узнай, куда должен был Бобоська отнести кожаное пальто. Выясни, кто является заказчиком и что ему известно о заказе. Обо всем сообщи мне незамедлительно, тем же испытанным способом — с помощью бутылочной почты. Бутылку бросай по-прежнему с волнореза, вправо. Держи связь с Бобоськой, ему сейчас трудновато одному, бедняге.

Насчет капитана Борисова не беспокойся, я помню о твоей просьбе и как только услышу о нем что-либо, ты первый узнаешь об этом, дружище.

Привет малютке Кло! Я рад, что ты подружился с нею. Команда «Фантазии» шлет тебе свои наилучшие пожелания.

Штормштиль.

30 августа. 41° южной широты, 25° к западу от Гринвича. На траверсе острова Гоф».

Тошка засунул руку под обивку банкетки и вытащил бутылку. Это была явно не та бутылка, в которой он получил первое письмо. Тоже от ямайского рома, но горлышко чуть покороче, а сама попузатее. Тошка повертел ее в руках. От бутылки пахло затхлым нутром банкетки и еще сургучом.

«Проще всего передать привет Кло, — подумал Тошка. — Она сидит со мной за одной партой. А вот все остальное куда сложнее».

Он невольно вспомнил Кло. Правда, в школе ему, конечно, приходилось называть ее Таней. Только один раз Тошка оговорился. На уроке алгебры. Сказал ей:

— Какой у тебя ответ, Кло?

Сказал и вздрогнул от этого «Кло», и даже прикусил себе кончик языка. Рука его дрогнула, и по странице расплылась чернильная клякса. А Кло глянула на него большими голубыми глазами и, чуть улыбнувшись, ответила:

— Два а квадрат плюс бэ.

«Какие у тебя красивые косы. И глаза…» — Это Тошка хотел сказать. Но не сказал, конечно. Разве такое скажешь?

Он пригнулся к самой парте и стал промокать волосатую кляксу.

— Аккуратней, Топольков! — заметил ему учитель. Смотри, какая опрятная тетрадь у твоей соседки,

У Кло и вправду было написано все очень хорошо: буквы круглые, с нажимом, словно на уроке чистописания в третьем классе. Тошка вспомнил угловатый, энергичный почерк Штормштиля, его чуть наклоненные вправо строчки, похожие на красные частоколы. Никогда ни у кого он не встречал такого почерка…

«Итак, привет тебе, голубоглазая Кло!» — Тошка встал с банкетки и заходил по подвалу. Необходимо было что-то решать. Как искать хозяина пальто? Как?.. Надо составить четкий план. Но план никак не составлялся. Вместо того чтобы заниматься серьезным обдумыванием вариантов розыска, Тошка снова и снова вспоминал Кло.

— А морской петух все еще живет у нас, — сказала она ему на перемене. — Мы по-прежнему держим его в старой ванне, и я через день приношу свежую воду из порта. По восемь ведер! Так тяжело таскать. Давай как-нибудь пойдем и выпустим его обратно в море, а?

— Какой это петух? — спросил Тошка и скроил дурацкую физиономию.

— Который не кукарекает! — рассердилась Кло.

Тошка больно стукнул себя кулаком по затылку.

— Ты будешь думать о серьезных вещах или нет? крикнул он сам на себя. — Каррамба! Надо срочно идти к Бобоське, без него ни черта у меня не получится…

За все тринадцать лет жизни на Тошку не наваливалось столько событий, сколько навалилось за один последний месяц, История капитана Борисова, драка с фиолетовыми, письма Штормштиля и его ботфорты, перекочевавшие из грота Больших скал в подвал, где стояла продавленная банкетка да колченогий ломберный стол.

Когда у человека столько событий, ему необходим собеседник, которому можно рассказать все. До самого донышка. Такого собеседника у Тошки не было. Хорошо бы рассказать о переписке со Штормштилем Кло. Только она поймет его, потому что тоже любит подставлять лицо южному ветру и ловить запахи далеких стран и обрывки не досказанных кем-то удивительных историй.

Но нельзя же прямо так подойти и сказать ей:

— Знаешь, Таня, я выдумал себе взрослого друга, который, в отличие от других взрослых людей, все понимает и вообще на равных со мной. Я написал ему. И представляешь — он ответил! Как это случилось, ума не приложу. Вот его послания…

И тут выяснилось бы, что Тошка знает все о капитане Борисове. И о письмах, которые Кло посылает отцу. И о том, что Тошка тоже ждет капитана и верит в его возвращение. Дальше больше — пришлось бы сознаться и в том, что он знает все о ее деде, и о Дурмишхане, и о дочери комиссара Михаила Таранца. Это, конечно же, не кто иная, как Женщина с Грустными Глазами.

Как расскажешь все это Кло? Нет! Нельзя рассказывать о Штормштиле. Никак нельзя!..

И в то же время вся эта история уже не помещается в Тошке, ему нужны, ну просто необходимы единомышленники. Не может же человек тринадцати лет от роду держать все в себе, словно в глиняной копилке.

Однажды он чуть было не проболтался отцу. Начал так, между прочим, издалека. Отец сидел за своим письменным столом, листал какие-то скучные бумажки. Свет лампы падал на утыканную белыми рычажками грудь арифмометра, на пальцы отца, сжимающие авторучку. Она парила над бумажками, потом стремительно падала, впиваясь пером в какую-нибудь зазевавшуюся цифру. Зловеще начинал жужжать арифмометр, со звоном выбрасывая в окошечки единицы, десятки и сотни. Потом начинали метаться костяшки счетов. А перо все прижимало цифру к бумаге, и было ясно, что дело ее дрянь, наверняка эту неправильную цифру, долго укрывавшую ошибку, безжалостно вычеркнут и впишут другую, правильную. Тошка долго присматривался к почерку отца. Высокие, островатые буквы. И наклон чуть вправо. Только слова какие-то неинтересные:

«В соответствии с вышеприведенными результатами произведенной проверки пролонгирование нижеперечисленных…»

И цифры, цифры, цифры… В общем, все совсем не похожее на письма капитана Штормштиля.

— Ты что трешься тут? — Отец глянул на Тошку сквозь толстые стекла очков. — Небось нашкодничал опять и теперь подготавливаешь почву для покаяния. Так, что ли?

— Нет. Я не нашкодничал. Я хочу рассказать тебе коечто…

— О Пепино-Ягуаре по кличке Фаралетто?

— Наоборот, он по кличке был Пепино-Ягуар. Но я не о нем… Ты знаешь, есть такой капитан…

— Он объездил много стран… — перебил его отец. — Послушай, Антон, ты бы лучше Тургенева почитал, «Бежин луг…»

— Тем более что у него уже вторая тройка по литературе, — вмешалась мама. — И по математике тоже тройка. У меня просто руки опускаются, четверть только началась!..

— Я исправлю… — начал было Тошка.

— Там у него никогда не появлялись тройки, ничего не слушая, продолжала мама. «Там» — это значило в Нефтегорске. Там все, по маминому мнению, было лучше и спокойнее. — Он совсем отбился от рук. Эти уличные знакомства! Улица погубит его! А у меня сердце…

Тошку выставили за дверь. Семейный совет продолжался полушепотом.

— Надо, чтобы он больше читал классиков. Меня вот воспитывали на классиках. — Это говорил папа.

— Надо полностью компенсировать влияние улицы. В конце концов он начнет курить! — Это, конечно, мама. — Он стал каждый день мыть шею и причесываться!

— Это разве тоже плохо? — спросил папа.

— Это значит, что он влюблен! — ответила мама. — В тринадцать лет мальчишки только в том случае добровольно моют шею, когда они влюблены! Ты что, себя не помнишь!

Папа, конечно, не помнил. Он опять начал что-то про Тургенева. Но Тошка уже не слушал. Он и вправду каждый день мыл шею. И дважды причесывался. Раньше этого с ним не случалось. Во всяком случае, так часто.

Тошка сидел у окна. Смотрел, как по черному стеклу торопливо сбегают дождевые капли, оставляя за собой дрожащие серебряные дорожки. За дверью мама с папой продолжали шептаться. В порту призывно гудели пароходы. Тошкино сердце билось часто и гулко…

Глава 15. Оришаури, зеленый луч и Ника Королихин

Бобоську Тошка не застал. В красильне был только Сушеный Логарифм да еще спал на груде пустых мешков пьяный глухонемой.

— Чего ты опять здесь крутишься? — увидев Тошку, заскрипел Сушеный Логарифм и как заведенный замахал на него руками. — Я тебе уши надеру!

Тошка обозлился. Он отступил на край тротуара и решил надерзить Сушеному.

То, что разговаривать со взрослыми в непочтительном тоне значит демонстрировать свое дурное воспитание, Тошка знал. Об этом мама твердила ему чуть ли не ежедневно. И он всегда старался со старшими держаться вежливо. Но тут был Турецкий базар со своими законами, которых мама не знала и не могла знать. Здесь каждому полагалось стоять за себя. И пропустить мимо ушей угрозы какого-то Сушеного Логарифма значило струсить перед ним.

Тошка засунул руки в карманы брюк и попытался сплюнуть через зубы так, как это делал Бобоська.

— Босяк! — скрежетал ученый помощник Серапиона. — Слямзить что-нибудь примериваешься?

— Заткнитесь! — крикнул Тошка задрожавшим от волнения голосом. — Тряпок я ваших грязных не видал. Эксплуататор! Сушеный Логарифм!

Он повернулся и пошел на другую сторону улицы, изо всех сил стараясь не убыстрять шагов. Оскорбленный красильщик, шаркая галошами по цементному полу, долго искал, чем бы запустить вслед Тошке. Но ничего, кроме счетной линейки, под руку ему не попадалось.

На углу Трапезундской Тошка остановился, чтобы купить у старухи-гречанки стакан ореховых жмыхов.

— Ори шаури![17] — раздался у него за спиной низкий, будто из бочки голос. — Ори шаури!

Тошка оглянулся. Рядом с ним стоял знаменитый городской сумасшедший — обритый наголо верзила с тяжелыми вислыми плечами. Физиономия у него была страшноватая: толстогубый, широкий рот, хитрые навыкате глаза и нос в крупных рябинах. Он высунул язык и, слегка ткнув Тошку в плечо, повторил свое требовательное:

— Ори шаури!

Тошка порылся в кармане, вынул двугривенный.

Оришаури — так звал его весь базар — звякнул пригоршней медяков и, отсчитав десять копеек, протянул их Тошке.

— Нет, что вы, не надо! — запротестовал тот. — Берите! Пожалуйста, мне не жалко.

Оришаури возмущенно замычал и попытался впихнуть сдачу в Тошкин карман.

— Возьми, мальчик, возьми, — сказала продавщица жмыхов. — Это же Оришаури, разве ты не знаешь? Он берет только десять копеек.

Тошка вспомнил, как однажды Бобоська рассказывал ему об этой живой достопримечательности Турецкого базара.

— Он в дачных поездах тоже собирает, но больше здесь, на базаре. Ему десятку дают, а он, пожалте, сдачу — девять рублей и девяносто копеек. Никогда больше гривенника не возьмет. Во время войны кто то слух пустил, будто Оришаури немецкий шпион. Но это так, баланду травили. Какой он шпион, он родился здесь, и его рыбаки любят. А рыбаков не проведешь. — А где он живет? — За городом. По дороге к Нижнему мысу. Там старинная часовня стоит, каменная. Маленькая такая, как будка. Вот он ее и занял. Устроился ничего. У него собак там…

Тошка спрятал пятаки в карман. Оришаури подмигнул ему, свистнул двум облезлым псам, которые терлись рядом, и зашагал через перекресток, не обращая внимания на снующие грузовики. Шоферы тормозили и, высовываясь из кабин, кричали ему со смехом:

— Эй, олан, почем корзина ставридки?

— Ори шаури!

— Сколько тебе дать за твоих собак?

— Ори шаури! — хохотал нищий раскатистым густым басом и показывал шоферам язык.

У Оришаури были две слабости: собаки и детские книжки. Половину своих гривенников он тратил на сырые говяжьи кости, из которых варил собакам суп, и на ярко раскрашенные картонные раскладушки. Читать Оришаури не умел, а поэтому качество книжек определял, сообразуясь с количеством картинок. Особое предпочтение отдавал Оришаури тем книжкам, в которых были нарисованы собаки.

Часто можно было видеть, как он вместе с рыбаками тянул сети или таскал тяжелые корзины с рыбой. Силы у Оришаури было хоть отбавляй. Ему ничего не стоило полдня без отдыха грузить на сейнеры мешки с солью или бегать по сходням на берег, взвалив на плечи бочонки с хамсой. Он работал, а собаки ждали его у причала. Терпеливо сидели на солнце, следя глазами за снующим по мосткам хозяином.

Когда Оришаури надоедало работать, то он прямо в одежде прыгал в воду, барахтался и гоготал, а потом долго сушил на горячих камнях рваную тельняшку и порыжевшие матросские клеши.

За работу он взимал с рыбаков десять копеек, а если ему пытались заплатить больше, то сердился, совал обратно сдачу и выкрикивал:

— Ори шаури!

Рыбаки кормили его жареной ставридкой и хлопали по вислым плечам. И никогда не разрешали портовым мальчишкам смеяться над ним…

Тошка проводил глазами Оришаури. Посмотрел на уличные часы. Начало девятого. Вряд ли Бобоська вернется в мастерскую. Он постоял в раздумье и не спеша пошел в сторону набережной. Солнце быстро скатывалось за дальний брекватер, и полосатый маяк у входа в Иностранную гавань стоял, словно пограничный столб на рубеже дня и ночи.

С моря потянуло свежим ветром. Бетонный парапет набережной был шершавым и теплым. Тошка перебрался через него, сел на карниз, свесив ноги к самой воде. Приставив к глазам ладонь, стал следить за красным шаром солнца. Вот оно прикоснулось своей нижней кромкой к синей черте горизонта. Казалось, что море сейчас зашипит и окутается клубами пара. Но оно по-прежнему оставалось спокойным, величавым и неподвижным.

Тошка всегда старался уловить тот миг, когда от солнечного шара останется лишь маленькая горящая точка. И эта точка, исчезая, посылает людям последнюю вспышку — зеленый луч. Говорят, кто увидит его, у того будет удачливым следующий день. А 'Гошке так нужна удача! Ведь все это время на них с Бобоськой сыплются одни неприятности. Одни неприятности…

До рези в глазах следил он за тонущим в море солнцем. Оно уходило за горизонт быстро, словно спешило в другое полушарие. Вот, наконец, над водой остался лишь красный раскаленный уголек. Секунда — и он потух, и тогда по всей длине горизонта, от невидимого уже брекватера и до Больших скал, полоснуло изумрудной вспышкой.

— Зеленый луч! — Тошка даже рассмеялся.

— Зеленый луч… — повторил невдалеке женский голос. Он показался Тошке знакомым.

Вдоль набережной зажигались большие матовые плафоны. Почерневшие было пальмы вновь становились ярко зелеными. Возле бетонного парапета стояла Женщина с Грустными Глазами. Она смотрела на рейд, светящийся гирляндами огней; их отсветы пронзали воду, словно тонкие, подрагивающие шпаги. С рейда долетала музыка и бой склянок.

— Зеленый луч… — Женщина с Грустными Глазами положила ладонь на плечо стоящего рядом с нею моряка. — Ты веришь в то, что он приносит счастье?

У Тошки перехватило дыхание. Капитан Борисов! Ну конечно же! Он вернулся, наконец, и теперь стоит здесь, на набережной, и, наверное, рассказывает Женщине с Грустными Глазами о всем том, что с ним случилось за эти годы.

Но когда же он приехал? Ведь сегодня, в школе, Кло наверняка сказала бы ему о возвращении капитана. А впрочем… Почему, собственно говоря, она должна была сообщить об этом Тошке? Она ведь не знает, что он тоже ждет капитана. Откуда ей знать об этом?..

Тошка перелез через парапет, подошел ближе.

— Когда ты уходишь? — спросила моряка Женщина с Грустными Глазами.

— На рассвете. Нас уже вытянули на внешний рейд. Он показал пальцем в сторону моря. На рукаве пиджака блеснули золотые шевроны. — Вторая слева — это моя «Таврида»…

Тошка ничего не понимал. Как это: уходит на рассвете? Он ведь только что вернулся. Как же так?..

Женщина с Грустными Глазами заметила Тошку. Улыбаясь, протянула ему руку.

— Добрый вечер, Тоша! Это мой сосед, — объяснила она моряку.

— Очень приятно, — сказал тот и тоже протянул руку. — Николай Королихин.

Королихин?.. Тошка растерялся. Не знал, что сказать. Он топтался в нерешительности и ничего не нашел другого, как промямлить:

— А я думал, вы… — И осекся, сообразив, что говорит совершенно неуместные, просто даже глупые слова.

Женщина с Грустными Глазами перестала улыбаться. Она слегка закусила губу, и ее длинные ресницы сошлись так, что вместо больших голубых глаз получились две черные косые черточки.

Моряк нахмурился и положил Тошке на плечо свою тяжелую ладонь.

— Нет, человече, я Королихин. К сожалению, я Королихин. А ты что, слыхал о капитане Борисове?

— Да, — ответила Женщина с Грустными Глазами. — Он знает о нем. — Она тронула моряка за рукав. — Тебе пора, наверное? Мы проводим тебя до катера.

Они втроем пошли по набережной. Играла музыка в кафе-поплавках, громко говорили и смеялись идущие навстречу люди, трубили в порту корабли, словно стадо веселых слонов, а над ними, в непроглядном ночном небе, висела ярко надраенная медяшка луны.

На обратном пути Женщина с Грустными Глазами сказала Тошке:

— Это давний и очень большой наш друг. Ника Королихин. Когда-то он учился в мореходке вместе с Иваном Алексеевичем. Потом они плавали вместе. Потом воевали… Это очень, Тоша, хорошо и совсем спокойно, если в твоей жизни много таких друзей, как капитан Королихин.

— Он уплывает куда-то далеко?

— Да. Далеко. Он идет за каучуком в Коломбо. Есть такой город, весь белый от солнца.

— Знаю. На Цейлоне.

— Да. На Цейлоне…

В эту ночь Тошка опять долго лежал с открытыми глазами. Ладонь капитана Королихина вновь и вновь ложилась на его плечо. Он слышал, как сквозь треск мотора доносится с отходящего катера:

— Оля! Если что от Ивана, сразу же мне радиотелеграмму! Не жди, когда возвращусь…

Как много людей верит в то, что жив капитан Борисов! Не знают ничего о нем, а верят. Что им помогает верить? Наверное, сила дружбы.

А вот он, Антон Топольков, какой же он друг, если до сих пор не разыскал Бобоську? Ведь Штормштиль ждет ответа. Надо действовать, а он…

Незаметно для себя Тошка уснул. Ему снился бой. Разрывы снарядов, фонтаны белой от пены воды. И немецкие подводники с автоматами наизготовку. А на мостике разбитого транспорта капитан Борисов. Только теперь рядом с ним стоял во весь рост Николай Королихин. Сложив ладони рупором, он кричал Тошке:

— Человече! Срочно разыщи Бобоську! Понял?..

Глава16. Дожди и собачонка по кличке Дизи

Этот город любили дожди. Они наваливались на него прозрачными водяными стенами. Стучали по крышам, словно по клавишам гигантского органа. И город звенел в ответ, трубил в сотни водосточных труб. Люди с криком бежали по улицам, сняв башмаки, шлепали по теплым лужам босыми ногами.

Дождь прекращался так же неожиданно, как и начинался. Казалось, что кто-то вдруг раскрывал над городом громадный зонт. Сначала он был почти черный, как и все дождевые зонты, но потом быстро начинал светлеть и вдруг превращался в нарядный, вышитый золотом голубой зонтик. Люди надевали башмаки, выжимали мокрые рубашки. Город высыхал быстро, как будто его подогревали на сковородке. Над асфальтом клубился легкий парок, пчелы принимались жужжать над газонами, разносчики вновь раскладывали на лотках свой нехитрый товар. И только пальмы жадно прятали в косматых стволах блестящие капельки дождя.

И когда все уже забывали, что на свете бывает дождь, он вновь налетал на город, оседлав, точно озорной всадник, первую подвернувшуюся тучку. Вновь, ударяясь об асфальт, разбивались в пыль крупные, как виноградины, капли. Вновь трубили водосточные трубы и прохожие, гогоча, неслись к подъездам и подворотням, накрыв плечи раскисшими газетами.

Единственный человек в городе не обращал на дожди никакого внимания. Это был Оришаури. Он невозмутимо ходил по улицам, окруженный собаками. Вода стекала по его лицу, мокрая тельняшка гладко обтягивала плечи. Собаки понуро плелись следом, поджав хвосты, забитые репьями и колючками

В этот день дождь начался, как всегда, неожиданно. Тучи налетели на город с двух сторон. Они столкнулись над самой его серединой и обрушили вниз целые водопады. По тротуарам и мостовым неслись бурные потоки, увлекая за собой обрывки газет, сухие ветки, пустые папиросные коробки. Подпрыгивая и кувыркаясь, пронесся плетеный стул, забытый у подъезда; потом, дребезжа, покатилось ведро, стоявшее под водосточной трубой.

— Лови-держи! — кричали мальчишки, покатываясь от хохота.

Тошка и Кло, прыгая через лужи, бежали вместе с толпой прохожих. До дома оставалось еще три квартала, а дождь набирал силу.

— Нужно куда-то спрятаться! — сказала Кло. — Тебе нельзя мокнуть — ты же малярик.

Ближе всего оказался ресторан «Магнолия». К нему бежали со всех сторон, точно боялись, что он сейчас тронется с места и уплывет по бурной дождевой реке.

— Ноги обтирайте! — сердился маленький седой швейцар, весь обшитый золотыми галунами, словно капитан дальнего плавания. — Ну, никакого понятия народ не имеет!

Последним по лестнице поднялся Оришаури. Он шсл не спеша, оставляя на мозаичных ступенях мокрые следы. Собаки его остались внизу, под дождем. Это были уличные собаки, имевшие точное понятие о том, что им можно, а что нельзя.

Швейцар ничего не сказал Оришаури. Вообще обижать его считалось в городе дурным тоном. Раз зашел — пусть себе стоит, жалко, что ли?

В ресторане «Магнолия» играл оркестр. Но Оришаури остался к нему равнодушным — он любил только шарманку и мог часами простаивать возле нее, пока усатый шарманщик в засаленном картузе не уставал крутить ручку и не уходил в закусочную.

— Оришаури! — позвал швейцар. — Давай, вынеси пальмы на улицу. Пусть дождика попьют.

Пальмы стояли в кургузых зеленых кадках. Это были чахлые пальмы, замученные электрическим светом, папиросным дымом и острыми запахами пищи. Их жидкие веера печально висели над столиками, и казалось, что пальмы то ли заплачут сейчас, то ли зайдутся сухим, раздирающим грудь кашлем, как смертельно больные люди.

Оришаури, поднатужившись, поднял одну из кадок, понес ее к выходу.

— Здоров, чудак! — покачал головой швейцар. — Мне бы такую силенку, я б в цирк пошел…

В дверях ресторана металась красиво одетая дама с маленькой лохматой собачкой на руках. Она смотрела то на часы, то на переминавшегося с ноги на ногу пожилого гражданина в костюме из белой шерстяной фланели.

— Костик, теплоход уйдет без нас! — твердила дама. Слышишь, первый гудок дали.

— Слышу…

— Почему ж ты тогда стоишь? Вызови такси!

— Такси в такую погоду не ходят. Видишь, что творится?

— Боже мой! — волновалась дама. Теплоход уйдет без нас! А там вещи. Ты слышишь, Костик?

— Слышу, — отвечал он. — Но что поделаешь — субтропики, стихия….

— Я хочу на теплоход! — говорила дама, прижимая собачку к груди. — Ну, как нам попасть на теплоход? Там же вещи…

— Я понесу. Садись!

Дама оглянулась — Оришаури стоял рядом, держа на весу кадку с пальмой. Стоял, не отрывая восхищенного взгляда от кудлатой собачонки.

— Садись! — повторил он и поставил кадку на пол.

— Слушайте, голубчик, как вас… — обрадовался пожилой гражданин и вынул из кармана кошелек. — Вы и вправду отнесете ее? Я заплачу. Десять рублей.

— Нет! — замотал головой Оришаури. — Пса отдай.

— Какого пса?

Оришаури ткнул пальцем в собачонку.

— Не надо десять рублей. Его отдавай и садись. Оба садись.

— Костик, он сумасшедший!

Оришаури не любил этого слова. Когда слышал его, то отворачивался и уходил. Вот и сейчас, повернувшись к даме спиной, он поднял кадку с пальмой и вынес ее на дождь.

— Светик! — всполошился пожилой гражданин. — Это было спасение, Светик! Отдадим ему Дизи, бог с ней, она же тебе надоела.

— Мою Дизи этому? Ни за что!

— А вещи, Светик? Теплоход вот-вот отойдет, второй гудок уже.

— И этот мужчина — мой муж!..

— Послушайте, голубчик, — пожилой гражданин схватил Оришаури за рукав тельняшки. — Мы согласны. Слышите? Мы отдадим вам Дизи. Песика, песика отдадим. Только отнесите, пожалуйста, мою жену на пристань, к теплоходу. И побыстрей, если можно.

— Можно, — сказал Оришаури. — Давай!

Он двумя руками взял собачонку. Осторожно, будто та была сделана из тонкого стекла.

Не обращая внимания на дождь, все высыпали на улицу. Даже швейцар, обшитый галунами, и толстый повар в высоком белом колпаке. Такое увидишь не каждый день — Оришаури, шагающего по колено в воде, с очень красивой дамой на руках.

— Молодец! — кричали ему люди. — Давай, давай, а то опоздаешь!

— Шашлык за мной, Оришаури! — грохотал басом повар, и Тошка, размахивая над головой мокрой панамой, кричал вместе со всеми:

— Молодец! Давай!..

Даже милиционер не утерпел, высунулся из своей стеклянной будки.

— Левей бери! — предупредил он. — А то в сток попадешь.

Казалось, что и дождь развеселился. Он хлестал все сильнее, с яростной силой барабаня по упругим веерам пальм, по хохочущим железным крышам, по окнам, по витринам, по смеющимся лицам людей.

— Держи-лови! — визжали от восторга мальчишки и пронзительно свистели. Собачья свита Оришаури поджимала хвосты и испуганно скалила зубы.

Промокший насквозь пожилой гражданин был явно смущен всеобщим вниманием. Он шел следом за Оришаури, держась обеими руками за его широкий матросский пояс.

Все кончилось благополучно — теплоход не ушел без своих пассажиров. Уже убирали трап, когда Оришаури показался в воротах порта. Капитан в клеенчатом плаще с мрачным видом стоял на мостике.

— Поднять на борт опоздавших! — рявкнул он в рупор.

Заскрипели блоки, и трап снова пополз вниз. Юнга в тельняшке лихо сбежал по нему, щелкая ступеньками.

— Прошу!.. — улыбнулся он.

Оришаури опустил свою ношу прямо на мокрый веревочный коврик трапа. Дождь кончался. Тучи уползали за синюю гряду гор. Они были еще полны дождя и поэтому ползли тяжело, цепляясь за пологие вершины, за серые кубики едва видных отсюда старых фортов. Всем своим видом они говорили, что уходят ненадолго, что лишь немного отдохнут и снова вернутся и выльют на город остатки накопленной ими воды.

Теплоход отошел, и Оришаури вернулся на набережную. Он не спеша прогуливался по ней, горделиво поглядывая по сторонам. В расстегнутом вороте его куртки торчала лохматая голова маленькой собачонки.

— Эй! — кричали ему шоферы, выглядывая из кабин грузовиков. — Почем корзина ставридки?

— Ори шаури!

— А как зовут твою новую собаку?

— Костик! — отвечал он. — Костик!

— Сколько она стоит? — давились от смеха шоферы.

— Десять рублей! Де-ся-ть!..

Над городом царило солнце. Переброшенные через стоки бетонные мостики выгибали спины, словно их разморило не в меру щедрое солнце. Последние худенькие струйки дождевой воды пробегали под ними. Они могли теперь унести с собой разве только спички да ореховую скорлупу. Плетеный стул снова стоял на своем месте, возле подъезда, на нем сидел старый рыбак дядя Неофит и, сплевывая себе под ноги, говорил:

— На всем Черноморском побережье нету такого умного сумасшедшего, как наш Оришаури. Если бы я был большим начальником, я ему пенсию назначил бы…

— Скажи, он правда сумасшедший? — спросил Тошка Кло.

— Не знаю, — ответила она, покачав головой. — Может, он просто добрый…

Глава 17. Фаэтоны, трехмачтовый парусник и драка у Интерклуба

Турецкий базар жил своей шумной, крикливой жизнью. Никто не говорил здесь тихим, спокойным голосом. Это было бы смешно — говорить на Турецком базаре тихим голосом. Здесь либо кричали во все горло, как на пожаре, либо шептались, будто на панихиде.

— Э, где ты видал таких перепелок пара за пять рублей?! Вы посмотрите на этого олуха, люди! Он видал таких перепелок пара за пять рублей! Смотрите, смотрите на него, он сумасшедший, как Оришаури!..

— Я иду с тобой на спор, что это был Жорка Хамурдзаки с «Пестеля»! Он еще продал мне сотню английских кованых крючков!

— Да? Ты еще скажи, что это был Пестель с «Жорки Хамурдзаки»?!

— Хорошо, пусть это был Пестель! Зато я могу тебе за очень дешево уступить крючки! Английские! Кованые! Клянусь детьми, только для тебя!..

Тошке всегда казалось, что кричащие на Турецком базаре люди вот-вот подерутся. Весь базар передерется. Потому что так кричать можно только перед самой дракой.

Но драться никто и не думал. Для этого просто не было никаких причин. Перепелов покупали все же по пять рублей за пару, никого не уводили в сумасшедший дом, и английские кованые крючки, блестящие и тонкие, словно сработанные из серебряной паутины, мирно перекочевывали из одного кармана в другой.

Среди этой беспокойной, размахивающей руками и надрывающей себе горло толпы степенно прохаживались люди, говорящие только шепотом. Время от времени они боком, как крабы, подходили к кому-нибудь, кто, по их мнению, мог оказаться покупателем; отвернувшись в сторону, шептали граммофонными голосами:

— Лезвия «Жиллет»?.. Итальянские чулки?.. Швейные иголки?.. Камни для зажигалок?..

Отвечать было не обязательно. Шептун расценивал молчание как отсутствие интереса к его чулкам и иголкам и шел себе дальше со скучающим видом человека, случайно затесавшегося в эту базарную толчею.

— Если я еще раз узнаю, что ты шатаешься даже где-то возле Турецкого базара, я брошу все и уеду обратно в Нефтегорск! — Мама смотрела на Тошку страдающими глазами. — Не забывай — у меня больное сердце.

Тошке было известно, что мамино сердце не в порядке лишь по его вине. И что усатая соседка, живущая в квартире напротив, непременно сообщит всему дому о том, что:

— Опять видела сынка нового главного бухгалтера на Турецком. И чего он туда только ходит, какой имеет коммерческий интерес?

У самой у нее интерес был особый: она торговала всяким перешитым барахлом, и ее низкий, басовитый голос с утра и до темноты гудел над тесными базарными рядами. Он словно сигналы буйка, поставленного у рифов, помогал Тошке своевременно обойти опасное место.

Что же касается интереса, то у Тошки он тоже был. Свой собственный, не коммерческий интерес. Ему нравился разноязычный гомон, диковинные вещицы, разложенные на подстилках из мешковины, лихие песни шарманщика и потрясающие рассказы подгулявших рыбаков.

— Раз невод мы выбирали за Нижним мысом. Ну, знаешь, где кривой Тарас в прошлом году трубку потерял. Захожу в воду — во! — по колено только. Он меня хвостом — хрясь! — во! — до кости! Сапог свиной кожи, подклейку, брюки с диагонали и еще до самой кости. Во! Багром зацепили — скат, гадюка такая! Сам с колесо, а хвост две четверти, как ножовка. Доктор с иголкой вокруг бегает, шить, говорит, ногу буду. А я ему говорю: «Иди ты, швабра в халате, рыба ж уйдет!»

— Откудова это доктор за Нижним мысом взялся? — сомневались слушатели.

— Откудова взялся, там его уже нет, — смертельно обижался рассказчик и тут же замолкал.

А Тошка смотрел на его сапоги из свиной кожи, на изъеденные солью руки с короткими растопыренными пальцами и видел, как тащат багром на берег пучеглазого ската, как лупит он по воде зазубренным страшным хвостом и льется кровь на желтый, скрипучий песок…

Кроме всего прочего на Турецком базаре, как известно, находилась красильня, в которой работал Бобоська.

После столкновения с Сушеным Логарифмом открыто появиться у красильни было небезопасно. Поэтому Тошка хитрил: пробегал мимо, прячась за едущий по улице фаэтон. Фаэтон ехал медленно, пробираясь сквозь людскую толчею по узкой, мощеной булыжником мостовой. Черноусые фаэтонщики в широких казакинах, собранных у пояса в великое множество складок, кричали густыми голосами:

— Хабарда-а! Стороны-и-ись!..

Сзади, уцепившись за рессоры, висели мальчишки. Время от времени извозчик, не оборачиваясь, хлестал длинным кнутом по задку фаэтона. Мальчишки с визгом осыпались на мостовую. Лошадь в черной сбруе, украшенной медными бляшками, черные лаковые борта фаэтона, черные казакины кучеров, хрустальный блеск фонарей — все это было невероятно красиво. Тошка бежал рядом с фаэтоном, вдыхая сытный дух, исходивший от лошадей.

— Хабарда-а!..

Вот и знакомый раствор. В его туманной глубине маячила фигура Сушеного Логарифма, на пороге, оседлав расшатанный стул, сидел Серапион. Бобоськи нигде не было видно.

Добежав до угла, Тошка остановился, перевел дыхание.

— Аба, извозчик! — Трое молодцов в широких клешах, обнявшись, стояли поперек улицы. — Извозчик! На луну, вокруг луны и обратно, сколько возьмешь?

— Хабарда!!!

Лошади косили из-под шор умными карими глазами, молодцы с хохотом расцепляли руки, и фаэтон, плавно покачиваясь выкатывался на набережную. Под его сложенным в гармошку верхом, ухватясь за рессоры, гроздьями висели мальчишки.

А Бобоськи все не было. Исчез куда-то Бобоська. Тошка возвращался в пеструю толчею базара, где все так необычно: и голоса, и краски, и запахи — все так непохоже на далекий, пыльный и притихший от сухого зноя Нефтегорск.

— Рыба! Рыба! Совсем живой рыба! Сам удивляюсь…

— Аба, виноград! Черный, как глаза молодой невесты, сладкий, как песня соловья!..

— Губки! Губки! Греческие губки!..

— Лески, крючки, грузила! Лески, крючки, грузила!

— Хабарда-а!..

Тошка снова пристроился за фаэтоном.

— Ты куда бежишь, Топольков? — неожиданно раздался строгий и странно знакомый голос.

«Кто это может быть? — подумал Тошка и остановился. — Да ведь это Кло! Неужели и вправду Кло?»

Он медленно, точно боясь спугнуть догадку, обернулся. Кло стояла у дверей овощной лавки и улыбалась ему.

— Что, испугался? Подумал — Буратино, да? А скажи, здорово я умею кричать ее голосом?

Буратино — это учительница биологии. Она классный руководителей у нее длинный, острый и красный нос и дребезжащий голос. У Кло совсем не получается так. Вовсе не похоже. И все же Тошка кивнул головой:

— Точь-в-точь Буратино… — В одной руке у Кло сумка с продуктами, в другой зажат кошелек. — Ты с базара?

— Да. А ты?

Тошке не хотелось врать. Он рассказал Кло, что ищет друга, но подойти к красильне не может, так как у него крупный конфликт с одним из руководителей этого химического предприятия.

— Ну, давай я подойду, — предложила Кло.

— А как?

— Очень просто. Как заказчица. Держи! — сунув Тошке сумку, она с независимым видом зашагала по тротуару.

— Здрасте! — сказала Кло, подходя к красильне и останавливаясь перед стулом, на котором дремал Серапион. — Мне нужно…

— Мне тоже нужно, дорогой. Краска нужно, ацетон нужно, то-се, — перебил ее глава красильни. — Нет ничего, заказов не принимаем. Зайди в начале месяца, посмотрим.

— Мне нужен ваш работник, который разносит… Ну, это, по домам, в общем.

— Тоже нету.

— А когда он будет?

— Через три дня, — ответил Серапион и вдруг спохватился. — А тебе зачем? Ты кто такой?

— Инспекция, — небрежно бросила Кло и, повернувшись, пошла прочь.

— Ва! Инспекция! Вернись обратно, мадам инспекция, я тебе нос вытирать буду. Что за нахальный молодежь пошла!..

Издалека увидев Кло, Тошка пробился к ней сквозь толпу.

— Через три дня будет. Проболтался ваш Скорпион.

— А откуда ты это знаешь, что он Скорпион?

— Просто похож на скорпиона и все, — Кло загадочно усмехнулась. — Остроносый, колючий какой-то и злюка вдобавок.

— Мы его тоже Скорпионом прозвали…

— Донесешь мне сумку до дома? А то знаешь какая тяжелая?

— Конечно, донесу!

Они пошли по улице, ведущей к порту.

— Рыба! Совсем живой рыба!..

— Раковины с морским шумом! Кому раковины с морским шумом? Шум бесплатно!..

— Перепелки! Перепелки! Перепелки!..

Горит над мачтой Южный Крест,

Под килем — океан.

Кто не забыл своих невест,

Кто не забыл своих невест,

Те вновь вернутся к нам…

Кло и Тошка остановились. Шарманщик крутил медную ручку и пел надтреснутым голосом. На его плече, закрыв глаза, сидела маленькая облезлая мартышка. Ее розовые перепончатые веки подрагивали, тонкие губы были печально сжаты, Шарманщик вовсю крутил ручку, дергая плечом, и обезьяна, чтобы не упасть, хваталась сморщенной лапкой за его картуз.

— А я тоже выдумываю песни, — неожиданно сказал Тошка. — Тоже про моряков. Вернее, про одного моряка.

— Про какого?

«Рассказать бы ей все, — в который раз подумал Точка. — И про Штормштиля, и про Клотика, который так похож на нее, и про бутылки, и про ботфорты. И заодно уж про Бобоськину беду…»

Ужасно Тошке захотелось рассказать все, но он пересилил себя.

— Да так, один моряк. Старинный еще. Он не любил злых и жадных людей. И плавал на клипере…

— Слушай, девочка!

Кло оглянулась.

Толстощекий дядя в фуражке из мочалы таинственно поманил ее пальцем, Он держал палец у самого своего носа. Тошка знал толстощекого. Это был известный на Турецком базаре «шептун».

— Заграничный шелковый ленты есть. Для косов. Недорого, — зашептал он на ухо Кло. — Очень красивый. Нада?

Та молча отошла. Потом, повернувшись, поманила «шептуна» пальцем. Кло тоже держала палец у самого носа, совсем как толстощекий. Став на цыпочки, шепнула в его волосатое ухо:

— Не нада!

— Тьфу!..

Смеялся шарманщик, тряся плечами, мартышка, проснувшись, скалила острые зубы и стрекотала высоким сорочьим голосом. Смеялся Тошка, смеялся, широко раскрывая щербатый рот, старый рыбак дядя Неофит. Турецкий базар умел не только кричать, спорить и спекулировать, он умел еще и смеяться.

— Эй, Оришаури, как зовут твою новую собаку?

— Костик!

— Хах-ха-ха!..

Шарманщик снова взялся за медную ручку своего облупленного ящика. Мартышка, закрыв глаза, положила седую голову на его мятый парусиновый картуз…

Тошка задумчиво шел по волнорезу. Ветер гнал крутые зеленые валы. Море было пустынно. Железный столб мигалки уходил в небо. Тошка прислонился к нему спиной, почувствовал, как пробежал меж лопаток колкий холодок.

Волны пытались перемахнуть через бетонную преграду, прыгали вверх, подталкивая друг друга. Они падали навзничь, и шуршащие пенистые языки пытались лизнуть кончики Тошкиных сандалет.

Тошка стоял и думал. О том, насколько все же настоящая жизнь сложнее той красивой и простой жизни, которой жили герои его любимых книг. Что бы с ними ни приключилось, все обязательно приходило к благополучному концу. Самые невероятные беды и лишения оборачивались победой. Туго приходилось только злодеям. Они неизбежно погибали на последних страницах или каялись, утопая в слезах и бесстыдно рассчитывая на великодушие победителей.

А в настоящей жизни все было удручающе сложно. Оказывается, он, Тошка, просто ни к чему не приспособленный человек! Он все время фантазирует и надеется на чью-то помощь. И вдобавок ко всему, трусоват. Особенно если рядом нет Кло, трусить в присутствии которой значило бы навеки потерять ее дружбу.

«Нет, надо становиться другим! — думал Тошка. — Хватит! Я ничего не могу сам. Не могу даже Бобоську найти. Нельзя всю жизнь рассчитывать на Штормштиля, которого я сам же выдумал, лежа на этом вот волнорезе. И если кто-то дарит мне от его имени ботфорты, то это еще не значит, что Штормштили живут на земле…»

И тут ему вдруг очень захотелось вновь увидеть своего отважного друга, услышать его хрипловатый голос, просоленный свирепыми ветрами сороковых широт. Ну, хотя бы в последний раз, ненадолго, чтобы попрощаться.

Тошка готов был ради этого бесстрашно пройти до конца волнореза, до того места, где волны взмывают вверх изорванными веерами и тут же складываются, опадают, с гулом проваливаясь в шипящую бездну.

— Что ж, дорогой капитан, — сказал он, ловя ртом ветер, пропитанный водяной пылью. — Надеюсь, вы не откажете мне в этой маленькой любезности, черт возьми! Мы простимся с вами, как два старых морских бродяги, и я обещаю не искать больше встреч, капитан. Я буду искать Бобоську. И буду пытаться помочь ему, клянусь Южным Крестом, который горит сейчас над мачтами вашего славного клипера!

Тошка зажмурил глаза. Он стоял на самом краю волнореза. Дальше было море. Бурное, все в пенных гребешках, словно его седую и растрепанную воду кто-то накрутил на мамины бигуди.

Вот уже зазвучала в ушах песенка о Штормштиле, ветер присвистнул ей, а «Фантазия» все не появлялась. Огорченный Тошка открыл глаза и замер от изумления. Слева от волнореза, подставив ветру громаду парусов, полным ходом шел клипер капитана Штормштпля. Он был великолепен! Три мачты гордо вздымались ввысь, кружевной бурун весело бежал перед форштевнем, легкий корпус, казалось, вот-вот оторвется от воды и, поднятый вверх крыльями парусов, заскользит над морем.

«Галлюцинация! — мелькнуло в голове у Тошки. — Дофантазировался!»

Он топнул ногой, потом подергал себя за хохолок на голове. Ничего не исчезло. Корабль Штормштиля держал курс прямо на волнорез. Маленькие цепкие фигурки матросов ползли по вантам, и Тошка лихорадочно всматривался в приближающийся парусник, чтобы увидеть где-нибудь на шканцах[18] знакомую прямую фигуру в бархатном камзоле, в треуголке, в тяжелых ботфортах с серебряными пряжками.

Соленых брызг седую пыль

Платком смахнув с плеча,

Сойдет на берег Штормштиль,

Сойдет на берег Штормштиль,

Ботфортами стуча…

Парусник прошел совсем близко. Теперь Тошка без труда мог сложить вместе пять бронзовых букв, сиявших на его носу:

«А-л-ь-ф-а».

И сразу же встала перед глазами короткая заметка, которую он случайно прочитал в городской газете.

«Завтра в наш порт прибывает учебное парусное судно «Альфа», совершающее переход из Балтийского в Черное море…»

«Альфа»… «Альфа»… Ничего не осталось от «Фантазии». Только две первые буквы. Но и они перекочевали в самый конец этого короткого названия «Аль-фа». Тоже мне, покоритель бурь!

Тошка почувствовал неприязнь к этому, так некстати появившемуся паруснику. Он уже не казался ему таким белым и нарядным. Скорее он был грязноватым, с темной полоской по ширстреку, с некрасивой, похожей на кошелку сеткой, которая болталась под бушпритом. Ничего напоминающего клипер. Клиперов больше нет. И не будет. Фаэтоны и шарманки пока остались, но и они, наверное, скоро исчезнут. Возможно, это последний город, где до сих пор еще живут веселые шарманщики, извозчики в казакинах и продавцы раковин с бесплатным морским шумом.

Засунув руки глубоко в карманы брюк, Тошка побрел с волнореза. Сандалеты его были мокры. Рубашка на спине тоже.

В городе зажигались огни. У Интерклуба бородатый матрос в вязаном колпаке пытался о чем-то договориться с долговязым мальчишкой в модной полосатой рубашке. Тошка сразу узнал в нем предводителя шайки фиолетовых.

— Ву компренэ? Понимаешь? — орал тот, словно моряк был глухим. — Пятьсот рублей! Гляди сюда — пятьсот написано — сэн сан. Не компренэ? Вот верблюд бородатый, вот сундук! Сэн сан рублей за жакетик. Жакэ, вот этот жакэ. — Долговязый щупал пальцами шерстяной жакет, который был наброшен на плечи матроса. — Бери, бери, хорошая цена. Сэн сан рублей, а жакетик ношеный. Понимать надо.

Моряк повертел в пальцах радужную бумажку, посмотрел ее на свет. И тут Тошка увидел, что это вовсе не деньги, а облигация внутреннего займа. Долговязый бессовестно надувал моряка.

«Ну, Антон Топольков, или вы самостоятельный человек, или же трус и лапша! — Тошка почувствовал, как холодок восторга тронул его скулы. — Сейчас или никогда. Вперед!..»

В самый последний момент мелькнула спасительная мысль: «А может, лучше позвать милиционера?..» Но он тут же гневно растоптал ее своими мокрыми сандалетами.

— Мсье! — крикнул Тошка. — Се не па монэ! Это не деньги!

— О! — сказал моряк и, подняв лохматые брови, посмотрел на Тошку.

— Он жулик, мсье! Мовэ, саль! Жулик!

Ах, как жалел сейчас Тошка, что у него по французскому всего лишь четверка. Да и какая это четверка, если он ничего не может толком объяснить. Выходит, прав был отец, так часто твердивший ему:

— Любые знания, Антон, находят себе положительное применение в жизни. Взять, к примеру, иностранные языки. Учи ты французский поприлежнее, уже мог бы читать в оригинале таких классиков, как Бальзак, Анатоль Франс или Золя. Ну, а если осталось бы время, то и Александра Дюма…

Несмотря на то, что Тошка не мог читать в оригинале французских классиков, матрос все же понял его.

— О! — сказал он и еще выше поднял свои дремучие брови. — Шулик — не карош! Шулик — сэ тре маль!

— Ты чего лезешь, рахит? — зашипел на Тошку долговязый. — Чего вмешиваешься в бизнес? Я тебе сейчас устрою туберкулез!

Но он не успел ничего устроить. Тошка сбил его с ног. И, чтобы тот не вздумал подняться, сел на него верхом. И колотил его по шишкастой, стриженной «под бокс» голове. Он припомнил ему все: и свой заплывший глаз, и лобана, и те минуты противного страха, которые пришлось пережить тогда, возле кирпичного забора, заросшего пыльным репейником.

Долговязый орал дурным голосом и отбивался как мог. От его шикарной рубашки с треском отлетел рукав. Кое-как вырвавшись, он позорно бежал. Бежал молча, не грозя кулаком, не обещая устроить при случае туберкулез, не оглядываясь и не ругаясь уличными словами. И даже забыв на тротуаре скомканную облигацию.

Моряк в драку не вмешивался. Он с удовольствием досмотрел ее до конца.

— Ты карош! — похвалил он, показывая большой палец. — О! Бокс! Колосаль! Я тебе на. — Моряк вынул из часового кармашка маленький компас на красивой цепочке и протянул его Тошке.

— Что вы, не надо, зачем же!.. — засмущался тот, но моряк набросил цепочку ему на шею и, махнув рукой, скрылся в дверях Интерклуба.

…На следующее утро мама разбудила Тошку раньше обычного.

— Там тебя спрашивает какой-то, — сказала она. Очень хулиганского вида. В тельняшке и кожаной куртке.

Тошка, как был в трусах, выбежал в коридор. На пороге стоял Бобоська.

Глава 18. Новая песня старой шарманки

— Где ж ты пропадал столько времени? — спросил Тошка, когда они остановились возле скрюченной носатой старухи, продававшей розовые шары воздушной кукурузы.

— Две штуки, — сказал Бобоська, бросая в корзину деньги.

— Ты уезжал куда-нибудь из города? — не отставал Тошка.

— Уезжал, — нехотя ответил Бобоська. — Три дня болтался. В двух городах был. Получу из багажа тюк, а в нем пять-шесть свертков, ну и пошел по адресам.

— Почему в другом городе?

— А черт их знает, зачем они набрали такие заказы. Разве этого Скорпиона поймешь?

— Что он тебе говорит? Ну, насчет того, насчет кожанки?

— Чего говорит… Ничего. Все то же самое — отрабатывай. Или клади на бочку шесть тысяч. И вся беседа. Вот и ишачу. А ты что поделывал?

— Я? Да так… Ставридку ловил. Теперь времени поменьше — школа, уроки… Ты жалеешь, что бросил школу?

— Жалею. Мне десятилетка во как нужна! — Бобоська провел по горлу ладонью. — Я б в высшее мореходное поступил. А так что… — Он доел кукурузу, вытер пальцы платком. — Закуришь?

— Нет, я ж не курю.

— Все не начал?

— Нет.

— Все маму боишься?

— Никого я не боюсь! Я того долговязого, что тогда у Старой гавани нарывался, знаешь как отделал. По высшему разряду! Возле Интерклуба.

— Но! Правда?

— Неужели врать буду?

— Не будешь, это я знаю. Силен ты, Тошка! Один на один?

— Да.

— А та не помогала? С лобаном которая? Ну, в общем, капитана Борисова дочь?

— Говорю ж — один! — рассердился Тошка. — Он матроса обмануть хотел, облигацию вместо денег подсовывал.

— Матроса? Вот собака! Ты ему крепко дал?

— Крепко. Я ему устроил туберкулез…

Разогретый солнцем асфальт прилипал к подметкам. Укрывшись в тени камфорных деревьев, сидел шарманщик. Его щеки были похожи на два переспелых помидора.

— Эй, молодые люди! — крикнул шарманщик. — Закажите музыку. Можно польку, можно вальс. Хорошим людям без музыки душно жить.

— Зачем нам вальс? — сказал Бобоська. — А ты можешь так сделать, чтобы новую песню играть? Чтобы не только про моряка с кэча и про невест?

— О-о! — сказал шарманщик. — Легче мою обезьяну, моего Хумару научить вслух читать газету. Чтоб была новая песня, надо делать валики, выбивать дырки на картонах. Это сейчас уже никто не умеет.

— Жаль. А то вот он мировые песни может сочинять.

— Песни сочинять? Ты понял, Хумара, этот мальчик сочиняет песни.

Обезьяна, услышав свое имя, вскочила на плечо шарманщика. Она оскалила зубы и сердито ударила кулаком о кулак.

— Чего ты злишься, Хумара? — успокоил ее шарманщик. — Молодые люди не заказывали музыку, можешь спать на здоровье. Они сами сочиняют песни.

Но обезьяна, наверное, не хотела больше спать и решила заняться делом. Стащив с головы шарманщика парусиновый картуз, она принялась старательно перебирать волосы; близоруко щуря глаза, колупала кожу коричневым ногтем.

Мимо по тротуару бежал босой мальчишка. Асфальт жег ему подошвы, и он пританцовывал, держа двумя руками большое деревянное блюдо, стоявшее на его курчавой голове.

— Сладкий, печеный груш! — выкрикивал мальчишка. — Сладкий печеный груш!

Хумара бросил искать в голове своего хозяина. Он насторожился, вытянул шею, его старческие выпуклые глаза засветились.

— Че-че-че-че! — застрекотал Хумара, умильно поднимая вверх розовые ладони. — Че-че-че!

— Дай ему грушу, — сказал Бобоська мальчишке. — Имей уважение — это же твой предок. Смотри, как ты похож на него.

— А деньги кто даст? — невозмутимо спросил мальчишка.

— Я дам. — Бобоська вынул из кармана рублевку. — Только выбери самую большую и не забудь как следует повалять ее в сахаре.

Хумара жадно протянул обе лапки. Сквозь редкую бурую шерсть просвечивала его худая кожица. Он смотрел совсем как человек, маленький человек с полными слез просящими глазами.

— Если у меня будет много денег, — сказал Бобоська, — я куплю Хумару. И увезу его с собой в рейс. Чтоб он увидел снова свою Африку или, не знаю там, Индию. Я отпущу его — пусть живет на свободе, кушает груши сколько хочет.

— Если ты будешь покупать старых обезьян и отвозить их в Африку, у тебя никогда не будет денег, — рассмеялся шарманщик.

— Ну и черт с ними!

Хумара унес грушу подальше от шарманки, насколько позволяла ему тонкая стальная цепочка.

— Вот так и я, Тошка. — Бобоська невесело усмехнулся. — У Скорпиона на цепочке. Далеко не уйдешь…

— Покрути! — раздался за их спинами низкий отрывистый голос. Они оглянулись. Возле шарманки стоял Оришаури. — Покрути ящик! Костик слушать хочет. — Он погладил лохматую голову своего любимца.

— Ну тебя! — Шарманщик лениво зевнул. — Жарко. И потом у Хумары сейчас обеденный перерыв, разве не видишь?

— Покрути! — просил Оришаури. — Покрути ящик!

— Вон молодого человека проси. — Шарманщик кивнул на Тошку. — Он, говорят, песни сочиняет. Раз сочиняет — пусть поет. Зачем зря сочинять.

— А ты спой. — Бобоська толкнул Тошку в бок. — Спой! Мотив-то одинаковый. Давай! — Он поднял с земли шарманку, откинул упор, набросил на Тошкино плечо широкий потертый ремень. — Крути на все двенадцать баллов!

Тошка крутанул ручку совсем так, как это делают шоферы, когда хотят завести закапризничавший мотор. Шарманка взвизгнула, будто ее ударили кнутом.

— Крути правильно! — возмутился Оришаури.

Наконец Тошка приноровился, и шарманка заиграла как надо. Осталось только подпеть ей:

Скрипит дубовый кабестан,

И режет воду киль…

Камфорные деревья шумели под ветром совсем морским шумом. И пахли уже не аптекой, а дальними странами, о которых рассказывают матросы, вернувшись из опасного, трудного, но все же прекрасного плавания.

Оришаури стоял, раскрыв от наслаждения рот. Шарманщик тоже был доволен — люди останавливаются, чтобы послушать новую песню. Надо будет запомнить ее слова, а то про таверны и Южный Крест уже многим надоело.

Плывет сквозь бури капитан,

Плывет сквозь бури капитан,

Отважный Штормштиль…

Тошка пел от души, стараясь не пускать петухов на верхних нотах. Он так увлекся, что не заметил двух женщин, которые шли по тротуару, о чем-то оживленно разговаривая. Вдруг одна из них остановилась как вкопанная и, схватившись за сердце, покачнулась.

— Что с вами, Нина Александровна?

— Этот… там… это… крутит… это… кажется, мой сын!

Глава 19. Охота на перепелок, «Черная пантера» и бебут боцмана Ерго

К предложению Тошки найти хозяина пальто Бобоська отнесся настороженно. Кто это мог надоумить Тошку? Уж не в милицию ли он ходил?

— При чем здесь милиция, Бобоська? Мне это посоветовал один человек.

— Какой человек?

— Ну… какая тебе разница? Ты все равно его не знаешь. В общем, тот человек, который подарил мне эти ботфорты.

— Мировые бахилы! — Бобоська пощупал пальцами голенища Тошкиных сапог. — Воду не пропускают?

— Нет, что ты! Они с подклейкой из рыбьего пузыря.

— Стоящая вещь… Значит, просил узнать о том заказчике?

— Да, обязательно. Ты адрес его помнишь?

— Адрес в разносной книге есть. И фамилия…

Однако разносной книги в мастерской не оказалось. Она исчезла бесследно. Вместо нее на прилавке лежала новенькая, с десятком ненужных Бобоське адресов.

— Чего ты ищешь? — подозрительно спросил Сушеный Логарифм.

— Вчерашний день, — буркнул в ответ Бобоська и вышел на улицу.

— У, хулиганье невоспитанное!..

Дело осложнялось. Фамилию заказчика Бобоська забыл. Не помнил он и названия улицы:

— Но я знаю, как ехать туда. И номер дома помню — двадцать восьмой.

— Улицу надо знать, — настаивал Тошка. — Ведь ты тогда не дошел до конца. И пальто у тебя отняли не на той улице, которая в адресе была записана.

— Не на той. Это верно. — Бобоська наморщил лоб. Как же называлась та улица? Какое-то негородское у нее название было.

— Лесная?

— Нет, не Лесная.

— Садовая?

— Ты что! Садовая в самом центре. Где кино «Победа».

— Ну, может, Луговая? Или Полевая?.. Пасечная?..

— Погоди, погоди! — Бобоська ухватился рукой за подбородок. — Вспомнил!.. Огородная! Огородная, двадцать восемь. И фамилию заказчика вспомнил! Петров его фамилия. Пошли!

На Огородной, двадцать восемь, Петрова не оказалось. И вообще на Огородной улице было всего семь домов. Они стояли за тем самым пустырем, на краю которого гундосый отнял у Бобоськи сверток с пальто.

— Сегодня же вечером я сообщу об этом Што… в общем, тому человеку. — Тошка хлопнул друга по плечу. — Он, между прочим, капитан. И будь уверен, разберется в этой истории.

— Капитан? — заинтересовался Бобоська. — Дальнего плавания?

— Еще какого дальнего!..

Тошка быстренько написал Штормштилю о несуществующем владельце кожаного пальто. Запечатал письмо в бутылку и, спрятав ее под рубашку, отправился в Старую гавань. До вечера было еще далеко, и он решил заглянуть к боцману Ерго. Тот сидел в своей сторожке, сколоченной из старых корабельных переборок, и жарил на керосинке мерланов.

— Здорово, олан! — Ерго протянул Тошке твердую шершавую ладонь. — Садись, ужинать будем.

На тарелке лежали ореховые жмыхи. Светло-коричневые комочки с глубоко вмятыми бороздками — следами от пальцев.

— Жмых любишь? Мать сегодня масло давила, свежий совсем. — Ерго посыпал жмыхи сахарным песком. — Хорошая у меня мама. Видал ее, да? Мировая мама… — Он улыбнулся, подмигнул Тошке. — Ну, как, олан, учишься?

— Ничего.

— А Таня Борисова?

— Тоже.

— Молодцы! Привет ей передавай. — Он разложил по тарелкам жареную рыбу, нарезал бебутом хлеб. — Хочешь сегодня ночью на охоту поехать?

— На какую охоту! — встрепенулся Тошка.

— Перепел пойти должен. Видишь, туча ползет? Дождь будет к ночи. Ха-а-роший дождь, с туманом.

— А как же ночью стрелять?

— Зачем стрелять? Стрелять не надо. Фонарь нужен, сетка, и все. — Боцман кивнул головой в угол сторожки. Там, прислоненное к стене, стояло нечто похожее на очень большую теннисную ракетку с длинной ручкой. И еще аккумуляторный фонарь, с которым обычно ходят железнодорожники. — Дождь перепелу лететь не дает. Тот на землю садится, под кусты прячется. Ты фонарем будешь светить, а я с сеткой пойду. Свет перепела как рукой держит. Он сидит, ничего не видит, никуда не летит. Тогда его сеткой раз! — и готово, попался.

— Здорово!.. А когда ехать?

— Если к десяти вечера дождь начнется, то в час отсюда поплывем. Напрямик к Нижнему мысу. Там хорошее место.

Конечно, Тошкина мама ни за что не отпустила бы его на ночную охоту. Особенно после истории с игрой на шарманке. Не помогли бы никакие ссылки на субботний день и отсутствие троек в дневнике. Это было совершенно ясно, нечего и пытаться. Только зря время потратишь.

«Сейчас я побегу на волнорез, — подумал Тошка, — и брошу бутылку. Потом вернусь домой, попью со всеми чай и лягу спать. А когда все заснут, проберусь на балкон и оттуда по водосточной трубе на улицу. А к утру снова буду дома, и никто ничего не узнает»…

Он поблагодарил Ерго за угощение и выбрался из-за стола, придерживая рукой бутылку с письмом Штормштилю.

— Что у тебя, олан, под рубашкой? Опять бутылка? Выброси ты ее, зачем она тебе сдалась? Вот чудак!

— Ага. Я сейчас пойду выброшу. Значит, в полпервого быть здесь?

— Да, если дождь пойдет с вечера…

Никогда еще Тошка так не ждал дождя. Просто места себе не находил. Однако волнения его были напрасны — дождь начался в пол-одиннадцатого. Зашуршал по крышам, забился в водосточных трубах, подул влажным ветерком в открытые окна.

— Обложной, — сказал отец, выглядывая во двор. — Теперь зарядит дня на два. Туман с моря ползет…

— Чудесно!

— Что же здесь чудесного? — удивился отец и подозрительно посмотрел на Тошку.

— Нет… Ничего… — Тошка готов был проглотить язык. — Я хотел сказать: в чудесное же место мы переехали — все дождь да дождь. К тому же обложной.

— Шел бы ты лучше спать…

Когда часы пробили двенадцать, Тошка осторожно спустил ноги на пол и прислушался. Дверь в соседнюю комнату была плотно закрыта. В доме все спали. Стараясь не шуметь, он оделся и, подняв над головой сандалеты, вышел на цыпочках в коридор.

Дождь барабанил по натянутому над балконом полосатому тенту. Оцинкованная водосточная труба была холодной и скользкой. Она уходила вниз, в черную пугающую пустоту. У Тошки в животе заворочались какие-то маленькие колючие льдинки. «Подумаешь, всего-навсего второй этаж», успокоил он себя и, зажав в зубах ремешки от сандалет, перешагнул через балконные перила…

Через час он уже плыл с Ерго сквозь туман, к невидимому в ночной непогоде Нижнему мысу. В большом брезентовом плаще боцмана было тепло и уютно. Тошка сидел на корме и клевал носом. Ерго греб не спеша, коротко и сильно взмахивая веслами. Лодку чуть покачивало.

— Покрасил я ее заново, — говорил он. — Пускай теперь голубая будет. Как весла, вся голубая. Вот название начал писать, не докончил, стемнело.

— Какое название? — хотел было спросить Тошка, но сон большой мягкой ладонью словно гладил его по лицу и мешал говорить.

Нижний мыс, сплошь заросший кустами ежевики, терновника и дикой сливы, был окутан плотным белесым туманом. Ерго привязал лодку и подтолкнул Тошку вперед.

— Пошли, олан!

Сырая трава цеплялась за брюки. Они моментально промокли и противно прилипали к коленкам.

«Эх, надо было ботфорты надеть!» — с сожалением подумал Тошка.

— Свети, — сказал Ерго.

Ровный прямой луч уперся в кусты. Листва сверкала, усыпанная мелким серебряным бисером капель.

— Ниже свети, в траву, под кусты. Вот так. Хорошо. Молодец.

Они прошли шагов двадцать. И вдруг луч осветил перепелку. Птица, забившись в траву, испуганно поблескивала круглым глазом. Казалось, что яркий свет придавил ее к земле. Она была совсем рядом. Тошка мог дотянуться до нее рукой. Мокрые бурые перья с ржаво-желтыми полосками и темная головка с маленьким, слегка изогнутым клювом. Луч фонаря дрогнул и сместился в сторону. Это Тошка потянулся к перепелке. Но в то же мгновение она с громким треском взлетела и исчезла в темноте.

— Э, олан, — рассмеялся Ерго. — Рукой ее не возьмешь. Сеткой надо. Рука свет закрывает.

Следующую перепелку Тошка уже не пытался поймать руками, и боцман ловко накрыл ее своей сеткой. Они бродили по мысу часа два. В мешке у Ерго было уже, по меньшей мере, штук тридцать птиц.

— Давай отдохнем, — сказал боцман, присаживаясь на бугорок.

Туман стелился над самой водой. Дождь продолжал моросить. Ерго сидел и курил, зажав трубку в кулаке. Неожиданно он прислушался. Кто-то, осторожно ступая, шел по прибойной полосе.

— Один… два… три человека идут, — чуть слышно сказал боцман. — Тихо сиди, Тошка.

Шаги удалялись. Один из идущих глухо покашливал. Ерго встал и, слегка наклонившись, быстро пошел вдоль кустов. Култышка мешала ему, цеплялась за траву.

— Кто это? — шепнул Тошка, догнав боцмана. — Может, тоже охотники?

— А зачем на конец мыса пошли? Что там делать? Это не охотники, это непонятные люди.

Из темноты долетел чуть слышный стук весел — видимо, их надевали на уключины.

— Шлюпка у них, — боцман тронул Тошку за плечо. — Пойдем быстро!

Они бегом добрались до своей лодки. Ерго влез в нее первым. Разобрал весла.

— Отвязывай чалку!.. Хорошую погоду выбрали. Жулики…

Тошка непослушными пальцами принялся распутывать тугой, набухший от воды морской узел. Чалка была твердой и никак не поддавалась. Он попробовал растянуть петлю зубами. Соленая веревка колола губы.

— Режь! — сказал боцман и протянул Тошке бебут. Нож сверкнул в темноте узким длинным лезвием. Обрезанный конец чалки с тихим всплеском упал в воду. Ерго греб стоя, не вынимая из воды весел. Казалось, что лодка плывет по черному ночному воздуху. Из висящего над морем тумана донеслись невнятные голоса:

— В четверг здесь же… Если погода поможет… Кожа нужна… Можно замшу… Шелковые чулки, лучше итальянские… Нет, все спокойно… Продали без остатка… Деньги, где всегда…

Ерго бросил весла и, взяв с банки фонарь, включил его.

— Эй, на шлюпке! — крикнул он. — Кончай работу! Пограничный патруль на берегу ждет!

В луче фонаря мелькнули серые фигуры, пригнувшиеся к борту шлюпки. А рядом — нос фелюги и человек с большим мешком на спине. Он заслонился от света поднятым локтем.

— Врет он! Здесь чисто! — донеслось из тумана, со стороны берега. И тогда над кормой шлюпки вспыхнула яркая искорка. Выстрел щелкнул сухо, как костяшка на папиных счетах. Фонарь упал в воду, и сразу стало темно. Путаясь в плаще, Тошка бросился к боцману. Ерго лежал спиной на банке, голова его клонилась набок. Тошка попытался удержать ее, хватался ладонями за колючие щеки:

— Дядя Ерго! Дядя Ерго! Что с вами?

Боцман молчал. Тошке казалось, что молчит весь мир. Черный, ночной мир, покрытый липким туманом. Только откуда-то издалека, со стороны открытого моря, доносилось жалобное гудение буйка: «Гу! У-у-у… Гу! У-у-у… Гу-у-у-у…»

— В воду, Тошка, в воду! — через силу прохрипел боцман. — И за киль, как я учил… — Он задышал тяжело, с присвистом. Пытаясь приподняться, схватился рукой за борт лодки. — В воду! Плывут они сюда…

Тошка услышал шлепанье весел по воде. Приближалась шлюпка. Он сбросил тяжелый плащ, скомкав, подложил его под голову боцману и осторожно перевалился через борт. Нырнув под днище, ухватился за киль, потом, быстро перебирая руками, добрался до кормы и высунул лицо. Было по-прежнему очень темно. Неизвестная шлюпка уже подошла. Она терлась бортом о лодку Ерго. Люди, сидящие в ней, о чем-то спорили. Тошка не видел их, а только слышал.

— Голос же был! Точно! Что, я глухой тебе? — гундосо твердил кто-то, сидящий над самой Тошкиной головой.

— Какой голос? Здесь никого больше нет.

— Хватит и этого…

— Потопить надо лодку. Тогда его дольше не найдут.

Услышав это, Тошка нырнул. Пройдя под водой метра полтора, он нащупал руками днище чужой шлюпки и попытался ухватиться за киль. Но шлюпка была старая, и ее киль почти полностью стерся о гальку. Пальцы соскользнули. Тошке не хватало воздуха. Грудь его сдавило нестерпимо острой болью, и он уже собирался вынырнуть где попало. Будь что будет! Но в самый последний момент вспомнил о бебуте Ерго. Нож оставался у Тошки за поясом. А что если вдруг выпал? Тогда конец…

Судорожно нащупав рукоятку, Тошка вытащил бебут. Тонкое стальное лезвие без труда вошло в днище шлюпки, в шов между досками обшивки. Теперь Тошка крепко держался за рукоятку и мог глотнуть воздуха. Он осторожно высунул из воды лицо.

— Хватит валандаться! — это опять тот, гнусавый. — Попутают нас с этой возней. Надо по-быстрому рвать отсюдова когти! На патруль наскочим…

Две пары весел разом опустились на воду. Шлюпка ходко пошла по рябой от дождя воде. Тошка вытянулся вдоль днища, чтобы не мешать ее движению. Он закрыл глаза и думал об единственном: лишь бы шлюпка шла к мысу! Сам добраться до берега он не смог бы — слишком далеко.

Плыли долго. У Тошки затекли руки. Наконец шлюпка замедлила ход.

— Давай быстрей сюда! — злобно крикнул сидевший на корме.

— Тихо, да! — огрызнулись с берега. — Иду…

Тошка опустил ноги, нащупал дно. Шлюпка резко накренилась, кто-то влезал в нее. Видимо, тот, который оставался на берегу.

— Ахмет ушел? — спросил он.

— Конечно.

— Кто стрелял?

— Гундосый…

— Наделали шуму!

— А что ж, как перепелкам, под фонарем сидеть? Это же Ерго был. Он узнал нас. И попутал бы всех завтра же.

— Завтра же! Стал бы он ждать завтрева. У него ракетница в лодке. Скажи спасибо, что я успел заткнуть его сходу, пока сигнал не дал. Не то шли бы сейчас пешком под автоматами.

— Хромой черт! Не спалось ему дома.

— Зато здесь теперь спит, да. Отец человеком был, делом занимался, по всему побережью слава ходила. А этот — ракетницу в лодке имеет.

— Ладно! Хватит трепаться. Греби отсюда по-быстрому!..

Тошка выпустил рукоятку бебута и спрятался под воду. Шлюпка быстро удалялась от мыса. Когда Тошка вынырнул, ее уже не было видно. Только плыли, цепляясь за черную зыбь, рваные клочья тумана.

Глава 20. Хозяин старой часовни

Над Нижним мысом висела пелена мелкого, как пыль, дождя. Он бесшумно ложился на траву, на листья кустарника, на скользкую гальку, на плотный, набухший от воды песок.

Невидимое в темноте море нехотя, словно борясь со сном, шлепало о берег невысокой волной.

Тошка то принимался бежать во весь дух, путаясь ногами в высокой, мокрой траве, то останавливался и, замирая, прислушивался к ночной тишине. Ему все время мерещились голоса, всплески и хруст гальки под чьими-то тяжелыми, страшными шагами. Неотступно преследовала одна и та же мысль. Даже не мысль — он просто видел, ясно видел, как на пологий берег мыса волны выталкивают безжизненное тело боцмана Ерго.

«А может, он только ранен? И сумел добраться до берега… Он же очень сильный. А я бросил его и бегу, а он там умирает и зовет меня на помощь…»

И снова волна толкала к берегу обмякшее тело, полоскала широкий суконный клеш и гладила твердое, колючее лицо боцмана…

Тошка бежал. Исцарапанные ноги горели и чесались. Струйки дождя стекали по лбу, по щекам, цеплялись за уголки рта. Тошка слизывал их языком и бежал, бежал, продираясь через кусты, шарахаясь от взлетающих из-под ног перепелов.

— Йя-ха-ха-ха! Ы-ы-ы!.. — визгливо хохотали и плакали шакалы. Тошка знал, что это шакалы. И все равно каждый раз мороз пробегал у него по коже, когда вдруг где-то совсем рядом, раздавалось пронзительное и дрожащее:

— Йя-я-я-ха-ха-ха!..

Тошка не мог понять, сколько времени прошло с тех пор, как он выбрался на берег. Может, час, а может, и больше. Он вспомнил, как долго шла к мысу шлюпка, как занемела у него рука, которой он держался за рукоятку бебута..

«Нет, не проплыть боцману такое расстояние. Погиб боцман… Почему так долго не рассветает?.. Куда я бегу? Может, совсем в другую сторону, вовсе не к городу?..»

Мрак был тяжелый и плотный. Тошка не видел даже своих вытянутых вперед рук. Бежал вслепую, через колючие кусты, напрямик, наугад.

Неожиданно земля ушла у него из-под ног и он полетел куда-то вниз, в черную пустоту. Больно ударился плечом. Канава. Став на четвереньки, выбрался из нее, хватаясь руками за скользкую траву.

Широкая серая полоса замаячила перед глазами. Дальний ее край растворялся в темноте. Тошка понял: это шоссе. Но куда по нему идти? Вправо или влево? Он очень устал, колени мелко дрожали и подгибались. Хотелось сесть прямо на мокрую обочину и сидеть так, вытянув ноги, закрыв глаза. Сидеть, пока не взойдет солнце, пока не кончится эта постылая, туманная ночь.

Но сзади рыдающими голосами вопили шакалы. Тошка, не оглядываясь, быстро пошел по шоссе. По-прежнему наугад.

Он шел и считал шаги. На тысяча триста восьмом впереди, едва различимая за сеткой дождя, мелькнула желтая полоска света. Тошка подошел ближе. Желтая полоска оказалась узким окном, освещенным изнутри керосиновой лампой. Окно было прорезано в толстой каменной стене и забрано решеткой. Тошка стал на цыпочки и, ухватившись пальцами за холодные, ноздреватые камни стены, заглянул в бойницу. В маленькой комнате, низко склонившись над самодельным столом, сидел Оришаури и что-то внимательно разглядывал.

«Он живет за городом, по дороге к Нижнему мысу. Там часовня стоит…» — вспомнил Тошка Бобоськины слова.

Сейчас они показались ему зловещими. А вдруг Оришаури и вправду бывший немецкий шпион? Вот он сидит, согнувшись над столом, а на столе портативный приемник. Сыплется в эфир бисер морзянки. Неуловимый шпион передает закодированный текст. Сколько таких фильмов видел Тошка! И всегда шпионы очень невежливо расправлялись с теми, кто заставал их врасплох. Вороненая сталь пистолета или сверкнувший, как молния, нож, сдавленный крик — и все кончено.

«По-моему, он просто добрый…» — Так говорила Кло.

Ну и что же? Шпионы всегда скрываются под хитрой маской. Иначе какие же они шпионы…

Уставшие пальцы выпустили скользкий каменный выступ. Тошка неловко спрыгнул вниз, загремел какой-то железякой, наверное, старым тазом, валявшимся под окном.

Залаяли собаки. Оришаури поднял голову. Из глубины мрачноватой комнатушки надвинулась на окно его неуклюжая фигура. Заслонила спиной свет лампы.

Тошка не знал, что ему делать. Снова бежать в темноту по мокрой и скользкой дороге он просто не мог. Ноги совсем не держали его.

Оришаури отошел от окна. Хлопнула дощатая дверь. Снова залаяли собаки.

— Заходи! — крикнул Оришаури. — Что стоишь? Дождь!

Тошка протиснулся в полуоткрытую дверь и остановился. Ему стало страшно. Оришаури стоял в тени, лица не было видно, только чуть заметно поблескивали глаза да белела высунувшаяся в разрез ворота лохматая голова Костика.

«А что я ему скажу, если станет расспрашивать? — подумал Тошка. — Откуда я взялся здесь ночью и совсем мокрый? Что сказать ему?»

Оришаури молчал. По-прежнему закрывали лампу его широкие, вислые плечи, и не было видно лица, и непонятно было, что сейчас сделает этот человек.

— Я устал, — тихо сказал Тошка. — А мне надо домой. Дома не знают, что я здесь. А я уже не могу идти…

— Я тебя знаю. — Оришаури сделал резкое движение, приблизив свое лицо к лампе. — Открой глаза! Зачем спишь?

— Я не сплю. Я устал. Мне надо домой…

— Дождик — шыр, шыр, шыр. Люди боятся дождика. Я не боюсь. Хо-то! Ты хороший. — Оришаури подмигнул Тошке блестящим хитрым глазом. — Ты песни поешь. Ты хороший. Я дам тебе хлеб…

На оклеенной журнальными обложками стене висели старые ходики. Стрелки показывали половину пятого. Неожиданно цветастые обложки мягко скользнули в сторону, потом остановились на секунду и поплыли обратно. Керосиновая лампа с круглым жестяным колпаком метнулась вверх, и все сразу исчезло: и Оришаури, и его худые, все в репьях собаки, и грязный брезентовый плащ, висящий на гвозде, и стол с разбросанными по нему яркими детскими книжонками…

Очнулся Тошка не скоро. По-прежнему тихо шуршал мелкий дождь. Едва заметно серел рассвет тусклого непогожего дня. Все вокруг слегка покачивалось. Тошка хотел протереть пальцами тяжелые, непослушные веки, но кто-то крепко держал его за кисти рук. Наконец он сообразил, что сидит на спине у Оришаури, а тот легко, широким шагом идет по дороге, разбрызгивая мелкие лужицы громадными рваными сапогами. Рядом, поджав облезлый хвост, трусит собака. Следом за ней еще две. Тошка попытался спуститься на землю, но Оришаури яростно замотал головой.

— Нельзя! Сиди! Опять умрешь!

Когда они входили в пригород, было уже совсем светло. Оришаури опустил Тошку на землю.

— Спасибо вам большое! Теперь я успею домой…

Он стоял на покрытом лужами асфальте и смотрел на человека, который столько километров тащил его на своей спине. И так выручил. Теперь оставалось только незаметно пробраться к себе в комнату и подальше запрятать мокрую одежду. И тогда дома ничего не узнают…

Тошка не знал, чем можно отблагодарить Оришаури. Здесь, на этой мокрой от дождя пустынной дороге, у Тошки ровным счетом ничего нет. И вдруг он вспомнил о компасе. Никелированный, со светящейся в темноте стрелкой, с позолоченной красивой цепочкой. Подарок незнакомого матроса. И к тому же память о такой великолепной драке у Интерклуба. Но что поделаешь — другого-то ничего нет.

Тошка достал компас, протянул его Оришаури. Тот блеснул глазами и замотал головой. Потом резким движением выбросил вперед ладонь и рассмеялся отрывистым, хриплым смехом.

— Что? — не понял Тошка.

— Ори шаури! Хо-хо!..

Тошка тоже попытался улыбнуться. Разыскав в кармане размокшую рублевку, он отдал ее этому парню в старом брезентовом плаще. Тот взял рубль, выгреб из кармана мелочь и, отсчитав девяносто копеек, протянул их Тошке.

Глава 21. Письма, оставшиеся без ответа

Боцмана Ерго хоронил весь город. Люди шли, подставив дождю непокрытые головы. Оркестр из Морского клуба играл похоронный марш. На медных трубах дрожали дождевые капли, точно слезы.

Впереди всех широко шагал старый бородатый рыбак, дядя Неофит. Рядом шла его внучка с большой плетеной корзиной. В ней лежали сбрызнутые дождем астры. Рыбак шагал медленно и торжественно, бросая на мокрый асфальт венчики неярких осенних цветов. Прохожие останавливались, снимали кепки, милиционеры отдавали честь. В домах открывали окна, и люди смотрели вслед боцману Ерго.

— Хороший человек был…

— Кто же это его?

— Неизвестно пока. На Нижнем мысу нашли, волна к берегу прибила.

— Он один там был?

— Наверное, один…

— У кого только рука поднялась на такого человека?

— Да-а…

А оркестр все играл. И дождевые капли, срываясь с труб, падали вниз, под ноги музыкантам.

В самом конце похоронной процессии шел Тошка. Растерянный и поникший. Он до сих пор никому ничего не рассказал о той страшной ночи на Нижнем мысу. Никому, кроме Бобоськи…

Сначала хотел было рассказать папе, да вовремя раздумал. Ведь пришлось бы заодно сознаваться в том, что удирал из дома на всю ночь и к тому же спускался со второго этажа по скользкой водосточной трубе. Конечно, обо всем этом тут же узнала бы мама, а у нее и так больное сердце…

Да и потом — что мог предпринять папа, такой нерешительный и тихий? Сообщил бы в милицию. Ну, а дальше что? Ведь Тошка не знал, кто были те люди, он не видел их, только слышал приглушенные туманом голоса.

Все время мучила мысль — он не помог боцману, не попытался спасти его, а вдруг тот был только ранен. И, словно опровергая это, вновь и вновь слышал Тошка гундосый голос:

«Потопить надо лодку. Тогда его дольше не найдут…» Конечно, они убили боцмана. Они боялись его и потому убили…

Тошка понимал: нельзя молчать, нельзя скрывать даже то малое, о чем он знает.

После долгих раздумий пришло решение, показавшееся самым верным. Надо сообщить обо всем тому человеку, который скрывается под именем капитана Штормштиля. Игра кончилась, он же поймет это и напишет, что делать дальше. А скорее всего сам придет и тогда все сразу же станет на свои места.

— Нам поможет один капитан, — сказал Тошка Бобоське. — Обязательно поможет, вот увидишь! Я сегодня же сообщу ему обо всем.

— Капитан? Чего же ты раньше не сказал? Давай быстрей иди к нему! Хочешь — вместе пойдем?

— Нет! Сначала я один. А то неудобно как-то…

И в тот же вечер он написал Штормштилю письмо, совсем не похожее на предыдущие письма. В нем не было традиционных пожеланий вроде «семь футов вам под киль!», не было вопросов о том, куда держит курс «Фантазия» и как чувствует себя юнга Клотик. Игра кончилась.

Тошка с нетерпением ждал ответа. Но капитан молчал.

Тошка бросил с волнореза подряд три бутылки. Ответ не пришел ни на одну. И теперь он не знал, что ему предпринять. Совсем не знал…

Он шел вместе со всеми, глубоко задумавшись, не глядя под ноги. Рубашка его насквозь промокла. Где-то там, впереди, возле самого гроба, обтянутого красным сатином и украшенного траурными бантами из черных шелковых лент, шла Женщина с Грустными Глазами и ее дочь Кло. И еще совсем маленькая, смуглая старушка с распущенными седыми волосами. Волосы были мокры от дождя. Они прилипали к щекам, к упавшей на плечи черной шали. Но она не замечала ничего — шла словно слепая, протягивая к гробу тонкие сухие руки.

— Тц-тц-тц… — качали головами люди. — Бедная Ники! С войны дождалась сына и где потеряла!..

Процессия поравнялась с мастерской Серапиона. Все три красильщика стояли на пороге. Глухонемой равнодушно жевал что-то, Сушеный Логарифм скорбно тряс плешивой головой, а Серапион снял свою истертую фуражку из желтой кожи и глубоко вздохнул.

— Ва! Как жалко, как жалко…

Бобоська стоял в стороне, под навесом. Увидев Тошку, он пробрался через толпившихся на тротуаре прохожих.

— Ну, что ответил твой капитан? — спросил Бобоська.

— Ты понимаешь… Он не прислал мне ничего… Я…

— Не мог сам сходить к нему домой? Мама не пустила, да?

— Да нет. При чем здесь мама? Ты понимаешь…

— Ничего я не понимаю. Где твой капитан? Говори толком.

— Его нет.

— Уехал, что ли?

— Его вообще нет… Я… Я придумал его.

И Тошке ничего не оставалось, как рассказать Бобоське все о славном, благородном и отважном Штормштиле, капитане клипера «Фантазия».

— В игрушечки все играешь! — хмуро сказал Бобоська, выслушав Тошку. — Детские сказочки, веселые песенки. А здесь дело керосином пахнет.

— Ты погоди злиться. Пойдем, я тебе письма покажу. Их же кто-то писал. А почему сейчас не пишет, понять не могу.

Прочитав письма Штормштиля, Бобоська задумался. Он повертел в руках бутылку из-под ямайского рома, еще раз пощупал Тошкины ботфорты.

— Говоришь, бутылки приплывали в Старую гавань?

— Да. Точно по адресу.

— А ну, пойдем!

— Куда?

— В Старую гавань, куда же еще…

Под ржавыми эстакадами волны сонно выгибали гладкие спины. У берега, прикрученный канатами к палам, покорно стоял черный облупленный сухогруз со снятыми палубными надстройками. «Красный Батум» отчаянно дымил, флаг на его мачте был уже совершенно черным от копоти.

Тошка смотрел на море. Оно казалось неуютным и пустым. Дождь прошел, но вода была еще бурая и тусклая. На волнах качались арбузные корки, старые рыбацкие поплавки, выжатые половинки лимонов.

— А это не она? — спросил Бобоська и поднял с гальки бутылку, оплетенную потемневшей соломой.

— Она! Она, Бобоська! Из-под ямайского рома! — Тошка нетерпеливо вырвал бутылку. — Ответ пришел! Ответ! Ее выкинуло волной на берег, вот я и не заметил.

Пробку протолкнули внутрь бутылки и вытрясли из нее свернутое в трубку письмо. Тошка нетерпеливо развернул белый бумажный лист. «Тому, кто принял имя капитан Штормштиль!» — прочел он.

— Постой, постой… Это же мое письмо. Это я писал…

Побродив по берегу, они нашли еще две Тошкины бутылки. Одна из них была надколота.

— Откуда ты их бросал? — спросил Бобоська.

— Я же говорил тебе: с волнореза.

— Идем на волнорез.

— Зачем?

— Идем. Хочу проверить одну вещь.

Они пошли к воротам Старой гавани. Оглянулись. Привязанная к свае, одиноко покачивалась лодка боцмана Ерго. Она была выкрашена в веселый голубой цвет. На носу блестели написанные бронзовой краской буквы:

«КАПИТАН БОРИ…»

На волнорезе Бобоська заново запечатал бутылку. Воткнул в пробку кусок проволоки, привязав к ней белый лоскут.

— Кидай, как кидал, — сказал он. Тошка, размахнувшись, швырнул бутылку далеко в море. — А теперь будем следить, куда она поплывет…

На следующее утро бутылку принесло в Старую гавань.

— Теперь понял, в чем дело?

— Нет.

— Э, нужно было соображать! Море — это тебе не твоя Воробьиха. У него течение не сверху вниз. У него течение как хочет крутит. Вот от волнореза оно жмет сперва по прямой, а потом где-то там поворачивает — и понесло в Старую гавань. Тот, кто посылал тебе письма и получал их от тебя, хорошо знал это течение.

— А может, это сам Ерго был Штормштилем? Бобоська! Это Ерго — Штормштиль! Потому теперь никто и не отвечает мне.

Бобоська задумался. Потом покачал головой.

— Нет. У Ерго был другой почерк. Совсем неважный. И потом он не смог бы так выдумывать. Он кому-то передавал твои письма.

— А как же ответы? Ведь я получал ответы! И бутылки приходили не только сюда. Первую я выловил знаешь где? В десяти километрах от Старой гавани! У берега, где ставят веники на рачков.

Бобоська грустно улыбнулся. Похлопал Тошку по плечу.

— Эх, олан! Ту бутылку подбросил тебе сам Ерго. Конечно, Ерго. Он сидел на носу, так?

— Так.

— А ты на корме. Он незаметно вынул ее из мешка и пустил за борт. Ты и выловил.

Это было похоже на правду. Боцман, боцман! Как же теперь без тебя связаться со Штормштилем? А Штормштиль или кто бы там ни скрывался под его именем, нужен был позарез.

— Я тебе сейчас такую историю выдам, — вполголоса сказал Бобоська, когда они шли с волнореза обратно в город. — Понимаешь, я теперь часто ночую в мастерской. Надоело мне у тетки. Она все про те шесть тысяч рублей бакланит. А в мастерской никого. Заберусь на тюки и сплю. Мягко, хорошо. Куда лучше, чем у Скорпиона. Там тоже покоя не дают. Сбегай за вином, вынеси помои, принеси воды. Сдохнуть можно. То, что я в мастерской ночую, об этом, конечно, никто не знает. Скорпион бы голову оторвал. Он думает, я у тетки.

— Как же ты в мастерскую пробираешься?

— А я ход нашел. С чердака. У них красильня с железной шторой, а на чердаке пол гнилой. — Бобоська презрительно сплюнул. — Вот я и лазаю. Позавчера засыпать уже стал и вдруг слышу: гремит засов. Кто-то открывает мастерскую. Я вначале думал — воры. Но больно уж гремят. Потом слышу: Скорпион лопочет. Я тогда за тюки и затаился. Вошли четверо: Сушеный, Скорпион, глухонемой и еще один какой-то, я его раньше не видел. Вошли, дверь прикрыли и зажгли свечку, электричество не включали.

Тот, незнакомый, начал:

«Давайте с Гундосым решать дело. Потому что в первый же туман Ахмет уйдет за рубеж».

«Как это уйдет? — удивился Серапион. — У него же лицензия на лов тунца. До Нового года».

«Он сказал, уйдет. Одно дело контрабанда, другое дело стрельба. Он на такое не договаривался».

Серапион страшно разозлился. Он ходил по мастерской и ругался последними словами.

«А кто же будет доставлять товар? — шипел он. — У Ахмета фелюга, как баклан. Летит быстро, и ночью не увидишь — черная. Где еще с такой договоришься? И ребята все на подбор. Это что же, выходит, дело закрывать? да?»

«Выходит. Что поделаешь — на время придется завязать. Нам и так начинают пятки жечь».

«Ва! И все это из-за проклятого шума. Что делать! Что делать?»

«Я уйду с Ахметом, — неожиданно сказал глухонемой. — Мне здесь больше оставаться нельзя… Накроют, и тогда хана».

Тошка чуть не подпрыгнул.

— Глухонемой?!

— Он, оказывается, такой же глухонемой, как и мы с тобой. — Бобоська пнул ногой подвернувшуюся консервную банку. — Я его голос сразу узнал. Это он отнял у меня сверток с кожаным пальто. Его кличка — Гундосый. Он еще пудру «Ша нуар» мне тогда продал. За тридцатку. Выходит, пудра тоже контрабандная. А мы дарили…

— Бобоська! Бобоська! — Тошка в ужасе схватил друга за руку. — Это он убил Ерго!

— Кто он?

— Гундосый!

— Откуда ты взял?

— Он! Он! — твердил Тошка, размазывая по лицу слезы. Все разом встало перед его глазами: черная вода, подернутая рваным туманом, острый нос фелюги и старая шлюпка с гундосым человеком, сидящим на корме, над самой Тошкиной головой.

Глава 22. Встреча с капитаном «Фантазии»

Лодки были зачалены за толстый железный брус, который тянулся вдоль стенки набережной. С кормы каждой из них было заброшено по якорю. Лодки качались на пологой волне, вскидывая вверх то корму, то нос. Они вели себя неспокойно, совсем как норовистые лошади у коновязи. Бобоська плыл вдоль строя лодок, время от времени цепляясь рукой за якорные цепи.

— Это лодка старика Трофима, — выплевывая воду, кричал он Тошке. — А это Аршака с Приморской улицы…

С моря дул сырой порывистый ветер, и набережная была пустынной. Никто не обратил внимания на двух мальчишек, один из которых плыл зачем-то вдоль берега, а другой шел и нес на плече его одежду.

Бобоська нырнул под одну корму, под вторую, потом поплыл дальше. Было видно, что он устал.

— Вылезай! — крикнул Тошка. — Замерзнешь.

Но Бобоська махнул рукой и снова нырнул. Он долго не показывался. Наконец над водой мелькнула его темноволосая голова. Бобоська ухватился двумя руками за борт шлюпки и прижался к нему мокрым лбом.

— Что? — Тошка перегнулся через парапет набережной. — Что там?

— Бебут Ерго… В днище, у самой кормы… — Бобоська подтянулся на руках и влез в лодку. — Здесь ящик под банкой, вот они и не заметили его. Бандюги!..

В этот же день у Тошки с Бобоськой был решающий разговор.

— Ты понимаешь, — убеждал Тошка, — мы обязаны сообщить обо всем в милицию. Ночью может быть туман, и этот самый Ахмет уйдет на «Черной пантере», и с ним улизнет Гундосый. Ведь я и ты — единственные, кто знает о шайке контрабандистов, о тех, кто убил боцмана. Как же мы можем молчать? У нас улики в руках.

— Что ты меня уговариваешь? Что я, маленький? Я согласен, но сначала скажи, куда ты отправил Штормштилю первое свое письмо? Ведь в бутылках ты стал посылать со второго, да?

— Да.

— А первое как попало к нему?

— Сам, Бобоська, не пойму. Это какая-то тайна.

— Опять тайна? Ты куда его сунул?

— В стену. Оно провалилось в пустоту.

— В какую еще пустоту?

— Пустота в стене. Вентиляция. В подвале у нас эта стена. Идем, покажу…

Они спустились в подвал. Тошка приставил к стенке стремянку, взобрался по ней и засунул руку в щель.

— Вот сюда я бросил. Вот так. — Он вынул из кармана «Пионерскую правду», сложил ее пополам и пропихнул в щель. Газета исчезла. — Вот видишь — там пустота.

Бобоська, хмуря лоб, сосредоточенно молчал. Черные брови сошлись у переносицы. Потом он вдруг повернулся и решительно зашагал к выходу.

— Ты куда?

— Сейчас вернусь. Может, без милиции обойдемся…

Тошка стоял на стремянке, прижавшись спиной к сырой кирпичной стене. Он думал о Штормштиле. О том, каков из себя человек, писавший ему такие хорошие письма. Конечно, на нем нет ни камзола, ни треуголки, ни ботфорт с серебряными пряжками. Это все выдумки. И Клотика нет. Тошка вздохнул. И все же Штормштиль, когда он, наконец, появится, будет не таким, как, скажем, директор кинотеатра, тот самый, что живет в соседней квартире — лысый, толстый, с мягким, как у женщины, лицом и в белых парусиновых туфлях. А вдруг!.. Тошка вспомнил, как однажды этот самый директор подмигнул ему при встрече. Просто так, на лестничной площадке, взял ни с того ни с сего и подмигнул, словно заговорщик. Тогда Тошка не обратил на это внимания. А зря. Может, он и есть Штормштиль? Ведь это его банкетка и ломберный столик стоят в подвале… Нет! Нет… Что за чепуха! Штормштиль будет совсем другим. Он окажется сильным и красивым, похожим на капитана Борисова. Да, именно на него. А капитана Борисова Тошка всегда представлял себе высоким, широкоплечим с веселыми глазами и рокочущим голосом. И с прямой английской трубкой, зажатой в обветренных губах.

Что-то зашуршало за Тошкиной спиной. Он обернулся. В щель просунулся кончик газеты. Тошка потянул его. Это была та самая «Пионерская правда», которую он десять минут назад запихивал в вентиляционный продух. На газете было написано Бобоськиной рукой: «Поднимись во двор и спустись в подвал из первого подъезда. Никакой пустоты нет. Щель-то сквозная, олан!..»

Тошка выбрался из подвала. Солнечный свет ударил в глаза.

— Тошенька! Кушать! — крикнула ему из окна мама.

— Сейчас!

Он юркнул в первый подъезд, сбежал вниз по замусоренной лестнице. Толкнул тяжелую, обитую жестью дверь. Бобоська сидел на корточках в торце подвала, смежного с Тошкиным, и что-то с интересом разглядывал.

— Чей это может быть? — спросил он Тошку. — Ты не знаешь?

Тошка глянул, и… газета выпала из его рук. У самой стены, в старой, облупленной ванне, сияя всеми цветами радуги, плавал пучеглазый морской петух. Над ванной висела картонка с категорической надписью: «Не трогать! Мор. петух. Принадлежит Кло Борисовой».

— Вот кто получил твое первое письмо, — усмехнулся Бобоська. — Морпетух. Ну, ладно, пошли к ним. Они должны знать, где Штормштиль.

Дверь им открыла Кло. Она стояла в своем красном в горошину платье и смотрела на друзей без тени удивления.

— Здравствуйте! — сказала Кло и добавила строго: — А ты, Топольков, почему сегодня в школе не был?

— Не до школы мне, — буркнул Тошка. — Мама твоя дома?

— Дома. Заходите. Только ноги вытирайте. Вон какие сапожищи пыльные.

Тошка глянул вниз. Ботфорты капитана Штормштиля, испачканные кирпичом и известкой, выглядели рядом с Бобоськиными тапочками очень внушительно. Одни голенища чего стоят — словно граммофонные трубы. «Как бы мама их из окна не заметила» — подумал Тошка и тщательно обтер ботфорты о половик…

Женщина с Грустными Глазами стояла у письменного стола. Перед ней белела стопка бумаги, из бамбукового стаканчика торчали остро отточенные карандаши. Бобоська с Тошкой сели на краешек дивана и рассказали, почему им так срочно потребовался капитан Штормштиль, вернее, тот, кто подписывает этим именем свои письма. Они рассказали обо всем. И о ночной встрече в мастерской, и о поездке на Нижний мыс за перепелами, и о бебуте в днище шлюпки.

— Они товар свой с фелюги сгружали где-то за городом. У Нижнего мыса, наверное, — продолжал рассказ Бобоська. — А в мастерскую после привозили на арбе, вроде это химикаты. В чулане складывали. Скорпион, то есть Серапион, Изиашвили в общем, запаковывал товар в свертки, ну, а я уже разносил по адресам. Спекулянтам всяким, перекупщикам. Я не знал конечно, думал — это заказы на чистку там или на окраску. Но когда меня из города в другие места посыла начали, я, знаете, понял — дело дрянь. Это уже не чистка, а что-то другое. Вот только что — не мог понять. И свертки боялся спечатать. Серапион их клал в бумажные мешки и на швеиной машинке застрачивал. Как здесь распечатаешь, чтоб незаметно было? И потом еще это кожаное пальто… Он мне все из-за него милицией грозил…

— Скажи, а ты сможешь вспомнить адреса тех, кому относил свертки?

— Конечно! — Бобоська даже привстал с дивана. — Я помню все адреса и все морды серапионовских клиентов. Я их среди ночи узнаю. Так они у меня в печенках застряли.

Женщина с Грустными Глазами слушала Бобоську, и лицо ее было строгим и взволнованным. Потом она сняла телефонную трубку и позвонила кому-то. Тошка догадался: Штормштилю звонит.

Пока она набирала номер, Бобоська толкнул друга в бок и показал глазами на большую фотографию. Фотография висела над столом, на стене. Высокий широкоплечий моряк с веселыми глазами и длинной английской трубкой в углу прямого рта стоял рядом с тоненькой женщиной. На ней полосатая тельняшка, кожаные брюки и… Тошка приподнялся с дивана, чтобы получше рассмотреть фотографию. Сомнения быть не могло. На женщине были ботфорты капитана Штормштиля. Те самые что висели в гроте Больших скал, а сейчас были натянуты на Тошкины ноги. Он, конечно, узнал не только ботфорты, но и жену капитана Борисова. Правда, глаза у нее на фотографии были совсем не грустные, а наоборот, смеющиеся и счастливые.

— Алло, — сказала она в трубку. — Да, это я. Здравствуй, Сергей. Есть новости?.. Я понимаю, что не для газеты пока… Так, так… У тебя очень усталый голос… Двое суток? Я понимаю… Ты молодец, Сергей… Да? Примерно минут через сорок? Ну, что ж… У меня тут гости. Да, да, тот самый Тоша и его друг. Я их возьму с собой… Лучше всего с волнореза. Хорошо… Передавай привет твоим ребятам!

Женщина с Грустными Глазами положила трубку.

— Кло, — шепнул Тошка. — Кто этот Сергей?

— Меня вообще зовут Таня. Но я согласна на Кло. Я уже привыкла…

Они вышли на улицу все вместе.

Солнце, перевалив через зенит, неторопливо спускалось к еще далекому от него, размытому морем горизонту. Оно попрежнему светило ослепительно и щедро, но было уже не таким жарким. В эту пору люди обычно выходят из своих домов, ставят стулья прямо на тротуары, в густую тень камфорных деревьев. Тень расползается по асфальту причудливым лохматым узором и, если с моря дует ветер, то она шевелится как живая, уползая из-под ног, раскачивает тротуар, словно палубу. И тогда начинает чуть-чуть кружиться голова и кажется, что ты на корабле и что совсем рядом, прямо за высокими, зелеными бортами газонов, бушует неспокойная озорная вода. Но это — когда ветер.

Тошка шел рядом с Кло, стуча ботфортами по асфальту. Люди смотрели ему вслед и говорили:

— Хорошие сапоги. Очень интересно, где он их достал?..

Тошке хотелось остановиться и крикнуть им:

— Да если б вы знали, какая удивительная история связана с этими ботфортами!..

Но он, конечно, не останавливался и ничего не кричал. Он понимал, что эта история не для всех и ее нельзя просто так рассказывать на улице первому встречному.

— Давайте возьмем фаэтон, — предложила Кло. — Я так люблю ездить на фаэтоне. Гораздо лучше, чем на такси. Правда, мама?

— Правда. Я тоже люблю наши фаэтоны. — Она помолчала. — Когда Ерго был совсем маленьким, он мечтал стать фаэтонщиком. Да… Ну, ладно, на фаэтоне так на фаэтоне…

Извозчик попался разговорчивый. Он держал ременные вожжи в широко расставленных негнущихся руках и, не поворачивая головы, выкладывал все городские новости. При этом не забывал время от времени угрожающе кричать прохожим:

— Хабар-да-а-а!

Когда проезжали мимо красильни, извозчик ткнул кнутом, показывая на опущенную железную штору и прилепленную к ней записку:

«Закрыто на учет».

— Как это их раньше не учли да не прикрыли? Был бы жив хороший человек. Эхе-хе, дела-то… А говорят, поймали всю компанию. В море, у самой границы накрыли. Тех, кто возил. И глухонемого с ними. Только вроде никакой он не глухонемой оказался.

— Откуда вы все это знаете?

— Э-э, хозяйка! Я ведь людей вожу, не дрова. А люди между собой говорить любят. Поймали, это точно. Судить их теперь надо. Всем городом судить. По законам военного времени, хоть и войны давно уже нет…

Море за волнорезом было спокойным. Оно тихонько гладило шершавые бетонные блоки, ластилось к ним, будто никогда и не было между ними никакого шума, будто никогда не пыталось море перепрыгнуть через ненавистную ему преграду, с воем понестись к причалам, раскидать в стороны захваченные врасплох корабли. Море делало вид, что смирилось, что всегда теперь будет таким прозрачным, тихим и ласковым. Но волнорез продолжал стоять тяжело и неподвижно, подняв вверх белую мигалку. Он не верил в покорность моря

— Кто же все-таки этот Сергей? — снова шепнул Тошка, тронув Кло за кончик рукава. Ему не терпелось узнать о Штормштиле. Хоть что-нибудь, хоть самую малость.

— Не будь любопытным.

— Так я ведь, понимаешь, Таня…

— Зови уж меня Кло. — Она не шутила, лицо ее было серьезным. Тошке показалось, что у него сзади сквозь рубашку прорезываются два огромных, невидимых никому крыла. И они вот-вот поднимут его высоко в воздух, выше стрекозиных глаз мигалки, и понесут навстречу белым хлопьям облаков, навстречу южному ветру, пахнущему щемящими тайнами далеких полуденных стран. Его даже перестало интересовать, кто же такой этот самый человек, которого Женщина с Грустными Глазами называла Сергеем.

— Он начальник погранзаставы, — совсем неожиданно сказала Кло. — Сергей Петрович Дорохов. Мама училась с ним когда-то в нашей школе. Он такой веселый и шумный и любит икру из баклажанов.

Далеко, от самого горизонта, шли к берегу три черные точки. С каждой минутой они становились все крупнее и крупнее.

— Что-нибудь уже видно, мама?

— Да, видно… — Борисова оторвала от глаз большой морской бинокль, протянула его Тошке. Голубой мир, окружавший волнорез, сразу резко придвинулся. Вот белым комком упала на воду чайка, и Тошка успел разглядеть серебряную рыбешку, бьющуюся в ее остром клюве. Он повел биноклем дальше и тут увидел «Черную пантеру». Парус ее был спущен. Там, где обычно торчал смуглолицый рулевой с тонкой трубкой в зубах, теперь сидел пограничник в зеленой фуражке. Больше никого на фелюге не было видно. Она покорно и словно испуганно тащилась за патрульным катером, привязанная к нему стальной ниткой буксирного троса. Чуть поодаль шел еще один катер. Тоненькие стволы спаренных пулеметов были направлены в небо, в белые хлопья застывших облаков…

Домой возвращались пешком. У самого подъезда Борисова вынула из кармана сложенную вчетверо записку и протянула ее Тошке.

— Передай это вашей классной руководительнице, — сказала она. — Я прошу ее не сообщать твоей маме о том, что ты сегодня не был в школе. Причина вполне уважительная…

Тошка взял записку. В ней оказалось несколько коротких фраз. Но этого было вполне достаточно, чтобы узнать четкий, угловатый почерк старого морского волка Штормштиля, капитана клипера «Фантазия»…

Апсны — Страна Души

Памяти Георгия Самсоновича Дзоценидзе — Геолога и Гражданина посвящается

Глава 1. Морской заяц, морской петух и морские сапоги

Этот город любили дожди. И солнце. И ветер. Они по очереди царили на его улицах и маленьких, уютных площадях. Если дождь задерживался дольше положенного, то с моря тут же налетал ветер и бесцеремонно прогонял тучи. Он сердито толкал их в мягкие толстые спины, выпроваживая за синие вершины гор. И тогда начинало сиять солнце, громадное похожее на медный таз, в котором хозяйки варят варенье.

А ветер исчезал. Но не навсегда; он исчезал лишь для того, чтобы появиться снова и на этот раз уже спрятать солнце, укутать его серыми перинами дождевых туч…

С улиц этого города могут исчезнуть их старые названия, могут исчезнуть фаэтоны и шарманщики. Может исчезнуть и Старая гавань, уступив место красивой набережной с пальмами и киосками, в которых будет продаваться газированная вода. Но солнце, ветер и дождь останутся в городе навечно. И еще останется память о веселых и сильных людях, умевших любить, помнить и верить.

С узких, горбатых улиц, с Трапезундской и Якорной, с улицы Жестянщиков, из переулков и тупиков Турецкого базара последним уйдет усатый шарманщик с помидорными щеками. Он поставит свой обитый медными фестонами ящик где-нибудь на перекрестке, и люди услышат, как, стуча ботфортами, сойдет на берег знакомый им капитан.

Я видел уйму стран, друзья,

Нелегок был мой путь.

Вы разрешите у огня

Немного отдохнуть…

Но все это случится потом, когда-нибудь, не скоро. Для этого потребуются годы. А Тошка жил тем, что происходило вокруг него сегодня, сейчас. И тем, что произошло день, месяц или год тому назад. Или даже век. А может, еще раньше, в славные времена Пепино-Ягуара и флибустьерских войн. Это и понятно, если не забывать, что Тошке было всего тринадцать лет.

— Без пяти минут четырнадцать! — так говорил папа, когда хотел подчеркнуть, что Тошка уже вполне взрослый человек и обязан отвечать за некоторые свои необдуманные, с папиной точки зрения, поступки и слова.

Один из таких необдуманных поступков Тошка совершил под новый, тысяча девятьсот сорок девятый год.

После уроков, вместо того чтобы идти домой, он отправился к морю. И как было не отправиться, если на море бушевал шторм? Настоящий зимний шторм в двенадцать баллов!

О двенадцати баллах ему сказал косоглазый мальчишка из параллельного класса. Хотя он и был косоглазым и носил обидное прозвище Морской Заяц, тем не менее пользовался всеобщим уважением. Причин для этого было три. Во-первых, у него имелась коллекция марок, равной которой не было ни у кого в школе. И при обменах Заяц не жадничал и мог отдать Гвинею или Пуэрто-Рико за какую-нибудь сущую ерунду. Во-вторых, он здорово знал английский (не то что Тошка французский) и, в третьих, его отец был капитаном порта.

Поэтому, когда Заяц сказал:

— Сегодня волна двенадцать баллов. Такой штормяги ни разу не отмечали за последние шесть лет, — Тошка решил идти не домой, а к морю. Как знать — может, еще шесть лет не будет двенадцатибалльного шторма, а он прозевает, не посмотрит хотя бы с берега, что это такое.

— Пойдем, поглядим, — предложил он Кло. — Заяц сказал — двенадцать баллов сегодня!

— Приврал, небось, балла на три, — усомнилась Кло.

— Нет, он знает. У него отец — капитан порта.

— Ну, пойдем…

За ними увязался Морской Заяц. Он сразу же заявил, что в порт идти ни к чему, в порту волны чепуховые.

— Разве там волны! Их брекватером ломает…

Оказывается, надо идти на бульвар. Вот там, на открытый всем ветрам пляж, гонит такое чудо, что только разве в океане и увидишь…

— По десять метров высотой валы прут. Ка-ак дадут, как дадут — и до самой колоннады, что в конце центральной аллеи.

— А ты откуда знаешь? — недоверчиво спросила Кло.

— Я утром видел. Не пошел на первый урок.

Это было похоже на Морского Зайца — особенным прилежанием он не отличался.

— Ну что ж, пошли на бульвар…

Тошка был в зимнем пальто с воротником из черного кошачьего меха. Таких здесь никто не носил. Но мама имела свое мнение на этот счет.

— Пар костей не ломит, — говорила она. — Эта слякоть с ветром опаснее любого двадцатиградусного мороза. В момент подцепишь воспаление легких. А ты у нас еще и малярик…

Тошка ужасно стеснялся своего подваченного, толстого, как одеяло, пальто. И особенно воротника, который, попадая под дождь, сразу же превращался… в общем, мокрая кошка — она и есть мокрая кошка, известно, какой у нее вид.

На бульваре никого не было. Широкая аллея, обсаженная по обе стороны кустами туи и олеандра, упиралась в высокую белую колоннаду. Сразу же за колоннадой начинался пляж. Летом он был полон людей, расцвечен пестрыми грибками, зонтами, фанерными раздевалками, самодельными шатрами из банных полотенец. А сейчас ничего этого не было. Над пляжем висела сырая, тяжелая мгла. Она подрагивала от густого, надвигающегося на бульвар гула. Как будто десяток скорых поездов несся оттуда, со стороны невидимого моря. Пройдет секунда, и они, с грохотом прорвав мглистую завесу, ринутся на колоннаду, сметут ее и понесутся дальше, по мокрым от недавнего дождя газонам. Понесутся сквозь олеандровые заросли, натыкаясь на могучие стволы криптомерий и эвкалиптов, переворачивая голубые скамейки с чугунными львиными лапами вместо ножек, ломая и калеча этот чудесный пустынный декабрьский бульвар.

Белесая мгла и вправду на мгновенье расступилась. Черный, тугой вал надвинулся на пляж отвесной стеной. Ветер срывал с его макушки седые вихры пены. Не будь рядом Кло и Морского Зайца, Тошка отбежал бы в сторону. Но они стояли на месте, остался стоять и он. А волна шла высотой с трехэтажный дом! Ну, может, с двухэтажный. Воздух, пропитанный влагой, скрадывал расстояние — казалось, что она уже совсем рядом.

С ревом и пушечной пальбой волна обрушилась вниз, к подножью колонн, заметалась меж бетонных балясин, выкатилась на гравий аллеи. В лица ударило мокрой соленой пылью, пахнущей холодом и йодом.

— Во, резанула — восхищенно крикнул Заяц. — Давайте считать, когда девятый вал будет.

— А какой из них был первым? — заинтересовалась Кло.

Заяц не понял насмешки и принялся считать. Потом, когда ему надоело, он предложил морское пари.

— Что это за морское пари? — спросил Тошка.

— А так: только волна уйдет, мы с тобой побежим. До балюстрады. Кладем на перила камушек — и назад. Кто сдрейфит, не добежит, тот и проиграл. Я ставлю канадскую марку довоенного выпуска.

Заяц явно выставлялся перед Кло.

— Ладно, — сказал Тошка, хотя ему вовсе и не нужна была эта самая канадская марка. — Только вот пальто сниму, а то бежать неудобно.

Кло крикнула:

— Раз, два, три!..

И они побежали. Когда Тошка был уже в двух шагах от перил, из серой мглы выдвинулась волна, похожая на широко раскрытую пасть. Вблизи она выглядела еще страшнее. Тошка чуть было не повернул обратно. Но Заяц уже клал свой камушек на мокрые перила. Тошка сделал отчаянный прыжок, стукнул голышом о шершавый бетон балюстрады и, повернувшись, бросился назад. С нарастающим сиплым ревом волна неслась за его спиной, и казалось, что она вотвот ухватит Тошку за плечи. Но все обошлось благополучно.

Он успел добежать до Кло, обернуться, перевести дух, и только после этого водяная стена рухнула и затопила основание колоннады.

— Можно было не торопиться, — небрежно сказал Заяц. — Давай лучше по-другому. Значит, так: бежим до балюстрады, кладем на перила портфели, потом ты бежишь к моему, я к твоему, хватаем их — и ходу.

— Выходит, если ты сдрейфишь, то уплывет мой портфель? — на всякий случай спросил Тошка.

— А я не сдрейфлю! — вызывающе ответил Заяц. — Я мастер по морским пари.

Получалось, что сдрейфить мог только Тошка. Поэтому ничего другого не оставалось, как соглашаться на дурацкие условия Морского Зайца. Он явно продолжал выставляться.

— Хорошо. — Тошка кивнул головой. — Только вместо портфелей давай пальто положим. Их хватать удобнее.

— Верно. Пальто, оно большое.

Дождавшись отката волны, они побежали. Первая половина пари прошла гладко. Волна была еще где-то далеко, за серым плотным занавесом. Она только набирала силу.

Тошка бросил на перила свое пальто и, перепрыгивая через лужи, побежал к зеленому дождевику Зайца. И тут показался вал. Тот самый, девятый, до которого все пытался досчитаться Заяц. Вал ударил сразу, словно им выстрелили из пушки. Тошка почувствовал, что ему кто-то-поддал сзади и он несется по воздуху, словно во сне. И самое главное, непонятно, в какую сторону: то ли к бульвару, то ли в открытое море. Мимо носа березовой рощицей пронеслась колоннада, и Тошка шлепнулся на мокрый гравий.

— Держи мое пальто! — отчаянно орал Заяц. Крик доносился откуда-то сзади. Возможно, из открытого моря. — Держи, оно заграничное!..

Тошка, покачиваясь, стал на ноги. Остатки волны с довольным урчанием уползали с пляжа. Цепляясь за балясины, вслед за ними уплывал зеленый дождевик Зайца. Кло догнала его, наступила на рукав.

А где же сам Заяц? Тошка оглянулся и только сейчас увидел мастера морских пари — тот висел на колонне, обхватив ее руками и ногами.

— Слезай! — крикнул ему Тошка, — а то опять накроет.

Новая волна, прорвав мглу, уже нависла над пляжем. Кло убегала от нее, волоча за собой дождевик.

— А твое только рукавами махнуло. — Заяц показал, как взмахнуло рукавами Тошкино пальто. — А потом меня закрутило — и на колонну.

— Значит, махнуло?

— Махнуло…

— А воротник не мяукнул?

— Не… — Заяц вздохнул.

— Нá тебе твой болотный балахончик, — сказала Кло. — Тоже мне, Заяц-филателист с английским уклоном…

Уже дома, возле подъезда, Кло спросила Тошку:

— Чего врать-то будешь? Про то, что мокрый и без пальто?

— А ничего, — постукивая зубами, ответил Тошка. — Не буду ничего врать.

— Ну и правильно, — согласилась Кло…

Вот после этого случая папа и напомнил Тошке, что ему без пяти минут четырнадцать лет, а следовательно, он должен… и так далее, и так далее. А мама долго еще вспоминала, какое было пальто — из чистошерстяного бобрика и совсем еще новое.

Теперь Тошка, как и все остальные, нормальные жители города, ходил в непромокаемом пальтишке, подбитом рыбьим мехом. Добыли его с помощью усатой соседки, той самой, которая не вылезала с Турецкого базара. Из-за этой соседки Тошке еще раз пришлось услышать, что ему уже без пяти минут четырнадцать и он обязан обдумывать не только свои действия, но и слова.

Соседка приходила обычно вечером.

— Здравствуйте, мадам Тополькова, — говорила она подслащенным басом. — Это же разве погода, это же наказание божье. Когда я жила в Одессе, я не знала такой погоды и таких цен на курочек. Вы знаете, почем я брала сегодня курочек? Это же сказать, так просто одна жуть! Сколько раз я твержу себе: эвакуируйся обратно. Или мне плохо жилось в Одессе?

Кончив рассказывать Тошкиной маме о высоких ценах буквально на все, она предлагала ей что-нибудь из своего товара.

— Такой купальник, мадам Тополькова! Только для вас, чтоб мне так жить — какой это купальник!

Купальник и вправду был очень красивый. И Тошке хотелось, чтобы мама купила его себе. Ведь не всегда же будет зима; говорят, здесь уже в марте начинают купаться.

— Хороший купальник, — сказала мама, хотя по законам Турецкого базара покупатель должен был всячески охаивать приглянувшийся ему товар. — Хороший… — Она вздохнула, наверное, вспомнив, что всего лишь две недели тому назад было куплено пальто на рыбьем меху для Тошки, а поэтому купальника уже «не вытянуть».

— Нет, вы примерьте, мадам Тополькова, — настаивала усатая, чувствуя, что покупатель ускользает. — Молодой человек выйдет в другую комнату, и вы увидите, какая это вещь.

В другой комнате сидел папа и листал свои бумаги. Свет лампы из-под зеленого абажура падал на его низко склоненную к столу голову, на аккуратно расчесанные волосы.

— Пап, — сказал Тошка, — а пап?

— Что ты собираешься клянчить? — не поднимая головы, спросил отец.

— Почему клянчить?

— Хороший бухгалтер всегда должен улавливать интонацию просителя. У всех клянчул она одинаковая.

— А ты хороший бухгалтер?

— Так себе, ничего.

— Тогда дай двести пятьдесят рублей.

— Что-о?!

— Двести пятьдесят. Маме на купальник. Заграничный.

— У меня, Антон, нет сейчас денег.

— Есть. Те, что вы отложили на мой день рождения. В коробку от конфет.

— Ты что, подслушиваешь наши разговоры?

— Нет. Вы просто шепчетесь, а когда шепчутся, всегда хорошо слышно

— М-да…

В дверь просунулась физиономия усатой соседки.

— Слушайте, вы оторвитесь на минутку от ваших очень умных бумажек. Вы посмотрите на свою жену. Это же женщина не с нашего пляжа. Ее хоть сейчас рисуй на стенку в «Магнолию».

— Нет, зачем же на стенку? — испугался папа. — На стенку не надо.

Он ушел в другую комнату. Потом вернулся. После долгих споров коробка из-под конфет была извлечена и мама сказала:

— Подумать только, какие у меня, оказывается, мужчины!

Усатая осталась пить чай. А так как молча она ничего не умела делать, то пила чай с разговорами. Вначале о высоких ценах на ореховое масло и рыбу, потом перешла на соседей. Особенно ей не нравилась жена капитана Борисова.

— Между прочим, это сильно вредная женщина, — говорила усатая. — Чего она с себя воображает? Мой муж тоже был флотский — он заведовал пивным баром «Морской узел». Так что, я с того тоже должна воображать?

— Капитан Борисов — боевой моряк! — громко сказал Тошка. — И военный транспорт «Крым», которым он командовал, это не пивной бар. И вы себя с Ольгой Михайловной не равняйте!

— Юй, какие пошли нервные дети! — всплеснула руками усатая. — Они все знают, они умные, как мухи. Они даже, наверное, знают, где бродит до сих пор этот самый, я извиняюсь, капитан.

За такие слова боцман Ерго макнул однажды Скорпиона носом в чашку с горячим кофе. Боцмана Ерго нет, но разве люди, уходя из жизни, не оставляют на земле друзей? Разве друг только тогда друг, пока он живет рядом, говорит, смеется, жмет руку? Разве боцман Ерго перестал быть ему, Тошке, другом? Как бы не так! Нет, он не будет макать в чай ее толстый, словно баклажан, нос. Ерго тоже не стал бы делать этого. Тошка просто выгонят ее отсюда, несмотря ни на какую папину сигнализацию.

— Антон!..

К черту! Боцман Ерго был бы доволен им. Тошка встал и постучал о стол костяшками пальцев.

— Да, я знаю, где капитан Борисов! Он в пути! Это трудный и долгий путь.

— Ха! — сказала усатая.

— И не смейте говорить так! У капитана Борисова много друзей, не забывайте это!

Усатая подхватила свою кошелку и, не допив чай, поспешила к дверям.

— Нет, вы подумайте, какие пошли нервные дети…

У Тошки дрожали кончики пальцев. Папа был бледен.

— Тебе без пяти минут четырнадцать лет, — начал он, — а ты разрешил себе так грубо, в недопустимой для интеллигентного человека форме…

— Тошка прав, — неожиданно сказала мама. — Она дрянь. Мне хотелось ее ударить. Купальником.

— Нина!..

— Да, да! Именно купальником.

Тошку удалили из комнаты. Несмотря на то что ему было без пяти минут четырнадцать и он уже имел свое, пусть маленькое, право на участие в больших, серьезных разговорах.

За окном ветер гремел сорванным с крыши железным листом. Январь, странный, бесснежный, мокрый январь, бесчинствовал над городом. Последний месяц зимы. В феврале появится солнце и начнет утихать изорванное штормами море. В марте, говорят, уже можно купаться. Вчера Морской Заяц заключал со всеми пари, что на Восьмое марта прыгнет с волнореза и проплывет до осводовской станции. Как только появлялась Кло, он тут же начинал приставать ко всем со своим пари.

Все это будет. И робкое солнце, и Восьмое марта. Упрямый Заяц в трусах и майке прыгнет с волнореза и поплывет по обговоренному маршруту. Он поставит в залог все свои лучшие марки. И доплывет до осводовской станции. А потом полмесяца будет болеть ангиной. А Тошка с Кло будут ходить к нему домой, носить книжки и мандарины.

Он, маленький, взлохмаченный, с компрессом на горле, будет лежать, утонув в подушках, и спорить, что если уж на то пошло, он выпьет одним махом всю бутылку микстуры, которую доктор Докторский велел пить по чайной ложке три раза в день.

— Иду на морское пари! Ставлю две чилийские и одну итальянскую с портретом Гарибальди…

Однажды Кло сказала:

— Чего только не бывает на свете: морские зайцы, морские петухи… Помнишь, как мы выпускали моего морпетуха?

Тошка помнил. Они выловили его из ванны, сунули в ведро головой вниз и побежали в порт. По дороге петух вел себя безобразно, дважды выпрыгивал и оба раза в самый неподходящий момент: сперва он сиганул на середину мостовой и на него чуть не наехала машина, а после плюхнулся в самую гущу клумбы.

— Продай мне его, рыбачок, — пристала к Тошке какаято старуха. — Страсть как я люблю эту породу.

— Сами купили, бабушка.

— А я приплачу сверх вашего. На мороженое…

Когда отвязались от старухи, петух был уже еле живой. Они донесли его до воды, положили меж камней, на мелкое место. Петух долго лежал в оцепенении. Потом вяло повел плавниками и сдвинулся с места.

— Прощай, морпетух! — крикнула Кло. — Не поминай лихом!

Он словно услышал ее, замер на миг, потом вильнул хвостом и скрылся в глубине.

Кло села на перевернутое ведро.

— Интересно в жизни бывает, — сказала она. — Всего лишь какой-то морпетух. Другого бы съели и забыли тут же. А этого и съесть нельзя, и на всю жизнь запомнишь. Хотя, в общем-то, он был самый обычный морпетух…

Да, в жизни все не одинаково. И это, наверное, здорово, что так. Сколько ботинок, сандалет, сапог и тапочек сносит Тошка за свой век. Не счесть и не запомнить. А вот ботфорты у него всегда будут одни и те же. Кожаные ботфорты капитана Штормштиля.

Тошка подрос, они ему становятся малы. Жмут. Еще полгода, и вовсе не налезут. И все равно, несмотря ни на что, они останутся единственными ботфортами. Других таких не будет никогда. Хотя с виду это самые обычные морские сапоги с высокими голенищами.

В город снова вступало лето… Оно кричало со всех перекрестков пронзительными голосами продавцов мороженого:

— А вот кому сливочного?..

Оно выплескивало на пристань и на привокзальную площадь первых курортников. Оно развесило в школьных коридорах расписание экзаменов. Оно властно вступало в свои права.

И, как всегда, все в нем точно совпадало: расписание поездов с расписанием рейсовых пароходов, клев ставридки с экзаменом по алгебре, мамин отпуск с папиным, а это означало, что Тошку могут услать на пол-лета к дедушке, в Куйбышев.

Но все пошло но-другому. С того самого момента, как появился дядя Гога.

Глава 2. Бывший разбойник Али-Бабы

Он был Тошкиным дядей, а маме приходился всего лишь братом. Когда Тошка бывал в другой комнате, мама говорила о дяде Гоге:

— Он совершенно неустроенный, беспечный, бездомный. Восемь месяцев болтается в горах, небритый и дикий. Человеку почти сорок, о чем он думает?

— У него такая профессия, — вступался за дядю Гогу папа. — Он же геолог.

— А разве геолог не может сидеть в кабинете, писать диссертацию? Обязательно нужно бегать, как козлу по горам. Именно поэтому от него ушла жена. Кому нужен бродяга, от которого за версту пахнет костром, чесноком и махоркой?

— Ну, зачем ты так? В городе Гога и бреется, и курит «Казбек». А в горах… в горах все, наверное, очень трудно и романтично. Нет, нет, геология — дело настоящих мужчин. Не то что моя бухгалтерия… — Папа вздыхал и задумчиво трогал рыжие костяшки счетов — он всегда брал работу на дом.

Тошке становилось жаль отца. В конце концов он ведь не просто бухгалтер, а главный бухгалтер. От него не меньше, чем от капитана порта, зависит, чтобы все было в порядке, все расчеты, все оплаты и всякие там авансы и балансы.

Если б отец захотел, он мог даже носить нарядную морскую фуражку и темный пиджак с ярко начищенными медными пуговицами. Имел полное право. Но отец почему-то ходил в чесучовой паре и в панаме «здравствуй-прощай» И совсем не стремился походить на человека, от которого десятки сухогрузов, танкеров, лесовозов, не говоря уж о буксирной мелочи, зависят не меньше, чем от капитана порта — черноусого, с громадным крабом на фуражке.

— Да, — продолжал мечтательно говорить в другой комнате папа, — геологи — это люди, живущие для будущего. Найденные ими руды, или уголь, или там другое что-нибудь могут добываться потом в течение веков. Так что стоит голодать, и холодать, и курить махорку. Да, махорку!.. Как знать, может наш Антон станет геологом, землепроходцем.

— Этого мне еще не хватало! Достаточно иметь в семье одного человека, над которым тяготеет дурная наследственность…

Тошка понимал, на что намекает мама. Это она, конечно, о своем дедушке Павлине, легендарной личности, чья фотография хранится на самом дне большой палехской шкатулки с семейными реликвиями. Дедушка на фотографии стоит, опершись рукой на какую-то низенькую колонну; за его спиной Неаполитанский залив, пинии и грозно дымящийся Везувий. Но все это пустяки по сравнению с самим дедушкой, с его накинутым на плечи коротким плащом, широкополой шляпой и громадными револьверами у пояса.

Тошке редко показывали эту фотографию.

— Нечего забивать ребенку голову всякими романтическими фантазиями, — говорила мама.

— Ну, что ты, Нина, — возражал ей папа, — Павлин Арсентьевич был исключительный человек. В те времена на собственные средства закупить оружие и отправиться в далекую Оранжевую республику на помощь сражающимся бурам, это так благородно!

— А что из этого вышло? — не сдавалась мама.

Тошка знал, что ничего не вышло. Дедушку обворовал коварный хозяин шхуны, с которым он договорился в Танжере, и Павлину Арсентьевичу пришлось пробираться назад, в Россию, чуть ли не пешком. Война к тому времени окончилась победой англичан, и вторую экспедицию, к великой радости домашних, дедушка организовать уже не успел.

На память обо всем этом осталась фотография да еще песенка, которую Тошка впервые услышал, конечно же, от дяди Гоги.

Люлю, купи мне пушку и барабан,

Я поеду к бурам бить англичан…

— Господи! — говорила мама, — ну, что за наказание! Зачем ребенку эти шансонеты? Он и так у нас фантазер. Гога, прекрати свои неуместные вокальные упражнения, прошу тебя…

И вот теперь, совершенно неожиданно, даже не предупредив телеграммой, дядя Гога свалился в их тихую квартиру.

Люлю, купи мне пушку и барабан!..

— Гога!..

В отличие от монументального, бородатого дедушки Павлина дядя Гога был невысок ростом, худощав и гладко выбрит. На нем был новенький костюм из коверкота и белая летняя шляпа. Рядом с ним стоял рыжий парень лет двадцати с таким лицом, будто оно у него все было на резинках: то ползла вверх бровь, то прищуривался глаз, то уходил куда-то в сторону нос.

— А вот и мы! — крикнул дядя Гога, бросил парню чемодан, схватил маму и стал кружить ее по комнате. А парень, поймав на лету чемодан, поставил его себе на голову, и тот словно прилип к его огненной шевелюре.

Отпустив растрепанную маму, дядя Гога сделал широкий жест в сторону своего спутника:

— Прошу любить и жаловать, мой лучший друг Костерро — перекрестный полет под куполом цирка. А в просторечии — Володя Кукушкин, коллектор изыскательской партии. Мы собираемся найти барит[19] в верховьях дикой абхазской реки Улыс. Парад, але!

Вдобавок ко всем своим недостаткам дядя — Гога был еще и страстным любителем цирка. Об этой его слабости мама говорила особенно возмущенно:

— Нет, вы только подумайте! Как мальчишка, бегает в цирк. Восемь месяцев в горах и четыре в цирке. Кто это будет терпеть? В цирке он, извольте видеть, свой человек, болтается за кулисами, рассказывает конюхам анекдоты, и ему кричат: «Привет, Гоглик, как жизнь молодая?» Однажды он даже выступил в пантомиме «Али-баба и сорок разбойников». Хорошо еще, что он был весь размалеван, иначе б его узнали сослуживцы и он вылетел бы из своего геолуправления.

— Ну, зачем ты так? — Папа всегда вступался за дядю Гогу, будто тот был его брат, а не мамин. — Цирк — это что-то вроде яркого праздника, этакой суммы красок, музыки, запахов, движений… — После каждого слова папа щелкал костяшкой на счетах. — Вот, кстати, Куприн очень любил цирк. И некоторые другие классики тоже.

— Гога — не классик! — парировала мама. — Классикам вообще многое сходило с рук. А он со своим бродяжничеством и всякими «табло восемь лошадей» плохо кончит. Да! И не спорь со мной при ребенке! Он и так в последнее время начинает мне напоминать Гогу. Тот тоже вечно таскал из школы тройки!

Но, как бы там ни было, дядя Гога стоял посредине комнаты, а Костерро-Кукушкин держал на голове поставленный на попа чемодан.

— Здра-авствуйте! — сказала мама. — Ты всегда не как человек.

— Ап! — крикнул дядя Гога птичьим голосом. Володя боднул чемодан, тот полетел через комнату, дядя очень ловко (так ему, наверное, показалось) ухватил его за ручку. Но ручка выскользнула и чемодан грохнулся на подзеркальник.

— Компенсируем! — жизнерадостно заявил дядя Гога, подбирая осколки разбитых флаконов. — С процентами! А пока авансируй-ка нас завтраком. Мы голодны, как апрельские медведи…

Так началось это лето. С приезда дяди Гоги. А дальше пошли разворачиваться совершенно необычные события.

Глава 3. День, в который зародилась великолепная идея

Как объявил дядя Гога, он приехал покупаться перед трудами праведными. У него выдалось пять свободных дней, а так как теперь его ближайшие родственники живут не где-то за Волгой, в Тьму-Тараканской степи, а в курортном городе, он решил навестить их. А заодно и Черное море. Что же касается Володи Костерро, то это лучший его друг, человек-птица. Он летал под куполом цирка с тремя другими братьями Костерро, которые ему вовсе и не братья, а просто партнеры. Володя, конечно, выполнял самую трудную часть номера — он был эксцентриком. В воздухе с него стаскивали штаны, и он продолжал летать в длинных, до колен, полосатых трусиках. Зрители хохотали, и никто из них не понимал, что расстаться в воздухе со штанами — это чертовски трудный трюк, это надо уметь.

Мама укоризненно смотрела на дядю Гогу и была очень рада, что в городе нет цирка и Тошка не ходит смотреть на все эти воздушные безобразия.

Потом дядя Гога рассказал, что два месяца назад Володя сорвался с трапеции и сильно ударился о край сетки. Врачи на целый год запретили ему даже показываться возле манежа.

— Володе прописан свежий воздух, режим, никаких волнений, — сказал дядя Гога. — А он все равно ежедневно ходил в цирк и волновался, потому что три-Костерро-три — это вам не четыре-Костерро-четыре. Что за перекрестный полет над куполом цирка, если ни с кого не стаскивают штанов? А как это сделать без Володи? Ну, как?

— Откуда ж мне знать? — пожала плечами мама. — А почему вы, Володя, Костерро? Почему не просто Кукушкин?

— А! — рассердился дядя Гога. — Что за нелепый вопрос? Цирк требует звучной и лучше всего короткой фамилии. Сама посуди — под куполом: Иванов, Петров, Сидоров и Кукушкин. Куда это годится? Другое дело: сегодня и ежедневно смертельный полет братьев Костерро! Чувствуешь разницу?

Мама не чувствовала.

— Ты слышала о знаменитом Вокаре? — спросил ее дядя Гога. — Высшая школа верховой езды — Евгений Вокар?

Мама не слышала.

— Так вот, настоящая его фамилия — Раков. Но разве это фамилия для высшей школы верховой езды? Он и пишет ее шиворот-навыворот: Во-кар. — Дядя Гога подмигнул Тошке. — Или, к примеру, Топольков. Весь вечер у ковра Антон Топольков! Не звучит. А если Антонио!..

— Гога, прекрати! — Мама стукнула о край стола чайной ложкой. Ей вдруг представился ее сын, ее единственный Тошка, в рыжем, дыбом, парике, разрисованный сурьмой и белилами. Он бежит по манежу, теряя на ходу штаны, а публика хохочет и свистит: «Браво, Антонио!»

А знакомые, которых, конечно, полон цирк, говорят, вздыхая:

— Вы знаете, кто это? Это сын Сергея Петровича, главного бухгалтера порта. Кто бы мог подумать? Такая интеллигентная, симпатичная мать. И отец тоже. А он взял да и пошел в дядю, над которым тяготеет дурная наследственность. — Бис, Антонио!..

— Гога, прекрати! Ну, что ты, право! Володя, берите, пожалуйста, ставридку. Это Тошка наловил.

Володя положил себе маленькую, аккуратно зажаренную в сухарях ставридку, накрыл ее тарелкой и дунул. Потом поднял верхнюю тарелку — ставридки под ней не было. Володя сделал изумленные глаза, нос его пополз вправо, в Тошкину сторону.

— Алямс! — сказал Володя и вынул ставридку из Тошкиного кармана.

«Пятна от орехового масла ужасно плохо сходят», — подумала мама, глядя на Тошкпну парусиновую куртку. Но пятен на ней почему-то не было. Дядя Гога хохотал, Володя невозмутимо ел ставридку, Тошка был полон счастья.

— Так вот, — сказал дядя Гога. — Я предложил Володе отправиться со мной в горы. Там и свежий воздух, и все прочее, предписанное врачами. Должность коллектора — самая лучшая в геологии. До сих пор вспоминаю, как еще студентом я прошлялся в чине коллектора по всем закоулкам и переулкам Кавказа.

— Гога, когда, наконец, ты станешь серьезным человеком?

— Как только защищу диссертацию. Получу степень кандидата наук. Остепенюсь, так сказать. Послушай, сестра моя, пойдем с нами в горы, а? Будешь нам кашу варить с тушенкой.

— Иди лучше на море, раз уж приехал купаться!..

Тошка не любил ходить на пляж. Другое дело — окунуться с волнореза после рыбалки или нырнуть на самое дно, чтобы отцепить зажатое камнями грузило. А просто так лежать на горячей гальке, как на сковородке, или играть в «дурака» на расстеленной газете — ни к чему это.

Но с дядей Гогой и Володей все пошло совсем по-другому.

Это было не обычное, скучное купание. Володя крутил сальто и арабески, хотя врачи строго-настрого запретили ему «крутить», дядя Гога становился на четвереньки, и они показывали, что такое «кульбит через скамеечку», хотя мама ужасно сердилась и говорила, что дядя Гога ведет себя не по возрасту.

Папа, как всегда, не купался. Он тихо сидел в сторонке, накинув на тонкие белые руки мохнатое полотенце. Дядя Гога и Володя подкрались к нему сзади, ухватили за руки и за ноги и потащили в воду. Пага висел покорно и только просил, чтобы с него сняли очки, а то, чего доброго, утонут.

Мама была в своем новом заграничном купальнике. Но удовольствия от этого никакого не испытывала. Она все время оглядывалась по сторонам, видно, боялась, что кто-нибудь из знакомых увидит главного бухгалтера порта в таком несолидном виде.

В заключение все фотографировались, и дядя Гога обещал отпечатать карточки таким образом, что мама и папа будут стоять на них вверх ногами.

Обедали в ресторане «Магнолия». Тошка впервые в жизни сидел за ресторанным столиком. Оркестр играл вальсы, крахмальные салфетки возвышались, как мраморные башни, и стоявшие в вазе чайные розы печально роняли к их подножьям свои желтые лепестки. Да, это тебе не закусочная на Турецком базаре…

Официант был похож на резидента иностранной разведки из фильма «Убийство в понедельник». Лицо его было непроницаемо и загадочно. Тошке казалось, что под белой салфеткой у официанта спрятан пистолет и, вынув его шикарным шпионским жестом, он скажет:

— Наконец вы у нас в руках, господа! Ресторан окружен моими людьми. Сопротивление бесполезно.

Но официант сказал совсем другое:

— У нас великолепная кавказская кухня: чихиртма, чахохбили, шашлык по-карски, купаты. Особо могу порекомендовать жаркое «Магнолия» — фирменное блюдо.

— Скажите, а перши у вас не делают? — спросил дядя Гога.

— Как же, как же, конечно. У нас все готовят, — закивал головой официант. — Но сегодня, к сожалению, уже кончились. Завтра пожалуйста.

— Что это за перши? — поинтересовалась мама, когда официант отошел. — Ни разу не слышала.

— Не удивительно. Это такие длинные, упругие жерди, на которых работают эквилибристы.

— Гога!

— А официант молодец! Держит фирменную марку на высоте, под самым куполом ресторана.

В конце дня стало ясно, что дядя Гога — человек совершенно невозможный. Так утверждала мама. И вот поэтому жить дальше без него совершенно невозможно — твердо решил Тошка.

Когда же дядя Гога вдруг ни с того ни с сего спросил маму:

— А сколько лет нашему Антонио? Четырнадцать? Самый раз начинать… — сердце Тошки томительно замерло в предчувствии чего-то необыкновенного. Он понял — в буйной голове дяди Гоги зародилась какая-то великолепная идея. В том, что она великолепная, Тошка ни секунды не сомневался.

Все началось на другой день, за ужином. Дядя Гога пил кофе, макая в чашку печенье. Мама вздыхала:

— Гога, Гога… Когда ты наконец, отучишься от этой неприличной манеры — макать в чашку печенье, крошить в суп хлеб. Ну, что ты, право! Это все твое дикое житье в горах.

— Люблю моченки, — невозмутимо отвечал дядя Гога. — Ты права, это еще от той поры, когда в геолрационе преобладали ржаные сухари. Мы их всегда мочили. Очень вкусно было.

Мама безнадежно махнула рукой.

— Между прочим, — продолжал дядя Гога, — в этом году я опять еду в горы с Ираклием Самсоновичем. Удивительно повезло. Совершенно гениальный геолог, с каким-то сверхъестественным нюхом. Помню, он руководил еще моей преддипломной практикой. Во времена ржаных сухарей.

— Не пора ли тебе, Гога, самому возглавлять партии? — сказала мама.

— Мне предлагали. Но я отказался. Предлагали большую разведочную партию. Но разве она может сравниться с поиском? Ты представь себе: горстка людей, четыре-пять человек, охотится в совершенно девственных горах за ускользающим из рук баритом. Или молибденом. Или марганцем. Они первооткрыватели! — Дядя Гога оживился, заходил по комнате. — Они не идут ни по чьему следу! Они сами, только сами! До них здесь не было никого! И весь поиск — это и смелый научный прогноз, и импровизация, и риск, и отчаяние рухнувших расчетов, и восторг открытия…

— Чудесно! — воскликнул папа. — Ах, как чудесно!

— Не понимаю, что тут чудесного — ползать на животе по скалам… — Мама иронически покачала головой.

— Да, ползать! — обрадованно крикнул дядя Гога. — Иной раз именно ползать приходится, вынюхивать, выискивать, стучать молотком в грудь земли: откройся, расскажи, что в тебе, отдай нам! И в этом искусстве Ираклий Самсонович — непревзойденный маэстро. Король поиска! Даже в пажах состоять при нем — великая честь. А я как-никак на должности великого визиря. Кстати, о пажах. Один у нас уже есть — Костерро-четвертый. Нам нужен еще один коллектор. Именем закона! Я беру Антонио!

— Ты совершенно сошел с ума, любезный братец. Ты забываешь, что ему всего-навсего четырнадцать лет.

— Нет, нет, не забываю. Что я делал в четырнадцать?.. Ты не помнишь? Сейчас у нас сорок девятый год. Долой тридцать семь прожитых мною и плюс четырнадцать. Получается тысяча девятьсот двадцать шестой. Я поступил в геологический техникум. Получил первую стипендию и купил на нее полную кепку лотерейных билетов. И по одному из них выиграл двустволку работы Тульского завода. До сих пор охочусь с нею. Отличное ружье.

— Ты мне брось про ружье, Гога! Не забивай мальчишке голову своими фантазиями. У него и от собственных мозги набекрень стоят.

— Фантазия — это неплохо, — вступился папа. — Это ты напрасно. Без фантазии невозможна ни наука, ни литература. Все великие классики были отпетыми фантазерами. Это только у нас, в бухгалтерском деле, строго воспрещается фантазировать.

— Гога говорит глупости, и кончим на этом.

— Нет, не кончим! — У папы покраснели мочки ушей. Это было первым признаком того, что он заупрямился. Такое с папой случалось очень редко, но если уж случалось, то переубедить его было совершенно невозможно.

— Высокогорная Абхазия! Заросли цветущего рододендрона! Овечий сыр! Каштановый мед! — вещал дядя Гога. — Мамалыга! Живые медведи!

— О!? — крикнула мама.

— Не бойся, мы их будем убивать, — успокоил ее дядя Гога. — А ловля форели в горных ручьях! А восход солнца в белом буковом лесу, где вековые деревья, как мраморные колонны!..

— Какое великолепие! — мечтательно сказал папа, и мочки его ушей стали совсем красными.

— Тошка у нас малярик!

— Высокогорный воздух — лучший лекарь. Там, — дядя Гога поднял палец высоко вверх, — не бывает малярии. Верно я говорю, Володя?

— Истинная правда. Никогда не встречал под куполом комаров. Ночные бабочки, случается, залетают на свет. Но комары — ни-ни!

— Прекратите этот беспочвенный спор! — Мама схватилась за свое больное сердце. — Тоша, марш в свою комнату.

Тошке пришлось подчиниться. Все остальное он слышал уже через дверь, урывками.

— Только через мой труп! — Это мама.

— Не надо быть такой паникершей, — возражает папа. — Ведь Антон все время будет находиться рядом с Гогой.

— Что меня больше всего и беспокоит. — Снова мама.

— В четырнадцать лет пора воспитывать в человеке призвание, — не сдается папа.

— А я научу его крутить сальто, — встревает Володя.

— Вам мало моего разбитого сердца, нужна еще и разбитая Тошкина голова?

— Медвежий шашлык! Рощи грецких орехов! Заросли черники! Запах сырого мха, словно запах веков! — Дядя Гога говорит, не останавливаясь.

— Я категорически за! — У папы, наверное, мочки ушей уже как рубины.

— Я уезжаю обратно в Нефтегорск! Делайте что хотите — бросает свой последний козырь мама.

— Оказывается, жены уходят не только от геологов, но и от бухгалтеров, — с размаху бьет мамин козырь дядя Гога.

— Гога! В той комнате все слышно!

— Абхазцы называют свой край Апсны — Страна Души. Страна Души!..

— У нас в цирке был буфетчик, абхазец. Такой душевный малый, всегда в долг отпускал…

— Апсуа — человек души…

— Я категорически за!..

— Только через мой труп!..

Так продолжалось долго. На улице уже совсем стемнело. в открытое окно влетали звуки вечерней улицы: вздыхал оркестр в Приморском парке, печально пели цикады, в порту громыхало и ухало что-то тяжелое и железное, а старый рыбак дядя Неофит, видно, немного подгуляв, выводил прокуренным басом:

Пусть ветер в клочья снасти рвет,

До порта тыща миль…

— Если уж вам так нужен этот, как его, коллектор, — в голосе мамы дрожали слезы, — то у Тошки есть дружок. Очень подходящий для вас. Здоровый уличный мальчишка, на год старше Тошки. Пусть он и сальто крутит и ест медвежьи шашлыки. Его зовут Бобоська…

— Бобоська не может! — не выдержав конспирации, крикнул в полуоткрытую дверь Тошка. — Он на все лето нанялся работать на «Красный Батум».

Семейный совет продолжался шепотом, и уже ничего нельзя было разобрать. Лишь изредка всплескивал мамин голос:

— Нет! Тогда я уеду в Нефтегорск!..

Спор явно затянулся. Результатов его Тошка не дождался. Он заснул. Ему снился косматый медведь, который, отбиваясь лапами от пчел, ел каштановый мед, стоя меж белых, как мраморные колонны, буковых стволов. Покончив с медом, медведь повернул к Тошке острую морду с мокрым клеенчатым носом и рявкнул:

— Коллектор Топольков! Подъем! Кто пропускает восход солнца, тот теряет год жизни!

Тошка открыл глаза. Перед кроватью в одних трусах стоял дядя Гога и размахивал гантелями. Окна были розовыми, солнце только вставало. Значит, год еще не потерян. Целый год жизни, огромной, удивительной и радостно-синей, как утреннее море.

Глава 4. «Я подарю тебе речку…»

Кло Тошка встретил на волнорезе. Он еще издали увидел ее красное в белый горошек платье. У нее и в прошлом году было такое. Наверное, ей нравится красное в горошек.

— А я уезжаю, — сказал Тошка. — В горы. Меня берет с собой дядя. Он геолог. Помнишь, я рассказывал…

— Помню… Что ты будешь делать там?

— Я буду коллектором.

— Коллектор бывает в канализации.

Тошка не обиделся.

— Нет, я другой коллектор, — сказал он. — Геологический.

— А что ты смыслишь в геологии?

— Ничего.

— Зачем же тогда тебя берут? По блату?

— Нет, просто там высокогорный воздух, каштановый мед и еще комаров нету.

— Так и говори, что едешь отдыхать. А то — коллектор!

— Я коллектором! — запротивился Тошка. — Младшим коллектором поисковой партии с окладом четыреста рублей в месяц.

— Значит, по блату…

Спорить с Кло было бесполезно. Ну, как ей докажешь, что он станет полноправным членом геологической партии. У него будет свой рюкзак и свои обязанности, и по утрам надо будет вставать до света, чтобы не проспать восход солнца и не потерять из-за этого целый год жизни. Доказывать подобное не имело смысла, все равно Кло не поверит, раз уж с самого начала решила не верить. Видно, ей просто жаль, что Тошка уезжает и они так долго не увидятся, до самой школы. Она одна будет приходить на волнорез, прижиматься спиной к мигалке и подставлять лицо шальному южному ветру. Посвистывая в фонарной решетке, он станет рассказывать ей о том, что творится в далеких портах, чьи корабли стоят в них под погрузкой, что привезли они в своих душных трюмах, какие песни поют матросы в синих от дыма портовых тавернах. А о том, что творится в горах, ветер рассказать не сможет. Он южный ветер, а горы подступают к городу с севера. Чтобы слушать северный ветер, надо стоять спиной к морю. Кло никогда этого не сделает. Да к тому же северные ветры молчаливы и сдержанны. И пахнут совсем по-другому — мокрым снегом и холодной лесной землей.

— Я привезу тебе каштанового меда, хочешь?

— Терпеть не могу мед!

— Ну, тогда вырежу трость из красного дерева.

— Что я, хромая?

— Поймаю какого-нибудь зверька…

— Морского зайца, пожалуйста.

И тут Тошку осенило! Не надо ничего привозить, надо всего лишь…

— Я открою неизвестную вершину. Или речку. И попрошу назвать ее твоим именем. Во!

Глаза у Кло сразу подобрели, она с любопытством глянула на Тошку, словно только его заметила.

— А разве там есть неоткрытые вершины? — спросила она.

— Должны быть! Ведь мы — поисковая партия. Мы самые первые. И если найдем что-то, имеем право дать название и нанести на карту.

Они спустились с волнореза. Пошли к городу мимо Старой гавани. Далеко в море густо дымил «Красный Батум». Дым поднимался из его трубы плотной, витой колонной. Ветер сгибал колонну в дугу, и она повисала над морем бурой радугой. Буксир тянул в гавань очередную ржавую коробку. Он надрывался из последних сил и кричал раздраженным, усталым голосом:

— Гу-у-у-у гу-гу-у-у! Гу-гу!..

— Это, наверное, Бобоська дергает сигнал, прощается с тобой.

— Наверное, Бобоська…

Они дошли до перекрестка Якорной и Каботажной улиц.

— Подожди меня здесь, на углу, — сказала Кло. — Я только письмо опущу.

Тошка остановился. Он не пытался уголком глаза прочитать адрес на конверте. Он знал, кому и куда это письмо. Черное море, капитану Ивану Алексеевичу Борисову…

Завтра Тошке уезжать. Рано-рано — их поезд отходит в семь утра. Мама напекла уже целую сотню беляшей и взяла с Володи честное слово, что он не будет учить Тошку делать сальто…

Когда они вышли на центральную улицу, Кло тронула Тошку за рукав.

— Я пойду к маме в редакцию. Она сегодня дежурит.

Мимо, поблескивая черными лакированными боками, катились фаэтоны. Их обгоняли автомашины и велосипедисты в белых майках. Над входом в кинотеатр «Победа» художник в измазанном краской комбинезоне натягивал полотнище рекламы: «Новый художественный фильм «Ожидание».

— Значит, едешь? — сказала Кло. — Старшим коллектором.

— Младшим…

— Это неважно. Возвращайся с удачей. Я буду ждать тебя…

Утром Кло пришла на вокзал, проводить Тошку. За ней увязался Морской Заяц. Он был в тельняшке. Нарисованные чернилами якоря красовались на его руках.

— Наколки буду делать, — небрежно сообщил Заяц. — Только вот порох достану.

— Зачем порох? — не понял Тошка.

Заяц снисходительно хмыкнул; он опять выставлялся перед Кло. — Сперва колют иголкой, до крови, потом трут порохом. И на всю жизнь останется.

— А зачем на всю жизнь? — спросила Кло. — Лучше чернилами. Надоело — можно вымыть и что-то другое нарисовать.

Морской Заяц, как всегда, не понял насмешки.

— Нет, — сказал он, — надо, чтоб навсегда. Я вот еще только надпись не придумал. Один мне тут советовал: «Любовь и смерть». Хорошая надпись, правда?

— При чем тогда якорь? Когда любовь, рисуют сердце.

— Нет, якорь лучше. — Морской Заяц посмотрел на свои руки, потом на Тошку. — Хочешь, тебе тоже наколю? Если вытерпишь.

— Сам-то вытерпи! — разозлился Тошка. — Я тебе порох хоть сейчас дам — у моего дяди полно патронов.

Морской Заяц и без того смертельно завидовал Тошке, его рюкзаку, потрепанной полевой сумке и геологическому молотку в брезентовом чехольчике. А тут еще патроны, которые Тошка может запросто взять у своего дяди. От зависти Заяц стал косить еще сильнее.

— Давай порох! — хрипло сказал он. — Иду на морское пари — все наколю! И надпись тоже.

Дядя Гога выглянул из окна вагона, сказал Тошке:

— Товарищ Топольков, прошу подняться в вагон. Сейчас тронемся…

Морской Заяц просто содрогнулся от этого «товарищ Топольков». Он готов был отдать все свои марки, все пятерки по английскому за полгода вперед и еще тельняшку впридачу, лишь бы его хоть раз назвали так же вот, как этого Тошку. При всех, конечно, и особенно при Кло.

Паровоз засвистел нестерпимо пронзительно, словно хотел, чтобы весь город узнал о том, что он отправляется в далекие края, в Страну Души. Кло прижимала к ушам ладони, а Заяц что-то беззвучно говорил, размахивая руками, — то ли предлагал новое морское пари, то ли требовал патрон с порохом.

Тошка стоял в тамбуре, мимо медленно плыли чугунные колонны, подпирающие стеклянный навес над перроном. Почему-то щемило сердце, он не знал почему. Кло махала ему платком, а Морской Заяц бежал рядом с подножкой, прижав к груди разрисованные кулаки.

— Захочу — до самого семафора не отстану! — кричал он Тошке.

Но поезд набрал ход, и вскоре полосатая фигурка Зайца скрылась из виду.

На следующее утро дядя Гога, Володя и Тошка вышли из вагона на маленькой белой станции. Белым здесь было всеи здание вокзала, и будка с кипятком, и сарайчик с вывеской «Камера хранения», и две сторожки с буквами «М» и «Ж», и даже фуражка на голове дежурного по станции.

— А полагается красная, — заметил Тошка.

— Он не хочет нарушать пейзаж. — Володя поднял рюкзак, взвалил его на плечи. — Пошли в тень.

Поезд постоял с полчаса, словно отдыхая после бесконечных подъемов и поворотов, и не спеша ушел обратно. Потому что дальше идти ему было некуда — сразу же за станцией начинались почти отвесные, заросшие лесом горы.

Дежурный снял фуражку и, обмахиваясь ею, пошел в буфет.

Сквозь чисто вымытое стекло окна было видно, как дядя Гога разговаривает по телефону. Лицо у него было серьезное и озабоченное, совсем не похожее на обычное дяди Гогино лицо.

— Сейчас придет машина, — сказал он, выходя на перрон. — Ираклий Самсонович уже второй день здесь. Успел договориться насчет лошадей и исходной базы. До нее полтора дневных перехода.

…Ираклий Самсонович оказался седым молчаливым человеком лет пятидесяти. Он внимательно оглядел Тошку с ног до головы и сказал:

— Подойдет…

Потом они засели с дядей Гогой в гостинице и часа два разглядывали карты, что-то отмечали на них и записывали в блокноты. А Володя вьючил лошадей. Делал он это здорово, будто всю жизнь работал коллектором, а не летал под куполом цирка в смертельном перекрестном полете.

— Я все жанры чуть-чуть знаю, я же эксцентрик, — приговаривал Володя, затягивая ремни вьючных ящиков. — И жонглирование, и баланс, и подкидные доски, и верховую езду тоже. Нас сперва всему учили, а потом уже мы делали собственный номер. Я, Колька Прохоров и Светка. А четвертый, Юра Шатров, потом пришел.

— Светка? Какая Светка? — удивился Тошка. — Дядя Гога говорил — братья Костерро.

— Ну, вроде братья и с ними сестра. Так публике больше нравится, когда всей семьей летают или прыгают.

— Значит, она тоже только партнерша?

— Да, была партнершей… — Володя погладил лошадь по крупу, согнал присосавшегося слепня. — Светка всегда очень любила лошадей. У нее и отец и мать наездники. Но она вот сделала с нами перекрестный, стала работать наверху… А у меня мама с собачками выступала. С беленькими такими, пушистыми… Война нас в Ленинграде прихватила. Мама умерла в блокаду, в сорок втором. От голода… А собачек потом съели…

Высоко в небе черными крестами висели орлы. А где-то, совсем рядом, гремела камнями буйная, насквозь серебряная река с веселым звонким именем Галидзга. На ее берегу нельзя было говорить нормальным голосом, только кричать, как на Турецком базаре.

Володя отвел лошадей к мосту, привязал их к обкусанной коновязи. Мост, шириной в полметра, висел на тонких стальных тросах. Он хулиганил, этот мост, — то уходил из-под ног, то вдруг неожиданно ударял снизу по подошвам. Идти по нему было и весело, и страшно. Весело потому, что мост плясал под ногами, а страшно потому, что по дну ущелья неслась бесноватая река.

Перейдя на ту сторону и вернувшись обратно, Тошка подсел к Володе. Тот был задумчив и грустен.

— Ну, это же не надолго, Володя, — попытался утешить его Тошка. — Только на год.

— Врачи всегда врут. У них профессия такая — успокаивать. Но все равно — не пустят наверх, я в коверные пойду или в униформу[20] стану. Или на конюшню попрошусь. А Светка уйдет из Костерро и станет работать с отцом. — Он закрыл лицо обеими ладонями. — Все равно я вернусь в цирк, все равно!

— Конечно! А как же…

Ладони медленно поползли в стороны, как занавес в театре. На Тошку глянуло прежнее Володино лицо: одна бровь поползла вверх, другая почти совсем закрыла глаз, а нос забегал из стороны в сторону, точно обрадованный тем, что его больше не сжимают ладонями.

…В полдень маленький караван тронулся в путь. Ираклий Самсонович вел первую лошадь, дядя Гога с Володей — вторую и третью, а Тошка шел сзади, сам по себе. Рюкзак ему показался сначала совсем легким, не говоря уже о фотоаппарате с треножником. Но дорога шла в гору. Упрямо в гору, все круче и круче. Час шла в гору, два шла в гору, и спина от этого становилась какой-то чужой.

Дорога была каменистая, туго перевязанная сухожилиями корней; она все время сужалась, пока наконец не превратилась в тропу, заросшую по обеим сторонам низким, стелющимся по земле рододендроном.

Тошка шел уже совершенно механически, опустив вниз руки. Рубаха его была насквозь мокрой. Казалось, даже и рюкзак весь промок, и вообще он, этот проклятый рюкзак, набит не бельем, блокнотами и мамиными беляшами, а теми булыжниками, которыми вымощена грязная Трапезундская улица.

Перед самым Тошкиным носом мелькали отполированные до блеска подковы идущей впереди лошади. Громоздкие вьючные ящики скрывали от глаз весь остальной белый свет. Тошка видел только лошадиный круп, жесткую метелку хвоста да торцы вьючных ящиков. Больше всего Тошкино внимание привлекал хвост. Отличный длинный хвост! А что если схватиться за него и идти, как на буксире? Как-то в кино Тошка видел такое: люди ползли в гору, держась за лошадиные хвосты. Но то были приученные к подобному обращению кони, а эта Изольда — так почему-то назвал ее Володя — возьмет да и лягнет копытом.

Можно было, конечно, ничем не рискуя, попросту шепнуть Володе: прицепи, мол, мой рюкзак к вьюку, устал я.

Тошка уже совсем было решил так сделать, но тут вспомнил, что он не просто Антон Топольков, которому полезен горный воздух, а младший коллектор с окладом четыреста рублей в месяц. Как же он откроет неизвестную вершину или даже самый паршивенький ручеек, если не в силах донести до привала свой рюкзак. Нет, он будет тащить его наравне со всеми. Вот только бы уцепиться за конский хвост. В этом, пожалуй, нет ничего постыдного.

Тошка осторожно поймал кончик хвоста. Лошадь продолжала идти, монотонно цокая подковами по твердой, кремнистой тропе. Тошка шел сзади, держа хвост, как королевскую мантию. Наконец, он рискнул чуточку натянуть его. Лошадь не обратила на это никакого внимания. Тогда, пройдя еще полсотни шагов, Тошка повис на хвосте уже основательно.

— Вперед, Изольда! — прикрикнул на нее идущий впереди Володя. — Веселей, старушка, и не делай вид, что у тебя к хвосту привязан трактор. Меня не проведешь!

…Только под вечер караван вышел к перевалу. Здесь решили разбить лагерь. Ладони у Тошки одеревенели — лошадиный хвост был далеко не шелковым. Ныла спина, проклятый фотоаппарат всю дорогу стукал по ноге, и теперь она была в синяках.

— Володя занимается лошадьми, — распорядился Ираклий Самсонович. — Все остальные — по дрова!

Нагибаться Тошка не мог. Найдя сухую ветку, он падал на колени, а потом, опираясь на нее, с кряхтением поднимался. Что было на ужин, Тошка не разобрал. Он просто придвинул к себе миску, отломил от каравая кусину хлеба и макнул ее в горячее, пахнущее чесноком варево.

— Хороша моченка!

— Хорошая — согласился с ним дядя Гоша. — Чесночок за душу так и берет! Без него и еда не еда. И кроме того — профилактика!

— Какая? — не понял Тошка.

— Обыкновенная. Можно воду из любой лужи пить, самая живучая микроба подохнет от чесночного аромата. Проверено!..

Впервые в жизни Тошка ночевал у костра. Забравшись поглубже в стеганый спальный мешок, он не отрываясь смотрел в бездонное ночное небо, усыпанное крупными холодными звездами. Стреляли дрова в костре, шумно вздыхали развьюченные лошади, в лесу пронзительно звенели цикады и кто-то бродил, потрескивая сухим валежником. Рядом с Тошкой храпел на все лады Ираклий Самсонович, а дядя Гога сидел на ящике у костра и, задумчиво глядя в огонь, сосал махорочную козью ножку. На его острых коленях, обтянутых потертыми кожаными галифе, лежала двустволка. Тошка вылез из мешка и, взяв охапку сухих веток, подошел к костру.

— Ты чего не спишь? — спросил его дядя Гога.

— Да так чего-то… А что это в лесу все время хрустит? Может, медведь?

— Вряд ли. Скорее всего кабаны или барсуки. Медведя лошади за версту почуют и такой поднимут храп, что сам Ираклий Самсонович позавидует.

Дядя Гога встал и, подойдя к Ираклию Самсоновичу, перевернул его на другой бок. Тот что-то проворчал сквозь сон и, натянув на голову полу лохматой бурки, затих.

Утром Тошка проснулся первым. Буковый лес стоял вокруг потухшего костра мраморной колоннадой. В синих ущельях сонно ворочались клубы густого тумана. Маленькая речушка, прыгая по высоким каменным ступеням, с шумом бежала куда-то вниз, в непроходимые заросли черники. Крутобокий валун, весь поросший мягким мхом, преграждал ей путь, и речушка делала петлю.

Взобравшись на валун, Тошка увидел невысокую запруду из плетня и камней. От нее шел ряд перекрещенных жердей, на которые опирался желоб, выдолбленный из древесного ствола. Желоб круто спускался вниз. Сквозь щели, заткнутые мхом, тоненькими струйками сочилась вода. Тошка пошел вдоль желоба. Раздвинув кусты черники, увидел бревенчатый домик, такой, каким обычно рисуют избушки на курьих ножках. Домик тоже был на ножках, только не на курьих, а на крепких деревянных, сделанных из потемневших от времени бревен. Слетевшая с желоба струя воды била в лопасти, с легким стуком вращая колесо. Скрипел деревянный вал, и вся избушка мелко подрагивала.

«Мельница, — догадался Тошка. — Значит, где-то близко должно быть жилье».

Дверь мельницы была закрыта. Тошка поднялся наверх по толстому брусу с глубокими косыми зарубинами и отодвинул отполированную руками щеколду. Протяжно заскрипев, дверь отворилась. В полутемном помещении стоял горьковатый запах старой кукурузной муки. В углу, прислоненные к стене, замерли, словно дремлющие часовые, громадные глиняные кувшины с острым дном. Привстав на цыпочки, Тошка сунул руку в один из них. Ладонь уперлась в твердые, как гравий, кукурузные зерна. Два других кувшина оказались пустыми, а четвертый был полон грецких орехов. Тошка не удержался и, вынув из чехла маленький геологический молоток, подарок дяди Гоги, разбил орех.

— Эге-гей! — раздался где-то возле мельницы дядин голос. — Антонио-о!

Бросив разбитый орех, Тошка подтянулся на руках и выглянул в узенькое окошечко, прорубленное под самым потолком. У желоба стоял дядя Гога и глядел прямо на Тошку.

— Чего выглядываешь, как дятел? Вылезай-ка оттуда! Все уже позавтракали, пора выходить.

— А откуда ты узнал, что я здесь? — удивился Тошка.

Дядя Гога неопределенно хмыкнул. Потом сказал:

— Если бы я не смог найти тебя, то как же я отыщу барит, который не оставляет за собой почти никаких следов.

Он поднялся на мельницу по тому же заменявшему лестницу брусу. Пошарил в кувшинах.

— Ну как, нашел орехи?

— Нет, — покраснел Тошка.

— А это что? — Дядя Гога поднес вывернутую ладонь к Тошкиному уху. — Ап!

Но ничего не получилось. Орехи из его рукава посыпались мимо ладони, на пол.

— А ставридки жареной в ухе нет? — рассмеялся Тошка.

— Ставридки нет, — вздохнул дядя Гога. — Вкуснейшая была ставридка!.. М-да, не выходит у меня этот фокус. — Он еще раз крутанул ладонью, сказал «Ап!», но орехи снова посыпались на пол. — Так и освистать могут.

— Дядя Гога, а почему здесь мельница? — спросил Тошка. — Село, что ли, рядом?

— Сел здесь вообще нет. А до ближайшего хутора дневной переход. Это хутор Хабаджи. И мельница его.

— Зачем же он построил ее так далеко от дома?

— От дома далеко, зато от поля близко. Здесь, в горах, очень трудно найти ровную площадку земли. Поэтому и живут люди хуторами, а поля их разбросаны по лесным полянам, порой за полтора-два десятка километров от дома.

— А кто такой этот Хабаджа?

— О, это знаменитый проводник! Старый друг геологов. Он все горы, как свой дом знает, все тропинки, а где нет тропинок — ориентируется по зарубкам на деревьях. Ему девяносто семь лет, а ходит он получше нас с тобой.

— Девяносто семь лет!

— А ты думал! Абхазские горцы и до ста пятидесяти доживают в полном здравии и силе… Ну, пошли, пошли, а то Ираклий Самсонович будет ругаться. Возьми орехов, не стесняйся, они здесь, в лесу, целыми рощами растут.

Дядя Гога плотно прикрыл дверь, проверил, до конца ли зашла в паз щеколда, и только после этого соскочил на землю.

— Против нашего с тобой посещения Хабаджа, конечно, ничего не имеет, но на медведей это гостеприимство не распространяется.

— Дядя Гога, а у этой речки, что течет к мельнице, есть название?

— Да, ее зовут Бзия.

— Бзия? — разочарованно протянул Тошка. — Какое некрасивое название… А здесь вообще могут быть неизвестные речки?

— Думаю, что да. Где-нибудь там, подальше. — И дядя Гога махнул рукой в сторону перевала.

…Когда караван вышел на седловину, Тошка ахнул: внизу, расстилаясь на десятки километров до самого горизонта и скрывая от глаз все, что было расположено ниже перевала, плотной пеленой лежали облака. В этом бесшумно клубящемся море отдельными островками синели вершины соседнего хребта, а все остальное было словно укутано пуховой периной.

Тошка поднял голову; над ним прозрачное, бледно-голубое небо освещалось первыми лучами солнца, притаившегося где-то там, за линией горных массивов, прорисованных на востоке едва заметной фиолетовой полоской. Оттуда шло утро. Оно уверенно перешагивало через заборы хребтов и, пробив золотыми стрелами облачную завесу, весело сбегало в долину.

Глава 5. Хутор Хабаджи

Дядя Гога оказался прав. Только к вечеру следующего дня караван подошел к хутору Хабаджи. На разные голоса залаяли собаки, в отблесках огня замелькали темные силуэты людей, громадный, как городская площадь, двор ожил.

— Тумоша! Тумоша! — пронзительно кричал худощавый высокий старик, размахивая коптящим факелом. Он подошел к дяде Гоге, протянул ему руку.

— Здравствуй!..

Потом, оглянувшись, еще раз нетерпеливо позвал:

— Тумоша!..

Из темноты вынырнул мужчина лет тридцати пяти в черкеске с пустыми газырями и в широких, свисающих на колени, бриджах из домотканого сукна. У него было добродушное лицо с коротким курносым носом и полными улыбающимися губами. Совсем светлый, соломенный чуб падал на глаза.

Старик что-то отрывисто сказал ему. Тумоша одернул черкеску и, прихрамывая, подошел к Ираклию Самсоновичу.

— Мой отец, Хабаджа, просит вас всех быть его гостями, — сказал он со свистящим абхазским акцентом. — Проходите в дом, лошадей мы сами развьючим. Женщины уже кипятят воду, скоро будет мамалыга.

Большой дом стоял на столбах, сложенных из дикого камня. Все в нем было сделано из дерева: полы, стены, потолки и мебель. Большая керосиновая лампа освещала гладко оструганные доски стен и затейливый орнамент резных столбиков, на которые опирался навес над галереей. Дерево имело какой-то необычный красновато-коричневый оттенок.

— Что это за порода такая? — спросил Тошка у дяди Гоги, потрогав пальцем стену.

— Тис — красное дерево. Ценнейшая древесина. Сейчас беспорядочная рубка тиса запрещена, но этот дом строился, вероятно, лет шестьдесят тому назад. Так ведь?

Слушавший их Тумоша улыбнулся.

— Даже больше, чем шестьдесят. Этот дом строил отец моего отца, когда был еще совсем не старым человеком.

— Простите, Тумоша. — Ираклий Самсонович поправил пальцем очки. — Я не первый раз в Абхазии, но никогда не слыхал такого имени, как ваше. И редко встречал среди абхазцев блондинов.

Тумоша весело рассмеялся и быстрой скороговоркой перевел слова Ираклия Самсоновича собравшимся в комнате мужчинам. Они долго смеялись, хлопая себя ладонями по коленям, и даже строгий Хабаджа улыбнулся, погладив рукой короткую седую бороду. Потом лицо Тумоши стало серьезным.

— Я не абхазец, — сказал он. — Я русский.

— И мне так показалось… — Ираклий Самсонович покачал головой. — Откуда же вы родом?

— С Волги. Там город такой есть — Самара. Тошка так и присел. Это надо же! Встретить земляка, да где — у черта на самых рогах! Отсюда, небось, год иди, и то до Волги не доберешься. И потом, если он и вправду из Куйбышева, то почему называет его на старый лад — Самарой? Да и говорит по-русски неважно, чувствуется, что все время подбирает слова.

— Значит, из Самары? — переспросил Ираклий Самсонович. — Ну, раз так — принимайте земляка. — И он подтолкнул вперед Тошку.

— Э-э! — воскликнул Тумоша и снова начал что-то быстро говорить по-абхазски. Все вскочили на ноги и, окружив Тошку, принялись его разглядывать, словно он был невесть какой диковиной. Хабаджа тронул его волосы, потом волосы Тумоши.

— Он говорит: я такой был тогда, — перевел Тумоша. — Только ростом поменьше и совсем худой, как плохая овца.

Из насквозь прокопченного длинного сарая, где в подвешенном на цепи котле уже булькала мамалыга, прибежали женщины. Только та, что мешала мамалыгу, осталась и продолжала мерно шлепать деревянной лопаткой, сбивая в тугой комок янтарную, пышущую жаром массу.

— Та-та-та!.. — стрекотали женщины, а Тошка стоял красный и смущенный и не знал, куда девать руки. — Тумоша!.. Тумоша!.. Та-та-та!..

— Э-э! — снова сказал Тумоша, и женщины разом смолкли… — Здравствуй, земляк! — И он протянул Тошке широкую ладонь с короткими, сильными пальцами…

Женщины внесли на веранду низкие, чисто выскобленные скамейки.

— Не садиться! — шепнул дядя Гога Володе и Тошке. — Это стол.

Мамалыга плюхалась на блестящую каштановую доску аппетитными круглыми шарами. Их тут же подравнивали тоненькой. лопаточкой. Шары опадали, сплющивались, и уже через минуту на скамейке выстроилась ровная мамалыжная шеренга. Женщины исчезли и тут же вернулись с деревянным блюдом. На нем исходила паром груда вареных кур. Хабаджа ловко, как фокусник, разрезал их на части и лучшие куски протянул гостям.

Мамалыгу едят только горячую, с пылу, с жару. Остывшую мамалыгу сравнивают в горах с никчемным, пустым человеком, который ни на что не годен.

Мамалыгу не разогревают, от пустого человека проку не ждут. Нет ничего хуже, чем оказаться холодной мамалыгой…

— А чем ее есть? — тихо спросил Тошка дядю Гогу.

— Пальцами, Антонио, пальцами!

Тошка невольно вспомнил маму. Видела бы как он наворачивал моченки, как нажимал на чеснок, а теперь вот забирается пальцами в раскаленную мамалыгу и, обжигаясь, роняет ее себе на брюки.

У всех эта необычная еда пальцами получалась как надо. Даже у Володи. Он очень здорово подхватывал щепоткой комочки мамалыги, дул на них, отправлял в рот и преспокойно заедал куриной ножкой. Дядя Гога даже сказал ему:

— Смотри не покажи какой-нибудь фокус с исчезновением курицы Хозяин может неправильно понять тебя и обидеться.

Тошка подумал, что он может заедать мамалыгу уже не курицей, а собственными пальцами — они почти сварились.

Наконец мамалыга начала маленько остывать. Но ее тут же смахнули в корзину и шлепнули на стол новую порцию. Еще горячее первой.

Теперь Хабаджа длинным, тонким ножом разрезал бурую голову копченого овечьего сыра. Здоровенные ломти воткнули прямо в мамалыжные горки. Ломти сразу сделались мягкими, вязкими и резиново поскрипывали на зубах, а мамалыга стала еще желтее.

«Ладно, — подумал Тошка, — шут с ней, с обжигаловкой этой, поем хоть сыру. Ну, а Володя ясно почему так ловко управляется — его в цирке абхазец-буфетчик научил».

Вновь остывала мамалыга, и вновь приносили в котле горячую. А остывшую, как никчемного, пустого человека, сметали с дороги чтоб не мешал заниматься делом.

Женщина с темным, добрым лицом протянула Тошке деревянное ведерко. В нем лежали соты, полные меда и сонных пчел.

— Пчел не бойся, — сказал дядя Гога. — Они здесь почти не кусачие.

«Раз «почти», значит, все-такие кусачие», — подумал Тошка, но постарался как можно смелее ухватить пальцами кусок сотов, на котором было поменьше пчел. Как ни странно, они и вправду не укусили его.

Ужин подходил к концу. Вокруг веранды бродили круглоголовые, лохматые овчарки. Они не принюхивались к запахам еды, не виляли хвостами и не заглядывали умильно в глава сидящих за столом. Они вели себя достойно и солидно, как и подобает кавказским овчаркам. Даже когда они голодны.

Вот одна из них села неподалеку от Тошки, с равнодушным видом оглядела его и зевнула. Длинный красный язык свернулся влажной трубочкой.

— Можно дать ей костей? — спросил Тошка.

— Она не возьмет их у тебя. — Дядя Гога достал из кармана кисет с махоркой. — Здесь, брат, горы, в горах бывает разное, и поэтому собака должна верить только своему хозяину. Иначе это уже не собака, а холодная мамалыга.

«Да, — подумал Тошка, с уважением поглядывая на овчарок, каждая из которых была ростом с хорошего теленка. — Это тебе не свита Оришаури…»

После ужина мужчины долго курили, а потом начался разговор об организации базы отряда и о том, кто согласится быть проводником.

— Мой отец так говорит. — Тумоша тронул Ираклия Самсоновича за колено. — Хотите база называйте, хотите другие научное слово, отец называет — гости. Гости приносят в дом счастье. Отец благодарит вас за то, что вы нашли в горах его хутор. Он говорит, что поведет вас, куда скажете. Хочет еще раз сходить с геологами.

С трудом подбирая слова, Ираклий Самсонович сказал что-то по-абхазски. Тошка понял — благодарит за гостеприимство.

Все одобрительно закивали головами и заулыбались.

Тумоша взял с полки гармонь, приладил ее на колене, провел ладонью по басам. Они вздохнули тяжело, по-старчески. Потом задумчиво тронул пальцем одну перламутровую пуговку, другую, третью. Каждая ответила по-своему.

Он обвел глазами комнату: красноватые стены, кремневые ружья, висящие на козьих рогах, медвежьи шкуры на полу, портрет под стеклом, в правом углу, на самом почетном месте.

Все сидели тихо. Дядя Гога незаметно тронул Тошку за плечо — что-то сейчас будет.

Гармонь снова вздохнула, а потом высоким, совсем волжским голосом завела песню, протяжную и, как показалось Тошке, полную тревоги и боли. Тумоша наклонил лицо к самым мехам, и Тошка даже не заметил, когда вплелся в песню мягкий голос его земляка. Он пел по-абхазски, и чувствовалось, что песня сложена им самим и поет он о себе и о том пути, который привел его сюда, в горы.

Песня была очень длинная. Иногда кто-нибудь из гостей Хабаджи начинал тихонько подпевать Тумоше. Тошка вслушивался в звуки непонятного ему языка, такого непохожего ни на какой другой язык. Ему почудилось, что он несколько раз уловил знакомое слово. Вернее, не слово, а фамилию:

— Да-дешкелья-ни… Дадешкельяни…

На следующее утро, улучив минуту, Тошка подошел к Тумоше. Тот стоял возле лошади и смазывал ей потертую холку какой-то густой, резко пахнувшеи мазью.

— Скажите, Тумоша Хабаджаевич…

Тот рассмеялся. Смеялся долго и от души. Тошке казалось что рыжие веснушки так и прыгают по его широкому лось, скуластому лицу.

— У нас не бывает отчества, — сказал он наконец. — Все и так знают, что я сын Хабаджи. В паспорте это можно написать, а говорить ни к чему. Зачем тратить лишнее слово? Меня зовут Тумоша, и все. Хорошее имя?

— Хорошее… Скажите, Тумоша, о чем вы вчера пели? Мне очень надо знать. Понимаете, очень.

— Понимаю, земляк… — Тумоша посмотрел на Тошку голубыми с желтинкой глазами. — Я расскажу. За мукой на мельницу ехать надо. Вместе поедем, хочешь? Я расскажу, пусть начальник тебя пустит…

Глава 6. О чем пел Тумоша

На кожаной подушке седла сидеть было удобно и мягко. Стремена Тумоша подтянул повыше, и Тошка упирался в них носками ботинок, как научил его Володя.

— Носок вверх, пятки вниз, вот так. А шенкелем направляй ход лошади, и будет высшая школа верховой езды.

Тошка не знал, что такое шенкель, но спросить при Тумоше постеснялся и только кивнул головой — ладно, мол, разберусь.

Лошади мягко ступали по низкой, густой траве. Маленький босой мальчик побежал вперед, скинул с рогулек жерди, заменявшие ворота.

— Аземляк! — крикнул он Тошке. — Аземляк, здравствуй!

Тумоша усмехнулся, погрозил мальчишке пальцем.

— В абхазском языке, — сказал он, — раньше не было слов школа, колхоз, трактор, магазин. Они сразу пришли, как большая отара. Нужные слова, надо было отворить им ворота, быстрее пустить к себе. И тогда решили — прибавлять впереди букву «а». Вот они и стали нашими словами: ашкола, аколхоз, атрактор. Потому маленький Абзаг и назвал тебя «аземляк». Слышал, наверное, как вчера говорили…

Въехали в лес. Он стоял безмолвный, весь просвеченный поднимающимся солнцем. Большие серые валуны, обросшие рыхлым зеленым мхом, преграждали путь, и тропа покорно делала крюк, обходила их стороной. Иногда поперек тропы лежали стволы упавших деревьев. Лошади осторожно переступали через них, высоко поднимая тонкие, мокрые от росы ноги.

Тумоша ехал впереди. Его массивные плечи, обтянутые старой гимнастеркой, чуть сутулились. Он рассказывал, не оборачиваясь, глядя прямо перед собой на молчащий лес, на выбитую копытами тропу, на мозолистые корни столетних буков, ровесников его приемного отца.

Рассказ Тумоши

Я почти совсем не помню тех мест, где родился. Помню деревья. Такие здесь не растут. Высокие деревья, с серебряными листьями. Они стояли на берегу Волги. Такой реки здесь тоже нет. Где для нее найдешь в горах столько ровного места? Она была совсем тихая, не то что наша Галидзга или Улыс. Текла, будто утреннюю песню про себя пела, а они кричат, как гуляки, которые много араки[21] пьют. Мне было лет восемь или девять, когда сильная жара все сожгла в нашем краю: и хлеб, и траву, и картошку. Отец пришел с фронта больной и старый, хотя ему было совсем немного лет. Война отнимает у человека молодость. Вместо нее оставляет шрамы, седые волосы и горечь в сердце. Отец воевал на Дону, на Украине, в Крыму воевал. Я его тоже почти не помню. Вот шинель помню. На ней впереди были красные такие, как застежки, поперек. Очень красивые. Еще запомнил: пустой дом досками забит, окон не видно — слепой дом. И крьша, как черные ребра, потому что всю солому сняли — в телегу сложили, лошадь кормить. Но лошадь не может долго есть солому, одну старую, гнилую солому. Бросили мы лошадь, бросили телегу, пешком пошли дальше. Много людей шло. Все говорили: Кавказ, Кавказ! Зимы там нет, работы много, еды много, люди незлые… Потом поезд нас вез, потом снова шли. Женщины падали, дети падали, некому было подобрать, некому было хоронить — все спешили уйти с земли, которая стала, как злой камень. Отец кашлял. Лица его не помню, помню, как кашлял. Сестра, Агаша, маленькая совсем была. Он ее на плечах нес. Шел высокий человек, шинель до земли и девочка на плечах. Это помню. Потом к морю пришли. Отец немного работал в порту, мать мешки шила. Однажды приехал комиссар Аршба, собрал митинг, сказал: «Советская власть выгнала князей и помещиков. В горах земли много пустует, руки к ней нужны. Кто землю понимает — пусть идет помогать, мешки каждый дурак шить может».

Мы пошли. Другие тоже. Человек пятьдесят, может, даже сто было. Вел нас проводник. Он шел, а лошадь его везла большой хурджин — такой мешок из ковра, в нем было много еды и араки. Шел быстро, а люди не могли быстро идти в гору — ноша тяжелая, дети, женщины ослабели совсем. Он пил араку, закусывал сыром и смеялся, глядя, как ползут по тропе люди. Тогда мой отец подошел к нему и сказал:

— Ты гад и контра! И когда мы опять увидим комиссара со станции, мы скажем, чтобы он шлепнул тебя.

Тот сначала схватился за нож, но потом струсил — много людей окружило его, и глаза у всех были тяжелые. Проводник отдал свой хлеб детям и пошел далыше. Бурчал что-то себе под нос, но шел.

На третий день он вывел нас на поляну, сказал:

— Ждите, я проверю, не снесла ли река мост.

Он оставил лошадь и ушел. А вернулся уже не один — за ним ехали люди в черных бурках, положив винтовки поперек седла. Это была банда князя Дадешкелиани.

Еще на станции все говорили:

— В горах бандиты. Князь Дадешкелиани — хозяин в горах. Никто ничего с ним сделать не может…

Но мы не боялись. Что у нас взять? У нас не было ни золота, ни хлеба, ни лошадей. Нищему бандит не страшен.

И вот теперь мы сами увидели «хозяина гор». Он ехал впереди отряда на темно-рыжем, почти красном, ахалтекинце. Лица его не помню, только усы. И еще лошадь. Красивая, я раньше таких не видел: шея крутая, сильная, высокая, уши, как две горсти торчком, и взгляд гордый, словно у человека. Красивая лошадь, дорогая. Проводник шел рядом с ним, держался за стремя.

— Вот, князь, эти голодранцы, — сказал он, показывая рукой в нашу сторону. — Эти голодные, вшивые посланцы комиссара Аршбы, чтоб глаза его не увидели солнца.

— Бог в помощь, господа путешественники. — усмехнулся князь. Он хорошо говорил по-русски, как барин. На нем была богатая черкеска, кинжал с позолоченной рукояткой и шашка, изогнутая, словно молодой месяц. Настоящая гурда,[22] ох и шашка!

— Значит Россию-матушку изволили разорить, — продолжал князь, — и к нам теперь подались, на даровые хлеба?

— Зачем даровые?.. Нам бы работы!.. Засуха сожрала все!.. Дети пухнут — стали говорить кругом, но князь вынул из кобуры маузер и выстрелил вверх.

— Молчать! Землицы чужой захотелось, сволочи?! Я вам покажу землицу! Марш назад! И доложите пославшему вас комиссарику, что князь Дадешкелиани повесит его на семафоре в самое ближайшее время. С-с-укиного сына такого!..

Он кричал, привстав на стременах. Усы его шевелились. За спиной князя замерло полсотни всадников в бурках. Они слушали его крик, не понимали, о чем кричит, сидели, уперев ложа винтовок в теплые шеи лошадей.

— Убирайтесь в свою Совдепию, если хотите остаться в живых! — продолжал кричать князь. — И другим закажите сюда дорогу. Здесь вам ни хлеба, ни крова не будет. — Он остановил взгляд на моем отце. На его шинели с такими красивыми красными застежками. — Что, товарищ, никак привелось в буденовцах ходить?

— Было, — сказал отец и сделал шаг вперед. Мать схватила его сзади за рукав — куда ты, мол. Но отец отвел ее руки. — Погоди, Катя, их высокоблагородие интересуются, как можно.

— Значит, было, говоришь?

— А как же.

— На колени, скотина!

— А вот этого не было. Не приучен, ваше высокоблагородие.

— Стань! Стань! — шепчет сзади мать. — Убьет ведь, супостат, убьет. Стань, бог с ним!..

— Он у них вроде комиссара, князь, — сказал проводник. — В хурджин мой залез, все отнял.

— Они привыкли отнимать, негодяи. Но мы вас быстро отучим от этого! На колени!

— Не кричи зря, господин князь! Коня попугаешь, конь у тебя хороший, нервенный. У Семен Михайловича, у Буденного, такой же вот был. Тоже княжеских кровей.

Не дослушал отца Дадешкелиани — выстрелил. Упал отец, словно кто его косой по ногам ударил.

— Повесьте его над тропой головой вниз, как вешают дохлых ворон на огороде, чтоб живых отпугивали. — Князь повернул коня, ударил его плеткой меж ушей. Метнулся конь, ринулись за ним всадники в бурках. Только двое остались да проводник — волю князя Дадешкелиани выполнять.

А мы пошли обратно, вниз, не зная, что будет с нами. По дороге мать заболела, идти совсем уже не могла. И нести некому — люди сами едва ноги передвигали, вконец от голода обессилели. Шли — на речках мельницы встречали. В них мука лежит свежая; пахнет так, что сердце сжимается. А как ее возьмешь — чужая! Да и за каждым валуном черные усы князя Дадешкелиани мерещатся.

Мать шла, на палку опиралась, ноги у нее опухли, в глазах темнеет. А люди вперед уходят. Подождут немного и опять идут. Никому не хочется пропадать. Так и отстали мы. Ночь наступила, дождь пошел. Легли мы вместе, сбились — мать, Агаша да я. Мать все встать хотела, назад идти, отца хоронить; потом затихла…

Утром нас Хабаджа подобрал. С мельницы ехал. Мать еще живая была, но без памяти совсем. Все просила:

— Сынок, подсоби встать. Пойдем, пойдем папаньку сымем, захороним…

Хабаджа взял нас. Под бурку спрятал, увез на свой хутор. И стал нам отцом. Три моих брата, сыновья Хабаджи, не пришли обратно с войны. Я вернулся; правда, хромаю, но все же вернулся. И теперь я единственный сын, опора его старости. И он любит моих детей, как своих кровных внуков, и они носят его имя…

А Тумоша… Это Тимофей, Тимоша, так звала меня когда-то мать. И Хабаджа сказал, что имя, которым называет ребенка мать, никто не может изменить. Пусть я буду Тумоша, это тоже красивое имя…

Тропа, вильнув, круто уходила вниз. Чтобы не сползти с седла, Тошка уперся руками в холку лошади. Все ближе и ближе веселый шум ручья, где-то там мельница.

— Вот, — сказал Тумоша, показывая на разбросанные у подножья громадного бука валуны. — Здесь нашел нас Хабаджа…

Тошка посмотрел на жесткую землю, усыпанную колючей кожурой буковых семян, на холодный пепел костра, на гладкий, словно выточенный из слоновой кости ствол векового дерева, и ему показалось, что он видит серое дождливое утро, расстрелянного красногвардейца в шинели с алыми шевронами на груди и голодных, озябших детей, которые, прижимаясь к умирающей матери, со страхом смотрят на незнакомого бородатого человека в черной лохматой бурке…

Глава 7. Отряд ищет барит

Горы казались Тошке бесконечными. Весь день идешь по ним все вверх и вверх, и сердце вот-вот выпрыгнет наружу. Идешь, пока не засветлеет впереди между деревьями — кажется, кончается подъем, вершина! Теперь начнется спуск. Только спуск! Каким приятным, веселым и легким кажется он после изнурительного подъема. Ноги сами бегут вниз. Час бегут, другой бегут. Когда же конец? Когда же начнется спокойный, неторопливый подъем? Коленки, как разболтанные шарниры — только что не стучат, а держать уже не держат. Когда же кончится этот ужасный спуск в какую-то бездну? Тропинка ожила и вьется, выскальзывая из-под подошв, которые успели, наверное, раскалиться добела. И рюкзак толкает все время в спину, гонит вниз. Вражина этот рюкзак! Стоит только с разбегу ухватиться за деревце, как он, не желая останавливаться, летит дальше, сам по себе соскакивая со спины, выворачивая плечи.

Нет, лучше уж подъем! Там хоть можно остановиться, перевести дух, поднести к сухим суконным губам холодное горлышко фляги. Не говоря уже о том, что если рядом идет ослица Манька, то можно подниматься, поочередно держась за ее хвост. Маньке это даже нравится.

— Ничего ей не нравится! — возражает Володя. — Просто она из упрямства. Тянут за хвост, значит, просят остановиться. Ну, она и прибавляет шагу.

Он был прав: стоило Маньку потянуть за хвост, как она сейчас же сдвигалась с места. А так можно было обломать об ее жирные бока все палки, она только шевелила ушами и презрительно морщила замшевый нос, показывая желтые зубы, будто была не ослица, а кавказская овчарка.

…День за днем шел по намеченным маршрутам маленький отряд геологов. На карте маршруты тянулись цветными пунктирами, уходя от хутора Хабаджи на все четыре стороны.

Все больше и больше становилось пунктиров. Цветная паутина постепенно оплетала коричневые размывы хребтов и ущелий, голубые жилки рек, зеленые пятна лесных массивов. А барит все никак не попадался.

На север и юг уходили карандашные линии маршрутов. По обе стороны, справа и слева, точки и цифры — номера взятых проб. Двадцатый номер, тридцатый, сотый уже, а барита все нет.

Пошли маршруты на запад и на восток. И снова точки и мелкие, как бисер, цифры: 105… 146… 157… 200!.. Двести проб взято, а о барите и разговора никакого нет.

Молча идет отряд дальше и дальше. То медленно ползет вверх, и Тошка чувствует, как сердце начинает выпрыгивать у него из груди, то спускается вниз, и Тошка несется, хватаясь руками за встречные деревья.

Впереди, как и полагается проводнику, шел Хабаджа. Время от времени в воздухе мелькала его цалда — серповидный топор на длинной рукоятке. Старик отбрасывал в сторону подрубленные под корень кусты, и идущая за ним Манька, задрав голову, важно проплывала по расчищенной тропинке, плавно покачивая вьюками.

Манькой ослицу назвал Володя. До Знакомства с ним у нее вообще не было никакого определенного имени.

— Э-э! — удивлялся Тумоша. — Ишак — не конь и не собака, зачем ему имя!

Володя не согласился с ним и назвал ослицу Манькой. Она совершенно равнодушно отнеслась к этому и по-прежнему лучше всего реагировала на палку. Это была ленивая и упрямая ослица с неуживчивым характером. Ладить с ней умел только Хабаджа. Его она побаивалась и беспрекословно выполняла все приказания, не дожидаясь, пока их подтвердят ударом сухой ветки. Но как только недоуздок оказывался в руках у Тошки или Володи, Манька останавливалась, подгибала передние ноги и опускалась на колени. Постояв немного в такой неудобной позе, она валилась набок и, глубоко вздохнув, лениво закрывала глаза. Никакие крики, пинки, уговоры и угрозы не производили на нес ни малейшего впечатления. Маньку развьючивали и с проклятиями поднимали на ноги. Опустив длинные мягкие уши, она терпеливо ждала, пока заново закрепят вьюки, потом обводила всех долгим пристальным взглядом и как подрубленная падала на колени.

Приходилось ждать возвращения Хабаджи. Как только он появлялся, коварная ослица немедленно поднималась и начинала с невинным видом пощипывать травку. Она нагло делала вид, что ничего особенного не случилось, вот просто, мол, остановилась на минутку передохнуть, и только.

Ездить верхом на Маньке тоже никому не удавалось. Она обычно повторяла свой излюбленный прием: валилась набок, пытаясь при этом придавить ногу неудачливому всаднику. Володя пробовал применить методы Дурова.

— Лакомства, ласка, терпение и умелый подход, — рассуждал он, вытаскивая из рюкзака пачку пиленого сахара, — делают с животными просто чудеса. Возьмите, к примеру, как работают Дуровы, или, скажем, Борис Эдер, или Бугримова.

Но то, что покоряло львов и тигров, на Маньку не действовало. Она съела горсть сахару, с довольным видом шевельнула ушами, когда Володя потер ей ладонью храп, но как только он сделал попытку взгромоздиться в седло, Манька немедленно подогнула колени и рухнула набок.

Все засмеялись.

— Это дрянь, а не ослица! — сказал Володя, отряхивая брюки. — Она с детства испорчена неправильным воспитанием, а вы хотите, чтобы я за час сделал из нее циркового скакуна. Попробуйте сами! Желающие будут?

Но желающих не нашлось, и Манька продолжала жить невоспитанной.

…В обязанности Тошки входила упаковка и нумерация проб. Ираклий Самсонович любил порядок и точность. Каждый отбитый кусок породы или вырубленную зубилом горсть грунта бережно заворачивали в плотную бумагу или ссыпали в мешочек. Ставили номер, записывали в блокнот. Образец пробы ложился к десяткам других таких же образцов, рюкзаки становились тяжелыми, а о барите все не было ни слуху ни духу. Он лежал где-то здесь, может, совсем рядом, а может, и по ту сторону синего частокола гор. Лежал тяжелый минерал барит, такой нужный людям. Из него можно сделать краску, прочную, белую как снег, и покрасить ею стальные коробки теплоходов. Эту краску не возьмет ни соленая морская вода, ни сырой морской ветер. Барит нужен и тем, кто делает бумагу, и тем, кто делает резину. А здесь, в горах, он просто лежит себе без дела под колючей «дресвой[23]», под скользкой холодной глиной, под галькой, спрессованной доисторическим ледником, тем самым, что разбросал по горам гладкие крутолобые валуны-морены…

Да, горы казались бескрайними. За ущельем — ущелье, за хребтом — хребет, как здесь угадаешь, где прячется тяжелый шпат — барит. Тошка начал сомневаться в том, что это удастся сделать даже самому «королю поиска» Ираклию Самсоновичу. Однако ни он, ни дядя Гога в панику не впадали; продолжали себе спокойно обшаривать ущелье за ущельем, склон за склоном.

— Ну, ладно! — сказал как-то утром Ираклий Самсонович. — Два дня передышки. А потом уже двинем к истокам Улыса. Не там ли развяжется узелок?

— Мне тоже кажется, что там, — согласился дядя Гога.

— Темнят, как иллюзионисты, — заметил Володя. — Знаешь, этак, для вида крутят у тебя под носом пустой рукой и одновременно засовывают в твой же карман жареную ставридку…

Два свободных дня! Тошка впервые в жизни почувствовал, что это за чудесная штука — два выходных, притом подряд и к тому же заработанных собственным горбом. А горб давал себя знать: по ночам Тошке казалось, будто он и спит с рюкзаком, в котором, по меньшей мере, целая сотня образцов.

Два свободных дня! Ираклий Самсонович и дядя Гога засядут за свои карты, будут перебирать паутинки маршрутов и тянуть новые, чтобы запутать, наконец, в них белые жилы барита.

— А на нас Хабаджа имеет виды, — сказал Тошке Володя. — Ходит с таким таинственным лицом, точно сам собирается на поиски месторождения.

Но Хабаджа и не думал браться за чужое дело. Он подозвал Тошку и Володю.

— Амш — медведь, пух-пух! — Хабаджа сделал вид, что стреляет из ружья. — Ночью темно-темно, пойдем.

Володя тут же зарядил разрывными пулями десяток патронов, и, дождавшись заката, они пошли по заросшей тропинке, в глубь леса, туда, где у Хабаджи было засеяно небольшое кукурузное поле и огород.

Старик легким пружинистым шагом шел впереди, закинув руки за висящее на спине кремневое ружье.

— Зачем он с кремневкой? — шепотом спросил Володю Тошка. — Ведь дядя Гога подарил ему мировую двустволку, новенькую. А у этой всего один ствол. Ее еще покуда перезарядишь!..

— Чихал он из оркестра на второй ствол. — Володя с уважением поглядел на прямую спину проводника, — Старик врежет из кремневки один раз и в точку. Пули видел? Как голубиное яйцо, слона повалят. И летят они метров на полтораста. А с двустволкой он только по тетереву станет ходить или на горных индеек, ради развлечения.

Когда пришли на поле, Хабаджа огляделся вокруг и с ожесточением плюнул. Двухметровая кукуруза была местами повалена и истоптана. Неизвестный злоумышленник проложил в густом лесу кукурузных стеблей целые коридоры.

— Тц-тц-тц! — сокрушенно качал головой Хабаджа. — Амш ходил, мало кушал, много портил.

— Да, некультурно, — согласился Володя.

Хабаджа обошел все поле и, внимательно осмотрев следы, позвал Володю.

— В яму садись, смотри. — Хабаджа двумя руками прочертил в воздухе сектор. — Я, Тошка — там. — Он показал на противоположный конец поля. — Курить нет! Хр-хр, — закрыв глаза, Хабаджа захрапел, как Ираклий Самсонович, — тоже нет!

Перейдя поле, Тошка и Хабаджа спрыгнули в глубокую яму, замаскированную сухими ветками.

Темнота медленно выползала из леса. Над самыми метелками кукурузных стеблей бесшумно пролетел козодой. Далеко в чаще попискивали засыпающие птицы, возились на ветвях, сонно переругивались. Потемневшую лазурь неба прожгли огоньки первых звезд…

Потом прилетел ветер. Может, даже южный. Тошка понюхал его. Он пах сырым мхом, речной глиной и немного табачным дымом. Видно, нарушив запрет Хабаджи, Володя все же курил в своей яме.

Да, запах у горного ветра был совсем другой, непохожий на запах того, что дул над волнорезом. У горных ветров дела другие, и, наверное, другие истории могут они принести из далеких, мрачных ущелий, в которых пряталась когда-то неуловимая банда князя Дадешкелиани.

Тошка зажмурил глаза. Он всегда делал так, чтобы представить себе все рассказанное кем-то или выдуманное им самим. Когда зажмуришь глаза, то герои услышанных историй оживают, начинаешь видеть их походку, жесты, краски их костюмов, слышать голоса, шаги, свист ветра и резкие хлопки выстрелов…

— Доброй охоты тебе, мой друг, шкипер Топольков, доброй охоты!.. Помню, как-то тоже, во время вынужденной стоянки в Вальпараисо, я оставил свой клипер и отправился в горы поохотиться на диких коз…

— Вы были в Вальпараисо, капитан Штормштиль? Правда, это чудесный город? Он стоит на сорока холмах… Мне рассказывал о нем боцман Ерго. У него в Вальпараисо было так много добрых друзей. У него и у капитана Борисова. Так много…

— Я в Вальпараисо не ходил. До Пирея ходил. Это в Греции — Пирей. Я встретил там девушку по имени Ники. Я увез ее с собой. И назвал ее именем свою фелюгу. Быструю, как крохаль, фелюгу «Ники»…

— Это вы, Дурмишхан? Наверное, таким в молодости был Хабаджа. Высоким, чернобровым и бесстрашным. И до конца верным в дружбе. Я почти ничего о нем не знаю. Но ведь он прожил девяносто семь лет! Как много интересного можно услышать о нем. Ведь это шашка князя Дадешкелиани висит у него на стене. Изогнутая, будто молодой месяц, отличная шашка, настоящая гурда. Мы с Володей видели. Володя — это мой друг, Дурмишхан. Он мне все рассказывает, все. Когда друг — тогда не бывает тайн, так ведь? Вот он и рассказывает…

— Девушка ловкая и цепкая, точно рысь, летает под самым куполом цирка в блестящем, как звездная ночь, трико. Трапеции качаются маятниками, сыплется дробь барабана, и я ловлю ее, Светку, за тонкие запястья. И мне вправду кажется, что я птица. Большая, сильная птица, которая живет триста лет…

Ветер стихает, ложится на землю, будто хочет услышать стук далеких копыт. Но земля молчит, дорог здесь нет, а по узким кремнистым тропам неслышно ступает мягкими, как сон, лапами узкомордый кавказский медведь.

Тошка сидел в яме, прижавшись плечом к колючей черкеске Хабаджи; старик, положив ружье на рогульку, прильнул лицом к круглому прикладу, выточенному из грушевого корня. По кисточке его башлыка, который был уложен вокруг головы на манер чалмы, ползла большая зеленая гусеница. Тошка внимательно следил за ее движениями. Вот гусеница доползла до самого края и свернулась в шарик. Оторвавшись, она с гудением полетела прямо на Тошку. Э, да это не гусеница, а пчела, она жужжит, летая вокруг Тошкиных рук, пытается сесть ему на пальцы. Пальцы у Тошки липкие, он держит в руках большой кусок сотового меда и испуганно отмахивается от пчелы.

— Не маши лапками, Антонио! — смеется появившийся из темноты дядя Гога. — Она не ужалит. Я же тебе говорил — абхазские пчелы удивительно незлобивые, они почти не кусаются. Их только не надо обижать. Смотри!

Дядя Гога вытягивает руку, словно хочет показать фокус с орехами, и пчела начинает деловито ползать по ней, собирая налипший на пальцы мед.

Но вот она взлетела и вдруг стала быстро расти, превращаясь в бесформенный мягкий ком. Ком катится по кукурузному полю, ломает стебли, урчит и рявкает. Дяди Гогино лицо расплывается, и на его месте возникает тонкое, сухое, будто выточенное из тиса, лицо Хабаджи. Острый нос с горбинкой, насупленные седые брови и добрые глаза с лучами морщинок, убегающих к вискам. Хабаджа крепкими же. птоватыми зубами закусывает кончик усов и, цыкнув языком, говорит голосом Володи:

— Амш, нехорошо! Некультурно!

Бесформенный ком надвигается на Хабаджу, пухнет, раздувается и вдруг лопается с ужасающим грохотом.

Тошка рывком вскинул голову. Испуганно озираясь, схватил лежащий в ногах никелированный топорик, купленный мамой в магазине спорттоваров перед самым его отъездом.

Темные деревья, окружавшие поляну, шелестели разбуженной листвой; над ямой стелился сизый вонючий дым.

Хабаджа, отбросив кремневку, легко выскочил из ямы и, зажав в далеко отставленной руке большой широкий кинжал, побежал в темноту, гортанно крича и подвывая.

Навстречу ему, падая и чертыхаясь, бежал с фонарем Володя. Они остановились у бурой глыбы, лежавшей посредине поля.

— Здоровый, черт! — завистливо вздохнул Володя. — Пудов на пятнадцать будет.

Протирая глаза, Тошка медленно подошел к ним, все еще сжимая в руке свой топорик. Громадный медведь, подмяв под себя изломанные стебли кукурузы, неподвижно лежал, уперевшись острой мордой в исцарапанную когтями сырую землю. С оскаленных клыков медведя стекали капельки черной крови. Тошка посмотрел на Хабаджу. По вязаной кисточке его башлыка ползла испуганная светом фонаря большая зеленая гусеница.

Глава 8. Младший коллектор А.Топольков

— Держи ровнее совок! Все мимо сыплется! — Володя вытер рукавом взмокший лоб, посмотрел на кончик зубила. — Подточить бы надо…

Тошка, согнувшись в три погибели, прижимал к склону фанерный совок конструкции Костерро-четвертого. Они брали очередную пробу: Володя рубил зубилом борозду в склоне горы, а Тошка держал совок, в который сыпалась вырубленная порода. Пользоваться совком предложил Володя; до этого шел в дело обычный кусок брезента.

— Нужно быть творческой личностью, — сказал Тошке Володя и смастерил из фанерного ящика совок, который и стал основным рабочим инструментом младшего коллектора Тополькова.

Работа была несложной, но довольно нудной. Тошка так и сказал об этом Володе.

— Значит, не вышел бы из тебя цирковой артист, хоть ты и Антонио. — Володя размахнулся и ударил кувалдой по расплющенному оголовку зубила.

Тошка не собирался становиться цирковым артистом, но все же обиделся.

— Это почему?

— Нудной работы боишься. Жаль, нет где-нибудь здесь у Хабаджи цирка. Хоть самого завалящего. Я бы повел тебя показать, как по двести раз кряду повторяют одно и то же движение, один и тот же жест, чтобы добиться легкости, непринужденности, точности, автоматизма… Чтоб не ляпаться на край сетки и не рубить потом из-за этого пробы в горах Апсны, Страны Души…

Тошка смотрел на Володю снизу вверх, на его разгоряченное, влажное от пота лицо, на прикушенную губу и вспоминал свой разговор с дядей Гогой.

— Почему ты говоришь: он вряд ли вернется в цирк? — недоумевал Тошка. — Что он, хромой, как Тумоша? Он так крутит сальто и жмет стойки, что будь здоров!

— Этого мало, Антонио, мало… Есть у человека такой хитрый аппарат — называется вестибулярный. — Дядя Гога потрогал пальцем у Тошки за ухом. — Вот здесь он, во внутреннем ухе. Его дело определять положение человеческого тела в пространстве направлять его движение. Сложная штука. И необходимая. Особенно для воздушного гимнаста. Ты знаешь, что означает в переводе сальто-мортале?. Прыжок смерти. И если поврежден вестибулярный аппарат, то каждый такой прыжок может окончиться гибелью. Когда это не просто сальто на пляже, а сальто под цирковым куполом. Понял, в чем дело, друг Антонио.

— А у него… что, этот… вестибулярный…

— Да… После того как Володя неудачно упал в сетку. Полностью восстановить деятельность этого аппарата очень трудно, почти невозможно. В обычной жизни все будет, конечно, в порядке, а вот в перекрестном лучше не летать. Птицей ему, скорее всего, уже не придется быть. Этакая печальная история.

— Но он может пойти коверным! Или на конюшню. Зачем там вестибулярный аппарат? — не сдавался Тошка.

— Может… Может. Но, видишь ли, есть на земле профессии, которые берут человека в плен. Полностью, на весь его век. И просто состоять при этих профессиях, быть около них, смотреть, но не участвовать — нельзя, невозможно. Это во сто крат больнее, труднее, чем резко порвать, уйти, найти себе новое дело. — Дядя Гога помолчал, потом, видя, что Тошка продолжает упорствовать, добавил: — Можно ведь не ходить на маршруты, не жить в палатке, не таскать рюкзаки с образцами и все равно оставаться геологом.

— Как это?

— Да очень просто. Сидеть себе в управлении и заниматься обработкой чужих материалов. Помогать в обобщении собранных данных. Тоже нужное дело. И не надо будет есть пальцами мамалыгу. И хоть каждый день ходи в парикмахерскую. Но я бы чувствовал себя в подобном случае лишь находящимся при геологии, не больше. Вот и Володя. Я его знаю — он не согласится на половинку…

Тошка часто вспоминал этот разговор с дядей Гогой. Профессия, которая берет тебя в плен навсегда и без остатка! До сих пор он знал одну такую — профессию моряка. Оказывается, и геологи тоже тоскуют, если их руки не касаются нагретых солнцем или холодных от утренней росы камней.

А цирковые артисты — когда нет у них под ногами упругих опилок, а над головой — стеклянного неба, украшенного горящими звездами софитов. Они тогда, как моряки, которые сошли на берег и все оглядываются, оглядываются — видно ли еще взъерошенное ветром море и белые крылья улетающих за горизонт парусов.

Тошка вспомнил капитана порта, усатого и красноносого, в фуражке с громадным крабом. Он тоже, выходит, был только «при море» и не зря однажды жаловался Тошкиному отцу:

— Ну, какой я капитан? Одно название. Лучше б уж назвали директор порта или там заведующий… Капитан! Само слово чего стоит! И я был капитаном. Ходил во все порты мира, дважды тонул. Это была жизнь! А сейчас я ругаюсь с капитанами, штрафую капитанов, а сам лопаюсь от зависти к ним, разнеси меня торнадо на все тридцать два румба!..

— Ты будешь держать совок, как положено добросовестному младшему коллектору? — Володя сердито посмотрел на Тошку сверху вниз. — Как тюкну сейчас зубилом по лбу!

Он снова взгрызся в породу своим немудреным инструментом. Колкие, серые крошки полетели в совок.

— И чего мы потеем с этими пробами? — ворчал Тошка, прижимая животом ручку совка. — Все равно их выбросят, если мы найдем барит.

— Не выбросят.

— Выбросят. Кому они будут нужны, если барит уже найден! Что по ним тогда искать?

— По ним составят представление о геологическом строении района. На наше место придут разведчики, нароют шурфов, канав, точно определят мощность месторождения и где они там, под землей, пласты эти. А потом уж появятся эксплуатационники и начнут разработку, и пойдет барит вниз, к станции и дальше — куда надо.

— Ишь ты, как разузнал все! Не хуже Ираклия Самсоновича объясняешь.

— А ты думал! Я мужик въедливый, люблю, чтоб полная ясность имелась. А иначе и вправду нудно долбить эту черовтову гору. — Володя в последний раз стукнул кувалдой по зубилу, потом выскреб из бороздки оставшиеся крошки. Ну, как, веселее стало держать совок, когда узнал что к чему?

— Веселее. Прямо со смеху помереть можно.

— Ладно, следующую борозду рубишь ты, а я держу свой крошкособиратель.

Рубить следующую борозду не пришлось. Сверху, где работал дядя Гога, донеслось дребезжащее звяканье.

— Шабашьте, гражданы негры! Шабашьте-е! — кричал дядя Гога, гремя ложкой в пустом котелке. — Наступает благословенный час обеда! Все едят, никто не работает! А-ла ла-ла-ла! Шабаш!..

Тошка высыпал в бязевый мешочек содержимое совка, помусолив огрызок химического карандаша, поставил номер. Теперь можно было отправляться за дровами, что тоже входило в Тошкины служебные обязанности.

Интересные это слова — служебные обязанности. Это значит — хочешь не хочешь, а делай. Это тебе не уроки, которые, в крайнем случае, можно и не выучить. Здесь, если не сделаешь — товарищей подведешь или заставишь их за себя работать. Вот так. Надо собирать дрова…

Когда он с охапкой сухого плавника подошел к месту бивака, дядя Гога, засучив рукава, уже нанизывал на шампуры куски ярко-красного мяса. Шампуры, вырезанные из прутьев орешника, были длинные и острые, как шпаги мушкетеров.

— Шашлык из медвежьего мяса по сравнению с бараньим или там свиным шашлыком, — разглагольствовал дядя Гога, — все равно, что шапито по сравнению с каменным цирком. Вроде каменный и лучше, и красивее, а нет того особого, как говорят французы, шарма, очарования, что ли, которое присуще старым провинциальным циркам с брезентовым куполом.

— В шапито теснота, — не согласился Володя. — И сквозняки, как в трубе. Шапито свое отжили.

— Жаль, жаль, что отжили… — Дядя Гога взялся за новый шампур. — Я это к тому, что придет время, и отживет наш добрый геологический молоток. И младшие коллекторы не будут больше потеть с фанерным совком системы Костерро-четвертого. Просто уважаемый Ираклий Самсонович и, скажем, я усядемся в специальный геликоптер и полетим над горами и долами, посылая вниз какие-нибудь невидимые лучи. — Дядя Гога воткнул в землю шампур. — Вот так — вертикально, вниз. И перед нами на экране начнут плясать всякие спирали и синусоиды, и по ним мы будем как дважды два — четыре знать, где залегает барит, где молибден, где медь, где никель и вообще все что хотите. Мы будем одеты в белые сорочки с галстуками, на обед нам подадут котлетки по-киевски и никакого чеснока. Ни зубчика! А молотки и зубила будут лежать под стеклом в музее истории геологии.

— А медведи — жить в зоопарках, — добавил Ираклий Самсонович. — Под охраной сторожей.

— Прогресс, конечно, но все же геологический молоток — это вам не синусоида на экране. — Дядя Гога понюхал последний кусочек мяса, одобрительно покачал головой и надел его на шампур. — Геологическим молотком я простукиваю землю вслепую, как врач. Просвечивать же ее словно рентгеном — это уже нечестная игра, так каждый найдет что угодно… Впрочем, геофизики думают по-другому, а я человек отсталых взглядов, я из азартного племени романтиков, охотников и шашлычников. Ну, как там угли, Володя?

— Хороши угли! Мамонта зажарить можно…

Тошка сидел у самого костра, смотрел, как дядя Гога крутит над углями прихваченные жаром шашлыки. Угли сердито фыркали и неожиданно вдруг вспыхивали синеватыми языками пламени, Мясо тут же начинало шипеть, корежиться и истекать жирными мутными слезами. Но дядя Гога моментально восстанавливал порядок. Он брызгал на угли уксусной водой, и они сразу испуганно бледнели, покрывались серым пепельным налетом.

Жидкий сиреневый дымок стелился над самой землей. Он был пропитан пряным шашлычным чадом. Володя не выдержал, лег у костра, втянул в себя острый мясной дух и жалобно простонал.

— Я сейчас умру от голода…

— Не умрешь. — Дядя Гога потыкал кончиком ножа в крайние кусочки. — Задняя нога — лучшая часть для этого первобытного блюда. И промариновалась к тому же хорошо.

— Я сейчас умру от голода!

— А я говорю — не умрешь. Грех умирать, не отведав такого шашлыка. — Дядя Гога не спеша достал из рюкзака каравай хлеба. — Как вы думаете, Ираклий Самсонович, стоит ли нам сегодня возвращаться на базу? Может, заночуем здесь, а завтра дойдем до конца ущелья?

— Я сейчас умру от голода!!!

— Кажется, и вправду умирает… Ну, раз так — за стол, которого нет! Вперед, шашлыкоеды!

Огонь костра то взлетал вверх, врезаясь в темноту острыми клиньями алых языков, то стлался понизу, слизывая с земли сухую траву, то начинал извиваться и плясать, как краснокожий жрец, прищелкивая, подвывая, фукая в стороны сверкающими искрами.

Было хорошо сидеть возле него, всматриваться в гудящую, отливающую синевой сердцевину, где, дрожа, поднимаются раскаленные пурпуровые замки, скалят зубы красноголовые драконы, плывут объятые пламенем корабли. Потом все это с треском обрушивается, выметывая в ночное небо стаю перепуганных светляков. Подхваченные горячим потоком, они стремительно уносятся к самым звездам, царапая густой черный воздух. И там, наверху, гаснут и медленно возвращаются на землю. Никто уже не видит, как они бесшумно падают мягкими хлопьями сажи на листву, на траву, на воду, на плечи сидящих у костра людей.

А люди, когда они сидят вокруг костра, любят слушать и говорить. Костер развязывает языки. У него рыжая веселая душа, такая же рыжая, как волосы на Володиной голове.

— Вы помните песню, которую пел Тумоша в день нашего приезда? — спросил Ираклий Самсонович. — Интересная песня. Если можно так выразиться — песня-автобиография.

— Да, — согласился дядя Гога. — Я тоже кое-что уловил из нее. Любопытно, очень любопытно.

— Любопытно то, что здесь, оказывается, в двадцать втором году уже действовала банда князя Дадешкелиани. А помните, я вам рассказывал о встрече с ним на Псху? Ведь это было в тридцать третьем, спустя одиннадцать лет!

— Неужели он безнаказанно болтался здесь все эти годы?

— Нет, конечно. Как только прижимали банду, он ее распускал, а сам — за рубеж, как в воду. Потом опять всплывал. А на Псху тогда нам туго пришлось, очень туго…

Рассказ Ираклия Самсоновича

Был я в ту пору еще студентом. Работали мы летом тридцать третьего года на северном склоне Бзыбского хребта. Высота под три тысячи метров подпирает, условия, мягко говоря, неважные. Но зато работа преинтереснейшая и к тому же самостоятельная. Делали мы съемку. Я чувствовал себя бывалым горным волком — к тому времени мне привелось уже поработать в нескольких изыскательских отрядах: на Дзроше, в Сванетии и опять в Абхазии, на Дзышре.

Картами нас снабдили старыми, еще дореволюционными, район был мало изучен, карты эти врали на каждом шагу. По ходу съемки мы уточняли их; работа велась второй год, и довольно большое количество планшетов было уже приведено в божеский вид.

Попался мне в то лето кипрегель[24] французской марки, почти новенький. К нему инструкция. На французском языке. Надо прямо сказать, что в ту пору иностранные языки изучали мы не шибко старательно. И все мои познания во французском ограничивались двумя-тремя словами. Сами понимаете, этого было явно недостаточно для ознакомления с инструкцией.

Но кипрегель есть кипрегель, и пока он работал честно и точно, никакой потребности в инструкции не возникало. В топографии мы разбирались неплохо, может, даже получше, чем в геологии, и работа у нас шла споро.

Обливаясь потом, таскали мы с точки на точку мензулу[25] и старый заплатанный зонт.

Но однажды все-таки закапризничал мой кипрегель, что-то в нем, не помню уже, заело. Собрались мы, три практиканта, на консилиум и тут вспомнили про инструкцию. И так мы ее и этак — ничего понять не можем, хоть плачь! Провозились все утро.

Тут, смотрим, мимо пастухи гонят отару овец. Трое на редкость мрачного вида пастухов. И отара-то всего голов двадцать, маловато для троих таких молодцов. Остановились, потом подошли. Нам было не до них, кивнули им головой и вновь за кипрегель.

Тот из пастухов, который казался постарше, сухолицый, с серебристыми, аккуратно подбритыми усами, поняв, что мы бьемся впустую, протянул руку к инструкции.

— Зачем? — не понял я его.

— Дай посмотреть, начальник.

— Чего там смотреть? Это неинтересно.

— Неинтересно, когда не понимаешь. — Он полистал книжку и вдруг начал читать ее вслух. По-французски! Ошеломленные, мы стояли возле мензулы, открыв рты. А он читал. Главу «Возможные неисправности и их удаление в полевых условиях». И прямо с листа переводил нам. Это было нечто похожее на странный, пугающий своей нелепостью сон. Два других пастуха стояли неподвижно, с тем же мрачным выражением лиц. Чувствовалось, что они ничего не понимают не только по-французски, но и по-русски. Овцы сбились в кучу у их ног.

— Теперь вам все ясно? — спросил пастух, кончив читать инструкцию.

— Нет, не все.

— Что вы еще хотите уразуметь?

— Откуда вы знаете французский?

— Разве вы ничего не слыхали о князе Дадешкелиани? — спросил пастух, надменно приподняв бровь.

Мы слыхали. Банда князя скрывалась в труднодоступных районах, пользовалась полной поддержкой местных кулаков, из их рядов черпала пополнение и на их хуторах бесследно исчезала, словно растворялась в тумане.

Как только в горы пришла первая весть о начале коллективизации, так и появился Дадешкелиани. Падали на землю убитые активисты, горели хутора, разорялись мельницы, пасеки, стада. В горы вместе с ним пришел страх.

— В колхоз вступать? Нет! Я не хочу ссориться с Дадешкелиани. Вы, начальники, далеко, а этот бандит всегда рядом.

Несколько раз банду, как волчью стаю, обкладывали красноармейские отряды, но она в последнюю минуту все же уходила. Таинственно, точно призраки, исчезали в горах люди в черных бурках, люди Дадешкелиани.

И снова падали срезанные пулями секретари комсомольских ячеек, горели плетеные амбары с кукурузой, пропадали отары овец.

— Он уходит под землю, этот проклятый князь! Он продал душу черту! — шептались крестьяне.

А старые охотники и проводники, десятки лет бродившие в горах и знавшие каждую турью тропу, каждую пихту и каждое беличье дупло на ней, говорили так:

— Да, он уходит под землю. Это верно. В пещеры. Уходит в одном месте, а выходит в другом. И оно далеко от первого. Его еще ищут на Бзыби, а он уже поит коней в верховьях Гумисты.

И вот этот самый Дадешкелиани, кулацкий князь, стоял перед нами и с видимым удовольствием читал вслух французскую инструкцию по ремонту кипрегеля.

Инструкцию мы усвоили, как говорится, со слов. Кипрегель починили и съемку продолжали. Но с тех пор все время чувствовали на себе чей-то неотступно следящий взгляд. Он прятался под густыми бровями кулака Цвижбы, сдавшего нам под базу один из своих домов. И в оглядке встречного охотника, больше похожего на обычного горного бандита. А вскоре опять появился и сам князь. На этот раз он не был замаскирован под пастуха.

— Как продвигаются дела, молодые люди? — спросил он.

— Ничего, спасибо…

— Когда думаете, завершить работу?

— В конце месяца.

— Чудесно. Так вот, если кто-нибудь из вас до этого времени решит спуститься к морю, то не дойдет до него и в горы обратно не вернется. Он сгинет по дороге. Я не хотел бы этого, потому что мы с вами интеллигенты и должны суметь договориться, как это принято меж порядочных людей.

— О чем договориться?

— Мне нужны ваши карты. Уточненные, разумеется. Они могут пригодиться моим друзьям. У нас на Кавказе принято доставлять друзьям удовольствие. Итак, в вашем распоряжении еще полторы недели до полного завершения работ. Напишите записку своему начальству, что у вас все в порядке и что вы спуститесь к морю на главную вашу базу только по окончании съемки.

— Но кто же в таком случае передаст эту записку?

— Младший Цвижба. Он знает дорогу, не беспокойтесь, доставит письмо в срок и кому нужно.

Делать было нечего, пришлось писать. С этого дня мы стали фактическими пленниками князя Дадешкелиани. Как окаянные работали с зари и до зари, и кипрегель наш больше не ломался. Я думаю, что даже если б он и сломался, князь еще раз помог бы починить его.

К концу месяца мы закончили работу, перенесли все уточнения на планшеты и передали их Дадешкелиани.

— Я понимаю, молодые люди, ваше положение, — любезно сказал нам на прощанье князь. — Карты эти крупного масштаба и, таким образом, содержат элементы военной, так сказать, тайны. У вас могут быть неприятности. Мне не хотелось бы подвергать им таких милых и сговорчивых молодых людей. Вот расписка. В ней сказано, что я вынудил вас к подчинению силой. — Дадешкелиани вынул из кармана заготовленный лист бумаги, расписался внизу и придавил подпись печатью, вырезанной на его перстне.

Мы спустились к морю. Во вьюках у нас был экспедиционный скарб, кукурузная мука, долбленые туески с медом, орехи. Время стояло голодное, и мы запаслись кое-чем у сразу подобревшего к нам Цвижбы. Ну, а князь Дадешкелиани наверняка в это время спешил в противоположном направлении, чтобы порадовать нашими картами друзей. Он отлично знал французский язык, этот князь, но ни черта не понимал в топографии. Пока мы трудились на точках с кипрегелями и мензулами, один из нас, а именно Сережа Дубовец — был такой шутник — уточнял второй комплект наших планшетов. Фантазия у него была богатейшая, графические способности тоже. Чего он только не наизображал на этих планшетах, каких чудес не натворил с реками, горизонталями, высотами и градусной сеткой. В общем, после его «уточнений» ни ходить, ни стрелять по этим картам я бы никому не рекомендовал. Кроме, разумеется, друзей благородного князя Дадешкелиани.

— Куда же делся этот князь? — Тошка невольно оглянулся на темный, глухо шумящий лес. — Что ж он, до сих пор бродит в горах, то появляясь, то исчезая? А почему тогда его шашка висит в доме Хабаджи?

— Костер гаснет, — ответил Ираклий Самсонович, — а это значит, что он устал и хочет спать. Нет, Дадешкелиани давно уже не бродит в горах. И вообще по земле. А шашка… Ну, об этом в другой раз. Это пожалуй, уже не моя тема, а Георгия Александровича. Так, что ли, Георгий Александрович?

— Моя так моя, — согласился дядя Гога. — Но этот костер и вправду уже гаснет, а значит, до следующего костра…

Глава 9. Сальто-мортале — прыжок смерти

Почтальона ждали долго. Он должен был приехать еще утром.

— Приедет, — говорил Тумоша. — Хороший почтальон, араки не пьет. Раньше другой был. Тот много пил…

Почтальоном оказалась девушка. Она спрыгнула с лошади, бросила поводья маленькому Абзагу.

— Амшибзия! — крикнула девушка-почтальон. — Здравствуйте! — Она принялась распаковывать вьюк. В нем были журналы, газеты, письма. — Кто здесь геологи?

— Мы здесь геологи, — ответил ей дядя Гога.

Вам полпуда разной бумаги. Только расписаться надо. Вот здесь… И здесь… И тут тоже…

Тц-тц-тц… — покачал головой Хабаджа. Ему казалось, что девушка слишком громко кричит и слишком часто смеется. И потом она в галифе. Старый почтарь был, конечно, пьяница и не раз терял в горах свои вьюки вместе с лошадью. Но все же он был мужчина. Он заходил в дом как гость, ел, пил, жил два-три дня и потом уже трогался в путь, к дальним хуторам. А эта даже мамалыги не дождется. Подарит Абзагу свистульку, прыгнет на коня — и за ворота.

— Почта любит спешить, дедушка Хабаджа!

Зубы, как зерна белой кукурузы, волосы тоже, будто с молодого початка их ободрали и опять-таки — в галифе. А здесь внуки взрослые. Глаз с нее не сводят.

— Эге-ге-гей! — Конь почтальона с места брал крупной рысью.

Абзаг откидывал жерди ворот и пронзительно верещал свистулькой.

— Бывайте здоровы! На обратном пути заеду, готовьте письма! Эге-ге-гей!..

Ай, девка! Что за девка. Тц-тц-тц… Зачем они залетают, такие, в этот край тихих, пугливых женщин?

— Чего глаза пораскрывали, бездельники? — кричит на внуков Хабаджа. — Только и смотреть вам на ее галифе! А ну, где моя палка?..

Писем было много. От геологического начальства и из дому. Хабадже — от старого его приятеля товарища Аршбы. Он теперь большой человек, персональный пенсионер, в Сухуми живет. Тошке — письма от мамы. Сразу три письма.

Много было писем. Не было только письма для Володи Кукушкина. Он долго ждал, пока перебирали толстую пачку. Ничего не дождавшись, ушел в самый дальний угол двора, лег на траву. К нему тут же подбежал неугомонный Абзаг, посвистел в свистульку, потом дернул за рукав.

— Сделай шартали-мортали.

Но Володе не хотелось прыгать и дурачиться. Он потрепал Абзага по лохматой голове и закрыл глаза.

А Тошка писал ответ маме. На все три письма сразу. Ему не писалось. Он, мучаясь, грыз кончик карандаша. О чем писать? О том, как он охотился на медведя? Нельзя. О том, как он ночует у костра в спальном мешке? Тоже нельзя. О том, как ищет неизвестную речку в подарок Кло? Совсем нельзя. Только всего и написал:

«Дорогая мамочка..»

Потом зачеркнул восклицательный знак и добавил: «и папочка». Что еще?

«Мы живем хорошо и весело. Каждое утро, на рассвете, бежим к речке и обтираемся ледяной водой».

Подумав, замазал слово «ледяной» — еще испугаются, что можно простудиться.

«У Хабаджи есть сын — Тумоша. Он оказался моим земляком, и кроме того, он здорово играет на гармошке и апхерце. Мы с ним однажды ездили на мельницу, верхом…»

Опять пришлось зачеркивать. Тошка — и вдруг верхом! Мама там с ума сойдет от страха. А у нее и так вконец больное сердце. В общем, письмо не получилось.

Лучше бы написать другое. И не маме, а этой самой Светке из перекрестного полета. Он бы ей написал! Летает там со своими липовыми братьями Костерро, а Володя лежит на траве с закрытыми глазами. И это называется — дружба!

Это все равно что не встретить в воздухе протянутых рук ловитора и рухнуть вниз, на жесткую, холодную сетку,

Он написал бы, да откуда взять адрес, где ее найдешь, эту Светку, где она сейчас летает, под каким куполом? Эх!..

В этот день маршрута не было. Отряд готовился к переходу на новую базу, на хутор Дуабабсту, где жила сестра Тумоши — Агаша. До Дуабабсты было три дневных перехода и, по словам дяди Гоги, тропа такая, что на ней сам черт трижды рога ломал.

Тошка дописал письмо, делать больше было нечего. Послонявшись по двору, он взял моток крепкой веревки и отправился на речку. Выйдя за ограду, оглянулся — не увязался ли за ним вездесущий Абзаг.

Тошка давно задумал один смертельный номер, и свидетели ему совершенно не требовались.

Дело в том, что речка, та самая, к которой они каждое утро бегали обтираться ледяной водой, текла в глубоком и сыром ущелье, похожем на узкий коридор. Через ущелье был перекинут ствол пихты. Он тянулся над пропастью тонким и гладким двадцатиметровым мостом. Ходить по этому мосту, разумеется, никто не ходил, сумасшедших на хуторе не было. Потом появился Володя Кукушкин-Костерро. Несмотря на строгий запрет Ираклия Самсоновича, он бегал по стволу взад и вперед и даже, привязав веревку, спускался по ней прямо к речке.

— Ну, вы сами посудите, Ираклий Самсонович, какой смысл добираться до речки по длинной, извилистой и крутой тропинке, когда можно: раз-два и умывайся!

— Это опасно, — не сдавался Ираклий Самсонович. — Ведь высота с пятиэтажный дом. В случае чего костей не соберешь.

— А чего их собирать, если уж они рассыплются?

— Ох, Володя, Володя! Лихачество — путь к аварии.

Дядя Гога в спор почему-то не вступал. Сидел в сторонке и помалкивал, вроде бы это его вовсе и не касалось. Почему он так вел себя, Тошка понял позже, когда однажды, придя на речку ловить форель, увидел такую картину: дядя Гога, балансируя руками, шел по бревну в белых шерстяных носках. Дойдя до середины, он осторожно опустился на корточки, привязал веревку к стволу и, бросив ее вниз, начал спускаться в ущелье. Получилось у него неплохо, разве что немного помедленнее, чем у Володи. Не так лихо.

И вот теперь Тошка шел к ущелью, закинув за плечо моток веревки. Сколько раз он пробовал ходить по бревнам, лежащим на земле. Выходило просто отлично. Но если бревно висит в воздухе, оно почему-то тут же начинает уходить из-под ног. И тогда — не соберешь костей. Поэтому Тошка решил, что до середины ствола он доползет на животе. А дальше все будет, как у Володи с дядей Гогой.

Пробравшись сквозь заросли черники, он вышел к краю ущелья и замер — на бревне стоял Володя. Веревки у него не было. Он просто стоял, скрестив на груди руки и пристально глядел в одну точку. У Тошки перехватило дыхание — Володя медленно опустил руки, потом резко взмахнул ими — ап! — сделал сальто и снова встал на пихтовый ствол упруго и цепко.

— Шартали-мортали… — восхищенно вздохнул кто-то в черничных зарослях. Тошка оглянулся. В кустах стоял Абзаг. Опять прокрался следом!

Но Тошке было не до Абзага. Володя снова взмахнул руками.

— Ап! — мелькнула в воздухе ковбойка, ноги снова коснулись ствола. Чуть покачнувшись, он удержал равновесие. Сейчас он прыгнет в третий раз.

— Хватит! — хотел крикнуть Тошка, но не успел. Володя взметнулся в прыжке, клочком огня мелькнула его рыжая голова.

— Ап!

А потом… а потом он повис над пропастью, обхватив руками ствол пихты. Это случилось мгновенно, в какую-то долю секунды, Тошка ничего не успел сообразить. Володя висел, прижавшись щекой к дереву.

— Шартали-мортали… — испуганно сказал Абзаг и заплакал.

— Цыц! — прикрикнул на него Тошка. Он сразу почувствовал себя взрослым. Все теперь зависит от него. Потому что хутор далеко, и помочь Володе может только он, Тошка Топольков, и никто другой.

— Я сейчас! Ты держись! Я сейчас! У меня веревка есть! — Тошка бросился к бревну. Нет, ползти по нему на животе — это слишком долго, это можно не успеть. Володя даже не пытается взобраться на ствол, значит, не может, значит, что-то случилось.

А речка внизу, вся седая от пены, гремит камнями, несется, как обезумевшая отара овец. Если посмотришь на нее отсюда, сверху, тогда все — костей не соберешь. Надо смотреть вперед, на белое от боли Володино лицо. В конце концов это очень толстая пихта. И не очень скользкая — кое-где еще сохранилась кора.

Каких нибудь десять шагов. Это же пустяк — десять шагов. А потом, вернувшись домой, он расскажет Кло, как шел по стволу над беснующейся в пропасти речкой, у которой, к сожалению, уже есть название. Ее называют Ацха. Ацха… Нет, он ничего не расскажет Кло. И никому вообще…

Вот и Володя. Тошка опускается на колени, садится верхом на ствол, снимает с плеча веревку.

— Ты молодец, — говорит Володя и пытается улыбнуться. — А я руку… вывих, наверное… не могу сам…

— Сейчас!.. Сейчас!.. — Тошка пропускает веревку под мышки Володе, крепит ее двойным морским узлом, как учила его когда-то Кло. — Сейчас!..

— Теперь назад, Тошка. — Володя пытается удобнее обхватить ствол, морщится от боли. — Только ползком, слышишь, ползком! Перекинь веревку через сук каштана, что стоит с краю ущелья, и тяни. Меня чуть-чуть приподнять, и я выберусь на это дурацкое бревно.

Тошка бежит обратно по пихте, он уже ничего не боится, не видит никакой речки, не слышит ее грохочущих угроз. Он сейчас такой же, каким был тогда, у Интерклуба, в вечер своей победы над страхом и над главарем фиолетовых хулиганов.

Абзаг кошкой взбирается на каштан. Потом они вдвоем тянут веревку. Вот Володя лег грудью на ствол… Перекинул через него ногу… Вот он ползет по нему, не решаясь встать. И, наконец, встает, идет пошатываясь, придерживая левой рукой натянутую веревку.

Тошка грозит Абзагу пальцем — никому ни слова!

— Не! — мотает головой Абзаг. — Не, аземляк!

Глава 10. По дороге на хутор Дуабабста

Тропа поднималась круто вверх. Лошади шли не спеша, размеренным шагом. На поворотах вьюки цеплялись за ветви деревьев, вплотную подступающих к тропе. Хабаджа шел впереди, обрубая цалдой нависающие ветки, сталкивая с тропы нанесенные дождевыми потоками камни. Тумоша пошел вместе со всеми: он решил навестить сестру.

— С весны Агашу не видел. Надо пойти на Дуабабсту, кукурузу помочь убрать…

Несмотря на хромоту, он шел легко. За его спиной висела притороченная ремнями гармонь.

— Концерт давать будем, — улыбался Тумоша. — Сестра на ахимаа хорошо играет. Я на гармошке. Отец слушать любит…

Цокали копыта лошадей. Синими провалами уходили вдаль ущелья. Стальные нити речек бесшумно вились по их дну. Сюда, к самому поднебесью, не долетал их неумолкаемый грохот.

Тропа, покинув лес, выбирается на поляну. Перегретая солнцем трава, душная от тысячи живущих в ней запахов, стоит стеной по обе стороны. Лошадей теперь не видно — просто плывут над поляной вьючные ящики, а за ними движутся головы людей, как головы пловцов в зеленом, шелестящем на ветру травяном море.

Неожиданно в стороне раздалось хлопанье крыльев, резкий свист, и из травы поднялась горная индейка.

— Тирок!.. Тирок!.. Тирок!.. — крикнула она, и вслед за ней поднялась вторая птица. Тумоша бросился к вьюку, схватил ружье.

— Тирок!.. Тирок!.. Тирок!..

Бах!.. Бах!.. — грохнули выстрелы, и индейка тяжелым комом свалилась в траву.

Дядя Гога был раздосадован. Он был просто вне себя. Пока добирался до ружья, Тумоша уже добыл индейку.

Но тут снова раздался свист, хлопанье крыльев, и индейки стали парами подыматься в воздух.

Трах!.. Бах!.. Бух!.. Бух!.. — гремели выстрелы.

— Тирок!.. Тирок!..

— Володя! Следи, куда падают! — надрывался дядя Гога. — Уйдут, не найдем!

Тух!.. Трах!..

Дым повис над поляной, будто кто-то, спрятанный в высокой траве, весь день курил громадные махорочные самокрутки.

Индейки давно улетели, а все, кроме Хабаджи, продолжали бегать по поляне, разыскивая убитых птиц. Нашли четырех.

— Каковы красавцы! — восторгался дядя Гога, держа индеек в высоко поднятой руке. Светлое брюшко с черными пятнами, похожими на наконечники стрел, черная в рябинках спина, белоснежное жабо на груди, красные смородины глаз и желтый клюв — все было и вправду очень нарядно.

— Если они такие же вкусные, как красивые… — сказал Володя.

— О! Пальчики оближешь, — уверил его дядя Гога.

Отряд тронулся дальше. Дым медленно, прозрачными слоями, плыл над поляной, лениво цепляясь за венчики цветов. Володя шел впереди Тошки. Видно, у него еще сильно болела рука, но он не подавал вида, и никто ничего не заподозрил.

— Зачем ты это сделал? — спросил его в тот день Тошка.

— Не знаю… Глупо, конечно. Я решил, если сделаю на высоте три сальто кряду, то, значит, врачи зря меня пугают этим самым вестибулярным аппаратом. Ну, а выходит… не зря. Такое широкое бревно, а я мимо. Худо дело, значит…

Больше они с Тошкой об этом не говорили…

На ночлег остановились в густом буковом лесу. Хабаджа и Тумоша развьючили лошадей, стащили весь багаж в пологую сухую яму, усыпанную прошлогодними листьями. На дне ее развели костер. В яме было уютно и тепло. Черный как негр чайник высвистывал печальную песенку. Наверное, о том, что он уже стар и бока его изрядно помяты и, может, это последняя его экспедиция. Он вернется в город, и какой-нибудь завхоз, ни разу не бывавший в горах и не знающий, что это такое — горы, спишет его в утиль. И он, старый, добрый геологический чайник, столько раз бескорыстно отогревавший усталых, вконец продрогших людей, кончит свои дни на городской свалке, среди вещей, не имеющих таких, как у него, заслуг перед человеком. Пусть уж лучше геологи, возвращаясь домой, оставят его здесь, в горах. Повесят на дерево, и ветер станет петь в его проржавевшем, гордо поднятом носу…

Индейки шипели над углями, обливаясь собственным жиром.

— Сегодня на ужин — четыре индейки, — сообщил дядя Гога, взявший на себя, по обыкновению, роль шеф-повара.

Все сидели возле костра кружком, и только Хабаджа с Тумошей время от времени вставали и, выбравшись из ямы, шли проведать лошадей.

Тошка лежал, подложив под голову вьючное седло. Спать не хотелось. От седла пахло сыромятными ремнями и старым деревом. Вчера вечером, вот так же сидя у костра, он рассказывал историю Дурмишхана и старого капитана Борисова, историю, услышанную от боцмана Ерго.

Взрослые люди молча сидели вокруг огня и слушали его. А Тошка волновался, как на экзамене, боялся упустить чтото или не так сказать. Огонь притих, не стрелял искрами, не расползался по сухой траве, словно тоже слушал, печально покачивая рыжей вихрастой головой…

— А вы знаете, — сказал Ираклий Самсонович. — Вчерашний рассказ Тоши просто не выходит у меня из памяти. Ведь вполне возможно, что это один и тот же темный князь Дадешкелиани.

— Да, скорее всего, это одно лицо, — согласился дядя Гога.

— Сколько хороших людей погубил бешеный волк, сокрушенно покачал головой Тумоша. — Я помню, старики говорили, что при царе князь служил в жандармах где-то в городе, на побережье. Значит, это все он, пусть внуки забудут его имя!..

Неожиданно захрапели лошади. Хабаджа встал, прислушался.

— Амш ходит… — Он вынул из костра горящую ветку, помахал ею в воздухе.

Дядя Гога тоже встал, пронзительно, свистнул и, решив, что медведь теперь окончательно испугался, вернулся к костру.

— Очень может быть, что это действительно одно и то же лицо, — повторил он. — Тем более, если вспомнить некоторые подробности о Дадешкелиани.

И дядя Гога начал рассказывать…

О чем рассказал дядя Гога

— Много лет назад судьба впервые забросила меня в эти места. Тогда-то я и узнал о Хабадже.

Сидевший в стороне Хабаджа поднял голову, посмотрел на дядю Гогу. Тот что-то сказал ему по-абхазски. Хабаджа улыбнулся, махнул рукой, ладно, мол, рассказывай.

— Так вот, — продолжал дядя Гога. — Однажды вечером, у такого же костра, я слушал рассказ Джумы Аршбы, геолога, сына комиссара, старого друга Хабаджи.

— Аршба, Мадзар Аршба — капш[26] начальник, — подтвердил Хабаджа.

— Дело в том, что неуловимый князь Дадешкелиани время от времени появлялся в горах то там, то здесь, и всюду за его бандой шла смерть, пожары, разорение. Он преследовал партийных работников и рядовых колхозников, активисток женсовета — с ними он особенно бывал беспощаден, — грабил обозы и стада. А награбленное отдавал поклонникам своего разбойничьего таланта, изображая из себя этакого бескорыстного Робин Гуда. Находилось немало паршивых людишек, охочих до дарового добра. Они получали из рук князя щедрые подачки, а поэтому всячески способствовали ему, делали действительно неуловимым, не только прятали его самого и его людей, но и создавали вокруг имени этого бандита ореол народного защитника

Князь, надо прямо сказать, был неглупым человеком и очень коварным политиканом. Через своих людей он выведывал о том, кто обижен чем-либо, кто недоволен, и тут же появлялся, как бескорыстный друг, защитник и мститель. Не всегда удавалось темным в то время, неграмотным горцам разобраться, что к чему. Одни обидели, другой пришел защищать обиженного. Подарил баранов, десяток мешков кукурузы — значит, хороший человек.

Но время шло, и кровавые дела князя говорили сами за себя, и с каждым днем становилось ему в горах все теснее и теснее. А тут еще объявили о том, что все, кто добровольно выйдет из его банды, будут прощены. Стали бандиты помаленьку удирать от своего князя, и осталось при нем человек шесть самых отпетых. Вот тогда-то Дадешкелиани и перестал разыгрывать из себя Робин Гуда, а заодно начал подумывать об очередном исчезновении за рубеж.

По глухим ущельям, по старым, брошенным охотничьим тропам стал он пробираться на восток. Каким образом уходил князь за кордон, так и осталось до сей поры неизвестным. То ли через море, то ли посуху, через турецкую границу. Но уходил всякий раз ловко. И так же ловко возвращался.

В России начало тридцатых годов было голодным. И вот по абхазским хуторам собрали люди муки, орехов, меда, баранов, кто сколько мог, и отправили обоз голодающим детям России. Обоз хорошо охранялся и прошел мимо князя невредимым. Обозлило его это до невероятия…

В хмурый дождливый вечер залаяли собаки на хуторе Хабаджи. Десять всадников, перескочив через ограду, подъехали к дому.

— Эй, хозяин! — крикнул тот, что ехал впереди. Хабаджа поднял фонарь и узнал во всаднике Дадешкелиани. — Мы спешим, хозяин. Быстрее накорми моих людей. Смени двух коней, у них побиты ноги. И пусть женщины нажарят нам в дорогу побольше баранины. Мне далеко ехать.

— Мой дом всегда открыт для гостей, — ответил Хабаджа. — Вот уже скоро восемьдесят лет, как живу я на земле, и никто из моего дома не уходил голодным. Пускай лучше я останусь голодным, чем уйдет голодным гость.

— Короче, старик! Нам не до любезностей!

— Я еще не кончил, князь. Я не сказал главного: я встречаю гостя у коновязи и беру из его рук поводья. Гость проходит в дом, а не въезжает в него на коне. Гость не говорит мне, чем я его должен угощать. Гость не ведет себя так, как ты, князь. Значит, ты не гость, и мне не о чем говорить с тобой.

— Ах ты, старая собака! Как ты смеешь встречать меня такими словами? Я сделал честь этой лачуге, заехав на твой грязный двор! А ну, быстрее подай все, что было приказано!

— Э, князь! Ты забываешь, что ты еще в горах… Тебе еще далеко идти до границы.

Дадешкелиани соскочил с коня и, подойдя к Хабадже, ударил его по щеке.

— Это тебе за болтовню, старик! Все вы здесь — красная сволочь. А теперь мы сами возьмем все, что нам требуется.

Дула винтовок уперлись в грудь Хабаджи и его сыновей. Это были дальнобойные английские винчестеры с магазинами на восемь патронов. Что мог сделать против них Хабаджа? Он отвернулся — не хотел видеть, как бандиты выводят из конюшни его лошадей, оставляя взамен своих разбитых и больных шагди,[27] как бросают в мешки головы сыра, как жарят бараньи туши и прямо из котла едят сваренную на ужин мамалыгу.

— Следует сжечь твой дом и перестрелять всех мужчин в семье, — сказал князь. — Ну, да уж ладно, я прощаю твою мужичью глупость.

— Спасибо тебе, князь, — ответил Хабаджа. — В наших горах всегда были разбойники. Разные: и мужики, и князья. Ссорились люди с губернатором, ссорились с полицмейстером. С властью ссорились и уходили в горы. Мы им давали и хлеб, и кров, и лошадей.

— Что ж ты мне не захотел дать ни того ни другого?

— Потому что теперь власть не губернатор, а Мадзар Аршба. Мы с ним в молодости спали под одной буркой. А ты в это время, князь, жандармом был, так говорят люди.

— Ты опять за свое, старый болтун! У тебя уже остыли щеки от моих оплеух! Я освежу их. — И он снова ударил Хабаджу. — Я знаю, ты подобрал русских щенят и дал муку и баранов подыхающим с голоду большевикам. Все знаю! Только твои седины и твоя глупость, Хабаджа, спасают этот дом от огня, а твою семью от смерти.

— Ты оскорбил мое лицо, князь. Это хуже смерти. Ты ударил меня на глазах моих детей. У меня нет английских винтовок, у меня всего лишь кремневые ружья. Из них хорошо охотиться на зверя. Я стар, но я не слаб. Я найду тебя, князь, в горах. И убью тебя! Или ты убьешь меня.

Дадешкелиани расхохотался. Смеялся он и его спутники. Рассвет тронул кромку дальних гор, растянул по небу цветную пряжу зари.

— Развеселил ты меня, старик. Давно не приходилось смеяться. Жаль, спешить надо, утро уже, а то бы ты еще потешил нас своей хвастливой брехней! Ха-ха-ха!

Бандиты приторочили награбленное к седлам и тронулись со двора.

А на следующее утро к хутору подошел отряд Аршбы. Хабаджа и три его сына ушли с отрядом догонять Дадешкелиани.

— Он оскорбил мой дом, мое лицо, Это смертельная обида, Мадзар, он должен сам заплатить мне за нее.

На юго-восточном склоне Кодорского хребта есть ущелье, похожее на бутылку с отбитым донышком. В него очень широкий вход, а выход такой узкий, что две лошади не пройдут стремя в стремя.

— Князь спешит к морю, Мадзар. Он пойдет через это ущелье, — сказал Хабаджа. — Это самый короткий путь. Я пойду наперерез и встречу его там.

— Что ты сделаешь с ним один? Мы пойдем вместе.

— Нет, Мадзар, я пойду только с сыновьями. А ты иди по его следу, как шел.

— Возьми винтовки хотя бы…

— Нет. Это хорошие ружья. Из них стрелял еще мой отец.

Князь Дадешкелиани был матерым волком. Он тоже знал, что ущелье похоже на бутылку с отбитым дном. И послал вперед человека, чтобы тот посмотрел, не сидит ли в горле бутылки засада чекистов Аршбы.

Разведчик вернулся и сказал:

— Там нет никого. На тропе ни одного следа. Аршба идет сзади.

— Ты все хорошо осмотрел?

— Да, князь. Еще два дня, и мы выйдем на побережье в нужном тебе месте.

Банда растянулась цепочкой. И когда грохнула кремневка Хабаджи, то первым упал разведчик князя. Сам Дадешкелиани ехал предпоследним. Он сразу же спрыгнул с коня и спрятался за скалу. Бандиты заметались по узкой каменной щели.

— Ложитесь под валуны, дурачье! — кричал им князь. — Бросайте коней! Перебьют вас, как куропаток!

А кремневка все гремела. Хабаджа стрелял сверху, от него нельзя было спрятаться под валуном. И только забившийся в расщелину князь был надежно укрыт скалой.

Сыновья перезаряжали кремневки, а Хабаджа стрелял. Обезумевшие кони вставали на дыбы. Бандиты отстреливались беспорядочно, пули ударялись о камни, взвизгнув, уносились в небо.

— Это я, князь, — крикнул Хабаджа. — Не вздумай бежать к верховью ущелья. Там уже Аршба.

— Ты перехитрил меня, старая лисица! Жаль, что я не прибил всех вас в вашем вонючем логове!

— Выходи, князь! Все твои друзья убиты. Даже если их было бы в десять раз больше, они все равно не ушли бы отсюда. Я хорошо выбрал место. Твой человек не заметил меня. Выходи, князь, если ты мужчина. Я взял с собой шашку.

— А! — яростно крикнул Дадешкелиани и отшвырнул в сторону винтовку. Потом сорвал с плеча деревянную коробку маузера и бросил ее следом. — Я согласен!

Он вышел из-за скалы и выхватил из ножен кривую саблю.

Хабаджа спустился вниз. Три его сына остались стоять наверху. Он так приказал им.

— Князь моложе тебя, отец! — только и успел крикнуть самый старший из сыновей.

— Побеждает, сынок, не сильный, а правый. Сила без правды — не сила…

Шашки со звоном сошлись над головами. Старые шашки работы безымянных мастеров. Синеватая сталь, покрытая арабской вязью, гибкая и упругая, как лоза.

Удары сыпались слева, справа, сверху. Рука Хабаджи наливалась тяжестью, немела, князь был на тридцать лет моложе его. Хорошая шашка у князя! Серебристая и кривая, как молодой месяц. Вот она коснулась щеки Хабаджи, вот ударила в плечо. Этой шашкой можно брить голову маленькому мальчику, и он не заплачет, так остра шашка.

У Хабаджи темнеет в глазах. Он делает резкий выпад — так его учил когда-то отец. Князь хочет отбить удар, но его шашка неожиданно встречает пустоту — Хабаджа скользнул рукой влево и вверх. Все, князь! Тебе осталось жить полсекунды ты не успеешь уже ни закрыться, ни отскочить, ни даже увидеть серебряную молнию клинка…

Дядя Гога умолк, подбросил в костер сухих веток. Снова захрапели лошади. Хабаджа встал, взял Тумошину двустволку, выстрелил в воздух.

— Уходи, амш! — крикнул он и рассмеялся, своей шутке.

Блики костра играли на его лице, заросшем белой бородой. Где-то в ней прятался след княжеской шашки.

Лошади успокоились.

— Да… — сказал Ираклий Самсонович. — Мне приходилось бывать в этом ущелье. Но я не знал, что именно там остался лежать мой старый знакомый князь Дадешкелиани…

Костер разгорался, Дядя Гога все подкидывал и подкидывал в него сушняк. Он ломал ветки о колено, и костер жадно подхватывал их на лету, как хватает собака брошенную кость. Чайник снова завел свою жалобную песенку о помятых боках и человеческой неблагодарности. В блестящем, словно покрытом эмалью небе одиноко висел серебряный месяц, кривой и тонкий, похожий на старинную шашку работы знаменитых мастеров.

Глава 11. Агаша — хозяйка хутора Дуабабста

Дуабабста мало чем отличался от хутора Хабаджи. Тот же обширный двор, покрытый, словно мохнатым ковром, густой и низкой травой, деревянный дом на каменных столбах, просторная кухня с прокопченной дочерна кровлей.

По двору бродили спутанные лошади, а в тени раскидистого ореха, положив головы на широкие лапы, спали похожие на львов лохматые овчарки.

Агаша оказалась полной женщиной с круглым белым лицом и большими голубыми глазами. В нарушение абхазского этикета она, обогнав мужа, бросилась к гостям, обняла сначала Тумошу, потом Хабаджу.

По всему было видно, что строгий горский этикет не очень-то распространяется на эту веселую, шумную женщину. Хабаджа, правда, хмурился, но всем было понятно, что это он так, только для вида.

Смеялись Тумоша и Агашин муж, высокий, моложавый человек в черкеске, с двумя рядами орденских колодок на груди. Смеялись и прыгали белоголовые, похожие на Агашу девочки, теребили Хабаджу за рукава. Даже лохматые овчарки проснулись и, подойдя поближе, расселись кружком возле суетящихся людей.

Агаша быстро-быстро говорила о чем-то по абхазски, и в потоке твердых, шипящих слов неожиданно прорывались забавно звучащие: «Тумошенка-а», «папачика-а».

— Веселый хутор, — сказал Володя. — Мне здесь нравится.

— Заходите в дом! — Муж Агаши приложил к груди ладони. — Сейчас будет мамалыга.

Пока готовилась мамалыга, мужчины чинно беседовали о том, что в этом году хорошо уродилась кукуруза, надо быстрее убрать ее — медведи повадились. И о том, что по всему видно — зимой будет много снега и уже в начале октября, наверное, закроются перевалы. И о том, что у старого Бгажбы волки зарезали два десятка овец, надо бы собрать людей, устроить большую облаву.

И уже только потом хозяин, боясь показаться любопытным, спросил, что на этот раз ищут в горах геологи. И нашли ли они уже нужные им камни.

Ираклий Самсонович развел руками — нет, пока ничего. Вот, может быть, на Улысе больше повезет.

— Улыс — хорошая река, — согласился Агашин муж. — Только трудно туда идти, дороги нет, скалы как стена стоят. А камней на Улысе много разных. Может, какие вам надо, тоже есть.

Агаша внесла столик, окутанный душистым облаком. На нем выстроились пышущие жаром желтые калачики мамалыги.

— Хорошо, если камни найдут, — сказала она и улыбнулась. — Дорогу тогда сюда сделают, машины привезут, свет электрический будет, как в городе. И кино каждый день.

Ай, Агаша, Агаша!.. Мужчины ведут степенный разговор, а она перебивает. Хабаджа насупился, но всем было понятно — это он так, для порядка, чтобы гости не обижались на болтливую хозяйку.

Разговор об Улысе продолжался. Обсуждали маршрут, спорили: брать ли лошадей или на первый раз пойти налегке.

— Лошадь сразу брать нельзя! — горячился Тумоша. — Надо сперва дорогу смотреть. Лошадь — не Манька. — С легкой Володиной руки он теперь стал величать свою ослицу Манькой. — Лошадь где попало ходить не может. А Агаша ишака продала. Нет у них сейчас ишака.

— Дурной был ишак, — вставила Агаша. — Потому и продали.

— Бгажба продает хорошего ишака, — сказал Тумоша. — Почтальонку попросите, она передаст, что вам ишак нужен. Кукурузу уберем, поедете заберете его…

Наконец сказал свое слово Хабаджа: на первый раз пойти без вьюков. Если начальникам на Улысе два дня хватит, то на пятые сутки они смогут вернуться на Дуабабсту.

Тошка слушал и не знал еще, чем кончится этот разговор. А кончился он тем, что на Улыс его решили не брать.

— Тяжелый маршрут для новичка, — непреклонным тоном сказал дядя Гога. — Идти будем в темпе, тащить все на себе, на пять суток. Лишний рот — лишний груз. Оставайся и не дуйся на меня. Еще побываешь на Улысе. А пока лови форель и помогай Агаше убирать кукурузу. Тоже дело немаловажное. Мамалыгу-то ешь. И не спорь со мной, младший коллектор, не спорь!..

Отряд ушел на Улыс. Забравшись на орех, Тошка долго смотрел, как, то появляясь, то вновь исчезая в заросли, по склону горы короткая цепочка: Хабаджа, за ним Ираклий Самсонович, потом Володя и последним дядя Гога. Время от времени он останавливался и махал Тошке чем-то белым. Наверное, это была его сванская шапочка из светлого мягкого войлока.

Дни на Дуабабсте текли незаметно. С рассветом все шумное население хутора отправлялось на кукурузное поле.

— Эй, земляк! — кричал Тумоша. — Пойдешь с нами?

— А как же…

На хуторе оставались только овчарки. Они лежали, как всегда, под орехом и дремали. Один глаз спит, а другой лишь прищурен и посматривает вокруг на всякий случай. Хозяев нет, значит, дом закрыт, а вместо замков — они, собаки.

Вечерами все собирались на кухне, у костра. Обложенный черными от копоти камнями, он вел себя смирно, не то что в лесу. Не пытался уползти за пределы отведенного ему места, не швырялся искрами, не метался из стороны в сторону.

Над костром висела кованая железная цепь с крючьями. Можно было зацепить крюк за нижнее звено, можно за верхнее, цепь от этого становилась длиннее или короче, и висящий на ней котел то принимался яростно бурлить, охваченный красными щупальцами огня, то, приподнятый, утихал и лишь обиженно попыхивал.

Дым ровной струйкой уходил вверх, к черным балкам потолка. Там висели бурые головы копченого овечьего сыра, медвежьи и кабаньи окорока, связки красного перца и чеснока.

Тошке очень нравилось на кухне. Здесь было тепло, уютно, вкусно пахло острыми приправами и свежей кукурузной мукой.

Агаша и пять ее белоголовых, черноглазых и круглолицых дочерей сидели на низких скамеечках и лущили кукурузу. Тошка тоже тер друг о друга сухие початки. С тихим шелестом зерно сыпалось в широкое резное корытце. Агашин муж точил цалду или набивал патроны, а Тумоша приносил гармонь и пел свои длинные, печальные песни. Не абхазские и не русские, а особые, Тумошины. Агаша слушала, вздыхала, потом, стряхнув с передника кукурузные зерна, шла в дом и приносила ахимаа. Она осторожно касалась струн кончиками пальцев, словно струны были горячие и жгли ей руки. Ахимаа звенело, как звенят весенние ручьи там, далеко, в березовых лесах, на берегу широкой, неторопливой реки, которую не могла помнить Агаша. Иногда она ей снилась. Словно сто Улысов тихо текли рядом. Агаша босиком шла по мягкому берегу, и теплая вода щекотала ей лодыжки. И крикливые белые птицы падали грудью на воду и вновь взлетали в горячее от солнца небо. А она смотрела на них и смеялась…

Муж Агаши переставал возиться со своими патронами и слушал, подперев кулаком курчавую голову. Тошка тоже слушал и думал о том, как чертовски везет ему в последнее время. Еще совсем недавно он жил в Нефтегорске. Там не было ни гор, ни моря. Была ровная, жаркая степь, простреленная навылет серым асфальтовым шоссе, и еще речка Воробьиха. Потом он переехал в город у моря и придумал Штормштиля. И вот на смену благородному морскому волку вдруг пришло столько удивительных, настоящих, живых людей. И там, в городе, и здесь, в горах. И Хабаджа, и Тумоша, и его сестра, у которой такое знакомое круглое лицо с ямочками на щеках, что хочется все время спросить:

— Простите, Агаша, мы с вами в Нефтегорске случайно не встречались?

После обеда, когда спадала жара, Тошка отправлялся ловить форель. До речки, в которой она водилась, нужно было идти целый час. Сначала через каштановый лес, где можно было натолкнуться на стадо диких кабанов.

— Ты свистни, и они убегут, — говорила Агаша.

Потом мимо склона, заросшего дремучей черникой, в которой вполне можно встретить лакомящегося спелой ягодой медведя.

— Ты ему смотри не свисти! Ты тихонько уйди с тропы, и он тебя не тронет, — наставляла Агаша.

И, наконец, необходимо было миновать широкую поляну с одиноко стоящими старыми деревьями. Сюда изредка приходили пастись дикие козы, и поэтому вполне возможно, что на одном из деревьев окажется рысь.

— С ней совсем не надо встречаться, — предупреждала Агаша. — Очень дурная кошка. Но ты мужчина, возьми на всякий случай цалду…

Форель Тошка ловил еще когда жил на хуторе Хабаджи. Ловить ходили все вместе: дядя Гога, Володя и даже однажды Ираклий Самсонович.

Удочки делал дядя Гога. Вид они имели неказистый. Он просто-напросто нарезал тонкую стальную проволоку на небольшие, с палец длиной, куски. Потом, накрутив по обоим концам петельки, соединял их в цепочку. К этой цепочке с одной стороны прикреплялся крючок, другая привязывалась к ореховому пруту, и удочка готова.

— Ловить лучше всего на личинок стрекозы, — пояснял дядя Гога. — Водятся эти малосимпатичные твари в воде, под камнями.

Получив от дяди удочку, Тошка с великим сомнением осмотрел ее и вспомнил давнишние слова Ерго:

— Э, олан, ты что, рыбу за дурака считаешь?..

Однако, несмотря на неважный вид, удочка оказалась удобной. Проволочная леска послушно и точно ложилась даже в самые маленькие, величиной с тарелку, водоворотики, которые образовывала возле каждого камня стремительно бегущая вода. На таких стремнинах поплавок был бы бесполезен, да и к тому же тонкий, чуткий конец удилища моментально давал знать, как только форель хватала приманку. В ту же секунду нужно бы сделать резкую подсечку, и тогда рыба, ослепительно блестя чешуей, вылетала из воды.

Но радоваться этому не следовало. Дядя Гога не зря говорил, что форель самая хитрющая из всех рыб. Приманку она брала осторожно, на язык, который у нее, кстати, весь покрыт рядами мелких острых зубов. И как только форель подсекали, она удивительно ловко выплевывала крючок, и он не успевал зацепить ее за губу. А если и успевал, то губа чаще всего рвалась, потому что у форели она очень тонкая. Тут весь успех дела зависел лишь от резкости рывка. Сплошь да рядом рыба, не долетев до берега, падала в воду, и тогда Тошке оставалось только с досадой плевать ей вслед. Иногда она падала на берег, в густую высокую крапиву, растущую вдоль ручья.

В этих случаях дядя Гога бросался на нее «ласточкой» и либо раздавливал рыбу животом, либо так обжигался о крапиву, что ему было уже не до форели, и та преспокойно удирала обратно в речку.

Володя обычно пускал в ход кепку и проклятья. Ползая на четвереньках он шлепал кепкой по траве, как это делают, когда ловят кузнечиков.

Да, поймать форель на берегу было немногим легче, чем в воде. Тошка тоже старался не медлить, если добыча, сорвавшись с крючка, летела в траву. Форель прекрасно чувствовала близость воды. Шлепнувшись рядом с ней, она двумя-тремя прыжками добиралась до края берега и, сверкнув никелированным боком, исчезала в кипящем потоке. Упав же далеко от воды, форель, напротив, замирала в траве как неживая, и разыскать ее было не так-то просто. Но стоило только отойти на несколько шагов, как рыба сейчас же делала отчаянную попытку скатиться в ручей. Без воды она могла прожить долго, гораздо дольше, чем многие знакомые Тошке рыбы, обитающие в море. Скажем, та же ставридка или неженка кефаль.

…Время на Дуабабсте летело незаметно. На пятый день утром неожиданно пошел дождь. Муж Агаши начал озабоченно посматривать на вершины хребта, из-за которых, клубясь, выползали тучи, тяжелые и серые, как мешки с кукурузной мукой. Хребет кряхтел под их тяжестью и старался побыстрее сбросить тучи в ущелье.

— Не придут сегодня… Дождь…

Тошка не понимал, почему дождь может помешать геологам. Но они действительно не пришли ни в тот день, ни на следующий. На хуторе начали беспокоиться. Особенно волновался Тошка. Ему казалось, что если бы он принял участие в маршруте, то все обошлось бы благополучно. А теперь, вероятно, что-то случилось. И никто не знал, что же именно…

Глава 12. Улыс не хочет отдавать барит

Найдя место, где Улыс, сжатый двумя громадными валунами, превращался в узкий, ревущий поток, Хабаржа свалил несколько молодых деревьев и, перебросив их с валуна на валун, перевел отряд на левый берег реки.

Здесь, под вечер второго дня, в каменной осыпи, сползающей с крутого, сплошь заросшего иглицей и лавровишней склона, дядя Гога нашел тяжелый белый камень с тонкими, едва приметными прожилками. Это и был барит.

Барит?..

Барит.

Бари-и-ит!!!

Дядя Гога уже много лет охотился за спрятанными в глубине земли сокровищами. Но все никак не мог привыкнуть к неожиданным находкам в глухих, безлюдных горах. Секунду назад еще ничего не было, кроме светло-серых выходов песчаника. И вдруг — вот он, ничем не примечательный кусок камня! Он свободно умещается на ладони, а в нем все: долгие недели безуспешных поисков, сотни километров бездорожных маршрутов, дожди и холод, протекающие палатки, раскисшие ботинки, холодная мамалыга на завтрак, на обед и на ужин. Все в этом куске, казалось бы, такого обычного, совсем не интересного камня.

Нет, к этому нельзя привыкнуть! Даже король поиска Ираклий Самсонович, и тот в подобных условиях расстается со своим олимпийским спокойствием.

Вот он — главный миг! Ради него можно забыть все неудобства походной жизни и даже знаменитую фразу любимой сестры: «Ведь не случайно от тебя ушла жена…»

Дядя Гога отбил молотком кусок минерала и, достав лупу, внимательно осмотрел свежий излом.

— Что это у вас? — спросил Володя, подойдя к нему.

— Барит, — стараясь оставаться спокойным, ответил дядя Гога. — Жилу, скорее всего, следует искать где-то там, наверху, на склоне. Оттуда скатился обломок.

Володя подержал на ладони кусок барита, потом торжествующе прокричал «ура!», подпрыгнул и, свистнув в два пальпа, сделал на валуне стойку. Из карманов у него посыпались нож, баночка с солью, ружейные гильзы, ложка и прочие, столь же необходимые горному бродяге вещи. Хабаджа смотрел на Володю и удивленно качал головой.

— Тц-тц-тц…

Ираклий Самсонович и дядя Гога долго совещались. Обломок породы — это еще не месторождение. Предстояло метр за метром обследовать ближайшие склоны, чтобы найти, как говорят геологи, выходы барита, определить, как он залегает и каковы его примерные запасы. Нужно было взять десятки образцов и, вернувшись в город, исследовать их в лаборатории, составить отчеты и карты, по которым на следующий год уже другой отряд начнет геологоразведочные работы.

А пока что на ладони у дяди Гоги лежал всего лишь небольшой обломок белого камня и неизвестным было то место, где он родился и где прячется от людских глаз вся баритовая жила.

Хабаджа взял кусок барита, подержал его в руке:

— Тц-тц-тц…

Все знают ученые люди. Даже то, какой толк в этом простом камне, мимо которого он, Хабаджа, может быть, сто раз прошел за свою долгую жизнь. И не подумал бы поднять. Ну, а если б и поднял, что бы он с ним делал?

— Тц-тц-тц…

Значит, есть большая цена в этом камне, если такие уважаемые люди живут из-за него в горах, как простые пастухи. Может, и вправду придут сюда машины, распугают медведей и туров, построят дороги и Агаша станет каждый день ходить в кино. Много для этого надо денег, очень много.

Дядя Гога разлил по стаканам фляжку водки.

— За успех! — сказал Ираклий Самсонович.

— За успех! — сказал дядя Гога.

— Ура! — крикнул Володя.

— Инш аллах! — отозвался Хабаджа, хотя он давно уже не верил в бога.

Склон разбили на участки и решили поработать еще день, а потом уж, с утра, тронуться в обратный путь, к Дуабабсте.

— Начинается период обнюхивания склонов, — шутил Ираклий Самсонович. — Самая волнующая часть поиска.

Настроение у всех было отличное. Кроме, пожалуй, Хабаджи. Проводник торопил, ему не нравился ветер, который исподтишка задул с верховьев Улыса.

— Плохо ветер. Тьфу!.. — говорил Хабаджа. — Идти надо…

Уже темнело, когда Ираклий Самсонович обнаружил первое значительное скопление барита.

— Ну, теперь можно и на боковую! — сказал он. — Ставь палатку, Володя! Как говорится, мы на верном пути. Перетащим базу на Дуабабсту, а здесь, на Улысе, разобьем рабочий лагерь. Продукты нам будет доставлять Агашин муж и, я думаю, к концу сентября мы успеем обследовать весь район…

К утру пошел дождь. Когда проснулись, он уже вовсю стучал по брезенту. Тучи ползли над самой рекой. Вода в Улысе сразу же стала темно-коричневой, река вздулась и, грозно стуча по дну камнями, стала подбираться к палатке. Пришлось подняться на склон. Хабаджа, завернувшись в длинную бурку, хмуро смотрел на беснующийся Улыс.

— Долго дождь будет? — спросил его дядя Гога по-абхазски.

— Долго. День и еще день. А Улыс, — он показал три пальца, — столько дней не будет пускать нас туда. — Хабаджа махнул рукой в сторону правого берега реки.

Дядя Гога постучал ногтем по стеклу анероида.

— Да, он, пожалуй, прав, давление резко падает. И даже если дождь кончится скоро, то Улыс, действительно, еще несколько дней не войдет в берега. Дело дрянь…

Он вынул бинокль, посмотрел в ту сторону, где через реку были перекинуты стволы деревьев. Сейчас там неслись грязные потоки воды, кружились вырванные с корнем кусты, сухой плавник и обломанные ветром ветки. Валуны скрылись под водой, и только по высоким пенистым бурунам можно было догадаться о месте их расположения.

Путь на Дуабабсту был отрезан.

— Как там у нас с продуктами? — спросил Ираклий Самсонович Володю.

— Считайте — подчистую, — ответил тот. — Лишний день ведь просидели.

— Та-а-а-к, — Ираклий Самсонович потер переносицу пальцем. — Что будем делать, Георгий Александрович?

Совещались недолго. Разделили продукты поровну, уложили рюкзаки с образцами и все ненужное в пути оборудование в глубокую яму у ствола приметного бука и пошли вдоль ущелья, в обход разлившейся реки.

— Судя по карте, — сказал дядя Гога, — идти нам не меньше двух суток. Это если будем шагать по тридцать километров в день. Тридцать километров — максимум возможного.

— Да, — согласился Ираклий Самсонович. — На голодный желудок больше не протопать…

Хабаджа шел впереди. Он что-то мурлыкал себе под нос и вырубал цалдой на стволах деревьев глубокие косые засечки.

Голодные и мокрые, едва переставляя ноги, брели геологи по скользкому от дождя склону. К ботинкам липла глина, и от этого идти становилось еще труднее. Время от времени кто-нибудь останавливался и устало скоблил подошву о выступавший из земли корень.

«Хорошо, что не взяли Тошку, — думал дядя Гога. Он с тревогой посматривал на проводника, но Хабаджа по-прежнему шел, как и полагается идти проводнику, впереди, бесшумно ступая легкими каломанами.[28] — Ведь ему сто лет скоро, а вот гляди — вторые сутки вышагивает почти что натощак, и ничего!»

Наконец перебрались на правый берег Улыса. До Дуабабсты оставалось еще километров тридцать. Но где было взять силы, чтобы пройти такое расстояние? Из продуктов — всего лишь Володина баночка с солью да горсть чесночных зубчиков. Даже Хабаджа перестал мурлыкать, и его зарубки на деревьях становились все менее и менее глубокими.

Лес начал светлеть, и через полчаса отряд вышел на большую поляну. Она была небрежно вспахана и засеяна дынями. Володя сел на землю, разбив о колено дыню, жадно впился зубами в ее твердую, незрелую мякоть.

— Амш! — рассмеялся Хабаджа. — Амш!..

Володя со злобой отшвырнул дыню — она оказалась горькой и противно вязала рот. Он обиженно глянул на Хабаджу и вздрогнул — старик, пригнувшись, стаскивал с плеча кремневку.

В дальнем конце поляны, широко расставив короткие мускулистые ноги, стоял громадный секач. Наклонив клыкастую голову, он злобно сверлил глазами непрошеных гостей.

Одиноко бродящий кабан очень опасен. Встретившись с ним, всегда лучше уступить дорогу. Он не боится человека, а раненный, бросается на него, пуская в ход длинные, остро отточенные клыки. Редко кто рискует охотиться на кабанов, не присмотрев заранее, на случай промаха, надежного убежища — глубокой ямы или дерева.

Но Хабаджа, видно, забыл об опасности. Он медленно поднимал кремневку, не сводя с секача прищуренных глаз. Ружье весило килограммов шесть, стрелять из него с руки было неудобно. И никто ничем не мог помочь проводнику: двустволку и патроны было решено оставить на Улысе, чтобы не тащить лишний груз. Какая уж там охота в такую непогодь!

— Может, подставить плечо, а? — шепотом спросил Володя. — У него же руки дрожат.

— Не надо мешать! — так же шепотом ответил дядя Гога.

У Хабаджи кремневка и вправду подрагивала: давали себя знать усталость и голод. Усилием воли подавив на секунду дрожь, старик плавно потянул за точеный стальной шарик, заменявший спусковой крючок. Грохот прокатился по ущелью. Он полетел вниз, смешавшись с грохотом Улыса. Секач сделал резкий прыжок вперед, но, словно ударившись о густое облачко порохового дыма, тяжело повалился на землю. Он яростно рыл ее своими страшными, загнутыми назад клыками. Хабаджа перезарядил кремневку, выстрелил еще раз. Кабан вздрогнул и затих…

Через час, когда первый голод был утолен, Хабаджа, смущенно поворошив палочкой угли в костре, отозвал Ираклия Самсоновича в сторону. Путая абхазские и русские слова, он долго объяснял, что раз нужные камни теперь найдены, то, значит, понадобится очень много денег, чтобы построить дорогу и мосты. Иначе как придут сюда большие машины, которые роют землю?

Хабаджа знает в горах пещеру с золотом. Много-много золота! Он уже стар, ему оно не нужно. И дети его тоже живут своим трудом, зачем им золото? Завтра начальник пойдет с ним, и Хабаджа покажет пещеру. Начальник отметит на бумажке, где она находится: ведь Хабаджа может умереть, а в этих горах даже начальнику без бумажки не найти то место. где он побывал всего лишь один раз.

— Это надо идти на север и немножко на закат. В те места, откуда уже виден Морухский перевал.

— Добро, — сказал Ираклий Самсонович. — Мы пойдем на рассвете, вдвоем. Остальные вернутся на Дуабабсту. Тропа хорошо набита, они, пожалуй, не заблудятся…

Глава 13. Золотая пещера Хабаджи

Итак, до речки, в которой хорошо ловилась форель, нужно было идти от Дуабабсты примерно час. Причем рискуя встретить по дороге диких кабанов, медведя или даже рысь. Но Тошке везло — он так никого и не встретил, кроме одной и той же черной змеи. Всякий раз, когда Тошка приходил на речку, она лежала, свившись в тугие кольца, на большом, похожем на череп, валуне. Валун был горячий от солнца, и змея, видимо, это очень ценила. Когда Тошка проходил мимо, она слегка приподнимала голову и смотрела на него мерцающими глазами. В них не было ни страха, ни злобы, ни угрозы, ничего, кроме настороженного внимания.

Можно, было, конечно, убить змею. Взять длинную, тяжелую палку и ахнуть по черной, покрытой кольчугой спине. Змея была большая и толстая, но палка есть палка, тем более что под змеей не перина, а гранитный валун.

Можно было убить змею. И все же Тошка решил не делать этого. Наверное, она уже очень пожилая змея и никого не трогает, кроме мышей и лягушек. Возможно, она даже совсем и не ядовитая. И выползает на валун, чтобы погреться на нем, полечить свои змеиные болезни. А ее вдруг ни за что ни про что ахнут палкой. Что-то в этом поступке было нехорошее, и Тошка каждый раз проходил мимо, а змея, проводив его взглядом, снова втягивала шею в холодные кольца своего плоского, блестящего тела.

Тошке хотелось нарисовать на валуне углем круглые глазницы, треугольный провал носа и оскаленные зубы. Тогда валун был бы уже просто вылитым черепом. Но подойти к нему он побаивался. Как еще поймет змея его намерение? Мало ли что ей взбредет в голову? Возьмет да и прыгнет сверху, и потом доказывай ей, что хотел всего лишь нарисовать на валуне Веселого Роджера.

Поэтому Тошка просто проходил мимо, каждый раз развлекая змею новыми текстами.

То он декламировал Пушкина:

Из мертвой главы гробовя змея

Шипя, между тем выползала…

То импровизировал собственными силами:

— Непревзойденный следопыт и охотник Антонио Топольчерро, по прозвищу Голубая Форель, легкими, неслышными шагами шел по берегу Змеиной реки. В твердой как сталь руке он сжимал винчестер тридцать восьмого калибра. Его орлиный взор привлекла пятифутовая мокассиновая змея, растянувшаяся под благодатными лучами Флоридского солнца. «Хелло, старуха!» — громко крикнул ей Антонио…

Так как Тошка действительно очень громко крикнул это «Хэлло, старуха!», — змея приподняла голову выше обычного. Тошка на всякий случай вытащил из-за пояса цалду.

— Хэлло, старуха! — повторил он потише. — Что нового на нашей доброй Змеиной реке?..

И тут он впервые подумал: а как называется эта самая речка. Попытался вспомнить, как называла ее Агаша. Или ее муж. Или Тумоша… Но сколько ни вспоминал, все получалось одно — просто речка.

Но речка ведь не ослица, тысяча чертей! У нее должно быть имя! Как же ее называли, как же?!.

«А вдруг!.. — у Тошки похолодело в груди. — А вдруг у нее нет названия и она, хоть и известная, но безымянная речка?..»

Форель нахально выпрыгивала из воды, ловко, на лету, хватая зазевавшихся ручейников. Но Тошке было не до форели. Он решил даже и не доставать запрятанную в кустах удочку, а сразу же вернуться на хутор и узнать, есть ли шансы назвать эту расчудесную речушку коротким и гордым именем Кло. Не опередил ли Тошку кто из аборигенов, навязав речке что-нибудь менее звучное?..

— Скажите, Агаша, как называется речка? — Это было первое, о чем спросил Тошка, вернувшись на хутор. В другие дни он обычно спрашивал: «Пришли ли наши?..»

— Какой речка, Тошенка?

— Ну, эта, куда я хожу ловить форель?

— Речка она называется, — Агаша, сидя на корточках, доила козу. — Молока хочешь?

— Нет, спасибо. Но какое-то название у нее должно же быть?

— У кого, Тошенка?

— У речки. У той, в которой я форель ловлю.

— Просто речка. Речка — разве плохое название?

— Значит, другого нет?

Агаша что-то крикнула мужу. Тот выглянул из окна, покачал головой.

— Речка… — сказал он.

Теперь оставалось только проверить по карте. И тогда! Но карты были в дяди Гогиной полевой сумке, а где был сам дядя Гога и все остальные, на хуторе не знали.

— Ничего, теперь скоро придут. Дождь кончился, — успокаивал Тошку Агашин муж. — Хабаджа короткие дороги знает…

К вечеру на Дуабабсту вернулись дядя Гога и Володя. Дядя Гога нес два рюкзака и спальные мешки, а Володя — остатки кабаньей туши.

— А где начальник? Где отец? — забеспокоилась Агаша.

Дядя Гога объяснил, что Хабаджа ушел с Ираклием Самсоновичем к золотой пещере. Глаза Агаши торжествующе блеснули.

— Отец решил отдать золото!

— Тц-тц-тц! — Агашин муж одобрительно покачал головой.

— Тц-тц-тц! — согласился с ним Тумоша. — Там много золота я был там с отцом. Все блестит. Он мне сказал: молчи! Когда люди видят золото, ум теряют и гордость. Нельзя никому говорить про эту пещеру. Тогда мы с ним завалили вход камнями и деревьями, и отец сказал: придут верные люди, чтоб государственные были, честные — им покажу пещеру. Из Заготскота сколько раз были, из Центросоюза, из Леспромхоза тоже были — не показал. А геологов он очень уважает. Это все равно как горцы.

— Отец знает, какой человек хороший, а какой нет. — Агаша посмотрела в сторону ворот, словно Хабаджа уже входил в них. — Человек, когда тридцать лет живет, лошадь хорошо понимать может, пятьдесят лет живет — лесного зверя понимает, а когда сто лет живет — человека знает. Зверя легче понять, потому что рысь сверху пятнистая, а человек — внутри. Отец, когда уходил, сказал мне: найдут если камни, я покажу начальнику пещеру с золотом. И будет на Дуабабсте каждый день кино, и много хороших людей приедет в горы…

Тошка стоял рядом и слушал. Но даже совершенно неожиданная история про золотую пещеру Хабаджи не могла отвлечь его от мыслей о безымянной речке. Наконец, когда дядя Гога с Володей отмылись добела и поужинали, он попросил достать карту и взглянуть, как называется речка, текущая к северу от Дуабабсты, в одном часе ходьбы через опасные места.

Дядя Гога долго водил по карте сложенными ножками измерителя и, наконец, заявил, что никакой речки в указанном Тошкой месте нет и, судя по рельефу, быть не может.

— Как! — возмутился Тошка. — А форель?

— Не знаю, — ответил дядя Гога. — Я больше верю карте, чем рыбацким рассказам. Я сам охотник.

— Четыре дня я ловил в речке форель! Я не мог ловить четыре дня форель, если речки нет!

— А правда, если речки нет, то форель ловить трудно, — согласился Володя. — Лучше сперва найти речку.

— Давайте спать, граждане форелисты, — предложил дядя Гога.

— Я не могу спать, если речки нет на карте! — завопил Тошка. — Значит, я открыл новую речку!

— Нам еще Колумба как раз не хватало. — Дядя Гога снова уткнулся в карту. — Хорошо, что ты открыл ее до того, как лег спать. Это опасно, когда снятся речки. Всяко случается с такими Колумбами.

— Один сезон с нами работал некий Колумбо — человек-гора. Сплошная халтура. — Володя даже сплюнул. — У него все гири оказались внутри пустыми. Просто был сильно жирный дядька, и все.

— При чем здесь человек-гора и его липовые гири?! Я открыл новую речку!

— Он так кричит, что можно подумать, будто им открыто по крайней мере второе Конго. — Дядя Гога сложил карту. — Нет здесь никаких речек!

Пришлось звать Агашу, ее мужа и Тумошу. Все они подтвердили: речка есть, а названия у нее нет.

— Когда я на Агаше женился, речки не было. Две дочери родились — тоже не было, — Агашин муж загнул два пальца. — Потом, когда третья родилась, очень сильно горы тряслись. Я за турами ходил, смотрю — речка течет. Так бывает в горах.

— Да, — согласился дядя Гога, — бывает. Завтра пойдем посмотрим. Это становится интересным… Но на всякий случай, господин Колумб, сбегал бы ты все же перед сном на двор, а?

Всю ночь Тошка пролежал с открытыми глазами и думал о своей речке, которой каких-нибудь семь лет назад не было на земном шаре. И вот она появилась, и он, Тошка, дает ей имя.

Наутро все отправились смотреть речку. Даже Агашин муж и Тумоша, сто раз ее уже видевшие.

Приближение такого количества людей встревожило знакомую Тошке змею. Она моментально покинула валун и скрылась в кустарнике.

Дядя Гога с любопытством оглядывал противоположный почти отвесный берег. Берег был похож на серый лист толстой бумаги, который сначала сложили гармошкой, а потом не очень старательно разгладили.

— Хм… — Дядя Гога почесал щеку. — Действительно, речка. Интересно…

Он поднялся выше по течению, перебрался на другой берег и принялся ощупывать склон, словно искал в нем потайную дверь.

— Так, так… — Было похоже, что дядя Гога наконец начал что-то понимать. — Картина ясная, — крикнул он. — При землетрясении резко сместились горные породы. А в этом районе активно развиты карстовые явления. И вот в результате катаклизма речка, жившая до поры до времени глубоко под землей, вырвалась на свет божий и течет себе вопреки данным топографической карты.

— А что это… ката… ката?.. — не понял Тошка.

Володя тоже не понял, что такое катаклизм, но вида, конечно, не подал.

— Это бурный переворот, катастрофа, — пояснил дядя Гога. — В данном случае — сильное землетрясение.

— Правильно, — согласился Агашин муж. — Земля сильно тряслась, мы думали — дом упадет. Хабаджа говорил: совсем давно, когда у него была еще черная борода, тоже так земля тряслась.

— Ну что ж. — Дядя Гога развел руками. — Факт есть факт — речка существует. Надо пока начерно обозначить ее на карте, а позже топографы сделают уже все как надо. — Он еще раз глянул на карту. — Длина речки небольшая. Километров, наверное, десять. А там она неизбежно должна влиться в правый приток Улыса.

— Выходит, Тошка все же Колумб, — заметил Володя. — И имеет право придумать название речке.

— Выходит, — согласился дядя Гога.

— Кло! — крикнул Тошка.

— Кло? — удивленно переспросил дядя Гога.

— Кло!

— А знаете, есть такая песенка про Кло. Одно время она мне очень нравилась, я ее все распевал. — Дядя Гога откашлялся:

…А дочь капитана, красавица Кло,

Стреляет в подброшенный кем-то пиастр.

— Угу, — сказал Тошка. — Знаем…

— А чего, хорошее название, — одобрил Володя. — Кло, Кло… Клокочет. Может, лучше — Клокотуха?

— Какая еще Клокотуха! Просто Кло!

— Можно и Кло.

— А на карте напишут это название? — поинтересовался Тошка.

— Почему же нет? — Дядя Гога поднял какой-то камень, долго рассматривал его. — Мы в своем отчете укажем такое название, если, конечно, Ираклий Самсонович, как начальник партии, не будет иметь возражений.

— Я очень его попрошу. Мне нужно, чтобы Кло…

Тошка с нетерпением ждал возвращения Ираклия Самсоновича и Хабаджи. Во-первых, его интересовала история с пещерой, полной золота, но саглое главное — он хотел поскорее утвердить название речки.

На Дуабабсту Ираклий Самсонович вернулся только на следующий день. Тошка заметил его еще издалека, когда тот только показался на тропинке, ведущей из леса. Хабаджа, против обыкновения, шел сзади. Старик был чем-то сильно расстроен. Невнятно пробурчав «Амшибзия!» — он, не снимая бурки, прошел в дом.

Ираклий Самсонович устало опустился на ступеньки крыльца. В ответ на вопросительные взгляды дяди Гоги и Володи высыпал на пол веранды горсть ярко-желтых блестящих кристаллов.

— Как я и думал, пирит, — улыбнувшись, сказал он. — Несколько пиритовых жил. В этих местах не может быть золота. Нет ни малейших признаков. Но чтобы не обижать Хабаджу, я пошел, конечно, посмотрел. Он страшно расстроился, когда узнал, что это не золото. И всю обратную дорогу молчал…

Ираклий Самсонович закурил. Медленно встал с крыльца, задумчиво потер пальцем переносицу.

— Хороший старик. Так было жаль смотреть на его расстроенное лицо… Другой ковырял бы втихомолку это «золото» или стерег бы пещеру, как Кощей Бессмертный. А он, гляди-ка, нам его решил отдать, чтобы мы дорогу к Улысу построили…

Глава 14. Торнис пури

Предстоял еще один маршрут на Улыс. После этого предполагалось вернуться на хутор Хабаджи и, свернув там базу, перенести ее на Дуабабсту.

— Давайте походим все же недельку по бассейну Улыса, — сказал Ираклий Самсонович. — Чтобы гарантировать себя от ошибки.

— Какая может быть ошибка, — возмутился Володя, — барит найден!

Ираклий Самсонович улыбнулся, поправил пальцем очки.

— Конечно, конечно, — кивнул он головой. — И все же неделька нам не помешает. А уж потом перенесем базу…

Такая осторожность Ираклия Самсоновича очень устраивала Тошку. Второй раз на Улыс без него не уйдут. Так и получилось.

— Антонио! — торжественно сказал однажды утром дядя Гога. — Тебя решено взять на Улыс.

— Ура! — крикнул Тошка.

— Дело в том, что нам нужен повар и пекарь.

— Кто-о? — Лицо у Тошки вытянулось.

— Повар и пекарь. Ты назначен на эти высокие и ответственные посты.

— Почему я?

— Ну, раз не ты, то будем просить Ираклия Самсоновича заняться этим делом.

— Обязательно! — откликнулся тот. — Первый хлеб я испеку сам. Первый суп сварит Георгий Александрович, первый компот — Володя. А Тоша будет смотреть и учиться.

— И в первую голову научится главному, — добавил дядя Гога. — Не сваливать порученное ему дело на плечи товарищей.

Тошка покраснел. Выходит, он сказал что-то не так. Но с другой стороны — какой из него пекарь? Он видел, как мама жарила беляши, а как пекут хлеб — этого ему никогда не приходилось видеть. Тошка знал, что в пожитках отряда есть два мешка муки. Но ведь нужны еще, как их… дрожжи. Мама вечно твердила:

— Ах, эти дрожжи! Их совершенно невозможно достать. Надо будет попросить закваску у молочницы.

Если дрожжи нельзя достать в городе, то как добудешь их на Улысе? Нет там и молочницы, у которой можно попросить закваску. И самое непонятное — в чем печь хлеб? Не на костре же.

Можно было, конечно, расспросить обо всем дядю Гогу, но Тошка решил не делать этого — еще, чего доброго, опять подумает, что он пытается отвязаться от своих новых обязанностей.

…До Улыса добрались без особых приключений. Ираклий Самсонович выбрал место для лагеря, Володя развьючил лошадей, потом все вместе поставили палатки и натаскали хвороста для костра.

— А теперь приступим к строительству пекарни, — сказал Ираклий Самсонович и с помощью Володи снял с вьюка здоровенный глиняный кувшин высотой в человеческий рост. Кувшин был с отбитым дном, и Агаша отдала его без всякого сожаления.

— Кувшин без дна — все равно, что дом без крыши, — сказала она, выкатывая его из сарайчика.

В прибрежной податливой глине выкопали яму, стоймя опустили в нее кувшин, а промежуток между стенками засыпали мелкой речной галькой.

— Тоша, прошу внимания! — Ираклий Самсонович засучил рукава куртки, обнажив до локтей мускулистые руки. — Сейчас я буду готовить тесто. Вот мука, вот вода, вот соль — всего должно быть в меру.

Все стояли вокруг и смотрели, как Ираклий Самсонович ловко замешивает тесто. Он был похож на хирурга, окруженного ассистентами. Белый, припудренный мукой комок катался по чисто оструганной доске. Он был и не вязкий, и не слишком крутой, как раз такой, как нужно. Ираклий Самсонович любовно похлопывал его ладонью, словно младенца.

Володя выгреб из костра пурпуровые угли, высыпал их в кувшин.

— Еще, еще сыпь, не жалей! — Ираклий Самсонович нарезал тесто ножом на ровные куски. Раскатал их в большие лепешки. — Пусть торна раскалится как следует.

— Какая торна? — не понял Тошка.

— Вот эта печь в яме называется торной, — объяснил Ираклий Самсонович. — А хлеб, выпеченный в ней, — торнис пури.

Ему явно нравилось возиться с тестом — он оглаживал лепешки, подравнивал их, сверлил указательным пальцем дырочки посредине.

— Ты все запоминай, Тоша, — приговаривал Ираклий Самсонович. — В профессии пекаря нет ничего не значащих мелочей. Впрочем, как и в любом другом настоящем деле.

— Это уже не торна, а мартен, — сказал Володя, высыпая в кувшин последний совок углей. — Из нее пышет жаром, как из кратера Везувия.

— Вот и хорошо! — Ираклий Самсонович обернул лицо мокрым полотенцем. — Очень хорошо!

Ловко подхватив ладонью лепешку, он стал на колени, ухватился свободной рукой за вбитый в землю колышек и нырнул головой в широкое кувшинное горло.

Раз! — лепешка прилипла к горячей стенке.

Два! — рядом с ней шлепнулась другая.

И так все, до последней. Ираклий Самсонович поднялся, размотал полотенце, отряхнул с коленей приставшую глину.

— Ну, как? — спросил он.

— Высокий класс! — Володя, прикрыв глаза, потянул носом. — Запахом печеного хлебца повеяло… У меня от мамалыги этой уже помутнение начиналось.

Лепешки покрывались легким загаром, на их неровной поверхности вздувались пузыри, а края слегка отставали от стенок торны.

— Можно доставать, — сказал Ираклий Самсонович и снова набросил на лицо мокрое полотенце. — Готов лаваш…

Тошка ел горячий, удивительно вкусный хлеб. Он макал его в чесночную похлебку и, зажмурившись от удовольствия, крутил головой:

— Ух, хороша моченка!

И только мысль о том, что завтра с утра все уйдут на маршрут и он вплотную приступит к обязанностям повара и хлебопека, слегка портила ему аппетит. Сварить из тушенки чесночный суп казалось делом несложным, а вот этот самый торнис пури… Еще ухнешь головой в горячий кувшин, и даже некому будет за ноги вытащить.

Утром над Улысом висел легкий сиреневый туман. Вода с громким хохотом хватала его за вялые руки, тянула вниз, за собой.

— Ну, что ж ты, право, такой увалень? — тормошила она его. — Бежим со мной! Бежим!..

Туман не умел и не любил бегать. Он испуганно поднимался над водой, стараясь побыстрее уйти от егозливой непоседы реки.

Но сверху, по крутому синему склону ущелья спускалось солнце. Оно подкараулило туман, отрезало путь к отступлению, и тому уже просто некуда было деться. Он прижимался к холодным камням и таял. Мох жадно и торопливо всасывал остатки исчезающего тумана…

Возле самого лагеря Улыс делал петлю. Стиснутый камнями, нависал над рекой отполированный до блеска древесный ствол. Держась за обломки его веток, можно было стоять в воде, подставив грудь тугим, обжигающе холодным струям. Они обвивались вокруг тела, звенели, как натянутые стальные струны, старались выбить из-под ног ускользающее дно. Ствол дерева мелко подрагивал, солнце серебрило воду, и Тошке казалось, что она уже не такая нестерпимо ледяная и что можно еще минутку побыть в ее колючих объятиях…

Отряд ушел на рассвете к верховьям Улыса.

— Вернемся завтра к обеду, — сказал на прощанье дядя Гога. — Ты слышишь, Антонио, — к обеду! Значит, голодные как волки.

О волках не следовало упоминать, тем более, что Тошке предстояло провести ночь одному, в пустом лагере. Даже Изольду увели. Впрочем, это было к лучшему, а то еще приманила бы медведя.

Весь день Тошка купался и ловил форель, стараясь не думать о том, что придет ночь и, самое главное, — утро и надо будет приниматься за стряпню.

Он закопал пойманную форель в сырой песок и, как только начало смеркаться, развел вокруг лагеря три больших костра. Огонь отражался в реке; вода разрывала его на мелкие клочки, они метались и беззвучно гасли. Улыс тяжело ворочался и ревел, точно был недоволен этим невесть откуда взявшимся светом, тревожащим его черную, непроглядную воду.

Тошка сидел на пороге палатки. Дяди Гогина двустволка со взведенными курками лежала у него на коленях. Но никто не подходил к лагерю, никто не пытался проникнуть за желтый световой круг, очерченный кострами. Горы спали, безлюдные, заросшие вековым лесом. И, может, Тошкины костры были единственными, и на десятки километров вокруг ни один больше человек не зажигал в эту ночь огня.

Тошка сидел, прислонившись спиной к упругому брезенту палатки. Было бы здорово, если б его сейчас могла увидеть мама. И Бобоська, и Морской Заяц. И особенно Кло…

Как он отважно сидит с заряженным ружьем, один посреди мигающей звездами ночи и сторожит лагерь. А вокруг, неслышно ступая мягкими лапами, бродят остромордые кавказские медведи, прислушиваются к треску разведенных им костров, ловят влажными ноздрями острый запах дыма.

Тошка не заметил, как заснул. Его разбудил крик подравшихся соек. Солнце стояло уже высоко, над потухшими кострами вились тоненькие струйки дыма.

«Мы придем голодные как волки», — вспомнил Тошка дяди Гогины слова.

Конечно же, надо было еще вчера сделать пробную выпечку лаваша. Потренироваться, черт возьми! Нет, Антон Топольков, вы несерьезный человек, разве вам можно было доверять такое ответственное дело? Нет, и еще раз нет! Вы разгильдяй, а не младший коллектор!..

Так, бичуя самого себя, Тошка раскупоривал банки с тушенкой, чистил наловленную вчера форель, скреб песком котел и, обливаясь слезами, раздувал угли. Время от времени он поглядывал на солнце, пытаясь определить, сколько еще оставалось до обеденной поры — два часа, час, а может быть, каких-нибудь пятнадцать минут?

Солить хлебово из тушенки он не решился. В конце концов, каждый может посолить в своей миске; так куда лучше, чем разбавлять потом водой из Улыса.

Но все это было сущим пустяком по сравнению с тестом. Оно никак не давалось Тошке — то прилипало к пальцам, то к доске, то и к тому, и к другому. Не прилипало оно только к стенкам кувшина.

Привязав на всякий случай руку к колышку, вбитому возле торны, Тошка нырял в пышущее жаром кувшинное горло и шмякал лепешкой о горячую стенку. Лепешка прилипала, но вместе с ладонью. Стоило оторвать ладонь, как тесто начинало с противным шипением стекать на чадящие угли. Пахло горелым хлебом, палеными волосами — всем, чем угодно, но только не аппетитным духом свежеиспеченного лаваша.

«Мы придем голодные как волки…»

Чем же он их накормит? Несоленой похлебкой без хлеба? Эх, Антон Топольков, Антон Топольков… Ведь люди понадеялись на тебя…

Тошка готов был заплакать. Он вновь и вновь принимался месить тесто. Может, оно такое непослушное из-за того, что нет этих самых дрожжей? Но почему тогда у Ираклия Самсоновича все получалось как надо?

Да, но он ведь делал посредине дырочки. Ну, что ж, попробуем с дырочкой….

Тошка согласен был испечь лаваш вместе со своей ладонью, лишь бы испечь.

В который раз он обматывал лицо мокрым, закопченным полотенцем, привязывал свободную руку к колышку и, набрав полную грудь воздуха, нырял в проклятый кувшин.

Ляп! — тесто сплющилось и поползло вниз. Тошка вынырнул из торны, перевел дух. От полотенца удушливо несло тлеющей тряпкой. Он подхватил вторую лепешку.

Тяп! — кажется, прилипла. У Тошки замерло сердце. Он осторожно отнял ладонь. Лепешка осталась на стенке!

Тесто быстро покрывалось золотистым загаром. Тошка почувствовал, что задыхается. То ли от угара, то ли от счастья. Он вытянул голову из торны, откинулся на спину. Так и лежал, привязанный к колышку сыромятным ремешком от вьюка.

Над ним в прозрачном, стеклянном небе подрагивали облака — это поднимался из торны горячий, пахнущий хлебом воздух.

«Я испек хлеб! — хотел крикнуть Тошка, — Вы слышите, я испек хлеб!..»

Глава 15. Три тысячи шагов в темноту

Вернувшись на Дуабабсту и отдохнув два дня, отряд начал готовиться в обратный путь к хутору Хабаджи, Надо было немедля переносить базу ближе к Улысу. Тошка мог, конечно, остаться у Агаши и здесь дожидаться возвращения отряда. Но август кончался, а значит, подходила к концу и служба младшего коллектора Антона Тополькова. Ибо первого сентября он неизбежно должен был из коллектора превратиться в обычного ученика восьмого класса одиннадцатой средней школы.

— Уезжаешь, Тошенька? — печально говорила Агаша. — Эй, как плохо! Следующий год приезжай снова.

Она варила в масле большие, похожие на ломти арбуза, пирожки с мясом, и Тошка невольно вспомнил те беляши, которые напекла ему в дорогу мама.

В путь тронулись на рассвете. Ветер медленно раздувал над горами зарю, как раздувают поутру озябшие путники потухший за ночь костер. Заря разгоралась нехотя, розовые угли восхода были подернуты серым пеплом облаков,

Все население Дуабабсты — Агаша с мужем, пять их белоголовых дочерей, Тумоша и даже высокомерные овчарки — вышло проводить отряд. Девочки долго махали вслед уходящим. Тошка оглядывался, видел Агашу. Сложив ладони рупором, она кричала:

— Тошен-ка-а-а! Счастливый пу-у-ть! Еще приезжай!..

И пять ее дочерей как по команде вскидывали вверх руки и начинали махать платочками, словно пытались помочь ветру побыстрее раздуть упрямую зарю. И тогда наконец покажется солнце и веселее станет на душе. У Тошки чего-то першило в горле, но он шел сзади всех и никто не заметил такой непозволительной для младшего коллектора слабости.

— Тоше-е-нка-а!..

Хабаджа сердито хмурился, ему явно не нравилось, что его дочь так громко кричит при гостях.

Шли весь день. После недавнего дождя тропу во многих местах сильно размыло, и приходилось то и дело останавливаться, развьючивать лошадь, осторожно переводить ее через опасные места.

Привал на ночь сделали у развалин древнего храма. Остатки его стен поднимались прямо из зарослей черники и лавровишни. Лучше всего сохранился высокий алтарь, сложенный из хорошо обтесанных, украшенных сложным орнаментом камней. На ступенях алтаря были рассыпаны монеты, лежали засохшие ломти сыра и кусочки цветной материи. Хабаджа, подойдя к алтарю, вынул из кармана горсть серебра и положил на заросшую колючей травой ступень три ровных столбика монет.

Он опустился на лежащий в траве обломок колонны и молча просидел на нем до самой темноты.

— По сыновьям Хабаджа тоскует, сыновей вспомнил. — Это сказал еще Агашин муж там, на Дуабабсте, в тот вечер, когда Ираклий Самсонович и Хабаджа вернулись на хутор. — Вы в пещере были, у того места, откуда Марухский перевал видно. Они на перевале воевали. Все три брата вместе… — Он долго молчал, словно вспоминал что-то. — Когда немцы совсем близко подошли к Кавказу, приехал к нам большой начальник. — Агашин муж выставил перед собой полусогнутые в локтях руки, чтобы показать, какой толстый был этот начальник. — Вместе с ним приехал старый Мадзар Аршба. Начальник сказал, что Кавказ — неприступная крепость и немец об нее сломает свои зубы. Аршба слушал его и был хмурый и ни разу не улыбался, хотя мы всегда его знали как веселого человека.

Потом пришла черная весть: немцы взяли Клухорский перевал. Легко взяли, как будто это был не высокогорный перевал, а перекресток улиц в городе, где уже нет мужчин и некому сопротивляться.

И тогда Аршба сказал: «Из слов мамалыги не сваришь. Нужно собрать пастухов, сформировать отряды. Они станут там, куда трудно забраться человеку, всю жизнь прожившему на равнине. Эти отряды помогут Красной Армии удержать фашистских горных стрелков, не пустить их дальше».

Это были правильные слова. Командование фронтом тоже так думало. Мы оставили отары овец на женщин и пошли на сборные пункты.

У Хабаджи было четыре сына. Все четыре пошли, никто не остался дома. Тумошу взяли в проводники ребята из истребительного отряда альпинистов. А три старших брата остались вместе. Они заняли оборону на вершине высокой скалы, которая, как одинокий воин, стояла у тропы, закрывая подступы к перевалу.

Мы знали — перевал нельзя отдавать. Он был воротами, ведущими в глубь Кавказа. И три сына Хабаджи держали в своих руках один из ключей к этим воротам.

То были трудные дни, очень трудные. Немецкие егери не гулять пришли на Кавказ. Они хорошо знали свое дело, видно было, что их долго учили, как надо воевать в горах.

На третий день, когда кончилась еда, старший сын Хабаджи сказал:

«Надо кому-то спуститься вниз и принести хлеб».

Братья молчали. Никто из них не двинулся с места. Они не хотели расставаться, их было всего трое, и сзади был Марухский перевал.

К вечеру осколком мины убило среднего брата. Двое продолжали стрелять. Егери ползли вверх, как большие зеленые гусеницы. От камня к камню, от расселины к расселине. Но они были внизу, а в горах очень важно быть сверху. Потом ранило старшего брата, и к утру он умер. Потом кончились патроны…

Все это мы узнали, когда пришли на скалу, до которой так и не добрались зеленые егери. Два брата лежали рядом, укрытые буркой, а третьего не было. Мы нашли только пустую консервную банку и в ней записку, из которой узнали все.

Когда кончились патроны, младший сын Хабаджи лег на самый край скалы, за груду камней и стал ждать. Егери подползли вплотную, и тогда он сдвинул камни и обрушил их вниз. В грохоте и гуле обвала утонуло все: и вопли срывающихся в пропасть егерей, и выстрелы, проклятья. Скала так и осталась не взятой…

Тошка смотрел на одинокую сгорбленную фигуру Хабаджи. Она расплывалась в сгущающихся сумерках, сливаясь с серыми камнями полуразрушенного храма. Тошка хотел представить себе трех братьев, бьющихся с врагом на вершине скалы, но воображение рисовало совсем другую картину: трое юношей, стиснув кулаки, стоят плечом к плечу и не отрываясь смотрят, как внизу, в тесном каменном коридоре ущелья, рубятся шашками два человека: полный сил и ярости князь Дадешкелиани и их старый, седой отец.

«Побеждает, сынок, не сильный, а правый. Сила без правды — не сила…»

— Скажите, Ираклий Самсонович, — шепнул Тошка, — а это какой храм?

— Эллинский… — ответил тот. — Это глубочайшая древность, Тоша, пятый или шестой век до нашей эры. Его построили, возможно, еще греческие колонисты из Питиунта или Диоскурии, приплывавшие к берегам Колхиды. Большинство абхазцев — православные христиане. Небольшая часть — мусульмане. А храм этот… скорее, место поминания, это уже не религия. Просто, проходя мимо, люди останавливаются, садятся, молча вспоминают ушедших из жизни и в знак того, что память о них жива, оставляют на камнях горсть кукурузной муки или стопку монет,

Ночью Тошку разбудила привязанная к дереву Изольда. Она всхрапывала и приседала на задние ноги. Устав за день, все спали вокруг костра в неглубокой яме. Тошка осторожно выбрался из спального мешка и, раздвинув ветви куста, увидел стоявшего невдалеке медведя. Хорошо освещенный луной зверь принюхивался, высоко подняв острую, лохматую морду.

Тошка кубарем скатился вниз.

— Медведь. — закричал он, хватая с вьюка дяди Гогину двустволку. — Погодите! Я сам! Где жаканы? Это мой медведь! Я первый его увидел!

Все проснулись. Ничего не понимая, Володя протирал глаза, дядя Гога смеялся, разыскивая в карманах кисет с махоркой, а Ираклий Самсонович, почесывая пальцем переносицу, близоруко щурился на суетящегося Тошку. Лишь один Хабаджа сочувственно смотрел на него:

— Тц-тц-тц, зачем кричал? Надо тихо.

А медведь тем временем, ломая кусты, улепетывал во все лопатки.

Целый день над Тошкой подтрунивали, а он, огорченный и обиженный, рассеянно брел позади всех, спотыкаясь о торчащие из земли корни деревьев.

Когда стемнело, Ираклий Самсонович предложил не устраивать бивака и не ночевать в лесу, а добраться до хутора Хабаджи. Тем более что до него оставалось не больше пяти километров. На том и порешили. Тошка достал из своего рюкзака фонарь и, спрятав за пазуху запасные свечи, зашагал впереди каравана, освещая узкую и крутую тропинку. Когда свеча догорела, он вынул огарок и протянул его Володе.

— Посвети-ка, я вставлю новую свечку.

Сунув руку за пазуху, Тошка обмер: свечей не было! Он лихорадочно начал шарить под майкой, потом ощупал пояс. Все ясно: рубашка сбоку оказалась незаправленной, и свечи незаметно выпали.

— Ну, чего ты возишься, как плохой фокусник? Давай свечу, — нетерпеливо сказал Володя. — Я себе все пальцы этим огарком обуглю!

Тошка молчал.

— В чем там у вас дело? — спросил Ираклий Самсонович.

— Я… я потерял свечи…

— Как? — спросил дядя Гога.

— Где? — спросил Володя.

— Когда? — спросил Ираклий Самсонович.

— Не знаю…

— Лунатик! — рассердился дядя Гога.

— Шляпа! — поддержал его Володя.

— Случается… — неопределенно высказался Ираклий Самсонович.

— Я не заметил… — зачем-то сказал Тошка, словно это и без того не было ясным. Не хватало еще, чтобы он заметил, как, где и когда вывалились злополучные свечи.

Один Хабаджа хранил полное молчание. Молчание было очень выразительным, в нем Тошка улавливал все: и сочувствие, и участие, и поддержку.

— Что будем делать? — ни к кому не обращаясь, спросил дядя Гога.

— Может, факелы? — предложил Володя. — Как в шествии из пантомимы «Али-баба и сорок разбойников».

Дядя Гога сделал вид, что не понял намека.

— Для факелов нужны смолистые корни, — сказал он.

— Может, впотьмах?

— А почему все мы из-за одного лунатика должны набивать себе шишки? — сердито засопел самокруткой дядя Гога.

— Вычесть у него из зарплаты стоимость свечей, — предложил Володя.

— Я принесу свечи, — сказал Тошка, и холодок пробежал у него по всему телу. Возникнув возле коленок, он устремился вверх по животу и груди и, добравшись до скул, пропал где-то в давно не стриженной голове.

— Как ты их найдешь, лунатик?

— Я не найду, я принесу с хутора!

Воцарилось долгое молчание. Было только слышно, как надрываются цикады да хрустит стальным мундштуком Изольда.

— А что, — сказал наконец Ираклий Самсонович. — Мне нравится Тошина мысль. Она логична. И достойна настоящего геолога.

Теперь, отыскавшись в шевелюре, под панамой, восторженный холодок побежал обратно — от скул к коленкам. Но добежать до места не успел, его спугнул дядя Гога.

— Что?! — крикнул он. — Этот лунатик пойдет на хутор? Он по дороге сломает себе шею, а моя сестрица свернет за это шеи всему нашему отряду, включая ни в чем неповинную Изольду. Никуда он не пойдет!

— Нет, пойду!

— Это что еще за тон, младший коллектор Топольков?

— Я потерял, я и пойду!

— Это резонно, — поддержал Тошку Ираклий Самсонович.

— Вы все с ума сошли! — Дядя Гога всплеснул руками. — Это цирк какой-то.

Но Тошка, сбросив рюкзак, уже шел вниз по тропинке. Как только он скрылся в темноте, дядя Гога вконец перепугался. Он хотел крикнуть Тошке, чтобы тот немедленно возвращался обратно, что он пойдет за свечами сам, лично! Но в этот момент его тронул за руку Хабаджа.

— Идет, пусть идет! Один идет! Хороший дело, назад брать нету!

Немного помедлив, Хабаджа передал уздечку Володе, переложил кремневку с одного плеча на другое и бесшумно скользнул в темноту, вслед за Тошкой.

Тропинка шла круто под гору. Лес тесно сжимал ее с обеих сторон, высоким черным коридором подымаясь к беззвездному, закрытому низкими тучами небу. Оно было заметно светлее леса. Когда ветер пробегал по верхушкам деревьев, то казалось, что, раскачиваясь, они царапают ветками нависшие над ними тучи, стараясь прорвать их и пропустить на землю мерцающий звездный свет.

Местами тропинка пересекала поляны. По ним медленно волочились рваные клочья тумана. Неожиданно из темносерой мути выплывали силуэты кустов. Одни из них напоминали вставшего на дыбы медведя, другие принимали очертания грозно насторожившегося кабана. Иногда они казались людьми в широких бурках, которые, окружив Тошку, пристально следят за ним из тумана прищуренными зоркими глазами.

Лес был полон звуков: кто-то шуршал сухими листьями, кто-то осторожно крался, потрескивая валежником, кто-то вздыхал и ворочался, будто ему было душно и нехорошо в этом неспокойном ночном лесу.

Тошка шел и вслух считал шаги. Сразу становилось не так страшно.

— Семьсот пятьдесят два… Семьсот пятьдесят восемь…

До хутора, наверное, около двух километров. Это три тысячи шагов. Значит, еще осталось две тысячи двести.

— Восемьсот один, восемьсот два, восемьсот три… — Тошка споткнулся о камень и сбился со счета.

Туман тянулся серой холстиной. Казалось, что кто-то в рваном балахоне с широкими рукавами стоит на тропе, раскинув руки. Рукава шевелит ветер, они колышутся, как будто сделаны из кисеи. Тошка с размаху ударяет по ним топориком. Но это туман, всего лишь туман, который не надо рубить топором, он и так расступится.

Тошка идет дальше.

— Тысяча одиннадцать, тысяча двенадцать…

Он вспомнил ночь на Нижнем мысу. Нет, там все было по-другому, там он не просто боялся, он был объят ужасом. А сейчас, в общем-то, все в порядке, как и в ту ночь, когда пришлось сторожить лагерь на Улысе. А то, что считает вслух шаги, — так это просто, чтобы не соскучиться.

— Тысяча девятьсот семь, тысяча девятьсот восемь…

Сейчас он придет на хутор, повелительно прикрикнет на собак, потреплет по голове Абзага: «Здорово, аземляк!»— и скажет женщинам:

— Амшибзия! Там наши застряли на тропе. Я за свечами пришел.

И женщины, удивленно качая головами, заспешат в дом, чтобы принести свечи и скорее поставить воду для мамалыги. А он пойдет обратно, уже с фонарем. Его веселый свет разгонит во все стороны темноту, и этот жалкий оборванец — туман, тряся своими серыми лохмотьями, почтительно уступит ему дорогу.

— Алашара по-абхазски означает свет. Апсны — Страна Души. Какие хорошие слова! Две тысячи восемьсот четырнадцать, две тысячи восемьсот пятнадцать…

Тошка быстро шагал, уже не оглядываясь по сторонам, но все еще сжимая в руке свой поблескивающий никелем топорик.

Вот, наконец, тропинка вышла из леса. Вот знакомый перелаз, а там, дальше, в глубине двора, желанным теплым огоньком светится окно едва различимой в темноте кухни.

— Алашара — это значит свет!

По-лошадиному топая, бегут навстречу громадные овчарки, слышны голоса людей; на хуторе Хабаджи не спят.

— А-я-я-я! — раздался с крыльца чей-то голос.

— Я-я-я! — ответило ему далекое эхо.

Отбиваясь от радостно прыгающих на него собак, Тошка хотел уже было побежать навстречу огню и людям, но вдруг услышал сзади приглушенные расстоянием голоса и кашель. Он остановился. Через несколько минут заскрипели жерди перелаза. Собаки с визгом и лаем бросились вперед.

— Зачем же вы шли за мной?! — в отчаянии крикнул Тошка.

— Ну-ну, не сердись! — ответил ему из темноты голос Ираклия Самсоновича. — Такое уж у нас, у геологов и у циркачей, правило — товарища одного не бросать!

Весь следующий день Тошка дулся на дядю Гогу и на Ираклия Самсоновича и даже на Хабаджу. Надо же такое! Зачем он тогда ходил один, если получилось, что вовсе не один, а прямо с какой-то свитой? Еще, чего доброго, они слышали, как он считал вслух шаги.

— Нет, ты, Антонио, сила! — хвалил Тошку Володя, и было непонятно, то ли вправду хвалит, то ли подсмеивается. — Грудь вперед — и рванул; они пошли за тобой, а я остался с Изольдой. Не один все же, и то как-то, знаешь, противновато без привычки в ночном лесу. Это, вероятно, у человека с первобытных времен осталось — страх перед лицом ночного леса.

— А я подумал, что ты тоже идешь, когда Ираклий Самсонович сказал: у нас, у геологов и циркачей, такое правило — товарища одного не бросать.

— Нет, я с Изольдой остался… — Володя замолчал. Потом, совсем уже другим, как показалось Тошке, очень невеселым голосом добавил: — А насчет правила все верно. Есть у нас в цирке такое правило.

…Работы у отряда было много. В первую очередь следовало рассортировать, уложить в ящики и отправить на станцию образцы и пробы, собрать весь экспедиционный скарб, подготовить его к переброске на Дуабабсту. Потом написать письма и всякие деловые бумаги и отправить их с почтальоном, прибытие которого ожидали уже второй день.

— Почему не едет? — удивлялся вернувшийся с Дуабабсты Тумоша. — Может, заболела?

Но почтальон и не думала болеть. Она появилась на своем низкорослом лохматом шагди рано утром, когда на траве лежали еще никем не разбитые стеклянные шарики росы.

— Эге-ге-е-ей! — крикнула она, приподнимаясь на стременах. — Почта едет к дедушке Хабадже!

Абзаг со всех ног бросился открывать ворота, женщины, выглядывая из кухни, смеялись и махали руками.

— Апочта! Апочта!..

— Где ты была? — спросил Тумоша. — Мы думали, тебя по дороге съел медведь и теперь сидит под каштаном, наши письма читает.

— Я сама медведя съем, — засмеялась в ответ девушка. — И письма читать ему не дам — тайна переписки охраняется законом! Живы ваши геологи? Им опять полвьюка бумаги. — Она раскладывала на широких перилах веранды стопки писем и газет. — А позавчера не приехала потому, что старый Бгажба не отпустил. У его внука свадьба была. Отобрали у меня моего конька-горбунка, спрятали почту и не пускают. А это нарушение — почту прятать! Но их много, а я одна. Пришлось остаться. Вот и прогуляла два дня.

— Это ничего, — сказал Тумоша, — свадьба каждый день не бывает. А отказаться гостем быть — значит хозяина кровно обидеть. Нельзя!.. Ты не знаешь — Бгажба своего ишака не продал еще?

— Не знаю.

— Будешь ехать назад, скажи ему, пусть подождет: Агаше ишак нужен. Мы возьмем.

— Хорошо.

Пока шел этот разговор, Володя, не отрывая глаз, следил за руками почтальона. Письмо Тошке от мамы… Георгию Самсоновичу. Еще ему и еще… Опять Тошке, конечно, снова от мамы. Наконец — Кукушкину!

Володя схватил письмо. Но… оно от ребят, с которыми он работал вместе в Сочи. Хорошие ребята — помнят.

— Еще Кукушкину! Заказное…

Володя взглянул на конверт. Это было письмо от старого шпрехшталмейстера,[29] глухого, доброго старика.

Пачка писем таяла в руках почтальона. Осталось последнее письмо. Тошке от мамы. Все!..

Пестрый удод прилетел из леса. Он каждый день прилетал, садился на орех и, распуская свой гребень, урчал. Володя очень здорово передразнивал его. Удод начинал волноваться. Он наклонял набок голову, сердито поблескивал круглым глазом и отвечал Володе. Абзаг был в восторге.

Но сегодня Володя не обратил внимания на удода. Он сидел на крыльце, зажав в руках нераспечатанные письма. Тошка видел это. Тысяча чертей! Он отдал бы все на свете за чудо, за совсем маленькое чудо, за белый конверт с письмом от этой бессовестной Светки Костерро! Как иногда необходимо человеку уметь делать чудеса. Хотя бы самые маленькие.

— Володя, удода ругаться хочет. — Абзаг показывал пальцем на дерево. — Пойдем, ругаться будем.

— Иди, иди, приставала, — сказал ему Тошка. — Пошли, я тебе ножик подарю…

Вечером все собрались на кухне у костра. Тумоша сгреб в сторону угли и жарил нанизанные на шампуры бараньи почки. В котле закипела вода, дядя Гога бросил в нее горсть чаю. Абзаг, угомонившись, спал, положив голову на колени матери. В черном прямоугольнике открытых дверей угадывались силуэты сидящих поодаль овчарок.

— Хотите, я расскажу вам одну старую-престарую историю, — неожиданно сказал Володя. Он сидел в глубине кухни, и Тошка не видел его лица. — Это не выдумка, это было. Мне рассказал ее Апполон Иванович, шпрех в отставке, живая энциклопедия цирка. Я его очень давно знаю, сколько себя помню, столько и его. Он объявлял когда-то моих родителей. Помнит до сих пор их дебют, выпускал их на манеж в тот день… А история эта про то… в общем, про то, что по законам цирка, как и по законам геологов, не принято бросать товарища в беде. Наверное, это общий закон для всех людей трудных и опасных профессий. Рассказать?..

— Еще бы! — крикнул Тошка.

— Конечно, расскажи, — Тумоша поправил шампуры. — Хороший рассказ будет — тебе самый большой шампур дам.

— Валяй, Володя, — поддержал дядя Гога. — Про цирк я готов слушать хоть до утра…

История, рассказанная Кукушкиным

— Мартин, как и я, не мог похвастаться красотой, — так начал свой рассказ Володя. — Это был долговязый парень с взлохмаченной рыжей шевелюрой. Она смешно топорщилась на его большой круглой голове. Зеленоватые глаза Мартина настороженно глядели на окружающих сквозь редкие ресницы, а толстые губы могли при необходимости растягиваться до самых ушей. Вот так, — Володя двумя пальцами широко раздвинул губы. — На спор или просто, чтобы потешить товарищей, Мартин без труда мог запихнуть себе в рот неочищенный апельсин.

Никто не знал, что привело в цирк этого неуклюжего на вид парня. Чаще всего он выступал в пантомимах, изображал индейцев, пиратов и… разбойников Али-бабы, — Володя глянул в дяди Гогину сторону. — Вместе с цирком Кривого Пита Мартин кочевал по городам Северной Европы. Он был неплохим наездником, любил и понимал лошадей и этого было вполне достаточно для такого, в общем, не очень знаменитого цирка, в котором он служил.

В один из сезонов Кривой Пит пригласил в свою труппу итальянскую наездницу Лору Бригчи. Ее номер назывался «танцем на бешено галопирующей лошади» и был гвоздем программы. Публика восторженно следила за изящной фигуркой смуглой Лоры, пляшущей на крупе вороной лошади.

Маленькая комната наездницы каждый вечер была завалена букетами и корзинами цветов. Лора быстро завоевала не только симпатии зрителей, ее полюбили и товарищи по труппе. Даже Кривой Пит почтительно уступал ей дорогу, и при этом его единственный, обычно тусклый, как потертая монета, глаз терял свое грозное выражение.

Пит был хозяином цирка, он не привык стеснять себя непонятным ему словом «нельзя». Хорошо известный своим необузданным нравом, беспричинной вспыльчивостью и тиранией, он ни разу не рискнул крикнуть на эту маленькую итальянку с черными поблескивающими глазами.

Я уж говорил, что Мартин очень любил и главное — понимал лошадей. Именно понимал, как можно понимать человека. Особенно заботливо он относился к лошади, на которой работала Лора. Ежедневно, после окончания номера, Мартин тщательно обтирал ее чистой сухой фланелькой и долго прогуливал по цирковому двору, накрыв попоной. К вечеру он расчесывал на ее крупе шерсть, такими, знаете, шахматными квадратиками, и надевал скрипящее кожаное седло с двумя петлями. Лора разрешала Мартину провожать ее к самому выходу на манеж и при первых звуках оркестра распахивать перед лошадью тяжелую парчовую занавеску.

Это никого не удивляло — Лоре пытались услужить все, в том числе и хозяин, который, разговаривая с ней, каждый раз пытался скривить в улыбке свое красное, заплывшее от чрезмерного увлечения пивом, лицо.

Однажды, во время гастролей в Северной Франции, случилось несчастье. Испугавшись брошенного из ложи букета, лошадь шарахнулась, и Лора, оступившись, упала спиной на барьер. Ее унесли с манежа на руках, а вызванный врач отвел Мартина в сторону и сказал, крутя серебряную часовую цепочку:

— Видите ли, друг мой… У вашей супруги…

— Она не жена мне, доктор.

— А кто же?

— Мы с ней друзья. У нее очень много друзей, доктор. Но… коли приключилось такое несчастье, кто-то один должен быть всегда рядом. У других может не оказаться времени.

— И этот один — вы?

— Я, доктор…

— Так вот… С ней приключилась неважная история. Вы слыхали что-либо о повреждениях позвоночника?.. Я это говорю вам, ей я не сказал ничего, потому что она уверена, что сумеет подняться через неделю. Ей, видите ли, надо накопить какие-то деньги, на какую-то там поездку, я не понял куда и зачем.

— Она итальянка, доктор, — пояснил Мартин, — из города Костелямаро ди Стабия, что около Неаполя. Она мечтала собрать немного денег, купить домик в этом городке. Это было бы очень хорошо, доктор, не правда ли?

— Неаполь?.. Отличная мысль. Теплые морские ванны, усиленное питание и покой. Вот единственное, что может когда-нибудь поставить ее на ноги, мой друг. Только на ноги. О цирке следует забыть навсегда.

— Да, но, доктор… Неаполь… это сейчас невозможно. Она не успела отложить и десятой доли нужной суммы.

— А, да, да… — доктор еще больше насупился и, дернув цепочку, сердито крикнул на Мартина: — Только не следует вешать нос, от этого она не поправится! Завтра придут класть гипс! Денег не надо! Все!

Потянулись тяжелые, тоскливые дни. Лора лежала в холодной гипсовой скорлупе, а Мартин с утра до ночи пропадал на конюшне или носился по манежу, участвуя в замысловатых пантомимах с похищениями, выстрелами, танцами и прыжками через скачущих лошадей. Он старался как можно реже попадаться на глаза хозяину — приближалась зима, и тех, кто не был связан контрактом, Кривой Пит мог выставить за дверь, не спрашивая на то их согласия.

Но хозяину было не до Мартина. Цирк поставил сложный воздушный номер. Братья Эрландо с помощью различных хитроумных приспособлений летали под куполом, ежедневно обеспечивая Питу полные сборы. Единственным недостатком этого номера была сложность аппаратуры, установка которой требовала каждый раз не менее четверти часа.

Стараясь сократить это время, Пит выгонял на манеж почти всю труппу, заставляя ее ежедневно тренироваться в установке чертовой аппаратуры. На этих репетициях Мартин бывал неутомим. Он пулей взлетал по веревочным лестницам, молниеносно закреплял трапеции, скатывался вниз по растяжкам или просто прыгал в сетку. Аппаратура Эрландо — это единственное, что могло помочь ему удержаться в цирке хотя бы до весны. Ради Лоры Мартин был готов работать даже за тот десяток франков, который еженедельно отсчитывала ему волосатая рука Кривого Пита.

Благодаря усердию труппы, время установки аппаратуры удалось сократить до восьми минут.

— Ну, ладно, дьявол вас забери! Можете отдыхать, — крикнул хозяин, пряча в жилетный карман часы. — Мне надоело смотреть, как вы возитесь с этой никелированной чепухой, а публика и подавно взвоет! Разбирай к шутам все, что нагородили!..

Мартин отстегнул лонжу и спрыгнул в сетку. Но в это время кто-то отпустил блоки, и сетка, потеряв упругость, просела под тяжестью упавшего на нее тела. Мартин почувствовал острую боль в лодыжке и с трудом поднялся.

— Пустяки, вывих. Пойди покатай ногой бутылку и все станет на свое место, — успокоил его один из братьев Эрландо.

Однако бутылка не помогла. Нога распухла и болела при ходьбе. Целый день Мартин не работал, и целый день его сверлил всевидящий глаз хозяина, от которого еще никому не удавалось спрятаться. Кривой Пит мог часами слоняться по всем закоулкам цирка, заглядывая в каждую щель. За ним, стуча когтями, ходил громадный датский дог с глазами, по форме и цвету напоминающими хозяйское око.

Вечером труппу облетело известие о том, что в город приехал владелец столичного цирка мсье Франсуа Димонш. Он объезжал провинциальные цирки, набирая труппу для зимних гастролей по французским и итальянским курортам.

Мсье Франсуа оказался круглым лысым старичком веселого вида. Он пил в артистическом буфете лафит, рассеянно слушая болтовню Кривого Пита.

— Братья Эрландо — это замечательные артисты! Номер, ничего не скажешь, — коронный! — распинался Пит, мешая по обыкновению французские, немецкие и английские слова. — Я уступил бы их за совсем небольшую сумму, мсье. Только из уважения к вам. Такого полета мне не приходилось встречать за все пятьдесят лет моей цирковой жизни!

— Может быть, может быть, мистер Пит, — добродушно кивал головой мсье Франсуа, который успел уже понять, что в этом цирке он ничего интересного для себя не найдет. — Номер и впрямь неплохой. Но ведь установка аппаратуры отнимает без малого десять минут! Вы слышите, как свистит публика?

— Да, дьявол побери эту аппаратуру вместе с публикой — сокрушенно согласился Пит. — Ну что поделаешь? Пускать такой великолепный номер сразу же после антракта тоже нельзя. Зрители еще не уселись. Они возятся, дожевывают пирожные и заканчивают начатые разговоры. Приходится делать паузу. Я пробовал заполнять ее балетом, но получилось еще хуже — балерины спотыкались о разложенные детали аппаратуры, мешали ее устанавливать, и в конце концов публика закидала их всякой дрянью!

— Пауза между номерами — это слабое место в цирковой программе, мистер Пит, — вздохнул Франсуа и посмотрел свою рюмку на свет. — Вот поэтому нам трудно будет договориться насчет Эрландо.

Кривой Пит отпил несколько глотков из своей кружки и ожесточенно сплюнул. Сердито отвернувшись от старика Димонша, он заметил проходившего мимо Мартина и окончательно рассвирепел:

— Ты что здесь бродишь у буфета, рыжий бездельник? — закричал Пит. — Разве тебе не слышно, как беснуется публика? Почему не на манеже?! Нога вывихнута? Нет, вы послушайте, мсье Франсуа! Меня хотят окончательно разорить? Подружка этого дармоеда сломалась пополам, свалившись с лошади. Я уверен, что она была пьяна, как монах в воскресенье! Теперь его милость вывернула себе копыто. Из моего цирка делают дом инвалидов, а меня, без моего на то согласия, избирают попечителем всех этих хромых и переломанных! Черта с два! — Пит затопал ногами. — Завтра же убирайтесь вон, ко всем чертям! А ежели не хочешь, чтобы я тебя выгнал сейчас же, — марш на манеж, бегом! Быстрее, ну! Чего стоишь? — и Пит выплеснул остатки пива прямо в лицо Мартину.

Мсье Франсуа поморщился и, поспешно допив свой лафит, пошел в ложу.

— Ты не слышал меня? На манеж! — не унимался Пит. — Флинт, ату его, хватай, рви!

Дог сорвался с места, но Мартин был уже у вешалки. В отчаянии он сорвал чью-то униформу и, накинув только куртку, преследуемый собакой, выбежал на манеж. Флинт догнал свою жертву у самого барьера. Он толкнул Мартина в спину, и тот, споткнувшись на больную ногу, громко вскрикнул и упал навзничь. Дог победно дернул его за штанину и затрусил обратно. Цирк разразился хохотом. Мартин встал и, чтобы как-то скрыть свое смущение, взял лежащие у барьера грабли. Публика продолжала хохотать.

— Рыжий! Помогай! Браво, Рыжий! Ру э со,[30] бис! — кричали со всех сторон.

Мартин в клетчатых широких брюках, в узкой куртке с чужого плеча, с растрепанными рыжими волосами и с лицом, на котором пивная пена перемешалась с опилками, был действительно очень смешон.

Хромая, он побрел за кулисы, провожаемый аплодисментами. За занавеской его ждал Кривой Пит.

— А ну-ка ты, огородное пугало! — сказал он. — Выскочи еще разок, да растянись посмешнее. Выкинь какой-нибудь фортель. Давай быстрей, пока эти ленивые увальни возятся с аппаратурой!

Мартин, прихрамывая, выбежал на манеж. Его встретил хохот, аплодисменты и крики:

— Ру э со! Помогай! Браво!

Упав на живот, он сгреб руками опилки. Потом встал и, отряхнувшись, погрозил галерке кулаком. Кулак был великоват, побольше апельсина, но Мартин постарался и все же сумел запихнуть его себе в рот. Весь цирк, включая мсье Франсуа, артистов и самого Кривого Пита, хохотал, глядя на хмурого рыжего парня с кулаком во рту.

— Ну, ладно, — сказал ему Пит за кулисами, — ночлег ты заработал. Но завтра — ко всем чертям!..

Мартин поплелся в каморку к Лоре. Она спала. Мартин сел рядом, опустил голову. Что делать завтра? В этих краях холодная, снежная зима длится до самого марта, а денег не хватит и до Рождества. Достать здесь работу ему, плохо знающему французский язык, да еще зимой, почти невозможно. Мартин осторожно достал жестяную коробку из-под конфет. В ней было две сотни франков. Еще пятьдесят он вынул из кармана. Их дал ему дрессировщик Лайош Скалами. Он подошел к Мартину и сказал, протягивая деньги:

— Возьми, приятель! Благодарить не надо. При нашей профессии каждый может очутиться в твоем положении. Если Пит все же выгонит вас завтра, то мы соберем еще немного…

Мартин пересчитал франки. Да, не больше, чем до Рождества…

Кто-то постучал в фанерную дверь. Мартин встал, откинул крючок и прибавил газу в ламповой горелке. В комнату вошел мсье Франсуа.

— Добрый вечер! — приветливо сказал он. — Здравствуйте, сеньора! Я владелец столичного цирка и у меня к вам, мсье Мартин, есть деловое предложение. Вы будете выступать в паузах, между номерами. В широких штанах в клетку, в нелепом сюртуке, взлохмаченный и с наклеенным носом величиной с картофелину. Вы будете на манеже всем мешать, распоряжаться, путать, падать и драться. Публика же будет хохотать и не заметит тех томительных минут между номерами, которые так портят самую хорошую программу. Даже в цирке Франсуа Димонша! Я заготовил контракт, вам надо расписаться вот здесь. Шестьсот франков в месяц, костюмы и все остальное мое. Мы назовем нового клоуна так, как уже окрестила вас публика, — Руэсо!

…Три года подряд Мартин выступал в крупнейших цирках Европы и Америки. Рекламы кричали со всех перекрестков, что сегодня у ковра будет знаменитый Руэсо. Тысячи зрителей, хохоча до слез, кричали Мартину: «Браво, рыжий, помогай!»

У него появилась масса подражателей, выступавших в рыжих париках. В цирковом искусстве родилось новое амплуа — рыжий клоун, смешной неудачник, глуповатый и добродушный растяпа.

После трех лет гастролей Мартин неожиданно исчез. Директора многих цирков искали его повсюду, печатали в газетах свои предложения, пытаясь соблазнить полюбившегося публике клоуна выгодными контрактами. Но он не откликался. Друзья говорят, что Мартин навсегда уехал в маленький городок на берегу Неаполитанского залива. Там, в тени крохотного садика, терпеливо ждала его в своем кресле-коляске Лора Бригчи — бывшая наездница из цирка Кривого Пита…

Вот такая история… — закончил Володя.

Все молчали. Тихо потрескивал костер. Чай в котле давно остыл, и Тумоша, встав, перецепил крюк, опустил котел пониже, подбросил в огонь мелко наколотых сухих дров. Абзаг заворочался на коленях у матери, забормотал что-то, причмокивая губами.

— Тебе, Володя, самый большой шампур, — сказал Тумоша. И, повернувшись к Ираклию Самсоновичу, спросил — Правильно я делаю?

— Да, — кивнул головой тот. — Совершенно правильно, Тумоша.

Тошка вышел во двор. После ярко освещенной кухни темнота казалась совсем непроглядной. Он шел, осторожно ставя ноги, боясь наступить на овчарок.

Вот серым призраком замаячил в темноте дом, словно корабль посреди безмолвного, завороженного штилем океана. Потушены иллюминаторы, команда спит, и лишь вахтенный, прислонившись спиной к теплой мачте, вглядывается в зыбкую предрассветную темноту.

Тошка нащупал руками ступеньку крыльца. Она тоже была теплой, как палуба дремлющего в океане парусника. Он сел на нее, прижался щекой к точеной балясине.

Неслышно подошла старая овчарка. Тошка услышал ее дыхание, вздрогнул, когда она лизнула его ухо шершавым, горячим языком. Это была совсем древняя овчарка, доживавшая свой век на хуторе, и строгие, гордые законы, столь обязательные для всех остальных собак, родившихся в горах Апсны, на нее уже не распространялись.

Тошка притронулся рукой к жесткой густой шерсти. Дом перестал быть похожим на уснувший парусник. Это был просто крепкий деревянный дом, сложенный из брусьев тиса, в нем жили люди с хутора Хабаджи.

Тошка оглянулся. В глубине двора ярко светилась открытая дверь кухни. Тумоша сидел на корточках перед рубиновой россыпью углей, колдовал над шашлыками. Тошка почувствовал, как щекочет его ноздри пряный запах поспевающего мяса.

Тумоша что-то сказал. В ответ громко рассмеялись. Наверное, все, кроме Володи.

Тошка встал с крыльца.

«Ничего, — думал он, — ничего… Не обязательно быть человеком-птицей, не обязательно летать под куполом цирка. Придет время, и все увидят громадные веселые афиши и слова на них: «Сегодня и ежедневно! Весь вечер у ковра знаменитый Вольдемар Кукушкин!».

И люди будут приходить в цирк ради него, ради Володи Кукушкина, будут смеяться и хлопать, и кричать: «Браво, рыжий, бис!». И уходить домой с легкими, счастливыми сердцами.

И никому не будет дела до того, что где-то там летает в перекрестном полете какая-то Светка с ненастоящей фамилией, с ненастоящими братьями и с душой ненастоящей цирковой актрисы. Что ж, пусть себе летает…

Глава 16. Возвращение к другу

Это было самое обычное утро. Так же, как и всегда, с первыми лучами солнца все выбрались из своих спальных мешков и побежали к речке. Впереди дядя Гога, за ним Володя, потом Ираклий Самсонович и замыкающим — Тошка. Они пробежали наискосок пустой двор, перемахнули через перелаз и дальше вниз, мимо крутолобых валунов, покрытых росой, словно каплями холодного пота.

Тошка бежал, а солнце косило на него большим красным глазом. Снизу, из еще невидимого провала ущелья зябко тянуло сырым ветерком. Он шевелил листья черничных кустов, притрагивался холодными пальцами к голым плечам, будто хотел предупредить:

— Смотрите, вода в речке куда студенее, чем я!..

Речка всегда казалась Тошке живой. По утрам она громко скандалила, недовольная тем, что ее разбудили ни свет ни заря. Днем, когда как следует припекало, речка становилась доброй и гостеприимной. Она ластилась к ногам потеплевшей водой, игриво подбрасывала в воздух серебряную форель. А к вечеру настроение у нее снова портилось. Речке жалко было расставаться с солнечной дневной беспечностью, ей страшно было бежать всю ночь одной по черному гудящему ущелью, и она подбадривала себя, громко стуча камнями по скользкому гранитному дну. Совсем как Тошка, когда он считал вслух шаги…

Да, это было самое обычное утро. Речка скандалила, швыряла в лицо ледяные брызги, старалась подсунуть под ногу осклизлый камень, чтоб наступил ты на него и покатился.

При умывании полагалось гоготать, ухать и кричать не своим голосом:

— Ух ты, чертовка!.. Эх, и холодная!.. Го-го-го-у-их!..

Но в это утро Тошка умывался молча. Гоготать ему не хотелось. Он в последний раз прибежал к речке. Сейчас все поднимутся на хутор, наскоро позавтракают, и отряд во главе с Хабаджой тронется к Дуабабсте. А Тошка вместе с Тумошей пойдет в обратную сторону. И все потому, что через пять дней начинаются занятия в школе и от мамы была уже телеграмма.

Если бы Тошку спросили, согласен ли он остаться на второй год в седьмом классе, но зато вернуться со всеми на Улыс, он, пожалуй, ответил бы: согласен! Но его никто не спрашивал.

После завтрака Ираклий Самсонович разложил на столе какие-то бумаги и вынул из вьючного ящика счеты. Все встали вокруг, как на картинке из учебника по истории «Генерал Ли подписывает капитуляцию южан в Ричмонде».

— Та-ак! — сказал Ираклий Самсонович и потер пальцем переносицу. — Сейчас мы все подсчитаем. — Он быстро защелкал на счетах и сразу стал похож на Тошкиного папу. Щелкал долго. Наконец, высчитав какую-то цифру, перенес ее на разграфленный лист бумаги и вписал Тошкину фамилию и инициалы. — Та-ак… Младшему коллектору Тополькову причитается, за вычетом стоимости питания, триста семьдесят пять рублей восемнадцать копеек. — Он поставил в графе жирную галочку. — Вот здесь извольте, товарищ Топольков, расписаться в получении зарплаты.

— Гип-гип-ура! — крикнул Володя.

На крик тут же прибежал любопытный Абзаг. Он перевесился через перила веранды, пытаясь уразуметь, что это здесь такое интересное произошло без его участия.

Тошка слегка подрагивающей рукой расписался возле галочки: «А. Топольков». Хотел было сделать росчерк, но воздержался. Отсчитанные деньги лежали довольно толстой пачкой. Трехрублевые бумажки и сверху восемнадцать копеек медяками.

— Поздравляю вас, Антон Топольков, с первой зарплатой. — Ираклий Самсонович протянул ему руку. — Вы были отличным работником, и мне жаль расставаться с вами.

Тошка понимал — все это шутка и в то же время не шутка. Дядя Гога даже рассыпал из самокрутки махорку — значит, он волнуется.

— Тумоша проводит тебя до нижней мельницы Хабаджи, — сказал дядя Гога. — Там переночуете, а с утра сам спустишься к станции.

Прощаясь с Хабаджой, Тошка подарил ему свой никелированный топорик. Хабаджа был очень доволен. Он долго крутил в руке подарок, рассматривал лезвие и выгнутую лакированную рукоятку. Потом снял со стены небольшой кинжал с накладками из темного кавказского серебра и протянул его Тошке.

Пока Хабаджа снимал кинжал, Тошка в последний раз посмотрел на изогнутую шашку князя Дадешкелиани, осторожно тронул пальцем ее холодную гладкую сталь.

И еще он посмотрел на портрет. Тот, что висел в правом углу, на самом почетном месте. Тошка подошел ближе. Это был портрет Ленина. Очень необычный, наверное, совсем давнишний. На медной пластинке вырезано по-русски.

«Организатору красного обоза. 1932 год».

…Рассвет окропил верхушки самых высоких буков. Черный дрозд, словно он только и дожидался этого момента, рассыпал по лесу первую трель. Звук был резкий, будто стучали друг о дружку гладкими речными голышами.

— Ча-ча-ча-ча-ча-ча!..

— Вставай, земляк!

Они ночевали на мельнице. Горклый запах старой кукурузной муки насквозь пропитал ее бревенчатые стены. Под полом, сбитым из толстых еловых пластин, гремела падающая с желоба вода. Всю ночь она снилась Тошке, живая, насквозь просвеченная серебряным солнечным светом…

Тумоша вывел его на тропу. Манька шла сзади, повесив уши и делая вид, что ей грустно расставаться с Тошкой.

— Прямо все время иди. Тропа одна. Если хорошо идти будешь, на вечерний поезд успеешь. — Тумоша протянул руку, совсем как тогда, в первый день их знакомства. — Прощай, земляк. Еще приезжай. Будешь моим гостем…

В бледно-голубом, прозрачном, словно вода, небе едва заметным крестиком чернел парящий орел. Ему наверняка были видны далекие синие ущелья, на дне которых притаились ночные тени. И тонкие нити рек. И разноцветные пятна лесов. И еще маленький геологический отряд, идущий по вьючной тропе на поиски новых баритовых жил.

— Апсны — Страна Души! — Тошка подкинул вверх панаму. — Страна Души!.. Страна Души!..

Он был один. Он спускался с перевала, как видавший виды горный бродяга. За его спиной рюкзак, в руке тяжелая самшитовая палка. Он несет в подарок открытую им речку. Чудесную речку, полную форели и незлобивых змей. Для таких подарков не нужны хурджины и вьюки. Он несет их в себе. Так несут воспоминания. Душистые, чуть-чуть с горчинкой грусти, словно добрый каштановый мед.

Завтра он вновь увидит море. Оно ворвется в открытые окна вагона, ударит в сердце соленым запахом ветра. Волны будут набегать на пустынные пляжи, и Тошке захочется остановить поезд и пойти дальше пешком, скрипя сырой, окатанной галькой. Если он устанет, то сядет на острый обломок скалы и станет ждать заката. Чайки будут кричать тревожно и жалобно. И солнце, как яичный желток, медленно соскользнет под их крики в синюю чашу вечернего моря. И пошлет Тошке ослепительный зеленый луч.

Время высокой воды

(Вместо эпилога)

Антон Топольков, мой давнишний-давнишний друг, положил на диван гитару и снял темный пиджак с блестящими пуговицами, на которых горели клыкастые якоря. Он бережно повесил его на спинку стула. Потом подошел к окну и толкнул сразу обе створки. Ветер ворвался в комнату, растрепал волосы на голове моего друга. За окном — широкая зеленая лента шумной набережной, и серый гранитный парапет, и голубое теплое небо. Но только вместо моря была Волга. Ветер гнал по ней яхты, и они, чиркая гиками[31], несли над водой косые острые паруса, похожие на крылья чаек.

— Помнишь «Черную пантеру?» — спросил меня Тошка.

— Конечно…

— А Старую гавань?

— Конечно…

— А капитана Борисова?

— Да…

Он молча смотрел на Волгу и улыбался. На столе лежал обломок лодочного днища с воткнутым в него бебутом боцмана Ерго…

О чем думал мой друг? Что вспоминал? Гомон далеких пестрых портов, тишину стынущих под луной пустынь или спокойное властное течение великих сибирских рек?

А может, все это сейчас отступило, ушло на время из памяти, а вперед со звоном выбежала узенькая абхазская речушка, когда-то получившая от него имя? Такое хорошее имя, что хоть год думай — все равно лучшего не придумаешь.

Завтра первое сентября. Мой друг, Антон Топольков, войдет в класс и скажет:

— Здравствуйте, ребята! Я буду вести у вас географию…

И он расскажет им о бразильском течении, о Фолклендских островах и о мысе Горн, где всегда бушует непогода. И еще о маленькой стране большой души, в которой ему привелось побывать много лет назад. Они будут слушать его рассказы и мечтать о дальних странах, и о верном друге, который приходит, когда беда, и щедро протягивает свою загорелую, крепкую руку.

Он расскажет и о том, как где-то, не так уж и далеко, петляя по степи, течет Воробьиха. По ней в высокую воду можно добраться до Волги. А там уже дальше плыви и плыви…

Ничего, что она Воробьиха. Вода-то в ней не стоячая, живая, а значит, рано или поздно приведет она и в большие порты, и в большие моря. Только надо не пропустить время высокой воды…

Мои друг снова берет гитару и тихо трогает струны. И вниз по Волге, с парусами, полными свежего ветра, устремляется бывалый клипер, и горят на его дубовой обшивке знакомые буквы — «Фантазия».

И тут же вслед за клипером трогается в путь старая, наивная песенка:

А дочь капитана, красавица Кло,

Стреляет в подброшенный кем-то пиастр.

Ах, сколько воды с той поры утекло!..

Примечания

1

Кабестан — механизм для подъема якоря.

2

Олан — обращение, принятое на юго-восточном берегу Черного моря; соответствует нашему «человече», «старина» и т. п.

3

Кеч — небольшое двухмачтовое парусное судно.

4

Зари — азартная игра в кости.

5

Шешубеш — счет при игре в кости.

6

Апсус — нечто вроде русского «увы».

7

Пенерли — большая пресная ватрушка, в которой зажарена яичница.

8

«Катти Сарк» — парусник, считавшийся самым быстрым в мире. Поставлен на вечный прикол в Лондонском порту.

9

Освод — добровольное спортивное общество спасения на воде.

10

Бебут — аджарский нож.

11

Турка — сосуд, а котором варят на раскаленном песке кофе по-турецки.

12

Сенда — слово, близкое по значению к понятию «очень».

13

Джибгир — вор (груз).

14

Морча-гатавда — кончили на этом (груз).

15

Дамбач — револьвер (кавк).

16

Гамбузия — небольшая рыбка из отряда карпозубых. Родом из Америки. Питается личинками малярийного комара.

17

Ори шаури — дословно: два пятака, гривенник (груз)

18

Шканцы — часть верхней судовой палубы между средней и задней мачтами.

19

Барит — тяжелый, светлый минерал, используемый, в частности, при изготовлении белил.

20

Униформа, униформисты — обслуживающий персонал в цирке.

21

Арака — водка.

22

Гурда — особая, очень высокого качества оружейная сталь.

23

Дресва — мелкообломочное покрытие горных склонов.

24

Кипрегель — геодезический угломерный инструмент.

25

Мензула — геодезический инструмент для производства топосъемки, состоящий из штатива и планшета.

26

Капш — красный (абх.)

27

Шагди — кабардинская порода лошади.

28

Каломаны — распространенная у горцев обувь, представляющая собой кусок обычно буйволиной кожи; благодаря шнуровке он плотно прилегает к ступне.

29

Шпрехшталмейстер, шпрех — ведущий цирковое представление.

30

Рыжий дурак (франц.)

31

Гик — вращающийся горизонтальный брус, по которому растягивается нижняя кромка паруса.

Content

Астахов Евгений Евгеньевич Ботфорты капитана Штормштиля

Евгений Астахов БОТФОРТЫ КАПИТАНА ШТОРМШТИЛЯ

Бебут боцмана Ерго

Ботфорты капитана Штормштиля

Глава 1. Старая гавань

Глава 2. Бобоська, Скорпион и Сушеный Логарифм

Глава 3. Женщина с Грустными Глазами и ее дочь Кло

Глава 4. Отец Бобоськи, пенерли и «Черная пантера»

Глава 5. Капитан Штормштиль и его юнга Клотик

Глава 6. Вдвоем против шайки фиолетовых

Глава 7. Шкипер Старой Гавани А. Топольков

Глава 8. Запах южного ветра

Глава 9. Бутылка из-под ямайского рома

Глава 10. Кофейня на Трапезундской улице

Глава 11. Ботфорты капитана Штормштиля

Глава 12. Три строчки мелкими буквами

Глава 13. Рассказ о последней ночи

Глава 14. «Ветер крепчает, полный вперед, старина!»

Глава 15. Оришаури, зеленый луч и Ника Королихин

Глава16. Дожди и собачонка по кличке Дизи

Глава 17. Фаэтоны, трехмачтовый парусник и драка у Интерклуба

Глава 18. Новая песня старой шарманки

Глава 19. Охота на перепелок, «Черная пантера» и бебут боцмана Ерго

Глава 20. Хозяин старой часовни

Глава 21. Письма, оставшиеся без ответа

Глава 22. Встреча с капитаном «Фантазии»

Апсны — Страна Души

Глава 1. Морской заяц, морской петух и морские сапоги

Глава 2. Бывший разбойник Али-Бабы

Глава 3. День, в который зародилась великолепная идея

Глава 4. «Я подарю тебе речку…»

Глава 5. Хутор Хабаджи

Глава 6. О чем пел Тумоша

Глава 7. Отряд ищет барит

Глава 8. Младший коллектор А.Топольков

Глава 9. Сальто-мортале — прыжок смерти

Глава 10. По дороге на хутор Дуабабста

Глава 11. Агаша — хозяйка хутора Дуабабста

Глава 12. Улыс не хочет отдавать барит

Глава 13. Золотая пещера Хабаджи

Глава 14. Торнис пури

Глава 15. Три тысячи шагов в темноту

Глава 16. Возвращение к другу

Время высокой воды

Примечания