Дмитрий Стародубцев

СИЛЬВИН ИЗ СИЛЬФОНА

Пролог

Яркий свет ударил в его единственный глаз, на мгновение ослепил. Слегка поддерживаемый под локоть, он ступил вперед, — в своем жалком балахоне, убогий, согбенный, — и оказался в плотном облаке жаркого света, который нагнетали факелы в руках сотен людей.

Тут были мужчины и женщины самого разного возраста, национальности и социального положения, и с ними дети, — все в одной толпе, в схожих белых одеяньях. При виде этого истлевшего заживо старика их пламенеющие лица выражали одни и те же чувства: одухотворенность, благодать, годами намоленное смирение, готовность к любому приказу и к самой смерти.

Блаженной радостью, которая щедро струилась из глаз этих людей, наверное, можно было бы наполнить море святой воды, и источником тому, очевидно, был этот удивительный человек, превращенный неумолимым временем в чудом не разлетевшийся пепел. Диковинное ночное сборище пало ниц перед ним и вопль безумного счастья вихрем поднялся над поляной, срывая с дубов переспевшие желуди.

Далее произошло и вовсе невероятное. Толпа двинулась к старцу гусиным шагом, на коленях или ползком на животе, сбилась в кучу и началась давка — каждый старался приблизиться первым…

Кто-то крикнул: «Слово!» — и все дружно поддержали: «Слово! Слово!»

Старец стащил с головы капюшон, явив пастве увечья и вызвав общий возглас жалости и умиления, и заговорил:

— Я не знаю, верю ли я в Него. Я даже не знаю, существует ли Он — доказательств не вижу. А если и существует, кто поручится за то, что всë не обман лукавый, что зло, творимое на земле, не Его рук дело? Ибо вижу под Его знаменем лишения безмерные, страдания бесконечные и всеобщее моральное разложение, болезни, кровь, смерть — всеобъемлющее и непобедимое торжество зла! Но я верю в себя! Я чувствую в себе силы! Добрые силы! Я питаю этими силами весь мир, и, возможно, оттого он еще не пошел ко дну. Имя мое Странник!..

Черная тетрадь

Запись 1

Вы будете смеяться, но я решил покончить с собой. И сейчас без излишней драматургической рефлексии это сделаю. Ничего банальнее и придумать невозможно, но в том-то и дело, что во всех остальных случаях надо думать или, не дай Бог, что-то делать, то есть прилагать усилия, а мне это противно. Даже для того, чтобы просто жить, ничего не желая, никого не трогая, не соприкасаясь с внешним миром и ничего у него не прося, требуется напряженное органическое функционирование, от которого меня давно выворачивает наизнанку.

Повод свести счеты с жизнью, на первый взгляд, чудовищно пустяковый: меня всего-то обидели, словесно. Но этот ничтожный эпизод, какие случаются на каждом шагу, так оглоушил меня, что я не помню, как добрался до дома. И до сих пор пребываю в самой отчаянной депрессии.

Я много думал, перечитывал страницы любимых книг, ходил из угла в угол, рассуждая вслух, и пришел к неизбежному и давно назревшему выводу: это последняя капля в переполненную чашу моего терпения, я больше не в силах страдать и должен поставить крест, финальный или могильный, как угодно, на своем фантасмагорическом существовании.

Еще сегодня утром я чувствовал себя божьей пташкой, чирикающей на ветке, венецианским гондольером, степенно взмахивающим веслом, триумфатором на колеснице, возвращающимся в родной город с исторической победой. Я был безумен самой счастливой своей безумностью — я воспевал мир, в котором живу, я фанатично поклонялся ему, боготворя каждое мгновение жизни и каждую деталь этой жизни, будь то просто молекула случайной мысли, морозный хруст под ногой или теплая струйка пара изо рта прохожего. Мой интроспективный взгляд изумленно копошился в замшелых кладовых моего странного рассудка, но на этот раз не находил ничего, кроме наркотически острой любви к бытию.

Мое привычное состояние обычно имеет другую конфигурацию. Например, вчера я целый день непередаваемо переживал — всë мне казалось бессовестным, безобразным, все вокруг мне было в тягость. Страх не отпускал меня ни на шаг: кругом полным-полно людей, а я их всегда ужасно боюсь, даже если вижу, что они боятся меня еще больше. Но совсем невмоготу было потому, что придется с ними говорить, когда они меня о чем-то спросят. А они обязательно меня о чем-то спросят, ведь мне никогда не удается избежать контакта с ними, что бы я ни делал, как бы ни ловчил — такая вот у этих существ гнусная натуришка. А еще я сильно нервничал из-за страха, что вдруг у меня что-то заболит и тогда мне придется ехать в больницу, где стоит смрад бесполезных лекарств и тяжелых болезней и где формально живые люди в очередях напоминают мне печальный гербарий (засушенные экспонаты, несущие лишь умозрительное представление о действительных свойствах вида) и спрашивать, говорить, объяснять, просить — а я на это способен только под давлением жесточайших обстоятельств. Я мечтал вернуться к себе, запереться в своей комнатке, успокоиться — у меня ведь от волнения целый день дрожали губы и изнывал мочевой пузырь, и открыть очередную замечательную книгу или включить телевизор — в виде книжной строки или видеоимпульса мир людей меня не пугает, потому что в этой диспозиции Они не настоящие — придуманные. Даже если речь идет о реальных людях, они кажутся мне сочиненными, потому что как бы они ни кривлялись, ни злословили и ни угрожали, я знаю, что они меня не видят и не могут причинить мне зла.

Но сегодня утром все сложилось иначе, потому что, когда я проснулся — сразу уловил, что мне со всей бесцеремонностью и бесспорностью что-то открылось. То ли тайна мироздания, то ли чудесное созвучие в полифонии добра и зла, то ли главная философская истина, которую принес из созвездия Льва метеорный поток Леонидов. И я понял: то была любовь, которой я за ночь напитался с таким противоестественным преизбытком, что готов был поделиться ею со всем миром и с каждой космической песчинкой. А еще, когда я во всей своей инфантильной обнаженности встал перед зеркалом, я подумал, несмотря на многочисленные свои морфологические недостатки, о красоте человеческого тела, а потом и о красоте самого человека, пусть даже красоте сомнительной, иррациональной. В таком грандиозном состоянии я вышел на улицу, мгновенно произвел свое нивелирование в этом мире или, лучше сказать, рекогносцировку, оглядев утренний город, замороженный декабрем до кристаллов, и неожиданно увидел себя неунывающим гондольером, плывущим в золоченой лодке в тени полусонных венецианских кварталов и напевающим под нос романтичную баркаролу…

Уточню: я шел устраиваться на очередную работу, поскольку, несмотря на свои более чем скромные запросы, не являюсь копрофагом, то есть не могу питаться экскрементами, а это, пожалуй, единственное, что в нашем городе бесплатно, да еще и в избытке. Я нуждаюсь в чем-нибудь более существенном, к тому же должен оплачивать съемное жилье и покупать сборники кроссвордов и книги, без которых мое существование окончательно не имеет смысла. В другой раз я был бы в ужасе от такой задачи и вряд ли так быстро осмелился бы предпринять атаку, а уж если б и пошел — то как на Голгофу: десять раз возвращался бы, пятьдесят раз останавливался бы в сомнениях, мог бы вообще где-нибудь на лестнице уцепиться за перила и не пускать себя никуда до вечера, пока с облегчением не осознал бы, что спешить больше некуда, поскольку рабочий день у нанимателя закончился. Но сегодня все предстоящие сложности виделись мне издевательски ничтожными. Я готов был идти куда угодно, говорить с кем угодно, улыбаться, даже шутить, с вулканической мощью извергать свою любовь на всех, кто подвернется. А потом сутками напролет работать — делать все, что скажут, и за те деньги, которые заплатят. Всего одна была у меня с утра просьба к человекам: только не обижайте меня, ради всего святого, только не обижайте, пожалуйста! И тогда я готов всё-всё-всё…

Ровно в восемь утра я подошел к стойке ресторана быстрого обслуживания, как и договорился вчера по телефону, и с загадочной улыбкой попросил Золушку на кассе пригласить менеджера. Она мельком взглянула на меня, но вдруг споткнулась, внимательно оглядела мою фактуру, смущенно приподняла ощипанные бровушки, безнадежно потупилась, и в этом незатейливом мельтешении я уловил, что ей что-то не понравилось в моем экстерьере. Потом она продавала кукольным деткам салатик и жареные кусочки курицы, а я сиротливо ждал у стойки, и каждый посетитель считал своим долгом спросить меня: вы последний? — а я каждый раз вздрагивал и пятился, пока не уперся в податливую стену и не прилип к ней, не втерся в нее, не стал молекулярной ее частью. Даже трудно представить, что в подобной ситуации я пережил бы еще вчера, но сегодня я почти не испытывал затруднений — я же гондольер! — лишь мучительно страдали мои голодные рецепторы, улавливая привкус дымков, струящихся из кухни. Мне даже не сразу пришло в голову сбежать, а когда пришло, я нашел в себе силы потерпеть и заключил сам с собою, как часто делаю, конвенцию об обязательных пяти минутах ожидания.

Золушка все-таки освободилась и, убедившись боковым зрением, что я еще здесь (а куда я могу деться? Ведь я пришел устраиваться на работу!) нехотя отправилась за менеджером.

Время шло, а она не возвращалась. Мои пять минут давно кончились, и я имел полное право уйти, поскольку соблюл все внутренние договоренности, однако продолжал стоять, наслаждаясь своей силой воли и ясностью мыслей, которые внезапно обрел. Теперь я готов был стоять и еще пять минут, и час, и целые сутки, потому что чувствовал себя надчелове-ком и Гражданином Космоса, которому по плечу самые сложные испытания.

Золушка привела Мавра — темнокожего мужчину в костюме, с причудливым носом в форме кальяна. Мавр на ходу читал записи в журнале и одновременно раздавал директивы своим трудолюбивым пчелкам, выписывающим пируэты на сияющем кафеле. Золушка вернулась к рабочему месту где ее дожидались клиенты, а Мавр перегнулся через стойку и деловито заглянул в мои глазные яблоки. Я испугался, что он проникнет в глубины моего естества и, не дай бог, доберется до души, где все вверх дном, и тогда не видать мне работы, — и что я скажу Герману? Но он вдруг почесал шариковой ручкой свой темно-оливковый иноземный лоб, зачем-то огляделся по сторонам и, ничего не спрашивая, пропел самую чудесную песню, которую я и не надеялся услышать.

Мавр. Ночная работа на складе. С двенадцати ночи до шести утра. Через день. Два доллара в час, плюс завтрак. Согласны?

Я только и смог ликующе глотнуть здешний газированный воздух…

Запись 2

Приходил Герман: как обычно, вошел без стука и бесшумно встал за моей спиной, баранками расставив руки и вытянув шею перископом. Заметив в вечернем окне его отражение — громоздкий силуэт, фатально нависший надо мной, и, уловив его бойцовский запах — заматеревший мужской пот с подвыцветшей одеколоновой отдушинкой, я успел захлопнуть тетрадь, прежде чем он в ней освоился. Я не спешил сообщать ему, что этот мир мне наскучил и я решил переместиться в другую доминанту, он не позволил бы мне использовать для этой цели свои апартаменты и я вылетел бы, словно снаряд из мортиры, на улицу вместе с вещами. А куда я дену книги?

Из всех людей я больше всего боюсь Германа, — владельца трехкомнатной квартиры, у которого арендую свое прибежище. Особенно, когда он таким вот Каменным гостем вырастает за моей спиной, сдерживая свое свистящее дыхание. В этот момент я только и жду, когда он положит свои мясистые пальцы, пропахшие табаком, на мое хрупкое горлышко и стиснет его до хруста в шейных позвонках. Этот бравый гренадер два года назад вернулся из горячей точки с орденом, шрамом на горле и калиброванным взглядом бывалого десантника. Он со скандалом уволился из армии в звании лейтенанта, похоронил бедную матушку и теперь сдает жильцам две комнаты из трех и называет себя рантье. А о его семье я ничего не знаю, но известно, что когда-то она имелась в наличии, как он выражается.

Герману не понравилась моя непочтительность: его всегда бесило, когда я от него что-либо скрывал, но я поспешил придать лицу выражение повергнутого в ужас кролика, беспомощной инфузории, преданного пса (хотя мне специально и делать-то ничего не надо, когда я его вижу). Он, увидев эту кротость, немного успокоился и даже присел на мой, а вернее на свой, продавленный диванчик.

Хотя, если задуматься, он мне совершенно никто. В конце концов, я взрослый человек и имею полное право на конституционный пакет прав и свобод и на личную жизнь. Вот, допустим, хотя я сам с трудом это представляю: а если б я был не один, а с женщиной?

Герман. Гутен морген, гутен таг, бью по морде, бью итак!

В военном училище, которое Герман когда-то закончил, его поверхностно обучили стандартному набору вооруженного миротворца на трех-четырех языках: здравствуйте, спасибо, руки вверх, назови свой звание и номер твоя часть, мы хотеть дать свобода ваш бедный народ, — и он любил, полагая это страшно забавным, использовать разные заграничные словечки, невообразимо перемешивая их в чудовищный лингвистический коктейль.

Герман. Сидишь тут, дрочило, мормон чертов, арбайтен не хочешь! Что у тебя мочой-то опять воняет?

Я удивленно принюхался и пожал плечами: странно, но я ничего не чувствую! Хотя две секунды назад, когда я его увидел, я действительно непроизвольно стравил в трусы толику мирры.

Герман. На работу устроился, паразит подкожный?

Я поспешил взахлеб поведать ему о переговорах с Мавром, о предложенном мне престижном месте грузчика ночной смены и об обещанных деньжищах. Зная, что через полчаса все бренное уже не будет иметь для меня никакого значения, я все-таки робел, потому что даже перед смертью мое мужество в присутствии и под взглядом моего давнего тюремщика и кредитора принадлежало не отважному флибустьеру, а всего лишь его муляжу из папье-маше. А еще я робел оттого, что боялся потерять эти свои последние полчаса — они были моими, кровными, я должен был оставаться их полноправным владельцем. Я никогда и ничем не владел, ну так вот, хотя бы эти драгоценные минуты и секунды должны принадлежать мне!

Герман. Сколько-сколько? Не густо!

В последующие пять минут он назидательно объяснял мне, окатывая с ног до головы табачным дыханием с алкогольной кислятинкой, что квартиры дорожают, соответственно их аренда тоже. Что он вынужден с этого месяца решительно поднять плату за комнату. Теперь я должен буду отдавать вдвое. А как я это сделаю — хотя это и не его ума дело, — если моя зарплата этого не позволит?

Сильвин. Хорошо, босс, я разыщу еще одну работу. Герман. Только не вздумай меня морочить, тварь, а то я тебе ствол в глотку засуну и гланды отстрелю!

Он смотрел на меня таким иезуитски-угнетающим глазом, что я посчитал свои гланды уже отстреленными и опять прыснул в штаны. Когда он ушел, канонада его голоса еще долго грохотала в моей голове.

Теперь я объясню, кто такой Сильвин. Поскольку это все-таки предсмертная записка, то есть документ необыкновенной важности, я бы даже сказал манифест — акт обращения к народу, я бы не хотел в ней упоминать своего истинного имени. Ибо оно, а также все мелко-индивидуальное, статистическое, связанное с ним, откровенно не имеет никакого проку и лишь приглушает торжественный импульс моего отчаяния. Какая разница, кто я — Александр, Мишель, Джон, Фридрих? Скажу больше: сегодня, возможно, впервые в жизни я совершаю смелый и достойный поступок, а когда еще это сделать, как не за полчаса до полной капитуляции? Я отрекаюсь от своего пошлого имени и больше никогда, никогда не вспомню его!

Также не упомяну я названия города, в котором родился, вырос, живу и сейчас умру поскольку таких агонизирующих мастодонтов у нас на планете, что пятен на лице во время краснухи — множество: алчных, смрадных, развратных, велеречивых, где магистрали раскинули щупальца во все стороны, поедая заснувшие пригороды, где беспечно дымят крематории на виду у привыкших ко всему граждан, где праздничные церемонии и кровавые расправы слились в единую информационную мистерию и где правящая в мире че-ловеков каста живодеров ежедневно линчует под литавры таких, как я, беспомощных и затравленных, способных лишь вымолить себе перед казнью смешное послабление. Но все равно я люблю этот город, наверное, за те блаженные фрагменты уединения, когда его не вижу. Так что же упоминать его в связи с моим добровольным уходом из жизни? И вообще, разве дело во мне и моем городе?!

Вчера в библиотеке я листал потрепанную книгу и встретил фразу, которая меня заинтриговала: А еще с ним был некий благородный идальго Сильвин из Сильфона. Книгу я не взял, — я еще не закончил Мориса Дрюона, да и за Плутархом должок, но дивные звуки всю ночь колокольчиками звенели в моей голове: Сильвин из Сильфона, Сильвин из Сильфона, динь-динь, динь-динь.

Я не знаю, кто такой идальго Сильвин и тем более не знаю местности или города под названием Сильфон, но сейчас я уже твердо убежден, что я не кто иной, как Сильвин из Сильфона. Ведь того человека с обычным именем, который еще был утром, уже нет, а через полчаса тем более не будет. Когда я начинал все это писать, я даже с трудом выводил я, потому что то был уже не я, а он, именно он — пусть еще не совсем чужой мне человек, но окончательно не похожий на меня Александр, Мишель, Фридрих… А я теперь — Сильвин из Сильфона.

Возможно, этот маскарад кому-то из тех, кто прочтет эти строки, не понравится, а иной решит, что я психически нездоров, хотя это не совсем так, но за считанные минуты до знакомства с Богом позволю себе немного взбрыкнуть. Кто меня за это накажет?

Запись 3

«БуреВестник», «Эшафот для Дон Кихота»

…Кто скажет, что наш сегодняшний мэр плох? Нет, напротив, он фантастически хорош! Чего только стоит реализация его феерической идеи бесплатных школьных завтраков, против которой так долго бастовали депутаты городского собрания! А строительство аэродрома! Но, сдается мне, что и он оказался невольно втянут в грязную избирательную склоку. Развернувшаяся задолго до предстоящих выборов политическая борьба грозит вновь потопить мегаполис в кровавых междоусобных распрях. Занятые грызней чиновники, местные олигархи, депутаты и всякие прочие политиканы совершенно забыли о насущных проблемах города. Транспорт, экология, безработица, повальная нищета, преступность и массовая проституция — вот самый краткий перечень язв на лице бронзового ангела, что на шпиле здания мэрии. А наши знаменитые трущобы? От них, пожалуй, и вонючий средневековый Париж пришел бы в ужас! Мы надеялись на мэра, но он ныне чертовски занят. Кто теперь протянет руку помощи безработному и возможно бездомному бедняку, у которого с утра крошки во рту не было?…

Сантьяго Грин-Грим

Негодяйство! Вот уже третий раз сажусь писать, но до сих, пор не подобрался к сути. Дело в том, что ко мне опять ворвался Герман. Его навестили соратники с пивом, такие же бывшие сапоги, как и он, заставили своими бутылками кухонный стол и подоконник, словно собирались по ним стрелять, и теперь, вперемежку с воспоминаниями об армейских буднях, щедро приправленных топорным юмором и бесстыдной руганью, ломают копья над простеньким газетным кроссвордом. Герман спросил у меня, что за слово из пяти букв, молдавская народная песня лирического или эпического характера? Я, не думая, ответил: дойна. Он в который раз подивился моим способностям: дурак дураком, а знает! — вписал слово в клеточки, а потом попросил меня быстренько простирнуть его амуницию — джинсы и рубаху — в счет набежавших процентов по долгу за квартплату.

Я не посмел отказаться, отложил свежий номер «БуреВестника», который тщательно штудировал, пугливой ящерицей выполз из своей норы и провозился в ванной целый час. А потом они почти насильно влили в меня полбутылки пива и долго еще потешались надо мной. А я вообще не пью, потому что, если выпью, то непременно скажу или сделаю что-нибудь неадекватное, и меня обязательно поколотят.

Конечно, закономерен вопрос, почему я терплю Германа и не найду себе другое жилье? Однако в моем положении это не так просто, как может показаться на первый взгляд. Да и кто, кроме Германа, позволит мне месяцами жить в кредит, станет мириться с моим загробным молчанием, с моей скрытностью, моим, фигурально выражаясь, отсутствующим присутствием? Я же такой противоестественный жилец, будто меня и вовсе нет. Я — привидение, меня если и увидишь, то не чаще одного раза в неделю, и то, если специально выслеживать. А так, у меня есть ночной горшок под диваном и к нему литровая банка с крышкой, еще старая электроплитка, чайничек, тазик для стирки — в общем, все, что нужно для автономной жизни. Выхожу же в общий коридор я только тогда, когда самым скрупулезным образом удостоверился, что по пути никого не встречу — могу час стоять, прижавшись ухом к двери, и слушать…

Если честно, то я, как и любое ничтожество, просто нуждаюсь в том, чтобы рядом были негодяи.

Микрофлора моей мысли настолько изнежена, что не только пиво — любой невинный пустячок может ее нарушить, поэтому, ускользнув от Германа, продолжаю писать свою исповедь и уже набрался терпения, чтобы ее завершить. А потом приступлю к самому главному!

Итак, любезно поблагодарив Мавра, и едва не пустив слезу, я в приступе глубочайшей признательности хотел поцеловать ему руку, но вовремя сообразил, что этот поступок может мне навредить — я выпорхнул из ресторана в такой радости, что даже померк венецианский гондольер со своей итальянской песенкой. Мы сами избираем свои радости и печали задолго до того, каких испытываем! — вдохновлено размышлял я, дерзко ступая сквозь сомкнутый людской строй, которого сейчас совершенно не боялся.

Повторюсь: я был безумен самой счастливой своей бе-зумностью. В этот миг я всецело повелевал собой и своими поступками. Я любил своих нахохлившихся сограждан, улыбался им и даже здоровался с ними. В эту высокую минуту не было на свете человека добрее, справедливее, правдивее, отзывчивее и светлее меня.

Неожиданно я остановился, потому что яркая вспышка ослепила мой мозг, и на мгновение я потерял ориентацию. Когда зрение прояснилось, я вернулся на два шага и увидел то, что произвело такой эффект. Это были два контрастных слова в куче других слов, наваленных в витрине десертного кафе, два заветных маячка через дефис на меню-плакате, которые я никогда б ни с чем не спутал.

Я приблизился, размазал лоб о витринное стекло, и крылья моего носа жадно вздрогнули, а уши насторожились, потому что я уловил заповедный аромат этих слов и их загадочное камертонное звучание.

Рахат-лукум

Чудеснее слова я никогда не слышал, более вкусного сочетания букв мне не доводилось видеть; самое сокровенное желание, самый праздничный подарок, самая сладкая сказка в моей жизни:

Так я простоял довольно долго, со щенячьей радостью окунувшись в гейзер накативших чувств из сахара, муки, миндаля и фруктовых соков, пока привратник у входа не выстрелил в мою сторону лаконичным предупредительным взглядом. Я поспешил отойти от витрины и обнаружить своим поведением всяческую социальную тождественность.

Пожалуй, сегодня я, как никогда, заслуживаю награду. И разве не следует закусить мое сегодняшнее адреналиновое опьянение, великолепной щепотью приторного восточного счастья? Вот в чем могла бы состоять утонченная кульминация сегодняшнего дня, вот как можно было бы уловить самый изысканный вкус жизни.

Конечно, у меня с собой было не так много денег, собственно, только те несколько купюр, которые мне удалось утаить от Германа и которые я берег для непредвиденных обстоятельств. Но ведь я устроился на работу, а значит, все финансовые неурядицы позади, и, следовательно, если потрачу часть своей заначки — ничего плохого не случится. Может быть, мне и придется несколько дней поголодать, но ведь известно, что это полезно для здоровья, и, в конце концов, пойду и отстою очередь в благотворительную столовую… Ах, я совсем забыл — Мавр обещал мне завтраки после ночной смены, а это совершенно, совершенно меняет дело! Салат с гренками, три жареных ломтика курицы, сладкий кукурузный початок… Да мне этого пиршества на целый день хватит и еще останется!

Еще можно пойти в обычный магазин и купить развесной рахат-лукум, что тоже можно принять как вариант. Но парадигма в том, что к этому лакомству подразумевается душистый чай и этакая безмятежность наслаждения (счастье не есть плод безмятежности, оно — сама безмятежность), а какое может быть наслаждение в квартире Германа, в которой из всех щелей торчат его перископы: Откуда деньги, волк позорный! Кинуть меня решил? или: Делись, гад, с народом! — и опять придется есть ночью под одеялом, вздрагивая от каждого шороха.

Зайти же в ресторан — совсем другое дело. Я был в нем однажды, когда соседи затащили меня на свадебное пиршество. Правда, тогда я заработал обширное кровоизлияние в кожу лица в результате разрыва кровеносных сосудов, то есть мне наставили пылающих синя-ков, но поначалу мне все нравилось, в особенности салат Цезарь. А еще год назад меня угощал обедом какой-то жалостливый бизнесмен — покормил, расплатился и ушел, не назвав имени. А потом я и сам один раз ел в приличном месте умопомрачительную пиццу с тонкими колбасными колесиками и крохотными грибочками.

Итак, трижды проведя в уме подсчеты, мысленно взвесив все известные мне человеческие истины, я решил превозмочь свою трансцендентную сущность и зайти в кафе, перед которым так долго агонизировал. Вход охранял все тот же привратник- Цербер — на первый взгляд непреодолимое для меня препятствие, но сегодня я чувствовал себя истым бунтарем, это была моя рахат-лукумная революция, и я готов был не только дарить розы и раздавать апельсины, как это делали участники некоторых мирных революций, но и метать фугасы в тех, кто встанет на моем пути. Я опустил голову, сжался в безобидное газовое облачко и засеменил к двери, надеясь незаметно проскочить.

Трехглавый монстр стальной клешней схватил меня за воротник куртки и ловко отодвинул от входа: “Ты куда это собрался?” Моя облезлая зимняя шапка слетела в снег, он поднял ее и нахлобучил мне на голову, пристукнув сверху, чтобы поглубже села. Я поправил съехавшие очки и кое-как объяснил свои честные намерения.

Цербер. А деньги у тебя есть? Покажи!

Я отвернулся, расстегнул ремень на брюках и вынул из потайного кармана чуть влажные (от испарений тела) бумажки. Он посмотрел на них и высокомерно усмехнулся, сдвинув нависшие брови.

Цербер. Это ты собирался проделать перед посетителями и персоналом?

Как бы то ни было, но он пустил меня в зал, предварительно дав исчерпывающую характеристику моему внешнему виду и прочитав мне краткий курс, как вести себя в приличных местах, как правильно есть, чтобы других не вырвало. Я стоял перед ним по стойке смирно, как иногда требовал от меня Герман, и слушал, стараясь ничего не пропустить, а потом пересек порог и захлебнулся хлынувшими в лицо теплыми мучными ароматами.

Запись 4

Распорядительница, в отличие от Цербера, приняла меня как полноправного посетителя, и эта ее толерантность, в сочетании с ласковым контральто, сразу вернули мне все свойства и оттенки моего чудодейственного настроения. Я уже и так не был жалким пигмеем, но ее отполированное обаяние так польстило мне, так приподняло в собственных глазах, что, усевшись за столик и поначалу скрючившись в морской узел и спрятав глаза в себя, как привык, я неожиданно возгордился тем, что сижу здесь, в окружении ренессанса, что ко мне относятся, как к личности, от чего я давно отвык, и я расправил узкие плечи, запустил осмелевший взгляд поверх голов гостей и даже закинул ногу на ногу, что позволял себе только в стерильном одиночестве.

На столик легло меню и карта вин. Забавная девчушка в розовом переднике с парадом веснушек на лице — Алиса в стране чудес — окунула меня с головой в детали особенностей здешней кухни. Я слушал ее с присущей мне въедливостью, но одновременно с восхищением наблюдал, как ладно маршировали веснушки по ее щекам, поднимались на нос, сохраняя линии строя — ать-два, левой — и теми же гладкими рядами спускались на другую щеку.

Цены были в три раза выше, чем я предполагал, меня даже бросило в пот. Я попросил четыре порции рахат-лукумаи бутылку крюшона. Если добавить чаевые (хотя Герман утверждал, что никогда их не платит — рожа у них треснет), то получилось чуть меньше того, что я намертво зажал в мокром кулаке.

Алиса в стране чудес, выслушав меня, почему-то разочарованно искривила губы и даже веснушки удивленно остановились, замерли с поднятой ногой, не веря своим ушам.

Я уже нетерпеливо ерзал на стуле, дрожал от предвкушения, истекал слюной. Рецепторы колотились, каждая клетка моего организма нервно пульсировала, каждый бит мозга изнывал острой щекоткой в ожидании обещанной квинтэссенции.

Наконец, рахат-лукум оказался на столе. Я по привычке ощерился и огляделся — никто ли не желает покуситься на мою добычу? Но посетители были заняты собой, а официантки лишь взметнули на мои глаза канкан добрейших улыбок. Я облизнул искусанные губы, взял двумя пальцами самый большой кусок и со стоном положил его на язык.

Рахат-лукум- тончайший элемент, сущность вещей, философский камень моего мира, главная составляющая формулы бытия. Как бы то ни было, но определенно что-то колдовское в нем есть, по крайней мере, для меня. И пока я жив, а я, скорее всего, не долго буду жив, я не изменю этому своему сладчайшему и всë затмевающему пристрастию.

Меня посадили в углу у окна — пожалуй, лучшего места здесь не сыскать, но вскоре за соседний столик приземлились два отъявленных колонизатора и с ними эдакая пастушка с лицом из плотной брынзы. Главный из них, похожий на энергичную и выносливую служебную собаку, компактный, мускулистый, с высоко поставленной жилистой шеей, заказал водки, его друг — взлохмаченный Пеликан, поспешил удвоить заказ, и, подумав, добавил несущественной закуски. Заблудшая же овечка ограничилась чаем с лимоном и карамельным пирожным. Доберман-пинчер былчем-то расстроен, его спутники также не скрывали огорчения; мужчины со спокойствием тлеющих вулканов глотали зелье и с жутковатой циничностью обсуждали какую-то тяжбу.

В каком бы экстазе я ни был, но соседство с этой сумрачной компанией меня насторожило. Троица была слишком увлечена собой, я для них отсутствовал, будто меня транслировали на другой частоте, но я давно усвоил, что самый закадычный приятель водки и нецензурной брани — беспричинная враждебность — всегда дожидается неподалеку и только ждет, когда ее призовут к столу в качестве шумной тамады. Впрочем, вскоре я расслабился: играла музыка, все было в высшей степени деликатно, живот наполнялся благородной сытостью, к тому же внутри этого безмятежного храма, под защитой Цербера, мерзнущего снаружи, я чувствовал себя в безопасности.

Если первые две порции сладостей я съел за секунды, то оставшиеся поглощать не торопился, дабы испить чашу удовольствия до дна, тем более что в резерве был еще крюшон, вкусовые прелести которого мне были известны не понаслышке.

Мои печали были позади, я вкушал — рахат-лукум, душа заливалась веселой трелью, а за плечами вылуплялись перистые крылья. Я любил горячей добродетельной любовью всех людей вокруг и совсем их не опасался, я готов был положить саму жизнь на благо каждого из них, даже свирепого Добермана, не говоря уже о безмолвной барышне с брынзовой кожей. Я даже набрался смелости и открыто посмотрел на них, вложив в короткий, но страстный взгляд весь свой восторг.

Доберман, видимо, обладал исключительным чутьем и чрезвычайной бдительностью, он спиной почувствовал мое внимание и, не оборачиваясь, нарочито громко заговорил с другом.

Доберман. Чего этот пидор очкастый на нас пялится?

Пеликан. Так он слепой, не видит ни черта!

Доберман. Может, протереть ему окуляры бейсбольной битой?

Пеликан. Не в жилу. Чё время тратить на всяких гнойных уродов? Нас ждут, ты забыл?

Но Доберман не успокоился, решительно развернулся и ощупал меня свинцовым взглядом. Я успел уткнуться в тарелку так низко, что к носу прилипла крошка, забыл обо всем, чем жил секунду назад, единственным желанием было раствориться подобно сахарному кристаллику в стакане.

Доберман. Чего смотришь? Не слышу?

Капля воды обладает всеми свойствами воды, но бури в ней не увидишь.

Сильвин. Смотрю? Не-е… Я ем.

Доберман. То-то, срань! Только попробуй еще раз морду к нам поворотить!

Может быть, невзначай, но пастушка отвлекла своих подвыпивших кавалеров неожиданным вопросом и они больше не вспомнили обо мне. Однако, расплатившись и направившись к двери, Доберман плюнул в мой крюшон. На улице они сели в БМВ без номеров — Доберман за руль — и укатили по тающей жиже.

Опасность миновала, и я мог больше не беспокоиться, да и к оскорблениям я привык — в редкий день мне удается избежать бранного слова в свой адрес. Но сейчас контраст был слишком велик! Бесценная паутина сложных внутренних связей, сделавшая сегодня меня счастливой одухотворенной личностью, полыхнула и мгновенно превратилась в тлен. Теперь будто и не было всех дивных переживаний — нервы были опустошены, каждая жилка дрожала от страха и обиды. Я легко трансформировался в прежнего плебея, только еще более ничтожного. На мою попытку люди кощунственно ответили громкой отрыжкой и крепкой затрещиной, что им любовь какого-то дефективного оборванца?

Потрясенный, я окаменел над остатками — рахат-лу-кума и только машинально жевал свои губы, превращая их в кровавые лохмотья. Потом брызнули слезы, я закрылся руками, а они лились и лились, орошая недоеденное лакомство.

Что осталось от моей жизнеутверждающей радости? Только месиво тревожных переживаний. Кто был этот Доберман? Сам Люцифер. Чего он хотел? Станцевать буги-вуги на обломках моих надежд.

Я плакал, мне было ужасно горько, за мгновения короткого диалога я потерял всё, весь смысл, который еще кое-как скреплял мотивацию моих дерзаний. Тысячу раз в моей голове прокручивался один и тот же диафильм в этаких аван-гардистких граффити, раз за разом повторялись одни и те же слова, и каждый раз я воспринимал их в новой интонации, с новыми оттенками и новым смыслом. Эти слова иглами впивались в мозг, разрывали грудь, втаптывали в нечистоты. Я ничего не видел и не слышал, левая рука внезапно замерзла до полного бесчувствия. Душа гноилась, словно прокололи ужасный нарыв, гной бил из ушей, из глаз, изо рта, заливая все вокруг. Я был предан забвению, меня больше не существовало, от меня остался могильный курган.

Алиса в стране чудес что-то заподозрила, она ведь вполне могла слышать и видеть то, что произошло пять минут назад. К тому же я рыдал, вздрагивая плечами, пусть и беззвучно, дабы не беспокоить возвышенную публику и не нарушать светскую идиллию.

Алиса. Вы уже поели? Будем расплачиваться?

Я качнул затылком. Она отошла, я достал слипшийся платок и кое-как подобрал сопли. Тут я обратил внимание, что в тарелке еще остаются два кусочка рахат-лукума, и даже в состоянии глубочайшей прострации не смог остаться равнодушным. Я плакал и ел, ел и плакал…

Счет, даже без учета чаевых, был огромным, я с трудом разжал одеревеневший кулак и извлек раскисший комок наличности. Мне не хватило совсем чуть-чуть. Я ждал официантку, явственно чувствуя ноздрями запах едкого дыма, будто с пепелища. Мне казалось, что все вокруг уже знают о моей несостоятельности и глубоко презирают меня за это. Да и вообще презирают — за то, что я есть.

Алиса брезгливо пересчитала деньги и недовольно сморщила нос, даже ее веснушки, столпившись на скулах, недовольно ворчали и грозили мне кулаками.

Алиса. Ладно, все в порядке.

Я признательно всхлипнул, схватил куртку и выскочил на улицу. Кто-то цепко ухватил меня за локоть.

Цербер. Куда разогнался? Счет оплатил?

Сильвин. Да.

Цербер. Как отдохнул?

Сильвин. Было фантастически.

Цербер. Все деньги потратил?

Сильвин. Деньги? Все.

Цербер. Что у тебя с лицом? Что-нибудь случилось?

Сильвин. Нет, просто… просто я простужен.

Цербер. Понятно. Заходи еще, когда деньги появятся.

Сильвин. Спасибо, преобязательно! И пренепременно!

Запись 5

Сильвин поплакал немного в шкафу, прежде чем продолжить.

Эта жирная тетрадь, в которую я сейчас уютно уткнулся, конечно, не подходит для быстротечных пароксизмов прощальной записки. Но неделю назад мне вдруг катастрофически захотелось вести дневник, тем более что мои максимы давно искали отдушину. Я взял у старого китайца в подземном переходе три толстых тетради в жестком корешке — черную, красную и синюю (знал бы, что понадобится всего несколько белых листков, — ни за что не стал вгонять свой бюджет в такой дефицит).

Теперь к делу. Я не вижу больше причин расточать реверансы перед этой взбалмошной экзальтированной дамой, припудренной нафталином, — жизнью. Стоит ли ею так дорожить, кой смысл ей поклоняться? Зачем писать ей длинные и пошлые любовные послания, простаивать холодными ночами под ее балконом, вздыхать, грезить, на что-то рассчитывать? Ведь она состоит лишь в том, что исчезает. Нет ничего хуже паршивого существования, в хворях, в бедности, в презрении. В последние годы жизнь напоминает мне бесконечную болезнь, у которой есть лишь один радикальный финал — смерть.

Говорят, что суицид — страшный грех, и Бог, даже при наличии непреодолимых обстоятельств, не примет в свои объятия тех, кто посмел преступить законы бытия. Но разве не грех доводить до самоубийства насмешками, измывательствами, тотально-насильственным вытеснением из этого мира, в чем повинна добрая половина человечества? Их Бог прощает — душегубов, а меня не простит? Разве это не профанация идеи добра и справедливости?

Сейчас в моде разглагольствования по поводу эвтаназии.

О добровольном уходе из жизни человека, страдающего смертельным недугом. Это такое же самоубийство, только с чьей-то помощью. Через двадцать-пятьдесят лет эвтаназия будет принята повсеместно, а вместе с этим, я уверен, смягчит свою позицию и Бог. Мой же случай ничем не отличается: я тоже страдаю и тоже неизлечим, просто мне вряд ли кто-нибудь захочет помочь, поэтому я вынужден все сделать сам.

Я ни разу никого не обманул, не умею сквернословить, не украл и пылинки. Мне не знакомы чревоугодничество и разврат, фарисейство и жажда наживы. Из всех человеческих пороков я знаком только с одним — пороком сердца. Мои помыслы всегда были чисты, я подавал нищим последние копейки, делился со слабым единственным куском хлеба. Я не чувствовал собственной боли, мучительно страдая из-за боли постороннего человека. Я всегда был готов вырвать из своей груди сердце и осветить им путь тем, кто заблудился или заблуждается. Таков я был.

И теперь, разве не высшая добродетель с моей стороны, заслуживающая поощрения или, по крайне мере, снисхождения — помочь Дарвину окончательно утвердиться на пьедестале истории: оставить живое в покое, не омрачать больше его взор, устремленный в межпланетное будущее, дать ему спокойно приумножать и приумножаться, не заставляя его тратить время и ресурсы на поддержание пульса хилого невротика?

Что есть мудрость? Верное решение! Разве не мудрость — умереть, когда жить нет сил? Я разгадал тысячи кроссвордов, но не сумел разгадать всего один секрет жизни — как быть счастливым. Конечно, я пытался, но у меня ничего не получилось, потому что я — слизняк, депрессивный изгой, а люди таких ненавидят и стремятся от них избавиться. И довольно об этом.

Время к ночи, а чертов любитель Сильвин из Сильфона еще даже не знает, как умрет. Попробую наставить его на путь истинный. Отметая технологически сложное, например, остановку сердца усилием воли, оставлю для прикладного рассмотрения горячую пятерку общепринятых способов.

Повеситься. Самое первое, что приходит на ум — прославленный дедовский способ, сокративший нашу популяцию не на один миллион особей. Требуется только крюк в потолке, табурет и веревка, которую легко заменит поясной ремень или туго скрученная простыня. Мучиться придется несколько минут, бессмертие наступит вследствие асфиксии. Сначала затуманится сознание, утратится чувствительность, станут угасать рефлексы, остановится дыхание и, наконец, заключительный аккорд: перестанет биться сердце. Представляется довольно занимательным: если ты, уже наслаждаясь конвульсией, вдруг передумаешь (струсишь или внезапно вспомнишь о чем-то архиважном), ты уже ничего не сможешь поделать, петля тебя ни за что не отпустит. Перед процедурой можно взбодриться: задержать дыхание и терпеть, пока грудь не сдавят приступы удушья. Это гениально, то, что доктор прописал, эталон простоты и результативности, не зря он пользуется такой заразительной популярностью. Но есть досадный недостаток — люстры с крюком в моей комнате нет и никогда не было, есть только лампочка, свисающая с потолка на ветхом проводе.

Выброситься из окна. Два-три судорожных вздоха в свободном парении и мгновенная смерть. Мой восьмой этаж предполагает хороший разгон: ъ= 2дк — и звонкий шлепок об асфальт. Но что я буду собою представлять, когда меня найдут? Окрошку на фекалиях? И сколько проклятий пошлют в мой адрес те, кому поручат заняться моей утилизацией? А мне бы хотелось уйти красиво, бледным ангелом трогательно лежать в гробу, немым укором всем глянцевым и рациональным, оставшимся по эту сторону.

Погибнуть от электрического тока. Погрузиться в ванну с водой и туда же опустить включенный электрический прибор. Можно прикрыться легендой, что идешь помыться, взять для маскировки полотенце и сменные кальсоны. Но загвоздка в том, что Герман не санкционирует мне прием водных процедур, пока не будет сполна уплачено за проживание.

Отравиться газом. В этом самом урбанистическом и якобы распространенном способе больше голливудского вымысла, чем злободневной правды. Это не так просто, как люди себе воображают, нужны идеальные условия и много времени. Газ на кухне, а там засел мой хозяин, Али-Баба и его сорок пьяных разбойников, но главное: при определенной физической случайности можно не столько отравиться, сколько подорваться, и тогда погибну не только я, но и десятки невиновных людей из соседних квартир, а я этого не переживу.

Перерезать вены. Теоретически возможно и даже любопытно, но настораживает одно обстоятельство. В жизни я встречал множество людей с красноречивыми рубцами на внутренней части запястья — в особенности в одном камерном учреждении, где пришлось лет пять назад по навету родственников освидетельствоваться на психическую вменяемость. Все они резались-резались, по нескольку попыток, но почему-то до конца так и не зарезались, а значит не так это просто — перерезать себе вены.

Поразмыслив, я решил взять пистолет Германа и застрелиться. Вот где настоящая декомпрессия! Герман, опасаясь каких-то своих недругов, прячет его в прихожей, под трюмо, в обувной коробке, заряженным. Пистолет исправен, в этом я мог убедиться, когда этой весной мой сюзерен с приятелями ездил в лес стрелять белок. Брал и меня, возил в очень удобном багажном отсеке внедорожника, заставлял собирать горячие гильзы и нырять в студеную воду озера за уплывшим пивом, но зато потом был так добр ко мне, что на пикнике милостиво позволил за ним доесть.

Жалко только, что подведу Мавра, который мне симпатичен, несмотря на редкий в наших местах цвет его кожи. Потому что коллаборационист Сильвин завтра не явится на свою новую потрясающую работу и не съест замечательный бесплатный завтрак. Но ведь даже если бы я остался жив — это ничего не изменит. Я ни на что не годен в том состоянии, в каком сейчас нахожусь, в каком буду завтра, послезавтра, через неделю, через месяц — уж я-то себя знаю. Еще жалко Германа, которому вместо моей благодарности и долларов за постой достанется неконвертируемый труп с пулей в груди и в придачу воз неприятностей.

Единственное, что я упустил из виду — это внешний вид своей комнаты. Через час здесь намечается аншлаг: врачи, судмедэксперты, следователи, понятые (скорее всего, будут и женщины, возможно, даже очень хорошенькие), а ведь не проветрено, не убрано, не говоря уже о банке с мочой под диваном. Как я буду выглядеть в их глазах, что они обо мне подумают?

Не уверен, что моя эпитафия удалась, но ведь у меня нет в этом жанре никакого опыта…

Что ж, я готов уйти, больше меня ничто не держит. К тому-же смерть искушает меня как последнее приключение. Сегодняшнее счастье помалу возвращается ко мне, потому что я нашел выход. И пусть меня простят, и не осуждают за инакомыслие — этот мир не для меня. Он слишком горек, для натурального идиота, я поищу себе что-нибудь послаще там, за экватором. Ия всех прощаю, и ни в чем не виню — этот мир сполна ваш, вы в нем- аборигены.

А уходя, встану над миром с распростертыми объятиями, доставая макушкой Луну, и скажу так громко, что услышат на всех континентах: Я всеравно вас всех люблю! Я люблю, люблю эту голубую планету! Я готов омыть ее своими блаженными слезами до девственного блеска! Так будьте же счастливы, и пусть будут счастливы ваши дети и ваши внуки!

Дата

Сильвин из Сильфона

Запись 6

Сильвин из Сильфона очнулся из-за нестерпимого давления в мочевом пузыре. Только что ему снилось, что он писает — писает и писает, и длится это бесконечно долго. И вот уже перед ним бескрайнее море мочи, и даже преломил крылья гордый альбатрос и шумно набежал пенистый прибой. Только тяжелый дух этого аммиачного моря не дает дышать. Он поднял веки. Левый глаз сразу прослезился от густого света, подслеповато ощупал знакомую обстановку, зато правый ничего не видел и это было по крайне мере непонятно. Струился день, Сильвин лежал в своей комнате, на разобранном диване; застоявшийся воздух был столь откровенно пропитан затхлостью и, главное, мочой, что влажность, казалось, приближается к точке росы.

Он протянул руку к столу, где обычно оставлял на ночь очки, но вдруг вскрикнул от боли. К предплечью привязана деревяшка, рука слаба и раздута, с черными онемевшими пальцами. А очков на месте нет.

Сильвин уронил ноги на пол и со скрежетом поднялся. Ноги не держали, весь он был разбит, по телу блуждали вспышки боли. Он передвинул ноги к шкафу, в дверце которого зияло выцветшее зеркало, и прищурил действующий глаз. В отражении он увидел голого инопланетянина, спеленатого ссохшимися бинтами, к левой руке которого была прикручена грубая доска — лечебная шина. Всклокоченный череп с торчащими из него нитками и разорванным ухом, дремучая щетина, фиолетовые следы побоев на лице, шлепки пластыря, а посреди этого несусветного грима, чуть левее, дико пучится единственный глаз рядом с безобразной дырой.

Сильвин без очков не мог в полной мере вкушать все частности окружающего мира, без очков он обычно даже хуже различал запахи и плохо слышал, но его зрения оказалось достаточно, чтобы угадать в этой просоленной кровью и мочой фигуре себя и понять, что каким-то образом с ним произошли необратимые метаморфозы. Он стоял перед зеркалом не меньше получаса — шевелил пальцами сломанной руки, с повизгиванием трогал разодранное ухо, щупал на голове гигантских размеров шишку, приближал к зеркалу лицо, разглядывая рваную впадину отсутствующего глаза и рот с разбитыми губами, где недоставало половины зубов. А потом всхлипнул, подтащился к окну и потянул здоровой рукой замызганный халатный поясок, привязанный к форточке. В комнату ворвался морозный шепот. Он поискал взглядом очки — тщетно, потом вернулся к дивану, выкатил из-под него ночной горшок и с эйфорией шумно облегчился. Потом сдвинул в сторону зловонную простыню и тягостно улегся.

В тот день все неминуемо шло к предначертанной развязке. Закончив предсмертную записку, Сильвин, заходясь время от времени от беззвучных рыданий, тщательно убрал и проветрил комнату, просочился в туалет и опорожнил ночной горшок и банку в унитаз. Герман и его гости на кухне продолжали оргию, громко спорили, угрожали друг другу, бряцали бутылками, и были этим так увлечены, что вряд ли смогли бы помешать задуманному. На обратном пути Сильвин нырнул в прихожую, вытащил из обувной коробки покрытый жирной смазкой пистолет Германа со спиленным номером и вернулся в комнату.

Все было готово. Теперь Сильвин сидел на диване в чистой майке и кальсонах, и, бормоча под заунывные звуки открытой музыкальной шкатулки всякие странности, раскладывал возле себя пасьянсом, в известной только ему системе приоритетов, всякие мелкие предметы: несколько старых фотографий, медный крестик, чей-то седой локон, завернутый в пожелтевшую бумажку, черную тетрадь, в которой сегодня весь вечер писал, личные документы. Подумав, он поменял местами несколько снимков: один приблизил к себе, другой отложил подальше, оценил расклад и был всем этим очень тронут. Далее он взял пистолет и принялся наивно примерять: в лоб, висок, в ухо, в рот, напротив сердца; не хотелось ничего радикального мозгов — по стенке или вывалившихся глазниц, — он предполагал уютную крохотную дырочку без крови где-нибудь в незаметном месте. Он уже знал, что оружие следует снять с предохранителя, что спусковой крючок тугой и что будет оглушительный грохот, впрочем, последнее ему безразлично — выстрела он не услышит.

Ноги отказывали, дрожала левая бровь и болезненно заходилось сердце, но на душе было тихо и светло, а перед глазами порхали лимонные бабочки. Приставив ствол к сердцу и уже надавив пальцем на курок, Сильвин неожиданно вспомнил, что впервые в жизни забыл почистить на ночь зубы. Эта мысль настолько огорчила его, что он недоуменно опустил ствол и прикусил губу.

Чистку зубов можно было отнести к самым вопиющим бзикам Сильвина, то была ежедневная и многоразовая церемония, возведенная в степень культа. Без зубной щетки и содового порошка, которым он всю жизнь пользовался, встречать утро, ни выходить из дома, ни, тем более, ложиться спать не представлялось ему возможным. А уж умереть с нечищеными зубами явилось бы верхом святотатства; самоубийство в таком случае теряло бы в его представлении всякий священный смысл.

Он сунул пистолет под подушку и распахнул тумбочку, где хранил два десятка зубных щеток, разных форм и расцветок, больших и маленьких, стертых до залысин и не очень. Здесь были почти все щетки его жизни и к каждой крепился картонный классификатор. Впрочем, в чтении бирок Сильвин не нуждался — любую щетку он знал наизусть и мог рассказать в мельчайших подробностях про тот этап жизни, с которым она его связывает. Вот эту зубную щетку ему выдали в доме-интернате для умственно отсталых детей, эту — преподнесла знакомая девочка на совершеннолетие, а вот эту — он купил в пляжном магазинчике, когда единственный раз в своей жизни, лет двадцать назад, побывал на море.

Но сейчас Сильвина заинтересовала настоящая жемчужина его коллекции — почти не тронутая временем щеточка с голубой ручкой и розовой мягкой щетинкой, которую подарила ему мама в тот день, когда забрала из интерната. А было это давным-давно. Щетка, в отличие от других, всегда навевала свои, особенно острые чувства и самые нежные воспоминания. Недаром Сильвин хранил ее отдельно, в коробке из-под сигар, которую однажды выловил в мусорном контейнере, и доставал ее только по праздникам, да и то рассматривал, нюхал, щекотал ею щеки и за ухом, иногда поливал слезами, но никогда не использовал по назначению.

Сильвин взял зубную щетку, коробку с содовым порошком и отправился в ванную комнату. Конечно, он мог бы почистить зубы и у себя, как всегда это делал, но ведь он так замечательно убрался, что уже не хочется ни к чему прикасаться. Дверь на кухню была прикрыта, за матовым стеклом метались долговязые тени, изрыгая пьяные проклятия. Герман лаял крепким командирским голосом, вещая о том, что армию предали столичные генералы, потому что их перекупили политики, на что его друзья отвечали или общим взрывом солидарности, или одиночными очередями негодования, и стены квартиры содрогались от пушечных ударов их трубных голосов. По новым оттенкам в интонациях собутыльников Сильвин понял, что тактическим пивом отставники не ограничились, в ход пошло стратегическое оружие — самодельная перцовая водка Германа.

Сильвин вернулся в комнату через десять минут. У дивана клубился Герман с отравленным лицом — читал его черную тетрадь. Сильвин побледнел, затрясся, по подбородку потекла слюна, он притерся в угол и застыл там, словно часть обстановки. Возникло настойчивое ощущение, что грядет неотвратимый коллапс. Герман дочитал.

Герман. Чего ты тут за хиромантию наплел, идиот? Где пистолет, тля?

Сильвин что-то промычал сквозь разбухший язык и указал на подушку. Герман отшвырнул ее, схватил пистолет и поспешил поставить его на предохранитель.

Герман. Ох-ссы-ха-ха! Решил, значит, по полной отблагодарить меня за мою доброту? Умереть захотел на халяву? Начитался всякого говна, долбанный Достоевский, и туда же?

Сильвин. Книги здесь ни при чем.

Но Герман жилистой рукой уже скидывал на пол всю библиотеку Сильвина, полка за полкой, включая редчайшую подборку Курта Воннегута, бесценное собрание энциклопедических словарей и подшивку «БуреВестника», пинал книги, злобно топтал их. Сильвин с такой болью воспринимал происходящее, что при каждом движении Германа вскрикивал и прикрывался руками, будто пинают и топчут не мертвую бумагу, а его самого.

Герман. Чего в угол забился? Сильвин. Я больше не буду!

Герман. Экскюзми, ты уже взрослый человек, и за свои поступки будешь отвечать по взрослому. Иди сюда. Ну! Сильвин. Я боюсь.

И Герман шагнул к нему, схватил за челюсть шершавой рукой, больно надавил пальцами в какие-то точки, заставив разжать рот, и засунул туда прохладный ствол пистолета. Сильвин почувствовал на языке горчицу оружейного масла.

Герман. Я тебе покажу — тюремщик! Помнишь, майн херц, что я обещал тебе сегодня, если ты будешь меня морочить?

Он на секунду вынул ствол изо рта Сильвина.

Сильвин. Обещал? Э-э… Отстрелить гланды?

На шум прибежали друзья Германа — такие же нетрезвые громилы — и стали приятеля увещевать, вырвали, навалившись гуртом, из его цепких пальцев пистолет. Но когда Герман, размахивая тетрадью Сильвина, в красках рассказал им, в чем его квартирант повинен, — Я, видите ли, Али-Баба, а вы — сорок пьяных разбойников!.. Хотел меня под монастырь подвести! — они согласились с тем, что гнев Германа соразмерен злодеянию, и мало того, изъявили желание помочь примерно проучить негодяя. Инстинкт подсказал Сильвину — сейчас его будут бить, и бить так, как еще в жизни не били, и он пронизывающе заскулил, так жалобно, как только умел.

Первым ударил Герман, в грудь, — очки вон, — Сильвин взвизгнул, ему показалось, что кулак пронзил его насквозь, дыхание перехватило. Потом удары посыпались со всех сторон, он закричал в голос, но кто-то изловчился и попал ему в рот — на пол посыпались зубы, — и от вопля остался глухой хрип. Вид первой крови всех раззадорил, и несмотря на то, что Сильвин через две секунды после начала экзекуции рухнул на пол и стал извиваться земляным червяком, его подняли и Герман с разгону шарахнул его физией об стенку, а потом разбил о его голову стул. Мужчины били точно и сильно — руками, ногами, любыми предметами, действовали слаженно, по очереди, с завидным воодушевлением. Каждый успел за несколько минут сделать по два-три удачных удара.

Сильвин пришел в себя от того, что в нос и дыхательное горло попала вода — закашлялся. Он лежал на полу, лицом вверх, а Герман поливал его из чайника. Сильвин приподнялся, размазал по щекам кашу из крови и соплей.

Герман. Ну что, такая эвтаназия тебя устраивает, тля?

Сильвин. Пощадите!

Герман. Ты же сам хотел, чтобы тебе помогли умереть?

Его подняли за ноги и за руки и, раскачав, кинули в стену на счет три. Потом попрыгали на нем, попинали, отлучились на кухню, где молча выпили и закусили, вернулись, кто-то взял в руки кухонный нож. Сначала пугали, щекоча лезвием горло, потом неглубоко тыкали в мягкие ткани. Войдя в азарт, наэлектризованные всеобщим безумием, для смеху, сделали ему обрезание, а затем выжгли сигаретами и свечками скверное слово на его ягодицах и глубоко вогнали между них увесистый бронзовый канделябр. В заключение случайно выбили Сильвину глаз и только тогда немного пришли в себя — оставили незадачливого самоубийцу в покое. Сильвин пошевелился в куче окропленных кровью книг, приподнял голову.

Сильвин. Добейте!

Но истязатели уже покинули комнату и совещались на кухне, как лучше поступить. Сильвин заметил недалеко от себя на полу седой локон, подкрашенный на кончике капелькой крови, с трудом дотянулся до него, зажал в кулаке и окончательно потерял сознание.

Запись 7

Вспомнив все, что со мной стряслось, я отчаянно пожалел о том, что не умер сразу. Что я теперь буду делать, даже если выживу? Хотя странно, что после таких иезуитских издевательств я до сих пор дышу. Я и здоровый-то не был способен содержать себя, влачил лакейское существование, а в сегодняшнем состоянии не смогу заработать и на кусок хлеба, не говоря уже о контрибуции за проживание. Герман позволил мне остаться живым, значит первое время будет мне помогать, чувствуя за собой вину, но наступит день, когда я, слишком медленно умирающий, ему надоем, и он вышвырнет меня на улицу, как когда-то вышвырнул надоевшего котенка. И тогда одноглазое чудовище Сильвин покинет Сильфон, отправится на все четыре стороны, будет идти и идти жертвенным изгоем, прочь от людей, которые его всегда презирали за слабость, а теперь будут еще и ненавидеть за уродство, прочь от их схоластических истин, пока не умрет где-нибудь в бесплодной тундре от холода, голода и тоски.

Сильвин пролежал без движения весь день и часть вечера. Его мучил холод и буравила боль, но не это волновало его — это он воспринимал, как должное, как безусловный ингредиент своей судьбы, ничего другого он от жизни и не ждал. Барабаны судьбы победителей обтянуты кожей тех, кто потерпел фиаско. Заботило его в большей степени новое его состояние, появление в его мозгу неугомонного эмбриона, который, ни на секунду не оставляя в покое, деятельно ворочался, нахально стучался пяточками в череп изнутри, желая немедленно утолить голод. Было так: голова пребывала в необъяснимой свежести, будто все разрушения были всего лишь нарисованы на ее поверхности. Сильвин с ясностью прорицателя чуял энергетический пульс окружающего пространства и, прежде всего комнату в которой находился: ее эмоциональное прошлое, настоящее и даже будущее. Эти ощущения казались неспелыми, расплывчатыми, зашифрованными чувственной символикой — только мелькали слайдами какие-то неузнаваемые образы, но неунывающий эмбрион с прожорливостью Пантагрюэля поглощал эти сырые полуфабрикаты и продолжал просить, нет — требовать еще и еще: любых внешних впечатлений, какими бы бестолковыми они ни были.

Поздно вечером Сильвин услышал поворот ключа в замке входной двери, стук бутылок, а еще через пять минут в его комнату таинственно заглянули глаза Германа. Сильвин шевельнулся, подал голос, чтобы показать, что не спит, тогда Герман вкрадчиво вошел, скользнул к окну и прихлопнул форточку. Сильвин без очков не видел его лица, мог разглядеть только бледный силуэт, но обычный крепкий запах Германа никуда не делся, его клейкие нити мгновенно забили Сильвину нос и рот, упеленали в пухлый кокон. Герман пододвинул стул и присел рядом с кроватью — большой, ядовитый, притворно нежный, Сильвин равнодушно подметил, что больше перед ним не трепещет, наверное, потому, что самое страшное уже произошло, и теперь бояться, в общем-то, нечего.

Герман. Шпрехен зи соахили, май дарлинг? Зачем ты вставал? Тебе нельзя!

Сильвин. Вставал? Душно.

Герман. Больше не делай этого. Чуть что — зови меня. Ферштейн? Законспектировал?

Сильвин. Договорились.

Герман. Сейчас я приготовлю тебе поесть и сменю постель. Жрать хочешь?

Сильвин. Чуточку.

Герман. Ты уже видел себя?

Сильвин. Отчасти.

Герман. Ну и как?

Сильвин. В одном фильме показывали и не такую дихотомию.

Герман. Завидная выдержка. Я здесь тебя подштопал немного. Правда, обычной иголкой и нитками — ничего другого под рукой не оказалось. Ты их не дергай, я сам выну, когда шрамы затянутся.

Сильвин. Лучше было бы умереть. Да я, видит Бог, скоро и умру.

Герман. Гнилой базар, майне фюрер, даже и не думай!

Сильвин. Здесь вокруг нигде не видать моих очков?

Герман. Ты знаешь, мы этого… сломали их. Я куплю тебе новые. Какие у тебя диоптрии?

Сильвин с посвистом, из-за отсутствующих зубов, ответил на вопрос. Герман переспросил, приблизился, чтобы расслышать, и Сильвин увидел вблизи его глаза, вроде бы добрые, с наигранной поволокой провинившегося школяра. И тут что-то произошло: из зрачков Германа хлынули сочные струи внятных впечатлений, и эмбрион в голове Сильвина стукнул ножкой в затылок, радостно и туго запульсировал. Возникшие образы были настолько очевидны, что их легко можно было прочесть: что-то из прошлого, даже из детства, с привкусом парного молока и приторного меда, еще многое, то бодрое, то уныло-серое, связанное с армией, увольнением, безденежьем, пьянством, разводом, череда проступков и мелких преступлений и, в заключение, тревожная суета сегодняшних дней: ночные улицы и подворотни, какие-то вульгарные женщины в одеяниях гулящих устриц, грязные разговоры на варварском языке и деньги, деньги, деньги. В целом сущность его души показалась бестолковой и даже мерзкой: все время отвратительные помыслы и недостойные поступки, и лишь изредка в бурьяне пробивались целебные ростки, но на общем фоне их было ничтожно мало, и они не делали погоды. Сильвину показалось, что в это мгновение сама душа Германа распахнулась перед ним во всей своей интимной бесстыдности, и ему стало настолько неловко — ведь он словно подглядывал за переодеванием человека или за отправлением естественных надобностей, что он прикрыл бы свой единственный глаз, если б Герман первым, получив ответ на свой вопрос, не откинулся на спинку стула. В то же мгновение сеанс телепатии прервался, все успокоилось, будто между ними вновь выросла каменная стена.

Герман. И вот еще что. Ты экскуз ми меня, что так все получилось… Понимаешь, мы перебрали, а здесь еще ты со своим суицидом. Пистолет у меня взял. А ведь он в розыске — украден с армейского склада. Если чего — мне срок.

Сильвин. Я совершенно тебя не виню. Я сам во всем виноват.

Герман. Правда?

Сильвин. Клянусь памятью моей матери.

Герман. Так ты никому не скажешь?

Сильвин. Можешь ни о чем не беспокоиться.

Герман. Если… если тебя когда-нибудь, кто-нибудь спросит, кто тебя избил?

Сильвин. Избил? Хулиганы на улице. На углу пятого дома. Один был высокий, в черной шапочке, другой — пьяный.

Герман удовлетворенно нахмурился, даже хлопнул ладонями по коленям. Он расправил плечи, поднялся и вышел из комнаты — подожди, я сейчас — и тут же вернулся.

Герман. Плиз: твои вещи и твоя тетрадь. Продолжай в ней писать, если есть желание. Это даже лучше — легче будет. Что хочешь пиши, можешь и про меня калякать, я не обижусь. Честно говоря, у тебя окей получается, никогда бы не подумал. И вот еще что: ты за квартиру мне ничего не должен!

Запись 8

«БуреВестник», «Политика в извращенной форме»

…Таким образом, появление в городе большого количества новых, пусть и мелких, преступных группировок несомненно обусловлено желанием неких могущественных сил подорвать существующую гегемонию межрегиональных мафиозных структур. Особое внимание я бы обратил на рынок интимных услуг. По нашим сведениям, только за последний месяц в город ввезли по меньшей мере несколько сот жриц любви. С одной стороны, меня охватывает гордость за высокий потенциал наших мужчин (вопросы семейных ценностей и венерических заболеваний я опущу). Однако приходит мне на ум и другая, совсем не возбуждающая мысль: куда, в чьи карманы от шлюх, уличных сутенеров и держателей борделей перекачиваются эти «сексуальные» миллионы? Не окажутся ли они в итоге в карманах продажных политиков? Не подстегнет ли в ожидании выборов уличная проституция политическую? А такая проституция, сами понимаете, куда более опасна! Потому что в итоге употребленными по полной программе окажемся мы с вами — избиратели!

Сантьяго Грин-Грим

Сильвину долго не давали покоя глаза Германа. Это было что-то! — вдруг взять и пронзить взглядом душу другого человека. Не свою — знакомую до пяди, со всем ее багажом памяти, мыслями, желаниями, комплексами, наклонностями, а чужую. И не только ее светлые парадные и торжественные приемные, которые держат нараспашку, но и закрытые на ключ тайные комнаты и укромные будуары, алтарь и арсенал, темные кладовые и чуланчики и даже отхожие места. Разумеется, ему удалось увидеть лишь некую оболочку, да и то в виде несовпадающих пазлов, но он догадывался, что, будучи в очках, он смог бы добраться до самого эпицентра сущности Германа, извлечь из самых ее глубин все, до последней хромосомы.

Первые два дня Сильвин только и думал об этом, но время шло, раны затягивались, впечатления отдалялись. Вскоре само собою все сгладилось, и теперь, если он и вспоминал об этом, то больше как о вздоре, почудившемся всуе растерзанному сознанию.

Между тем Герман не отходил от постели больного: пяти-разовое питание, свежие простыни, убранная и проветренная комната. Со временем все было приведено в порядок: все предметы были починены и выстроились по ранжиру вдоль стен, сияя облупившимся лаком, на окнах появились новые занавеси, даже отмылась кровь на полу. Каждый день Герман осматривал раны подопечного и перевязывал их, а чтобы быть уверенным в своих лечебных действиях, листал военно-медицинскую энциклопедию или консультировался по телефону с докторами, выдумывая в оправдание немыслимые истории. Безусловно, правильнее было бы отвезти Сильвина в больницу (слишком много повреждений, особенно внутренних, чтобы полагаться только на домашнее врачевание), но Герман избегал этой идеи, а Сильвину и в голову не приходило желать чего-то еще.

Герман, как и раньше, часто отлучался, особенно ночью, а днем постоянно разговаривал по телефону, закрываясь на кухне. Он то кричал, то угрожающе шептал, то устало выслушивал, и всегда был на нерве, лишь изредка чему-то безудержно радовался. Сильвина не интересовали занятия Германа, он как обычно плутал в катакомбах своего мирка, не испытывая при этом желания даже выглянуть наружу, но в общих чертах знал, что Герман, кроме всяких других дел, теперь вроде сутенера, а его извечные собутыльники приходятся ныне ему компаньонами и помощниками. Занялись они этим с пьяной тоски, безденежья и от зависти к богатству успешных; за несколько месяцев кое-что заработали, даже приобрели, мечтая легализоваться, небольшой автосервис на въезде в город, но продолжали пьянствовать на кухне Германа и постоянно грызлись из-за денег. А на пятки им наступали взбешенные конкуренты.

Для интимных встреч девушек с клиентами Герман и его друзья использовали арендованные апартаменты. Впрочем, спрос на сексуальные услуги в Сильфоне напоминал нарастающую вулканическую деятельность, будто все мужчины города обладали потенцией неукротимых гейзеров, которым необходимо без остановки изливать фонтаны горячей воды и пара, поэтому иногда Герман превращал в вертеп собственную квартиру. Однажды в комнату Сильвина заглянула девушка азиатской внешности в короткой юбке, гетрах а-ля школьница и дешевом парике. Ее лицо было столь густо изуродовано красками, будто его использовал местный художник-авангардист для своего очередного неофрейдистского наброска. От нее приторно пахло женщиной.

Увидев на подушке Сильвина, спрятавшегося за лопастями большой черной тетради, в которую тот мгновение назад вклеивал вырезку из последнего номера «БуреВестника», она вскрикнула, словно ничего безобразнее в жизни не видела, и за ее спиной тут же появился обеспокоенный Герман. Возмущенно заикаясь, она заявила ему с акцентом, что ни за что не будет ублажать этого Квазимодо. Что не существует в мире таких денег, которые могли бы заставить ее подарить свою любовь этому чудовищу, пусть даже он олигарх, глава мафии или сам граф Дракула. Герман раздраженно растолковал юной потаскухе, что она всецело зависит от него и будет делать то, что он скажет, даже если надо будет переспать с самим маркизом де Садом. Впрочем, к ее счастью, она просто ошиблась дверью, настоящий клиент дожидался в соседней комнате. Этот же — всего-навсего дальний родственник, приехавший погостить, его жестоко избили какие-то отморозки.

Девушке стало совестно, и она долго извинялась и сочувствовала, но на следующий день злопамятный Герман в наказание за дерзость заставил ее ухаживать за Сильвином, и она довольно изобретательно готовила, стирала постельное белье и даже, несмотря на амбре, выносила ночной горшок.

Вот тогда-то, и это очень важно, Сильвин впервые в жизни, если не брать в расчет невинные эпизоды молодости, ощутил душный и щемящий аромат женского присутствия. Ее жгучие цветочные или фруктовые благоухания неделями не выветривались из комнаты, приглушая скорбный дух физиологии Сильвина и смрад гниения старых вещей. Он слышал рядом божественный, как геометрия галактики, тембр ее голоса с чудесным восточным акцентом. И эти случайные прикосновения… Фантастический дивиденд в его недееспособном положении.

Азиатка родилась далеко, за тысячи километров, и имела совершенно не произносимое для местной фонетики имя, поэтому, как и ее подруги, пользовалась соответствующим псевдонимом. Герман называл ее то Марго, то Лолитой, то Гюльчатай, а Сильвин величал Мармеладкой. Сначала он стеснялся, желая скорее избавиться от наваждения, сгорал от срамоты, когда она его переодевала в чистое или помогала Герману перебинтовывать, но постепенно привык и уже часами страдал в нестерпимом предвкушении ее прихода. Он лежал и представлял ее истинный запах, чистый, целомудренный, ассоциирующийся с мармеладом; представлял ее движения и манеры, фантазировал, что она скажет при встрече и что он ответит, рисовал невообразимые амурные картины, например, как он касается ее руки, трепетно перебирает ее драгоценные пальчики, словно подсчитывая, все ли на месте, и… и задыхался от счастья, когда слышал, как Герман стряхивает с двери многочисленные цепочки, впускает ее в квартиру и на пороге выговаривает ей что-то…

Сильвин едва ли различал лицо Мармеладки (у него по-прежнему не было очков), но он сразу решил, что она всепобеждающе красива, и водрузил ее на такой пьедестал, на котором могла находиться разве что его мать. Девушка в его безудержном воображении была ангелом, принцессой, несбыточной мечтой. От нее густыми волнами лучилось отдаленно знакомое материнское тепло, и Сильвин в ее присутствии чувствовал себя младенцем в колыбели. Впрочем, несмотря на все свои терзания, он понимал: теперь он Квазимодо, нищий умирающий рахит, а она, вся светящаяся молодостью и здоровьем, с мармеладным запахом горячей самочки, она не его масти и крови, она чужая, из совершенно другого мира — некоего заповедного дендрария.

Она постепенно привыкала к нему, а Сильвин к ней. Как-то она неудачно поправила ему одеяло и вдруг увидела то, что Сильвин трепетно скрывал все эти дни.

Мармеладка. Милый, какой у тебя маленький! А почему он синий?

Сильвин. Ты же знаешь, как меня избили.

Мармеладка. Ему, наверное, было больно?

Сильвин. Больно? Еще бы!

Мармеладка. А что ты им делаешь?

Сильвин. Справляю малую нужду.

Мармеладка. И все?

Сильвин. А что ж еще?

Мармеладка. Но ведь он предназначен еще для одного дела.

Сильвин. Верно. Но я вынужден признать, что это занятие мне знакомо исключительно понаслышке.

Мармеладка. Ты ни разу не был с женщиной?

Сильвин. Нет. Только мысленно.

Мармеладка. А хочешь попробовать?

Сильвин. Не знаю… Скорее вряд ли, чем да.

Мармеладка. Милый, не бойся, это кайфово!

Гипофиз зачесался, сердце захлебнулось адреналиновой волной. Искушение было ужасное, но еще сильнее был страх, и Сильвин долго противился, до тех пор, пока девушка в буквальном смысле не взяла все в свои руки. Он почти ничего не делал, только вяло сопротивлялся и завыл от ужаса, когда почувствовал эрекцию. Она все сделала сама: с легкостью опытной блудницы искусно изнасиловала его, а когда все кончилось, он отвернулся к стенке и стал грызть подушку, а она долго его утешала. Женщина отдается Дьяволу, когда Бог не желает иметь с ней дело.

Сильвин, к своему удивлению, а может быть и разочарованию (впрочем, ему было все равно), отнюдь не умирал — наоборот, поправлялся. Хотя внутренние боли по-прежнему пожирали его, не позволяя даже вздремнуть, раны затягивались, он вышел из прострации, стал вставать и обслуживать себя. Герман и его дружки-садисты, сталкиваясь с ним в коридоре или на кухне, смотрели на него, как на воскресшего, чувствовали себя неловко, смущенно переглядывались. (На самом деле альтруист Герман уже приобрел место на Старом кладбище, так что ждали только, когда Сильвин отмучается, а он — на тебе — выздоравливает, без стеснения ходит жутким призраком, облупленный, сине-красно-зеленый, словно пропущенный через мясорубку, и мистическим одноглазым взглядом ощупывает своих недавних мучителей). Необходимость в сторонней помощи отпала, и Мармеладка к неосознанному огорчению, но и невообразимому облегчению Сильвина, перестала приходить.

Когда боль немного отступила и Сильвин стал высыпаться, он заметил, что в его восприятии окружающего мира многое нешуточно переменилось. Задумавшись над этим, он с удвоенной чуткостью прислушался к своим ощущениям и вдруг осознал, что теперь слишком чувствителен к окружающему миру. Кое-что он подмечал и раньше, например, когда принюхивался к азиатке, легко вычленяя из душного облака искусственных ароматов ее природные запахи, различая в них десятки тончайших компонентов, происхождения которых почти не понимал, в том числе и главный — мармелад на языке, но проявилось это только сейчас, и прежде всего в том, что он приобрел способность необычайно остро слышать.

Герман не догадывался, но теперь любое сказанное им в пределах квартиры слово Сильвин прекрасно слышал, даже если не хотел и накрывал голову подушкой. Как-то Герман совещался на кухне под звон бутылок со своими подельниками, теми, которые принимали участие в избиении Сильвина. Сначала они обсуждали свой бизнес, полученные доходы и каких-то столичных, которые объявили им настоящую войну, но потом разговор зашел о соседе Германа. Многие высказались в том духе, что Герман зря пощадил ублюдка и что пока Сильвин не успел все растрепать, его следует добить, а труп отвезти в лес, облить химией и закопать. Добрый Герман бросился защищать Сильвина, с пеной у рта доказывал, что его жилец совсем неопасен, что они с ним обо всем договорились, так что бояться ну совершенно нечего. Однако друзья Германа продолжали настаивать на своем. Зачем Герману эта морока: ухаживать, лечить, к тому же денег за проживание он теперь никогда не заплатит, поскольку нетрудоспособен. Ты собираешься теперь всю жизнь ему памперсы менять и с ложечки кормить? Да ему самому будет только лучше, ведь именно этого он и хотел — умереть. Такчто можно считать это актом милосердия. Иразве не гуманно, Герман, избавлять общество от таких недоношенных? А если ты сам не можешь — мы все понимаем, не звери какие-нибудь — провернем дельце без тебя. Уезжай на пару дней, а вернешься в пустую и проветренную квартиру… После многочасовых пьяных препирательств Герман громко рыгнул пивными газами и утомленно согласился. Они решили в ближайшую субботу, ночью, осуществить свой благотворительный план и с тем расползлись.

После этого Сильвин не спал всю ночь, думал об оставшихся нескольких днях жизни, о том, как наиболее целесообразно их потратить, а на утро вломился истощенный алкоголем Герман и с порога наорал на него.

Герман. Все, моему терпению приходит финиш! Мало того, что мне пришлось отмывать твою кровищу и стирать твои обделанные простыни, тля, так я еще скоро совсем без мани останусь! Ты мне не платишь, другую комнату я сдать не могу из-за тебя же. И за что мне такое наказание, Донна Роза Мария Сальвадорес?!

Сильвин. Я не знаю, как тебя благодарить, Герман! Ты столько для меня сделал! Мне очень жаль, что я доставляю тебе неудобства. Однако не беспокойся, вскоре мы на веки вечные расстанемся.

Герман. Что ты имеешь в виду?

Сильвин. Как только я немного поправлюсь, я покину твои хлебосольные чертоги.

Герман. Куда же ты собрался?

Сильвин. Собрался? Поеду к тете в Долину. Мне бы только билет на поезд купить.

Герман. Да чего ты? Я ж тебя не выгоняю! Это я так, просто сорвался, с похмела. Живи, сколько влезет, бесплатно. Мы же договорились!

Сильвин. Нет, я твердо решил. Я хочу пасти овец в Долине, питаться запахом лугов и быть ближе к Богу.

Герман. Ох-ссы-ха-ха! Да куда уж ближе?

Сильвин. И поверь мне, я никогда не вспомню о тебе плохим словом. Я сам во всем виноват. В каком-то смысле, ты спас мне жизнь.

Герман. Оригинальное видение. Впрочем, как хочешь. А билет я тебе проспонсирую.

Сильвин. Премного благодарен!

Два дня спустя Герман сообщил друзьям о намерениях Сильвина уехать и предположил, что в данных обстоятельствах нет никакого резона его теяепортировать. Благодаря своим организаторским способностям и удивительной решительности Герман в последнее время приобрел такой авторитет, что многие уже опасались ему перечить, поэтому решение было принято в пользу Сильвина, о чем спасенный сейчас же и узнал, поскольку и этот разговор целиком подслушал.

Запись 9

Подкрадывался Новый год, какСильвин без сожаления предполагал, последний Новый год в его жизни. В преддверии торжеств у Германа и его команды возникло множество забот. В последние недели он окончательно превратил свое жилище в штаб-квартиру некоей загадочной организации, у него даже обнаружился собственный бухгалтер. Телефон в квартире подпрыгивал до потолка, люди толкались круглые сутки, как на вокзале, громыхая новой бронированной дверью и топча в прихожей тающие лужи. Табунами приводили съехавшихся со всех концов света барышень — дрожащих от холода и страха мокрых воробышков в куцых курточках, отбирали паспорта, крепко стращали, инструктировали и распределяли на работы.

Случались и неприятности. Например, единственное предприятие Германа — небольшой автосервис, закрыли налоговые органы. Но общее настроение все равно было превосходным — предпраздничные доходы с торговли интимными услугами не только с лихвой покрыли убытки от налета чиновников, но и впервые по-настоящему набили карманы Германа и его приятелей перетянутыми цветными резинками пачками денег.

Сильвин редко выходил из своей комнаты, тем более что во избежание лишних вопросов Герман не советовал ему этого делать, если в квартире кто-то есть. Читать книги или разгадывать кроссворды Сильвин больше не мог — мешали сосредоточиться плавающие боли, особенно в груди, к тому же Герман мало-помалу стал к нему строг, как прежде, будто ничего не случилось, даже запретил ему жечь свет, а Сильвин раньше так любил читать ночи напролет! Теперь он изредка делал записи в своей тетради, по-прежнему называя себя вымышленным именем и повествуя о себе, как о постороннем человеке, и часами и сутками лежал и смотрел единственным гноящимся глазом в потолок, подслеповато угадывая на его поверхности незамысловатые узоры трещин и контуры подтеков.

И вот постепенно изощренное воображение Сильвина стало превращать обшарпанный потолок в карту чудесной страны: он видел очертания рек, лесов и гор, контуры городов, крепостей, опушки деревень, а вокруг них — квадраты возделанных полей. Постепенно этот новый мир, насыщаясь подробностями, превратился в полнокровное географическое полотно, где уже невозможно было что-то убрать или добавить, и тогда Сильвин занялся политическим устройством новой территории, незаметно для себя создав совершенное, с его точки зрения, общество высшей справедливости, где правили по очереди, невзирая на возраст, личные достоинства и недостатки, все жители, даже умственно отсталые. При этом большая часть доходов казны направлялась на нужды больниц, интернатов, домов престарелых и на исчерпывающие социальные программы, а самыми счастливыми и процветающими были те, кто больше всего нуждался в сострадании и всяческой помощи: калеки, кривые, убогие, юродивые, карлики, недееспособные — все те неполноценные, кого Сильвин называл странными, или чаще странниками, естественно, причисляя к ним и себя.

Странники, окруженные вниманием и уважением, жили настоящей, полноценной жизнью: освобожденные от налогов, с гигантскими пенсиями по старости или нетрудоспособности, с громадными банковскими счетами, изобилием рабочих мест на любой вкус, в окружении расторопных слуг и добросердечных сиделок. Для них функционировала огромная сеть специальных бесплатных ресторанов, где в меню, помимо всего прочего, всегда было два десятка разновидностей лукума. По сути, нужно было родиться с изъяном или, по крайней мере, волей случая оказаться недееспособным, чтобы стать одним из самых достойных сынов отечества. Многие здоровые и красивые девушки, напоминающие Золушку, Алису в стране чудес или Мармеладку, только и мечтали, чтобы выйти замуж за одного из странников и таким образом приобщиться к привилегированному классу.

В конце концов получилось так, что общество нормальных людей тяжелым трудом на заводах и в полях обслуживало касту неполноценных. В этом, наверное, была зеркальная несправедливость, но вдохновленный своей игрой Сильвин этого не замечал и вскоре возвысил странников в ранг жрецов, фараонов, а окончательно увлекшись, всенародным плебисцитом избрал себя, как самого убогого из всех убогих, бессменным правителем всех граждан потолка, с самыми неограниченными полномочиями.

Дни стали пролетать незаметно, боль отступала перед неудержимым натиском дерзких фантазий. Сильвин по-прежнему слышал любое слово, произнесенное в квартире, слышал так хорошо, будто всë транслировалось через громкоговоритель. Это сильно отвлекало его от построения целостной картины воображаемого мира на потолке, тем более что реалии земного мира, со всеми его отвратительными подробностями, его нисколько не интересовали. Но со временем он научился не слушать, наглухо замыкаться в себе, полностью отдаваться сумасшедшему воображению, погружаясь в некий творческий транс. Да и некогда было — столько указов нужно подписать за день, столько пламенных речей произнести в прямом эфире! А сколько усилий требовалось приложить, чтобы осуществить новый сверхгигантский проект — организацию межпланетной телерадиокорпорации глухих и слепых.

За несколько часов до Нового года пахнуло не предстоящим торжеством, к чему Сильвин привык с детства, не елкой, не салатами и мандаринами, а лишь вечно сырым половичком из прихожей. В квартире Германа было сумрачно, пусто и тихо, только журчал, благодаря неисправному сливному бочку, настырный ручеек в туалете. Сильвин было решил, что ему придется праздновать в одиночестве, лежать в своей черной комнате на про-давленном диване и гипнотизировать глазом и пустой глазницей потолок — и, возможно, это даже к лучшему — он сможет выступить перед нацией с поздравительной речью, а потом принять участие в карнавальном шествии, но вдруг в квартиру ворвалась хлесткая коньячная волна: явился слегка раздраженный диктатор Герман с лихой компанией соратников. С ними были и безмерно надушенные девушки; драгоценные ароматы — фруктовые, цветочные, солнечно-небесно-морские, переливающиеся всеми оттенками чувственной радуги — тугими струями просочились в комнату и повисли эфирным облаком, бесцеремонно отгородив Сильвина от потолка. Далее он различил в какофонии возбужденных голосов капризное щебетание Мармеладки, и его поры мгновенно выделили испарину, теперь он не пропускал ни единого слова…

Видимо, они принесли кушанья с собой, через десять минут в комнате Германа был накрыт стол, все уселись и сразу наполнили сосуды. И Сильвин услышал:

Мармеладка. Герман, золотце, разве ты не пригласишь своего родственника?

Герман. Ему не положено сидеть за одним столом с настоящими мужчинами. Андестенд? А потом, с его дремучей рожей, он нам весь аппетит испортит.

Мармеладка. Странно, неужели в этот день вы оставите несчастного инвалида без внимания? Разве он виноват, что так все получилось?

Герман. Это не твоего ума дело, дура узкоглазая. Скажи спасибо, что тебя взяли.

Мармеладка. Тогда можно я хотя бы отнесу ему что-нибудь поесть?

Герман. Валяй, только ветчину не трогай — обойдется. Впрочем, я сегодня добрый — тащите его сюда.

Через минуту упирающегося Сильвина приволокли за стол и посадили рядом с Мармеладкой, напротив хозяина квартиры. В комнате прыгал вприсядку телевизор, дорогая водка низвергалась Ниагарским водопадом, в окно заглядывали озорные вспышки петард. Коптили сувенирные свечи, еловые ветки в вазе распространяли над столом дивное благоухание зимнего леса, оттеснив в углы приторный дурман дорогих духов. Сильвина от волнения била дрожь, он дико стеснялся, хотя и почувствовал сумасшедший всепоглощающий голод. Рот мгновенно наполнился едкой слюной, ее было так много, что он едва ей не захлебнулся. На секунду ему показалось, что здесь, за этим столом находится центр праздничного мира.

Герман выпил, рыгнул, будто квакнул, водрузил на свой тяжелый подбородок белую бороду на резинке и принялся раздавать подарки из приготовленного пакета: мужчинам — кошельки и пьезозажигалки, девушкам — духи и эффектные цацки. Мужчины сразу принялись щелкать зажигалками, а девушки раскупорили флаконы. Герману каждый также что-нибудь дарил. Никто не обратил внимания на то, что Сильвин остался без гостинца, хотя он в этом и не нуждался: ему было более чем достаточно того, что его пригласили, что он не лежит сейчас в темноте, одинокий и голодный, а находится среди полноценных людей, в центре праздничных событий. Он ощущал себя одним из цветных огоньков праздничного фейерверка.

Мармеладка все время подкладывала ему в тарелку и как бы случайно задевала его под столом коленкой, отчего Сильвин слегка подпрыгивал.

Неожиданно Герман вынул из пакета еще одну зажигалку и со словами: Ах, да, совсем забыл! — вручил ее Сильвину.

Сильвин. Это мне?

Мармеладка. Золотце, он же не курит!

Герман. Ничего, дают — бери, бьют — беги. Дареному коню в зубы не смотрят. У меня все равно больше ничего не осталось.

Сильвин принял подарок и едва сдержал слезы умиления — вот уже лет десять ему никто ничего не дарил, кроме оскорблений и подзатыльников. Зажигалка была тяжелая, блестящая. Он попытался высечь пламя, но у него не получилось.

Мармеладка. Дай я помогу.

Герман. Не надо, тля! Это его подарок. Пусть сам.

Наконец Сильвин справился, механизм сработал, и тут зажигалка, вместо того, чтобы извлечь огонь, злобно укусила руку Сильвина сильным разрядом тока. Он взвизгнул, невольно отбросил зажигалку. Мужчины безудержно заржали.

Мармеладка. Очень смешно. Как дети, в самом деле! Милый, тебе больно?

Герман. Виноват, это была маленькая китайская шутка. Вот настоящий подарок…

Он сунул руку во внутренний карман кожанки, извлек бумажный пакетик с символикой известной аптечной сети и протянул Сильвину, который с опаской принял его. В упаковке были новые очки, совсем обычные, с коричневыми пластмассовыми дужками, а одно стеклышко было предусмотрительно заклеено пластырем.

Герман. Это чтобы твои овцы не разбежались, когда ты их будешь пасти в Долине. Надевай, не бойся!

Мармеладка захлопала в ладоши. Сильвин не мог поверить своему счастью. Он расправил дужки, надел было очки, но вдруг с воплем сорвал их с носа. Мармеладка метнула гневную искру в сторону Германа.

Герман. В чем дело, боец? Здесь нет подвоха — это действительно очки! Ты чего, родственничек, совсем креза-нулся? Так всех гостей распугаешь. Или не те диоптрии? Но ты же сам сказал, вот у меня и бумажка сохранилась.

Сильвин. Нет, все нормально. Герман. Так в чем же дело? Сильвин. Наверное, с непривычки.

Сильвин вновь водрузил очки и теперь остался в них, но почему-то все время отворачивался, жмурил глаз и гримасничал. Впрочем, Герман с усмешкой отмахнулся и покрутил пальцем у виска, показывая всем, что не стоит обращать внимания на идиота. Про Сильвина тут же забыли: до полуночи оставалось всего несколько минут — ровно столько, сколько надо, чтобы открыть шампанское и наполнить бокалы, а вернее, обычные граненые стаканы.

Сильвин на этот раз сумел скрыть свои чувства, хотя сердце его от ужаса едва не выскочило из груди. Теперь он смотрел в тарелку, боясь поднять голову, и с содроганием вспоминал то, что увидел секунду назад. А секунду назад, только глянув единственным глазом сквозь оптическое стекло, он сразу столкнулся с глазами друга и партнера Германа, которого уважительно величали Капитаном, видимо, за то, что тот носил капитанскую фуражку. Он даже сейчас, за столом был в ней и душно посматривал из-под черного лакового козырька на женскую половину застолья.

Капитан действительно был похож на капитана корабля: крупный, солидный, с обветренным лицом, с представительным мясистым носом и стойким взглядом — мужчина преот-менной выдержки, настоящий морской волк, вот уже лет пятьдесят бороздящий моря и океаны этой жизни. От него всегда исходила этакая захлестывающая волна презрения к любым опасностям, казалось, он не только ничего не боится, но и наоборот, всем сердцем желает риска, ибо, когда мы побеждаем без опасности, мы торжествуем победу без славы, а он определенно нуждался в лаврах отважного корсара. Герман уважал Капитана, почитал за равного и делегировал ему самые отчаянные задачи, например, на днях поручил отбиться от налоговиков, оккупировавших автосервис. Капитан, недолго думая, собрал лихую команду, перебросил мостки и бросился на абордаж. Вскоре чиновники трусливо бежали, забрав с собой все свои претензии, правда, успели распотрошить кассу предприятия.

Запись 10

Так вот, при помощи новых, очков Сильвин внезапно увидел в воспаленных, глазах Капитана всю его душу — неожиданно мелкую, мечущуюся, лживую, существующую лишь скучными инстинктами. Он, несмотря на всю волнующую романтичность облика, на самом деле был соткан не из морских узлов и громовых штормов, а исключительно из белковой органики, и состоял отнюдь не из цельного куска кремня, а из пустот, забитых окаменевшим шлаком испражнений. Он жаждал вовсе не ветра в паруса, а физиологических излишеств в тихой гавани, не соленых брызг в лицо, а узколобой купеческой наживы в городской лавке. Он был проспиртованным сатиром, ничтожным рабом живота, пресыщенной плоти и кошелька, он был взвесью на дне бутылки с прокисшим пивом, накипью в кастрюле, аллергической пыльцой и больше ничем. В нем не нашлось и наперстка заявленной отваги, его героический типаж являлся не более чем иллюзией, гениальным жульничеством. Впрочем, он не был и авантюристом, даже не вел двойной бухгалтерии — ничего не предпринимал, чтобы обманывать, просто природа наделила его импозантной фактурой и мужественной внешностью, и люди легко обманывались, воображая жаркий огонь там, где лишь слабо тлел ущербный уголек.

Отведав душу Капитана, Сильвин прочитал в его глазах и всю его прошлую жизнь, до последней капли, во всех ее мыслимых подробностях, отчего едва не потерял сознание, а потом увидел и его ближайшее будущее: владелец доблестной фуражки погибал от вероломной пули, выпущенной ему в голову из непроницаемой темноты. Вот почему Сильвин подскочил на стуле.

Все было примерно так же, как тогда, когда он заглянул в глаза Германа, но теперь, благодаря очкам, несоизмеримо явственнее и подробнее. Самое важное — Сильвин на этот раз чувствовал себя не жалким вуайеристом, подглядывающим в замочную скважину, а полноценным интерактивным зрителем, потому что при желании мог окунуться в любой временной отрезок жизни Капитана, взять любой эпизод, рассмотреть его во всех деталях и с любой точки зрения, и не только услышать какой-либо разговор, но и вникнуть, кто и что на самом деле думал, пока говорил. Это было потрясающе.

Сильвин узнал о чем в данный момент, чокаясь с Германом, размышляет Капитан, поскольку это лежало на поверхности и сразу бросалось в глаза. А думал Капитан о том (отбрасывая мысли о мудреном сексе), как много он заработал на афере с автосервисом, поскольку так называемые налоговики были им же и подосланы, и сколько еще предстоит заработать, в особенности тогда, когда автосервис будет всецело принадлежать ему. Что же касается своего приятеля и партнера по бизнесу — Германа, то, несмотря на то, что они знают друг друга много лет, служили в одной части, вместе выпили цистерны горькой, этот тупой солдафон с манией величия, склонный миндальничать со всякими дегенератами, вроде этого одноглазого ублюдка, совсем ему не друг и не заслужил к себе другого отношения. Не говоря уже о том, что все равно рано или поздно Германа закатают в асфальт столичные — а они об этом, ох, как давно мечтают. Слава богу, что он, Капитан, успел вовремя подстраховаться: засвидетельствовал столичным свое глубочайшее почтение и сообщил о Германе и его бизнесе все, что их интересовало.

Сильвин сразу подумал о том, что Капитан не может быть таким и не может так думать. Ведь все это нелепо и никак не совпадает с образом щедрого на дружбу, бесстрашного морехода. Не может же человек, в самом деле, читать мысли других людей? Но тут представился случай: Сильвин только что узнал, что Капитан в ближайшем будущем, через минуту-две, когда по телевизору назовут имя победительницы музыкального шоу, неловко развернется к экрану и, зацепив локтем бутылку, опрокинет ее на салат, и часть шампанского пенисто прольется. Он ждал и наконец дождался: диктор объявил имя певицы, Капитан заинтересованно повернулся и задел бутылку. Предвидя событие, Сильвин успел ее подхватить и вернул в вертикальное положение. Все были удивлены до крайности.

Герман. Э, да очки явно пришлись тебе в саму пору!

Капитан. Завидная реакция для одноглазого шизоида!

Мармеладка же взлохматила ангельской ручкой волосы Сильвина, а ее подруга с ехидцей обозвала их любовничками.

Прошел час, пока Сильвин решился вновь поднять взгляд, хотя сделал это случайно, забывшись. На этот раз он скосился на Мармеладку. Сколько он посвятил ей вздохов, мыслей, воображаемых признаний, сколько мук любопытства пережило его сердце. Девушка была беззаботна, распутно смотрела изящным разрезом азиатских глаз, и в черных ее зрачках исполняли танец живота отражающиеся свечные огоньки. Она была точно такой, какой Сильвин себе ее представлял — молодой фантастической самочкой со вскормленными формами, с гладкой позолоченной кожей, однако то, что он увидел внутри нее, заставило его выронить вилку. Мармеладка была мыслями не здесь, а далеко-далеко, за тысячи километров, в пронизывающей степи. Сначала она девчонкой в тюбетейке с двумя черными косичками бежала от злой собаки в сторону хлопкового поля, потом ее катал верхом на запряженном ослике смуглый парень. Он же тискал ее в яблоневом саду, недалеко от кишлака, а затем она пела на незнакомом корявом языке грустную колыбельную у кроватки младенца — ветер ей заунывно подвывал, а в углу неопределенно качала головой столетняя бабка.

Сильвин униженно извинился, поднял вилку и снова вожделенно впился в глаза Мармеладки. Несмотря на неполные восемнадцать, она уже прожила большую нелегкую жизнь и испытала многое: ее и били, и насиловали, и обманывали много раз, продавали и перепродавали. За ее короткую жизнь ее мучили десятки мужчин, и она им покорно отдавалась, выполняя все их требования, какими бы абсурдными они ни были. Она уже полтора года безвылазно жила в Сильфоне и никак не могла вырваться домой.

Сильвин чувствовал себя вампиром, он жадными глотками высасывал из Мармеладки всю ее горькую сущность, а напившись, заставил себя прерваться и в изнеможении отвалился на спинку стула, ощущая свинцовую тяжесть в затылке. А он-то думал, что несчастней его не может быть на свете людей. Больше всего в Мармеладке поразила даже не степень, до какой могут опускаться такие прелестные смуглые девочки из-за денег, а то, что к сегодняшнему времени воля ее отнюдь не закалилась в боях, а, наоборот, оказалась окончательно сломленной. У нее появилась привычка к бесправности и постоянному унижению, даже некое мазохистское удовольствие от бессилия перед обстоятельствами. Ею правил животный страх перед мужчинами, владеющими ею, которые ни за что ее не отпустят, а если она будет непослушна — церемониться не станут. Она еще тешит себя надеждами, ее сердце и душа часто не здесь, а там, на унылой родине, но она уже никогда не вернется в свою степную страну — Сильвин это понял со всей очевидностью — и никогда не увидит сына, ради которого решилась однажды на рисковые странствия.

Новый год безжалостно отправил в оплавленное свечным воском прошлое все события последних дней. В Сильфоне назревало будущее, которое одним сулило богатство и успех, другим не гарантировало даже жизни. Стены колыхались, будто шелковые занавеси, по ним карабкались вверх словоохотливые красные пауки, на подоконнике нахально расположилась желеобразная медуза, а под ней кисельная лужа. Телевизор устало вытер вспотевший лоб, махнул со стола стакан водки, встрепенулся и продолжил безбрежный ночной концерт. Распаренные лица собравшихся вдруг воспарили к потолку и, скаля белые зубы, устроили хоровод вокруг постанывающего Сильвина.

Нетрезвый Капитан грузно вылез из-за стола, пьяно облапил Мармеладку и уволок на кухню. Она и не думала сопротивляться.

Сильвин положил себе в тарелку немного салата и взял один мандарин — все, на что он осмелился со своим беззубым ртом. Немного поев, он вновь не выдержал и, глянув теперь на Германа, услышал знакомые мотивы, те самые, которые однажды уже звучали. Сейчас они были оглушительно резкими, почти торжественными в своей абсолютности. Герман, как, впрочем, Сильвин всегда и предполагал, по своей сути был безусловным Злом, хотя у него и проглядывался чудом выживший в многолетней бойне источник человеческой теплоты. Впрочем, находился он так глубоко, под таким толстым слоем всевозможных пороков, ожесточения и печальных воспоминаний о бесполезной жизни, что лишь немногие его лучи пробивались наружу, холодные, потускневшие, лишенные всякого духовного смысла. Они не грели и не освещали — добро было чуждо этому большому человеку, Сильвин не зря всегда его боялся, не зря писался, только заслышав его шаги. Впрочем, Герман не был так силен и умен, как хотел казаться, — он был совершенно средних способностей. Подобно Капитану, он старательно играл свою роль зубастого вожака, способного управлять большой голодной стаей и, создавая сложный противоречивый типаж, часто так заигрывался, что сам верил в него.

В данную минуту Герман был счастлив и думал о том, как ловко скрыл от своих друзей часть доходов с продажи девочек. Но его радость все же подтачивали два обстоятельства: внезапно ставшее очевидным лидерство Капитана, который, если так дальше пойдет, может перехватить инициативу, и недовольство столичных, которые вот уже несколько раз серьезно предупреждали Германа, чтобы он не вставал на их пути.

Герман. Что ты на меня смотришь, будто первый раз видишь?

Сильвин. Прости, я просто задумался.

Сильвину было уже нехорошо, ему показалось что вместо крови по его жилам разливаются реки вонючей жижи. Сознание едва теплилось, сердце грохотало под лопаткой. Он сорвал с лица очки и неловкой рукой убрал их в аптечный пакетик. В голове что-то гремело, лязгало, будто проворачивался большой ржавый механизм. Он был переполнен впечатлениями, они рвались наружу, а в глазах мелькали обрывки увиденного. Съеденный салат встал в горле. Сильвин схватился за голову, истошно закричал, захрипел, и его вывернуло в тарелки…

Запись 11

Две недели спустя я, то есть Сильвин, первый раз выполз на улицу.

В подъезде он ткнулся в семейную пару средних лет. Женщина ахнула и спряталась за спину опешившего мужа. Оба прижались к стене, пропуская ужасную фигуру. Сильвин этого ожидал, он не сомневался, что его новое уродство будет шокировать людей, и лишь глянул на соседей по подъезду слезливым глазом сквозь очки, сопроводив взгляд кривой беззубой улыбкой. Он уловил непрерывную энергетическую связь, существующую между двумя напуганными людьми, тончайшие сверхпрочные серебряные нити, образующие между ними как бы единое духовное пространство, наполненное благодатью. Они, эти самые обыкновенные мужчина и женщина, вот уже много лет были удивительно счастливы, потому что искренне любили друг друга. Даже их семейное горе — невозможность иметь общих детей — было не в силах нарушить их редкую связь, этот неутомимый психический обмен сроднившихся, почти сросшихся душ.

Сильвин вышел на проспект и, подволакивая ногу, побрел вдоль дороги, стараясь не привлекать внимания. В течение всего одной минуты он напугал своим видом не менее десятка людей. Они останавливались, оглядывались, не скрывая недоумения, некоторые прятали глаза или неловко отворачивались. В конце концов ему захотелось накрыться с головы до пят какой-нибудь паранджой, чтобы скрыть от встречных глаз свою безобразную физию и искалеченное тело.

Раньше было здорово. Он был маленьким, серым, незаметным ублюдком. Люди игнорировали его, не желая замечать, они смотрели сквозь него, будто он в шапке-невидимке. Это его всецело устраивало — он мог, будто опытный лазутчик, беспрепятственно шмыгать где угодно, всегда оставаясь незамеченным. Но сегодняшнее положение вещей просто невыносимо: теперь он всегда на виду, словно бронзовый ангел на шпиле здания мэрии или герой театральной пьесы, эпа-тажно выскочивший на авансцену. Теперь он никогда не сможет жить как прежде. Прощайте, инкогнито и славная безликость, теперь он — самая выдающаяся убогость в Силь-фоне, на которую будут пялиться, как на уродца в кунсткамере.

Впрочем, появилось и еще одно обстоятельство, которое кардинально все меняло, к которому Сильвин никак не мог привыкнуть, но воспринимал уже не с отвращением, но с болезненным любопытством. Это была его новая способность видеть сущность людей, их прошлое, настоящее и будущее, их добродетели и пороки, их мысли и желания. Уже достаточно изучив Германа и его друзей — всех тех, с кем ежедневно сталкивался в квартире, Сильвин было заскучал, но сейчас, выйдя на улицу, он увидел столько человеческого материала, столько комедий и трагедий, столько многосерийных фильмов с большим количеством действующих лиц и событий, что смотреть не пересмотреть. К тому же, разочаровавшись в людях, полагая, что все они состоят из помоев, как Герман или Капитан, Сильвин, выйдя из квартиры, столкнулся с чистыми на удивление душами — открытыми, добрыми, любящими. И это был хороший сигнал, который мгновенно приободрил, обострил все его чувства.

Сейчас в глазах прохожих Сильвин читал и страх, и жалость, и равнодушие и презрение к себе — все они, без исключения, испытывали гадливость. Но на это ему было плевать. Десятки глаз мелькали перед ним, и за каждой парой глаз стояла чья-то судьба — удачная или не очень, жаль только не было времени как следует все рассмотреть. Несколько раз Сильвин становился свидетелем откровенных любовных фрагментов, они активизировали ощущения, о которых он и подумать не смел, по крайней мере, до близости с Мармеладкой. Потом еще два раза он столкнулся со страстной любовью. Не вдумчивым и тихим обожанием, как тогда в подъезде, а именно страстью, когда душа человека заполняется мощным сладостным чувством, вытесняя все несоизмеримо более важное. Любовь ему понравилась, это было светлое теплое чувство. А еще он увидел несколько невероятно отвратительных сцен, случившихся в жизни разных прохожих.

Сильвин почувствовал скрежет в голове, его начало подташнивать, он испугался и повернул домой. Ему, видимо, не следует без крайней надобности заглядывать в глаза людей — это интересно, но опасно. Теперь он шел, не поднимая головы, и размышлял о происходящем.

То, что он сумасшедший, Сильвин и раньше догадывался — еще в детстве он сильно отличался от всех детей. А если так, то все, что он видит, может быть просто плодом фантазии, галлюцинацией. Но пример с бутылкой во время празднования Нового года, да и несколько других примеров (а Сильвин еще пару раз экспериментировал) доказывали, что не все так просто: ему видится абсолютно реальная информация. Например, недавно Мармеладка вспоминала о своем детстве, рассказывала о доме, о том, как попала в Сильфон, а Сильвин это все давно уже знал. Следовательно, или после того избиения он окончательно съехал с круга и ему все мерещится, даже то, что он сейчас идет по дороге, или… или все это происходит на самом деле. И он склонен всерьез рассматривать второе — уж слишком все натурально, подробно. Да и не такой уж он сумасшедший, как принято считать, скорее, просто немного странноватый, он же, как никак, странник. Тогда что же произошло? Почему он вдруг стал видеть людей насквозь? Ничего подобного он за собой раньше не замечал. Ведь это больше, чем волшебство, а волшебства вроде бы нет! И еще вопрос: чудесный ли это дар или смертельная болезнь? Может быть, после кулаков Германа у него появилась какая-нибудь опухоль мозга?

Запись 12

Сколько-то времени спустя у Германа случилось отличное настроение. Сильвин это сразу определил, как только хозяин квартиры ближе к вечеру ввалился в прихожую, нагруженный пухлыми пакетами с символикой продуктового гипермаркета. Через пять минут Герман заглянул в покои Сильвина, дружелюбно подмигнул и, заполнив комнату в два выдоха свежим винным градусом, предложил ему немедленно зайти на кухню: одна нога здесь, другая там. Сильвин вынужден был прервать экстренное совещание, посвященное деятельности Телерадиокорпорациидля Глу-хих и Слепых, сокращенно ТГС, где был председательствующим и главным докладчиком, оторвал взгляд от потолка и поднялся с кровати. Он покрутился перед зеркалом, найдя себя совсем даже ничего, если, конечно, относиться к жизни с неутомимым оптимизмом, и вскоре постучался в дверь, ведущую на кухню: разрешите войти?

То, что Сильвин увидел, заставило его разинуть рот. На кухонном столе вздымалась гора готовых к употреблению всевозможных деликатесов, но главное, он заметил вместительную тарелку, наполненную рахат-лукумом. Вскользь можно было насчитать по меньшей мере пять разновидностей этого восточного лакомства.

Герман. Садись. Я знаю, что ты это любишь, брателло. Лопай, не стесняйся.

Сильвин. Невероятно. Премного благодарен.

Сильвин присел на краешек табуретки, облизал взглядом все, что было перед ним, взволнованно помедлил, не зная, с чего начать, наконец, выбрал кусочек рахат-лукума с кокосовой стружкой и стеснительно положил его в рот. Он стал медленно жевать, чувствуя, как зубы знакомо застревают в тугой пластилиновой мякоти. Герман торжественно наблюдал за ним, одновременно приканчивая с помощью сочного ломтя белого хлеба только что вскрытую баночку умопомрачительно дорогой черной икры.

Герман. Ну как? Сильвин. Немыслимо.

Странно, но Сильвин, несмотря на чувство голода и необыкновенную любовь к рахат-лукуму, не испытывал ничего, кроме легкого головокружения. Попадись ему эта тарелка всего пару месяцев назад, он захлебнулся бы слюной, набил рот этим волшебным желе так, что едва ли сумел разжать челюсти; расправился с любым количеством лакомства за несколько минут, позабыв о приличиях. Но теперь все по-другому: он совершенно не хотел есть и, если бы смог, отказался бы от этого угощения, предпочтя ему сдобную булку с тонким слоем сливочного масла.

В горле появились рвотные спазмы. Сильвин давился сладостями, но теперь едва скрывал, что испытывает к ним отвращение, и удивлялся столь необычным переменам, пока не вспомнил печальную историю в кафе, которая натолкнула его на мысль о самоубийстве, жуткие события, которые затем последовали. Так вот в чем дело! Тем ужасным поступком Доберман и его друзья полностью отбили у него охоту вожделеть этот запах и этот вкус. Теперь его обоняние, его вкусовые бугорки на языке всегда будут ассоциировать — рахат-лукум с унижением, с мыслями о смерти, с жестокими издевательствами. Сильвин отодвинул тарелку и отвернулся.

Герман. В чем дело, тля?

Сильвин. Не могу.

Герман. Ох-ссы-ха-ха! Ну ты и подонок! Я старался, в очередях стоял, деньги тратил, а ты морду воротишь, гаденыш!

Сильвин. Прости меня, Герман. Я виноват, но ничего не могу с собой поделать. Просто я вспомнил…

Сильвину стало очень стыдно, и он, не разжевывая, проглотил весь приторный ком лукума, который накопился за щекой, и расплакался навзрыд.

Герман действительно старался, это виднелось внутри его глаз, застланных хмельной осоловелостью. Сегодня он был особенно благодушен и щедр, и поэтому решил сделать приятное своему квартиранту, забыв обиду за испорченный новогодний стол.

Дело в том, что Герман в последние дни заработал на проституции, торговле поддельными спиртными напитками и ремонте автомобилей столько денег, сколько и представить не мог, а дело все ширилось и ширилось, словно резиновое, поражая масштабами. К примеру, только за последнюю неделю под его крыло перешли сразу четыре притона, ранее работавшие со столичными, а это почти двадцать девушек со всеми своими клиентами, минимум двести пятьдесят с юбки в день, не считая эксклюзивного обслуживания политиков и прочих богатых извращенцев, всевозможных банкетов и выездных пикников. Герман пока не знал, что делать с этими деньгами, ведь он был богат всего ничего, каких-нибудь полгода, поэтому радости его не было предела и под горячую руку его щедрости мог попасть любой. Вчера он заказал себе Мерседес с усиленной подвеской, сегодня подумывал о том, чтобы купить роскошную квартиру в центре Сильфона, завтра — и Сильвин это ясно видел — ему придет в голову выкупить знаменитые местные бани, которые впоследствии он переоборудует в частные кабинеты для интимных свиданий. Конечно, Герман до сих пор часто подумывал о том, как бы поскорее избавиться от Сильвина, который давно ему и его друзьям был в тягость и которого он уже ненавидел и давно бы с ним расправился, если б не обещание Сильвина уехать в Долину пасти овец. Но сегодня лишь слепое счастье заполняло его, по крайней мере до тех пор, пока Сильвин не отказался от столь любимого

Герман заметно почернел, взвел свой внутренний курок, занеся руку, чтобы ударить Сильвина, но неожиданно поставил себя на предохранитель, пододвинул баночку с остатками черной икры и отломил ломоть еще теплого хлеба: ешь.

Сильвин понемногу успокоился; осмелев, водрузил на хлеб несколько икринок и жадно проглотил. Потом съел окорок, достаточно мягкий для того, чтобы с ним справиться даже при наличии всего нескольких зубов, и пил предложенный предупредительным хозяином дико вкусный китайский чай. Наевшись, Сильвин почувствовал такую благодарность, такую необычайную теплоту к Герману, что вновь заплакал.

Герман. Опять? Что не так на этот раз?

Сильвин. Я плачу из-за великой любви к тебе.

Герман. Хм, как ты посмел мне сказать такое, заморыш? Ты же знаешь, что я не по этой части, тля! Опять хочешь нарваться на неприятности? Или специально меня провоцируешь, чтобы я разозлился и засунул тебе в задницу канделябр? Что, понравилось тогда?

Сильвин. Нет, ты не понял меня, хотя от тебя я готов принять любые истязания. Я говорю не о той похотливой любви, которую испытывают друг к другу молодые и красивые, я говорю о любви высокой и чистой, которую испытывает мать к дитяти, товарищ к товарищу, патриот к Родине, Бог к человеку, а человек к Богу. Вот такая талассотерапия! Ты, Герман, самый добрый человек на свете, ты мой лучший и единственный друг, поэтому я люблю тебя. И не ругай меня за мои слезы, слава Богу, их вдвое меньше, потому что у меня теперь всего один глаз. Я тоскую из-за того, что мне будет очень жаль с тобой расставаться. Пожалуй, я буду помнить о тебе весь остаток своей жизни.

Герман. Ясно. Приятно, конечно… Но… но ведь все это какая-то клоунада, белиберда! Ты объясняешься в любви человеку, который был с тобой так жесток, как не были жестоки инквизиторы к своим обвиняемым. Я подверг тебя ужасным пыткам, сделал тебя на всю жизнь инвалидом, уродом, посмешищем, разве такое можно простить, забыть? Как можно боготворить человека, который причинил тебе столько зла? А? Ох-ссы-ха-ха! Не верю! Здесь два, черт побери, варианта: или ты абсолютный олигофрен, во что сложно поверить, судя по твоему превосходному слогу, которым ты изъясняешься в своей чертовой тетради, или ты пытаешься ввести меня в заблуждение во имя каких-то своих корыстных целей. Если это так, то учти: живьем закатаю в асфальт, и будешь ты не живым человеком, а частью автострады, по которой будут проноситься машины. Может, хоть тогда послужишь людям во благо. А я и глазом не моргну, мне это раз плюнуть.

Сильвин. Все это не совсем так. Ты действительно сделал меня тем, кого я сейчас собою представляю. Я теперь самое жалкое существо на свете, которому даже бродячая собака лапы не подаст. Но этим вроде бы жестоким поступком ты, прежде всего, спас меня от смерти, так что не винить тебя я должен, а, наоборот, благодарить. У тебя не было другого выхода, правда? Если бы ты меня тогда со своими друзьями не избил, я все равно пошел бы и повесился, или отравился, или выбросился из окна. Да и кем я был до этого? Какая разница? И если бы всего этого не произошло, разве ты простил бы мне долги, заботился бы обо мне, как сейчас? А ведь обо мне с детства никто так не заботился, не покупал — рахат-лукума, не кормил черной икрой. Я люблю тебя, Герман, и можешь меня наказать за эти слова, только я все равно от них не откажусь!

Сильвин упал перед Германом на колени и впился губами в его пропахшую сигаретами руку. Тот брезгливо отдернул ее, схватил Сильвина за воротник пижамы и грубо вернул на положенное место. И все же было заметно, что Герман доволен и совсем не сердится. Видимо, слова Сильвина попали в самую точку: ему понравилась такая неожиданная интерпретация происшедших событий.

Сильвин с удовольствием слизнул с губ прилипший к ним табачный запах.

Герман. Ладно, бродяга. Люби меня, если тебе так взбрендило. Только не пытайся больше целовать мне руки и никому не говори о своей любви, особенно Капитану. А то на меня и так все косятся: чего я тебя здесь держу.

Сильвин неожиданно для себя улыбнулся наивности Германа и вдруг захотел все ему рассказать — все то, что с трудом скрывал последние дни. Тем более что Герману грозит опасность. Он поправил очки и несколько секунд размышлял, с чего начать. Тем временем в глазах Германа вновь замелькали сладкие мысли о сравнительно легко приобретенном богатстве.

Сильвин. Капитан, между прочим, и сам не чурается однополой любви.

Герман. Чего?

Сильвин. Капитан еще в школе имел опыт однополой любви, потом в армии водил дружбу с солдатами, причем выступал исключительно в роли женщины. А теперь почти ежедневно встречается с юношами за деньги, но только скрывает свои наклонности, пытаясь при любом удобном случае показать, что неравнодушен только к женщинам.

Герман. Ты-то, педрило, откуда знаешь? Капитан — мой друг. Вот за эти слова, тля, ты можешь ответить по полной программе!

Сильвин. Я умею читать мысли человека по его глазам.

Герман. Ох-ссы-ха-ха! Нет, похоже, ты действительно рехнулся. Может быть, тебя устроить в сумасшедший дом? Честное слово, тебе там будет хорошо: четырехразовое питание, таблеточки.

Сильвин. Стоит мне только заглянуть в глаза любого человека, и я могу увидеть в них все-все: его прошлое, настоящее, даже будущее. И еще знаю, о чем он думает и даже о чем он только собирается подумать. Для этого мне достаточно одной фотографии. Вчера я нашел на помойке журнал и увидел, что мужчина, изображенный на обложке, ближайшей ночью сгорит вместе со своей дачей. Так и случилось, я слышал по радио.

Герман. Что же ты его не предупредил?

Сильвин. А кто бы мне поверил?

Герман. И я тебе не верю. Иди лучше в свою комнату, пока я добрый. А то у меня появляется жгучее желание еще разок отрихтовать тебе рыло.

Сильвин. Я могу доказать.

Герман. Как?

Сильвин. Подумай о чем-то.

Герман. Хорошо, гаденыш, только если ты ошибешься, я заставлю тебя выпить стакан чистого спирта. А перед этим его подожгу. Идет?

Сильвин. Согласен. Только не закрывай глаза.

Герман. Ну же, о чем я сейчас подумал?

Сильвин. Ты подумал о том, что тебе жалко переводить на меня спирт.

Герман. Так-так… Ну это слишком просто, ты догадался. Давай еще раз…

Сильвин. Ты подумал: дважды два — восемнадцать, заяц порвал пасть льву, и еще: бум-бум-бум, раз-два-три, ха-ха-ха.

Герман вскочил, схватился за голову, подозрительно посмотрел в окно, плеснул себе полстакана водки и залпом выпил. Он долго что-то бормотал под нос, курил, а потом немного успокоился и попросил Сильвина рассказать ему все по порядку: что произошло, как все получилось? Тот не стал ничего скрывать, и вскоре Герман знал во всех подробностях о невероятных способностях своего квартиранта.

Сильвин. А еще я слышу во много раз лучше, чем любой человек.

Герман. Так значит, ты знаешь все-все. И о том, что мы хотели тебя… тогда… это…

Сильвин. Да. Вы хотели меня убить, а тело закопать в лесу.

Герман. И тогда ты придумал несуществующую тетю в Долине, у которой много овец?

Сильвин. Да.

Герман. Понятно. А ты оказывается хитер, гнида. Ну дела! Фантастика! Так что ты там говорил о Капитане?

Сильвин. Он обманул тебя с автосервисом. Он постоянно тебя обманывает. Он мечтает встать во главе вашего… э-э… предприятия, и для этого хочет устранить тебя при помощи столичных. Он уже много раз с ними встречался, поэтому они в курсе каждого твоего шага и готовятся в ближайшее время тебя, как они выражаются, нейтрализовать. После того, как это произойдет, твое дело перейдет в руки Капитана. Он договорился со столичными, что будет работать под ними и от их имени и отдавать им пятьдесят процентов всех доходов.

Герман. Не может быть!

Сильвин. К сожалению, это так.

Герман. Я не верю тебе, свинья. Он не мог. Мы же с ним друзья, пуд соли вместе съели!

Сильвин. В отличие от тебя Капитан не считает себя твоим другом. Наоборот, он ненавидит тебя за то, что ты главней его, что все подчинено не ему, а тебе, что ты зарабатываешь на порядок больше. Впрочем, он ненавидел тебя и до этого, еще с военного училища, когда миловидная девушка Анжелика — помнишь ее? — такая светленькая, с плачущим выражением лица, из вас двоих предпочла тебя. Она была тебе не нужна: ты насладился ее комсомольскими прелестями, как и всегда — вскользь, поверхностно, так и не познав самых главных ее достоинств, получил свое и сбежал. А ведь Капитан был настроен более чем решительно, собирался сделать ей предложение. С тех пор он только и думает, как бы тебе отомстить.

Герман. Похоже, ты действительно телепат. Невероятно, вот бы мне так!

Сильвин. Мне это совсем ни к чему, я с удовольствием бы избавился от этого дара.

Герман. Брось! Это же счастье. С такими способностями можно весь мир за яйца держать. Знаешь, братишка, я вот тут подумал, если всем этим по уму распорядиться, мы с тобой сможем заработать такую кучу денег, какая нам и не снилась. Хочешь быть богатым?

Сильвин индифферентно пожал плечами.

Запись 13

«БуреВестник», «Кто в доме хозяин?»

…И все-таки, кто нами, гражданами этого города, управляет? Мэр? Депутаты городского законодательного собрания? Или не в меру располневший дядя, что сидит на двадцатом этаже известного всем небоскреба?…

Сантьяго Грин-Грим

Герман разбудил Сильвина в пять утра. Сильвину снился сладкий сон о том, будто он и Мармеладка живут в просторном срубе на берегу озера совершенно одни на десятки километров вокруг и чередуют заботы о незамысловатом совместном хозяйстве со всякими любовными нежностями, которые каждый раз чувствительны и остры, как при первой близости. Сон был прекрасен, и ощущения были непередаваемой силы, вот бы теперь никогда не просыпаться, а вновь и вновь переживать наслаждение, но Герман грубо потряс Сильвина за плечо и потребовал, чтобы тот немедленно вставал: надо срочно поговорить.

Сильвин вышел на кухню, зачумленную табаком, и обнаружил помятых друзей Германа (всех, кроме Капитана), стол, уставленный отпитыми бутылками. Судя по налитым кровью глазам хозяина квартиры, он так и не ложился. Наверное, вот уже несколько часов здесь происходило важное совещание.

Герман потребовал, чтобы Сильвин повторил то, что рассказывал накануне о своих невероятных способностях. Как и давеча, ему никто не поверил, мужчины хохотали, крутили у виска. Но последовавшая демонстрация новых возможностей Сильвина заставила насмешников не только проглотить язык, но и до смерти перепугаться. После этого возбужденный до крайности Герман стал показывать Сильвину фотографии разных людей, заставляя подробно рассказывать о каждом. Услышав что-то интересное, Герман и его друзья, не стесняясь Сильвина, долго обсуждали, как следует поступить.

Сильвина терзали несколько часов и довели его до сильнейших головных болей. Он едва не терял сознание, и только животный страх перед Германом и его разнузданными друзьями заставлял его отвечать на вопросы.

Герман. Ладушки, на сегодня хватит.

Сильвин. Я могу идти?

Герман. Можешь, но помни — теперь ты один из нас.

Сильвин. Я не хочу быть одним из вас. Я хочу быть сам по себе.

Герман. Про это можешь забыть! Сегодня ты слишком многое слышал, чтобы остаться в стороне. Да ты не бойся, тебя никто не тронет. Тем более теперь, когда открылись такие возможности. Наоборот, мы будем беречь тебя пуще зеницы ока, и… и честно делиться с тобой полученными доходами. Вот, возьми для начала…

И Герман раскрыл свой кошелек, покопался в купюрах различного достоинства, и вскоре, с видом небесного благодетеля, протянул Сильвину самую крупную купюру, радостную бумажку, полыхающую всеми цветами радуги.

Сильвин. Что это?

Герман. Это твоя доля. Можешь расходовать по своему усмотрению.

Сильвин. Мне не надо. Я не возьму. Я не заработал.

Сильвин так напугался, будто ему протягивали не деньги, а пистолет, чтобы он принял участие в разбойном налете.

Герман. Чего ты сдрейфил, чудило? Дают — бери, бьют — беги. Я тебе повторяю, тля: ты — один из нас, и с этой минуты мы будем с тобой честно делиться!

Сильвин. Я не хочу быть одним из вас.

Герман. Это почему?

Сильвин. Потому что вы — бандиты.

Герман. Ох-ссы-ха-ха! С чего ты взял, что мы бандиты? Мы что, грабим, насилуем, убиваем? Да, наша деятельность не совсем праведна с точки зрения морали и Министерства налогов. Но ведь мораль придумали лицемеры и импотенты, а налоги — это зарплата тех, кто захватил власть. Чем меньше мы государству отдаем, тем лучше живет народ, тем меньше войн и всякого беспредела…

Это была целая речь, бурная и достаточно убедительная, но что бы Герман ни говорил, ему не удавалось убедить Сильвина, тот по-прежнему был непреклонен.

Сильвин. Прости меня, Герман, но я не возьму этих денег.

Герман. Ну ты и обормот, тля! У тебя же за душой нет ни гроша! Что ты будешь делать, если я тебя выкину на улицу?

Сильвин. Смирюсь и пойду, куда глаза глядят.

Герман. И замерзнешь под забором, или с голоду помрешь, или перо в бок получишь от отморозков.

Сильвин. Я готов принять любые испытания, которые предначертаны мне высшей силой.

Герман обиженно сдвинул брови и убрал деньги в кошелек. Две секунды он был мрачен, но вдруг на его губах заиграла гремучая улыбка: Пожалуй, я знаю, от чего он не сможет отказаться…

В тот же день, ближе к вечеру, в квартире Германа объявилась Мармеладка. Она была шумна и заливчато смеялась, благосклонно реагируя на грубые солдафонские шутки хозяина квартиры. Потом они оказались на кухне и долго шептались, причем так тихо, что Сильвин, как ни напрягал слух, не смог ничего разобрать. Затем Мармеладка просунула в комнату Сильвина свою смоляную головку, демонстрируя невероятно длинные и невероятно пушистые ресницы, и клубнично протянула детским, обильно напомаженным ртом:

Где тут мой благородный принц?

Она двинулась прямо к нему, подошла так близко, что Сильвин в испуге прижался к спинке дивана и натянул на себя одеяло до подбородка, и забралась с ногами к нему. Дурашка, почему ты меня боишься? От нее пахло апельсинами — большими, свежими, с толстой влажной кожурой.

Одеяло отлетело в сторону, ее тонкие пальцы с нарисованными на длинных ногтях розами бесцеремонно засновали по его отвислым плечам и впалой груди. Она приблизила губы и оставила на его лице несколько мокрых апельсиновых поцелуев. Все это было и фантастически приятно и, одновременно, невыносимо. Сильвин так же сильно желал этого, как и боялся. В крайнем беспокойстве, желая выгадать паузу он кое-как отбился от Мармеладки, приподнялся и поправил очки.

Она была насквозь фальшива. Эта фальшь чувствовалась и в ее движениях, и в голосе, струилась из ее приятно лживых голубых глаз. Сильвин поспешил вбуравиться в ее мозг.

Минуту назад на кухне Герман посадил ее на колени и рассказал ей на ухо, едва шевеля губами, о невероятных способностях своего родственника, о которых ранее никто не догадывался. Он предложил ей стать на время любовницей своего жильца, по крайней мере, до тех пор, пока в этом есть надобность, пообещал внушительную сумму и к тому же освобождение от других обязанностей. Она немного поупрямилась и согласилась.

И все же Сильвин рассмотрел внутри ее разума, что девушка воспринимает его совсем не так, как хотела представить Герману ради наживы и послаблений. Что она рада поручению хозяина, что на самом деле она относится к нему, к Сильвину, задушевно, с горькой теплотой, с наивной жалостью, с материнской нежностью, может быть, подсознательно ощущая в нем такого же несчастного, брошенного на произвол судьбы человека, как и она сама. Он был ей одновременно и отвратителен, и близок.

Смутившись от слишком умного и слишком въедливого взгляда Сильвина, Мармеладка часто заморгала, сорвала с его носа очки и заставила его опрокинуться на спину. Она хотела вновь наброситься на него, но он остановил ее неожиданным вопросом.

Сильвин. Тебя прислал Герман?

Мармеладка. Да. Но все не совсем так, милый, как ты думаешь. Можешь мне не верить, но я к тебе очень хорошо отношусь и готова быть с тобой не потому, что меня материально заинтересовали, а потому, что мне этого хочется.

Сильвин. Ты просто меня жалеешь. Вряд ли такая красивая молодая девочка может желать такого мужчину, как я. Да и не мужчина я вовсе…

Мармеладка. Неправда! Ты мужчина, хотя бы потому, что у тебя есть эта штучка. А к твоим изъянам я давно привыкла. Честное слово!

Сильвин был уже без очков и не мог гарантированно определить, насколько она искренна, хотя интуиция подсказывала, что она не врет, а точнее, не сильно врет, хотя и воспринимает его все же не как мужчину, самца, а как ребенка, несмышленого, недееспособного, и говорит с ним так же и ведет себя соответственно.

Мармеладка. Милый, а правда, что после того, как тебя тогда избили, ты стал телепатом?

Сильвин. Да, это так.

Мармеладка. И ты действительно можешь угадывать мысли человека, видеть его прошлое и предсказывать его будущее?

Сильвин. Натурально.

Мармеладка. Тогда угадай, что я сейчас сделаю?

Сильвин. Подай очки… Сейчас ты меня крепко поцелуешь, а потом… Ой!

Мармеладка. Молодец. Только прежде я схожу в ванну. Ты не возражаешь?

Мармеладка приняла душ и выросла перед кроватью Сильвина, без косметики — чистая и первозданная азиатка, завернутая в желтое махровое полотенце с вензелем Г, бесцеремонная, расплескивая задор и смешливость, которыми, словно непоседливый ребенок, была наполнена. Она отбросила полотенце, обнажив нешуточные формы, приготовила пакетик с контрацептивом и легла рядом, прижавшись к нему так тесно, что чуть не проткнула его острыми сосками. Вся она была оранжево-апельсиновая, сочилась апельсиновым соком, и ему захотелось выжать эту фруктовую консистенцию себе на лицо и захлебнуться его животворной полнотой.

Сильвин счастливо всхлипнул. Все было совсем не так, как в прошлый раз. Он теперь ее не боялся и не боялся того, что, возможно, произойдет. Сердце разрывалось от счастливой тоскливости. Ему, втоптанному в грязь страшилищу, давно всеми брошенному изгою, несчастному страннику, в одиночестве бороздившему пустоты вселенной, впервые в жизни предстояла близость с женщиной, близость по-настоящему, как пишут об этом в книгах, и близость не просто с женщиной, а с той, о которой он столько грезил в последнее время, запах которой ему снился и на которой уже виртуально женился, будучи императором придуманной им на потолке цивилизации. Теперь она была рядом, горячая, страстная, вся кофейная от природы, а сейчас, в темноте, — почти черная, она дышала ему в рот, и он ненасытно сглатывал ее дыхание, словно дорогой витаминный коктейль, ее руки заскользили по его телу, щекоча шрамы…

Никогда в жизни он не удостаивался со стороны женщины подобного внимания. Все это так взволновало его, что он, уже не контролируя себя, весь мелко затрясся и лишь в последний момент успел удержать внутри себя газы и тем избежал ужасного конфуза.

Как, можно вожделеть такого, как я? — подумал в последний момент Сильвин, с омерзением представив себя со стороны, одноглазого и беззубого, с рваным ухом, с жалкой горсткой слипшихся волос на недавно проломленном, да и без того кривом черепе. Но через мгновение он уже надкусывал предложенный апельсин, и солнечный сок действительно брызнул ему в рот щедрой струей, и он им упивался, и никак не мог напиться досыта. Чуть позже искусственный апельсиновый аромат Мармеладки стал отступать, рваться на лоскуты, сжигаемый сильнейшими выделениями ее собственного запаха. Сильвина это нисколько не огорчило — он, наконец, почуял драгоценный вкус мармелада, вязкий, изумрудный, сугубо женский, а вскоре кокетливая и слащавая апельсиновая маска была окончательно сорвана, явив внутреннему чувству густое и обжигающее облако мармеладных феромонов.

Запись 14

С тех, пор, как Герман получил на вооружение новые способности Сильвина, все пошло по-другому. Теперь отставной лейтенант знал все и обо всех, знал, кто его друг, а кто враг, кто и что про него думает, и у кого какие ближайшие планы. Благодаря своему жильцу, он собрал на каждого, кто его интересовал — друзей, конкурентов, городских чиновников, постоянных клиентов, скрупулезное досье, заведя специальную записную книжку, и интересовали его отнюдь не добродетели, хотя с этим у всех было туго, а темные стороны. Это была не только информация, почерпнутая из дальних закоулков сознания (мысли, желания, тайные страсти) или из подсознания, где каждый второй оказывался косматым неандертальцем, но и фактический компромат, который в любую секунду можно было пустить в ход. Потому что редкий человек в окружении Германа не совершил за свою жизнь какого-нибудь пусть даже самого невинного проступка, например, не утопил в детстве котенка, а уж изменить жене, предать близких, украсть, совершить какое-нибудь насилие, в конце концов, обмануть государство и налоговые органы — сплошь и рядом. Встречались и убийцы, и заказчики убийств. Герман теперь всецело владел всем этим бесценным материалом, называя его счетом в швейцарском банке, и мог распоряжаться им так, как ему заблагорассудится, например, анонимно сообщить в милицию или обнародовать посредством местной всеядной газетенки. Каждый теперь зависел от него, и не столько от его симпатии, сколько от настроения, а был он человеком, как видно из этих записей, бессодержательным, даже глупым, и при этом несдержанным, импульсивным, тем более что большую часть времени находился в многослойном, как хороший пирог, деревянном опьянении.

Люди из записной книжки Германа продолжали вести свой размеренный, десертный образ жизни: хохлиться в своих кабинетах, баловать любовниц на коралловых побережьях, выбирать в автосалонах перламутровые автомобили, открывать счета в расплодившихся банках, возводить обетованные хоромы за городом, а тем временем над их головами сгущались тучи. Им, несчастным, и в голову не могло прийти, что некий сумасшедший гений, наделенный невиданным даром, внимательно изучает их фотографии, вгрызаясь в глаза — вскрывает, словно консервную банку, их мозги, и по-хозяйски копается в них, выуживая самые подноготные, самые заповедные, самые тщательно скрываемые тайны.

Герман теперь всегда знал, что предпримут его конкуренты в следующую минуту. Стоило только на другом конце города кому-то обмолвиться о нем, как он немедленно об этом узнавал и, если надо, предпринимал решительные меры. Впрочем, Герман не был тонким комбинатором: вместо того, чтобы плести черные заговоры, опутывать врагов липкой паутиной интриг, он чаще поступал прямолинейно и абсурдно. Даже владея самым опасным в мире оружием, он иногда проигрывал, потом злился, напивался, начинал бушевать и, в конце концов, вымещал дурное настроение на Сильвине, обвиняя его в неточности предсказаний или в прямой дезинформации.

Кулаки Германа вновь стали прохаживаться по лицу и телу его жильца, да так, что появлялись новые синяки и лопались старые раны; несколько раз Мармеладка, которая теперь почти прописалась в комнате Сильвина, визгливо бросалась на его защиту и часть ужасных побоев принимала на себя. Один раз Герман разбил Сильвину голову, и тот целую неделю не мог прийти в себя, ничего не видел, заглядывая в глаза людей, и ничего не слышал и не чувствовал. Герман волосы рвал на себе, на коленях перед кроватью Сильвина умолял простить, а когда телепатическое чутье квартиранта постепенно вернулось, поклялся на иконе, что больше не тронет его и пальцем.

Бывало, что предсказания Сильвина не только спасали кошелек Германа и весь его бизнес, но и саму его жизнь. Однажды Сильвин только заглянул в глаза Германа, как сразу испуганно распахнул беззубый рот.

Герман. Что там? Что случилось, тля? Говори же!

Сильвин. Насколько я вижу, сегодня вечером ты отправишься в ресторан.

Герман. Ох-ссы-ха-ха! Вот новость! Что из этого? Я и без тебя это знаю. Меня пригласил Капитан, хочет обсудить покупку ювелирного магазина.

Сильвин. Ты же знаешь, что Капитан тебе не друг, и все его предложения следует воспринимать с превеликой осторожностью.

Герман. Никак ты вздумал меня поучать, недоносок? Если я пообещал больше тебя не бить, то ты уже решил, что можешь говорить мне, что захочешь? А если я отберу у тебя твою узкоглазую мартышку и верну ее в притон, обратно к похотливым подросткам, пьяным бандитам и старым развратникам?

Сильвин. Капитан, как я тебе уже говорил, связан со столичными, и они задумали полный сальпингит. Сегодня в туалетной комнате этого ресторана тебя будут поджидать двое вооруженных мужчин в масках. Я вижу, как они в тебя стреляют, и вижу твой труп на залитом кровью кафеле.

Герман с перепугу прикурил фильтр, и естественно, никуда не пошел, изменив, таким образом, будущее.

С Сильвином Герман проводил не меньше получаса в день, подставлял свои глаза, успокаивался, удостоверившись, что опасность ему не грозит, потом выкладывал фотографии или показывал видео, заставляя во всех деталях рассказывать о сфотографированных или заснятых на камеру людях. Сначала его интересовали ближайшие планы исследуемого человека, а затем его прошлое; выудив что-либо, на его взгляд, ценное, он очень радовался, благодарно трепал Сильвина по щеке и угощал его какой-нибудь вкуснятиной, иногда с руки, словно собачку, правильно выполнившую команду.

Сильвин очень уставал, роясь в мозгах людей. Занимаясь этим, он чувствовал себя отнюдь не сказочным чародеем, как представлялось романтичной и необразованной Мармеладке, а угрюмым патологоанатомом. Тело на прозекторском столе может казаться крепким и выглядеть молодо, но, взломав грудную клетку, вдруг видишь старое, давно пораженное сердце, закопченные легкие, и изумляешься, сколь велика разница между внешними проявлениями, которые напоказ и о которых всегда особо заботятся, и внутренним содержанием, которое узнаешь, только если основательно распотрошишь плоть. Привыкнуть к этому было сложно. Красивый человек с умным душевным взглядом, теплыми располагающими губами, на поверку оказывался обманщиком, грязным интриганом, закоренелым подлецом, воришкой или даже извращенцем, если вообще не потенциальным маньяком-убийцей. Часто носители этих качеств сами не подозревали о своих аномалиях, ибо, как правило, они были надежно сокрыты на дне разума, жили-поживали спокойно до тех пор, пока какое-нибудь весеннее обострение не переворачивало в их голове все вверх дном, и вот тогда-то их помыслами и поступками начинало управлять всплывшее на поверхность зло.

В катакомбах подсознания многие до жути боялись смерти, были ленивы, невежественны, бисексуальны, склонны к психическим расстройствам, а еще завистливы и озлоблены. Тысячи страдали склонностью к садизму, мазохизму или суициду. Девять из десяти от скуки, безысходности, по зову природы или в поисках адреналина изменяли своим женам и мужьям. Высшие помыслы катастрофического большинства сводились к близорукому финансовому благополучию и получению от жизни примитивных удовольствий. Их жизнь была лишена всякого смысла.

Каждый второй мужчина любил порнографию и мечтал изнасиловать красивую женщину, каждый пятый — в извращенной форме, каждый шестой являлся генетическим алкоголиком, каждый восьмой жил на взятки, а каждый пятнадцатый был частью преступного сообщества. Каждая вторая женщина завидовала близкой подруге и откровенно желала ей зла, каждая третья хотя бы один раз в жизни фантазировала о групповом сексе, каждая седьмая повыгоднее себя продавала, под какой бы плотной паранджой не скрывалась истинная ее суть, а каждая десятая время от времени воровала в магазине вещи или продукты.

Пусть эпицентры всех этих чувств и желаний были у людей глубоко в подсознании, под мощными тектоническими пластами и редко выходили на поверхность, но они были. Это для Сильвина являлось таким же фактом, как и пустая глазница на его лице, где когда-то светился болезненным огнем здоровый глаз.

К слову, у взрослых почти не было шансов понравиться Сильвину. После четырнадцати лет от роду любая душа начинала движение от возвышенной красоты, данной каждому Богом при рождении, к дремучим порокам, навязываемым социумом, а к двадцати пяти ее вообще окунали в чан с дерьмом, где со временем она пропитывалась такой вонью, что трупный запах покажется бертолетовым благоуханием, и далее сгнивала заживо. Только дети все, как на подбор, были здоровыми и невинными. Сильвину нравилось быть в их свежих душах, это не требовало никаких усилий и это услаждало, успокаивало. Но Герману дети были ни к чему, он их презирал, поэтому заглядывал Сильвин внутрь детей от случая к случаю, мельком, если включал телевизор или выходил подышать воздухом возле подъезда. Младенцы же вообще были настолько чисты и одухотворенны, такой душевный и сильный космический свет струился из их глаз, что с ними могли сравниться разве что только глаза Божьей Матери на простенькой иконе, которую Герман держал на кухне, на подвесном ящике для посуды…

И еще Сильвин подметил, что бедные и убогие, хотя и были поражены теми же пороками, но грешили, возможно, в силу ограниченных физических и финансовых возможностей, значительно реже, да и масштаб злодеяний здоровых и богатых был совершенно иной. Из этого он вскоре сделал окончательный вывод, что мир был бы значительно чище, если б им действительно управляли странники, как в его выдуманном мире на потолке.

Само по себе сканирование содержимого человеческой головы требовало необычайных физических и психических усилий. Невероятное напряжение иногда приводило Сильвина к потере сознания или сильному расстройству кишечника, бывало, его часами тошнило, выворачивало так, что, казалось, сейчас желудок вывалится изо рта.

Помимо физиологических неприятностей он часто испытывал сильнейшие душевные расстройства, теряя на несколько минут, а иногда часов, рассудок. В общем, он страшно жалел, что обрел этот чудесный, но, одновременно, чудовищный дар, он уже с болезненной жаждой вновь подумывал о самоубийстве, как единственном способе обрести физический, а главное — душевный покой, но при этом прекрасно понимал, что любой на его месте отдал бы все, чтобы обладать лишь малой частью подобных способностей.

А еще теперь рядом с ним почти всегда была Мармеладка — то ли возлюбленная, то ли сиделка, то ли соглядатай Германа, забавная, бедовая, беспокойная, болтливая. Всеми добрыми воспоминаниями о ее прошлой жизни, если выжать их в один сосуд, не наполнить и наперсток, в ее душе осталась одна только боль, давно приобретшая хронический характер. Но при этом она обладала способностью особо не терзаться, радоваться тому, что на данный момент есть — куску хлеба на столе, новой песенке по радио, и ее стойкость и неожиданная мудрость вдохновляли Сильвина, успокаивали, удерживали от грустных мыслей и поступков.

Запись 15

Однажды Герман взял своего штатного провидца на деловую встречу. Он не хотел доводить Сильвина до прямых контактов с внешней средой, с которой сам постоянно находился в вихревом взаимодействии (последнее время Герман тщательно его оберегал, перестал выпускать на улицу, а уходя на работу, запирал входную дверь на специальные замки, так что невозможно было выйти), но на этот раз дело было архиважным, а понять заочно мысли и планы соперника по переговорам не было никакой возможности.

Демонстрировать Сильвина деловым партнерам в роли официального лица было рискованно (он больше годился для буффонадного представления или на роль горемычного попрошайки) и могло легко привести переговоры к срыву. Но туго знающий военное дело Герман разработал скрупулезный план боевых действий с нарочито невнятной атакой, затем ложным отступлением и последующим окружением обманутого противника, и отвел в этом плане Сильвину роль танкового батальона в засаде.

В заброшенном многоквартирном доме, приготовленном под снос, с разломанными межкомнатными перегородками, посреди бытового хлама почившей цивилизации, некогда полной детского смеха и запахов вкусной еды, друзья Германа подвесили связанного и повизгивающего Сильвина на железный крюк, торчавший из потолка, и в клочки порвали на нем и без того ветхую одежду. Герман расчетливо оглядел несчастного, одобрительно схаркнул на замусоренный пол и все же для верности сунул ему в нос и в губы кулак (лицо тут же распухло, кровь из ноздрей затопила губы), а потом сорвал с него остатки штанов, вместе с трусами, обнажив скверную надпись на ягодицах, которую сам и выжег в тот день, когда Сильвин пробовал самостоятельно уйти из жизни. Надо бы освежить, — пробормотал Герман, придирчиво оглядывая оспины сигаретных ожогов, составляющие буквы. Впрочем, и таксойдет. Сильвин теперь имел такой мученический вид, что даже видавшие виды коммандос восхищенно переглянулись.

Герман. Ты все понял, чудо?

Сильвин. Так точно. Если они будут говорить неправду, то есть лгать, я буду громко стонать… Руки затекли!

Герман. Потерпишь. Пора уже отрабатывать хлеб, которым я тебя кормлю.

Сильвин. Но мне больно!

Герман. Разговорчику в строю, тля! Христу тоже было больно, когда к кресту приколачивали.

Сильвину заклеили липкой лентой рот.

Вскоре явились переговорщики. Их было шесть человек — шесть горцев, шесть закоренелых личностей в черных куртках. Они очевидно были не местными и походили на избегавшуюся стаю волков, давно преследующих желанную, но неизменно ускользающую добычу. После горячки погони они тяжело дышали, из открытых пастей валил пар, а с желтых клыков сочилась едкая слюна голода и страсти. Ступали они бесшумно, глядели остро и осторожно, словно прощупывая миноискателем, все их волчьи повадки говорили о том, что они не только знают суровую действительность жизни — они сами и есть эта суровая действительность. Они рассыпались по помещению, как бы окружая, и каждый из них занял выгодную позицию, будто приготовившись к нападению. Вперед гордо ступил вожак — пожилой и тертый, но еще полный жизненного жара человек-волк.

Сильвин вскользь пробежался по глазам незнакомцев. Всякой грязи в их душах творилось много, но их обветренные лица и весь их вид в целом был маскарадом. В сущности, они являли собой отнюдь не разбойников с большой дороги, а просто теневых дельцов — перекупщиков краденого с приисков золота. В Сильфоне они были первый раз и им не терпелось организовать поставки дешевого нелегального товара в ювелирные лавки и магазины города. Впрочем, они имели прочную связь с лихими людьми, да и сами были готовы в любую секунду пустить в ход оружие, которое прятали под прочными черными шкурами.

Все увиденное Сильвин с удовольствием поведал бы Герману, если бы имел такую возможность, но, болтаясь без штанов с заклеенным ртом на крюке, ему только и оставалось, что наблюдать, как Герман, несмотря на внешнее хладнокровие, трусит, как пахучее облако страха, истекая сильными струями из его сердца и живота, сначала обволакивает его с ног до головы, потом тугими потоками расходится в стороны, застилая сомкнутое пространство.

Сильвин впервые лицезрел до такой степени струсившего Германа, и это было для него откровением. Герман — его идол бесстрашия, которому он поклонялся несколько лет, с пониманием и покорностью принимая от него упреки и оплеухи, этот человек-кулак, человек-исполин, поднимающийся над Сильфоном монументом в лучах утренней зари, на его глазах тут же уменьшился до размеров лилипута, стал никем, таким же, как и сам Сильвин, ничтожеством, о которое можно вытереть ноги.

Сильвин даже расстроился, а потом испугался, что не только он, но и проницательные волки это учуют. И действительно, Вожак потянул носом, словно почувствовал волну малодушия, исходящую от Германа, и презрительно подумал: Этих трусливых. неверныхмы свернем в бараний рог! Затем он заметил Сильвина и на этот раз перепугался сам.

Вожак. Что это за чучело?

Герман. Это здешний сторож. Он нас заметил, пришлось с ним немного пообщаться.

Вожак. Зачем вы его пытали?

Герман. Моим мальчикам захотелось немного размяться.

Вожак. Он помешает нашему разговору.

Герман. Вряд ли. Все, что он услышит, ему придется забрать с собой в могилу.

Вожак удовлетворенно кивнул, показывая, что ему тоже не чужда жестокость, но, несмотря на отвагу, которой он был преисполнен, от его пахучей самоуверенности не осталось и следа. Герман же, в свою очередь, пришел в себя, немного успокоился, приобрел прежний расточительно холодный вид, и даже расправил плечи.

Вожак. Я слышал, что вы готовы покупать у нас золото? Сколько вам надо?

Герман. Все, что у вас есть.

Вожак. Ого! У вас много розничных точек?

Герман. У нас ювелирный магазин на Третьем перекрестке.

Вожак. Всего один? Куда же вы денете остальное золото?

Герман. Это не ваша забота. Сегодня у нас один магазин — завтра будет двадцать. Было бы дешевое золото. Сколько вы можете поставлять и сколько за него просите?

Вожак. Мы можем поставлять столько, сколько вам надо, а наша цена — двенадцать за грамм.

Сильвин коротко простонал. Герман поспешил наигранно рассмеяться в глаза Вожаку: Ох-ссы-ха-ха! и его тут же поддержали товарищи. Волки, в свою очередь, злобно нахмурились.

Герман. По этой цене мы сами можем вам продать.

Вожак. Какая же цена вас устроит?

Герман. Нам нужно по восемь.

Вожак. Такой цены на этот товар вообще не существует.

Сильвин повторил сигнал.

Герман. Не уверен, что это так.

Вожак. По крайней мере столичные согласились на нашу цену. А возможностей у них, наверняка, на порядок больше, чем у вас.

Сильвин шевельнулся, издал горлом очередной стон.

Герман. Не думаю, чтобы столичные вообще стали с вами разговаривать. У них есть прямые каналы поставки, а вы для них всего лишь заезжие гастролеры, конкуренты, с которыми расшаркиваться себе дороже.

Вожак зарычал, сжал кулаки, на его загривке вздыбилась шерсть. Его угрюмые провожатые потянули руки к курткам.

Герман. У вас единственный выход — работать с нами, по нашим ценам. Мы не боимся столичных, скорее, наоборот — они нас боятся, как огня…

Послышался протяжный стон. Герман удивленно посмотрел на Сильвина, а тот поспешил извиниться жалостливым взглядом единственного глаза.

Герман. Что касается сбыта, в течение месяца мы откроем десять точек в торговых центрах и на рынках, а к лету — еще несколько больших ювелирных магазинов. Кроме этого, мы уже привезли из Стамбула известного ювелира. Отдали за него столько денег, сколько вам и не снилось. Так что столичным золото ни к чему, им все равно придется перепрофилироваться. Короче, будете работать с нами — в обиду не дадим. Напротив, будете как сыр в масле кататься. Я уж даже не говорю: лучшие номера в гостиницах, рестораны, лучшие сауны и девочки. У нас все под контролем.

Мышцы на скулах Вожака наконец расслабились, взгляд уважительно просветлел, на скрюченных губах появилось подобие улыбки.

Вожак. Но по восемь — это в любом случае невозможно.

Сильвин принялся негромко подвывать.

Герман. Не согласен. Это отличная цена и на этих условиях мы готовы взять всë, хоть тонну. Или вам придется подыскать другой город…

Вожак и Герман разговаривали еще около десяти минут. Изумленный горец, видя, что его проницательный собеседник знает все или почти все, будто читает его мысли, уже опасался обманывать, так что стоны Сильвина вскоре перестали прерывать диалог двух предводителей.

Когда волки, обо всем договорившись, покинули здание, поджав хвосты, Сильвина поспешили отвязать, и он рухнул на пол и в ту же секунду обкакался. Постепенно он пришел в чувство, ему помогли подняться на ноги и кое-как привели в порядок.

Герман. Я готов был тебя убить, засранец, когда ты заскулил невпопад.

Сильвин. Прости, но ты так сильно вра… преувеличивал, что я не удержался.

Герман. На первый раз прощаю. А вообще ты, тля, молодец, мы с тобой далеко пойдем. Сдается мне, столичные могут смело собирать чемоданы и убираться восвояси, в нашем городе им теперь делать нечего. Нынче единственная сила во всей округе — это мы. Правильно я говорю, орлы?

Друзья Германа поддержали лидера одобрительной руганью.

Герман. Ну а теперь в ресторан, будем гулять до утра. Только сначала завезем нашего горемыку домой.

Красная тетрадь

Запись 1

«БуреВестник», «Золотая лихорадка»

Голливуд больше нам не указ. К черту набившие оскомину боевики, с их снятыми под копирку сценариями и утопическими героями, позаимствованными из комиксов! События, разворачивающиеся на улицах нашего города, куда более остросюжетны. Каждый день ограбления, убийства, кровавые разборки. Шесть трупов заезжих старателей, обнаруженных накануне в одном из номеров гостиницы «Атлантида» — это еще один крутой виток любопытнейшего сериала. Лихо закрученная интрига приводит нас на местный рынок золота, где жесткая конкуренция за розничный сбыт ювелирных изделий достигла наивысшей точки…

…По нашим сведениям, погибшие имели деловые и дружеские контакты с молодой, но весьма агрессивной бандитской группировкой, состоящей из бывших офицеров армейских подразделений специального назначения…

Сантьяго Грин-Грим

Весь город впал в молчаливое ошеломление, когда по местному телеканалупоказали трупы шестерых приезжих. Их не били, не пытали, не убивали из пистолетов и автоматов и не распиливали, как обычно, на куски, но все до одного жители Сильфона, благодаря новостям, видели, как в номере лучшей гостиницы города Атлантида заснули навечно на изнеженных диванах с подушечками шесть крепких мужчин, шесть горцев, с обожженными ветром, жарой и холодом лицами. В вещах погибших обнаружили оружие, золотые самородки и немного наркотического порошка.

Журналистских версий было много, потом произвели вскрытие, и над городом зловеще поднялось и угрожающе нависло, притиснув к земле высотки и отбрасывая громадную тень, жуткое слово — ОТРАВЛЕНИЕ. Позже следователям удалось выяснить следующее: когда мужчины ближе к ночи появились в своем номере и, в ожидании заказанного ужина, смотрели в гостиной телевизор, кто-то через вентиляционное отверстие закачал в помещение неизвестного происхождения газ…

Как раз к этому моменту Герман вышел из перманентного запоя, на этот раз посвященного первому заработанному им наличному миллиону, включил телевизор — и его тут же отшвырнуло к стенке и шлепнуло об нее, а на разлинованном морщинами лбу мгновенно выступила роса пота. В отравленных заезжих коммерсантах он узнал тех самых злобных волков, с которыми договорился о поставках дешевого золота, и далее у него не возникло и тени сомнений, что к убийству причастны столичные, которые каким-то непостижимым образом узнали о задуманной сделке. Герман вздыбился, рвал и метал, бил посуду (я спрятался в шкаф), а затем опомнился и поспешил собрать у себя на кухне свою команду, как они теперь себя заносчиво называли, и провел совещание, которое обозвал мозговым штурмом. (Уж не знаю, что эти каучуконосы и бразильянцы под этой фразой подразумевали со своими прямыми, как взгляд похотливого самца на сочную самочку, извилинами).

Черная тетрадь, в которую я до этого извергал семя своей мысли, как сквозь землю провалилась. Сначала я решил, что ее выкрал Герман, чтобы узнать мои думы, ведь в отличие от меня, читающего мысли по глазам, для него это единственный способ проникнуть в мой мозг. Я переживал два дня, от страха стал мучительно заикаться, вспоминал построчно, что написал, где мог проколоться, то есть наговорить лишнего, обидеть своего патрона, и уже приготовился пережить еще более страшные побои, чем те, которые пережил. Но на третий день мне удалось без разрешения скользнуть в мозг Германа через его глаза, и я вдруг с удивлением обнаружил, что он не имеет к пропаже тетради никакого отношения.

Тогда я решил посоветоваться с Мармеладкой, которая продолжала делить со мной ложе, ухаживать за мной и поддерживать казарменный порядок в квартире Германа. Я рассказал ей, как дорог мне этот дневник, что он — таинственная и великолепная галерея моих мыслей, все, что у меня есть, не считая пустой глазницы и нескольких гнилых зубов во рту, и пока говорил, мне стало так себя жалко, что я расплакался навзрыд и залил солеными слезами ее смуглые руки. Отчаянная Мармеладка вдруг оттолкнула меня, бросилась в комнату Германа, заснувшего поверх постели с бутылкой пива в руке, и грубо растолкала его. Где его тетрадь? Герман, не разобравшись, наотмашь врезал Мармеладке открытой ладонью по лицу, но потом очухался, в три затяжки выкурил сигарету и неожиданно крепко задумался.

Вскоре он вырос передо мной с пачкой фотографий в руках и попросил внимательно их рассмотреть. Это были снимки его друзей-соратников, которым он всецело доверял, не считая Капитана. Его Герман опасался и старался лишний раз с ним не общаться, и до сих пор скрывал от него то, что все о нем знает, хотя внешне поддерживал с ним старые дружеские отношения. Капитан продолжал заниматься некоторыми делами Германа, втайне сноситься со столичными и ежедневно ему звонил.

Герман. Вспомни, ты писал в этой тетради что-нибудь о своих способностях?

Сильвин. Способностях? Да.

Герман. Тля! Я так и знал, что ты меня подставишь. Кто-то выкрал твою тетрадь и теперь наверняка знает все наши тайны.

Сильвин. Не может быть!

Герман. Я тебе говорю! Кто-то нас предал. Тот, кто был тогда в заброшенном доме, когда мы договаривались о золоте. Тот, кто часто бывает здесь и сумел прикарманить твой паршивый дневник.

Сильвин. Я писал в нем о той встрече…

Герман. Ах, ты и это успел! Ну, так вот, знай, из-за тебя, ублюдок, погибли шесть человек.

Сильвин. Моей вины в этом нет.

Герман. Не будем спорить. Сейчас это не имеет никакого значения. Мне плевать на этих уродов, я достану золото другим способом, дело не в этом. Главное — выяснить, кто ведет двойную игру, иначе нам не прожить и нескольких дней.

Сильвин. Я уже тебе неоднократно говорил, что тебя предает Капитан.

Герман. Я это знаю. Но он не появлялся у меня дома уже две недели. Значит, не он прикарманил тетрадь. Вопрос: кто? А? Посмотри внимательно на эти фотки.

Я углубился в изучение лиц.

Жизнь часто преподносит нам подобные сюрпризы. Не жди беды от врагов, ее источник обычно значительно ближе, в стане друзей. Не жди предательства от того, кто похож на павиана, кому ты посвящаешь лучшие свои пасквили и кто сам явно не испытывает желания менять тебе подгузники. Ибо будущего или состоявшегося изменщика вычислить нетрудно, как правило, это тот, кто ближе всех, кому ты с особой страстью покровительствовал, кому передал свои знания, с кем делился последним, кому всецело доверился и ради кого был готов на любые испытания. Впрочем, если хочешь взрастить плоды по-настоящему преданной дружбы, не путай дикое поле с луна-парком, густо распыляй вокруг себя пестициды, уничтожая на корню всякий пижонский сорняк, а лучше — останься совсем один, потому что все наши беды проистекают от невозможности быть одинокими.

Герман уже пережил шок с Капитаном, но его клюквенной доверчивости не было предела. Вот и сейчас, быстро пролистав фотографии, которые ткнул мне в нос мой ночной кошмар и мои отбитые гениталии, мой целеустремленный магараджа и беспощадный конкистадор, я без промедления обнаружил подкожного клеща: мою тетрадь выкрал Любимчик, которого Герман знал сто лет и имел с ним самые задушевные беседы. Любимчик, как я мысленно его обозначал (безобидный и обаятельный плюшевый медвежонок, к которому каждый с умилением потянется рукой), понимая свою космическую бесталанность и клиническую бесполезность, любил высококлассно лакействовать, официально назывался адъютантом Германа, которому уже давно грезились в отражении зеркала лампасы на штанах, и имел в общих делах вполне съедобный пай. Ранее он ни в чем предосудительном мною замечен не был, как не страдал и клептоманией, но все же поддался на уговоры Капитана и предал своего щедрого товарища и покровителя. Тридцать сребреников выражались в пухлой пачке наличной валюты, но было и одно смягчающее обстоятельство: Любимчика долго запугивали, угрожали расправиться с его семьей. Последнее произвело на него неизгладимое впечатление, несчастный не выдержал и сломался: сначала рассказал все обо мне, так что всем сразу стало ясно, каким образом Герману удается легко преодолевать капканы жесткой конкурентной борьбы, а затем присвоил мой дневник, который тут же оказался в руках главарей столичных.

Когда я резюмировал Герману результаты своих исследований, зрачки его сузились до точки, а белки вздулись кровью, он готов был меня порвать на миллион клочков. Внезапно схватив меня за нос, сжав двумя пальцами, словно клещами, его чувствительный кончик, он стал мотать меня по комнате — я корчился и кричал, Мармеладка повисла на его руке, но он вдруг отпустил меня и невозмутимо сказал: Что ж, по — крайней мере, мы теперь знаем, что произошло. Я пощупал онемевший от боли нос — как ни странно, он еще был на месте.

Без дневника я себя почувствовал так, будто мне ампутировали ноги. Я мыслю, значит, существую. Мыслей так много. Вся голова забита мыслями, они скачут, словно дети на надувном жирафе в парке аттракционов, они мечутся в вихре испанского танца, они возвышенно взмывают и угрожающе пикируют. Они (блестящие дети мои, питаемые парадоксальной логикой моего расстроенного разума) без тетради — точно запертые в презервативе сперматозоиды: все время ищут выход, но не находят, заходятся в предсмертных судорогах, бесплодно таранят головками податливые, но исключительно прочные стенки. Мыслей все больше, исхода нет, в мозги словно заливают чугун, череп раздувается до размеров земного шара, готовый лопнуть и расплескаться по стенкам солнечной системы… Врач однажды предупредил меня, сочувственно отведя глаза, когда я поведал ему то, о чем думаю: Будьте внимательны к своим мыслям, — они начало поступков.

Вскоре мне посчастливилось вспомнить, что тогда я купил не только черную тетрадь, которой лишился, но и красную с синей. Я тут же отыскал ее, схватил карандаш и — о счастье! — полилось, полилось, как будто открыли после долгой профилактики задвижки старого городского водопровода, и сотни километров подземных труб в то же мгновение наполнились эхом бегущей струи.

Конечно, впредь я буду еще осторожнее, и самые сокровенные мысли останутся при мне, например, о том, как я люблю Мармеладку…

Запись 2

Эти поцелуи. Лицемер и лицедей Сильвин тысячу раз кряду смаковал воспоминания о них, содрогаясь от приступов нежности, словно от множественного женского оргазма. Эти воспоминания я разместил в тронном зале своей души, где они, точно в инкубаторе, выпестованные ревностным теплом моего сердца и капризным воображением, подрисовывающим недостающие частности, приобрели такое извращенное качество и такую каноническую изысканность, что мне стало нестерпимо жалко упиваться ими одному, втайне.

А было так. Сначала я просто подставил ей сплюснутые губы, подчиняясь неизбежности расправы. Но предполагаемая экзекуция неожиданно обратилась в изощренное удовольствие: она втиснула мокрый язык в мой девственный рот и ощупала его кончиком чувствительные внутренние места. Из-под моего языка брызнула свежая слюна, подсластив игру, и она ее слизала, примешав к моему вкусу свой собственный, невыносимо желанный. Это был не просто сок ее слизистой, это была протоплазма всей ее мармеладной сущности и вообще сущности женщины-соблазнительницы, закодированной в наркотически головокружительный вкус. Она всасывала мои губы, покусывала их, вылизывала мои обнаженные десны, ее скользкий язык все время вызывал на бой мой язык и осыпал его чередой хлестких заразительных выпадов. Вращение Земли замедлилось. Воздух вокруг повис и стал таять, стекая на пол.

Затем я пронзительно ощутил ее душу, ощутил не взглядом, а закрытым глазом, через поцелуй. Это произошло совершенно внезапно, то была еще одна моя способность, о существовании которой я ранее не догадывался. Души встречаются на губах влюбленных.

Ее душа была сплошь поражена язвами морального разложения и одновременно удивительно прекрасна. В этом вечном конфликте противоположностей победителей не бывает; девушка парила чудесной сказкой над мрачными кварталами Сильфона, не в силах ни улететь, ни хотя бы подняться на недосягаемую высоту и пожарища исковерканных человеческих судеб подпаливали ее нежные крылья. Она бесконечно тосковала: она, как и я, топила действительность в странных фантазиях, ее пожирал темперамент маленькой подсознательной нимфоманки, который, видимо, и швырнул в ненасытную топку всемирной истории ничтожеств всю ее пустячную хлопковую жизнь. Сейчас, в нашем поцелуе, я был неловок (в этой бешеной скачке я представал иноходцем), но я уже знал, что, как ни абсурдно все выглядит со стороны, я тоже приношу ей счастливое томление; что в ее представлении я вовсе не средство от клопов, а совсем наоборот — отвратительно хорош. Я ласково подумал: а ведь она тоже странница- бедная, бедная девочка, потерявшаяся во времени и пространстве.

Она говорила мне, отлепляясь на мгновение, что я сладкий, что так хорошо ей никогда не было, а я что-то думал в ответ. В моей голове творилось такое столпотворение мыслей и чувств, будто в ней зарождалась новая галактика. Это было похоже на модель хаоса, и я понял, что ничего более совершенного, чем этот хаос, уже не существует и не может существовать, поскольку только в абсолютном хаосе заключена абсолютная гармония, равно как и в абсолютной гармонии заключен абсолютный хаос.

Это был не просто поцелуй, а торжественный акт кровной любви, гимн оголенных до сердца душ. На наших губах сконцентрировалась эссенция всех восторженных чувств, на которые человек способен; если б можно было ее вобрать в волшебную таблетку, а ее, в свою очередь, научиться штамповать, то человечество навсегда забыло бы об алкоголе и наркотиках. Я впервые познал себя таким, каким должен был быть все прожитые годы. Я предал себя анафеме, чтобы возродиться другим. Я забыл Бога, потому что стал Богом сам.

Новые ощущения окончательно захлестнули меня, во мне началась термоядерная реакция; наконец, я детонировал — задергался, стал извергаться, то есть испытал оргазм, и испытал его (можете не верить — мне всё равно) лишь от поцелуя. Мой милый канонир отвлекся и изумленно и радостно засвидетельствовал сей редчайший факт: Вот бы мне так!

Как это ни смешно в моем положении, но вскоре я принялся заботиться о своей внешности. Часами я незамужней барышней крутился у зеркала, пересчитывая и складывая в аккуратную челку волоски на лбу, один к одному, или полируя зубной щеткой до неестественной белоснежности оставшиеся во рту зубы, или принимая мужественные, с моей точки, зрения позы. Я стал посещать ванну, беззастенчиво пользуясь шампунем Германа, и почему-то неописуемо радуясь, что наношу ему материальный ущерб; взялся стричь ногти, правда, до пальцев ног никак не мог достать, тем более что там требовалось едва ли не бензопилой срезать задубевшие наросты. А еще заставил свой ненавистный мочевой пузырь со слабым сфинктером подчиняться хозяину, не позволяя ему обычным образом реагировать на стрессы; даже придумал специальное упражнение: напивался воды до резей внизу живота, дожидался, когда в коридоре появится Герман, и выскакивал ему навстречу, зарабатывая заслуженный подзатыльник.

Однажды, плескаясь в ванной и устраивая штормы мыльницам-корабликам, я обратил внимание на заросли своего паха, и мне вдруг пришло в голову, дабы усладить взор моей наложницы, подравнять их опасным лезвием для бритья. Я чуть не оскопил себя и первым делом подумал даже не о себе, а о своей солнечной возлюбленной: тогда ее миссия утратила бы смысл, и Герман, наверняка, отправил бы ее обратно в отхожие притоны Сильфона.

Один раз я даже попробовал отжаться от пола, затратил всю энергию, которая во мне есть, чтобы выпрямить руки — поднимался несколько минут, рыча и хрипя, а когда сел на пол и смахнул с ушей струившийся пот, увидел иглокожую тень Германа. Что, любовничек, решил суперменом стать? Хочешь понравиться своей кикиморе ненаглядной? — оскалился он.

А скольких усилий стоило мне перестать кусать губы или отучить себя выковыривать из носа козявки и съедать их!

Мармеладка почти всегда была рядом и я каждую секунду хотел ей понравиться. Я крутился вокруг нее, не давая ей спокойно откушать йогурт, я целовал ей руки, а чаще ноги, мешая натягивать колготки. Я готов был есть с ее рук, пить из ее туфель, если б она захотела, я мог бы… Мне все время хотелось танцевать сиртаки, петь менестрелем, я был многословнее Гомера и пытался произвести впечатление внезапно появившегося йети. Я перестал быть самим собой, теперь я эволюционировал в некоего идальго Сильвина из Сильфона, потерявшего в сражениях глаз. Теперь я поступал не так, как хотелось мне, а как должен был поступить этот заслуженный кавалер, подвигов которого не счесть, этот потрепанный походами, но еще крепкий синьор с бычьим сердцем, этот одержимый любовник с собственным походным словарем изящных, как запах жасмина, комплиментов. И я мурлыкал ей ежедневно: Я тебя нежно обожаю! — и она на это мармеладно хихикала, ретушируя перед зеркалом свои и без того пушистые ресницы.

Часто она играла со мной, как с собачкой, и я с наслаждением бегал перед ней на четвереньках, гавкал, слушался команд, терпел поводок, вилял хвостиком, вылизывал ее лицо и уши.

Как и Герману, ей не нравилось, когда я без санкции на то заглядывал в ее глаза. И действительно, кому захочется, чтобы твой собеседник, тем более человек противоположного пола, видел, что ты, приветливо кокетничая с ним, на самом деле думаешь о нем скверно или мечтаешь об общении с другим, а может быть, тебе очень хочется в туалет или вообще за ширмой твоей развернутой в боевой порядок улыбки твоя голова полна всякой несусветной мерзости, которой, раз уж ты неизлечимо испорчен, сложно в одночасье приказать убираться вон.

Как-то вечером она продемонстрировала моей отвисшей челюсти легкий танцевальный стриптиз, а затем вынудила меня проделать то же самое. Сначала я стеснялся, но потом разошелся и сам не заметил, как оказался в одних трусах, скачущим и размахивающим руками вокруг стула, символизирующего шест. Возможно, со стороны это выглядело довольно концептуально, выражаясь гуманным языком туманных намеков, но Мармеладку вроде бы не стошнило, она даже попросила меня медленно избавиться от последней детали. Впрочем, на самом интересном месте она меня остановила.

Мармеладка. Милый, зачем ты побрил подмышки? Сильвин. Чтобы тебе понравиться. Мармеладка. А что с твоим пахом? Сильвин. Я пытался навести там прическу. Мармеладка. Дурачок, больше никогда этого сам не делай. Лучше попроси меня.

На следующий день она меня подстригла, вернее, ликвидировала остатки волос на моей голове, превратив меня в полную отполированную противоположность Эйнштейна (ей мой новый имидж показался забавным), а еще сделала мне (как это?) маникюр и долгожданный педикюр. В тот же день она купила мне на свои деньги разный реквизит: рубашку, брюки, ботинки, новую пижаму с мальчиками-пастухами и множество белых трусиков, которые показались мне издевательски женскими и откровенно дешевыми из-за чрезмерной экономии материала, особенно на ягодицах. Но я вежливо не подал виду.

Часом позже я материализовался на кухне, где Мармеладка готовилась отпить чаю с ватрушкой, густо смазав ее вишневым вареньем (Германа дома не было), и чрезвычайно сконфуженный и одновременно весь таинственный, подал ей трясущейся от волнения рукой лист бумаги, вырванный из тетради. Она, жуя, бегло ознакомилась с причудливым содержимым моих каллиграфических строчек, отложила ватрушку, тем более что варенье, капнув, поставило жирную вишневую точку под моим текстом, вернулась к началу, зашевелила губами, силясь ничего не пропустить, и наморщила лоб, пытаясь думать. В двух местах азиатские глаза ее по-детски вспыхнули, еще в двух она улыбнулась, видимо, моей наивности.

Песня Ветра

1 Я Твой Любовник, а Ты моя Любовница.

2 Тайну свято храню, ибо прочие недостойны знать.

3 Мир остальной существует, лишь вращаясь вокруг нас.

4 Я еще дитя, чтобы Понимать, но уже взрослый, чтобы Верить.

5 Истина для меня в одном: есть только Ты.

6 Говорю тебе Ты, потому что Ты — единственная.

7 Думаю о Тебе, поскольку прочее — суета сует.

8 Живу только затем, чтобы приносить Тебе Радость.

9 Получаю от Тебя Нежность и все наслаждения Вселенной.

10 Я прощаю Тебе твои грехи, а сам безгрешен.

11 Покорно и счастливо дарю Тебе свою Любовь.

Мармеладка. Что это? Будто молитва.

Сильвин. Моя клятва тебе.

Мармеладка. Мне?

Сильвин. А кому еще?

Мармеладка. Милый, как здорово!

Сильвин. Я буду читать ее перед сном и еще десять раз на дню.

Мармеладка. Жаль. Сильвин. Чего?

Мармеладка. Что у меня нет такой клятвы. Я бы тоже читала ее на ночь.

Сильвин. Да? Честно? Я сейчас…

Через минуту я положил перед ней другой листок: Я Твоя Любовница, а Ты мой Любовник…

Запись 3

Итак, я начал заполнять буквами и знаками препинания новую тетрадь. Занимаясь этим, я чувствую себя сторонним рассказчиком, потому что в моей голове давно произошло раздвоение личности, будто я — одно, а Сильвин из Сильфона совсем другое, и связывает нас сущий пустяк — всего лишь общее искалеченное тело. Чем дальше я заплываю в воды своего изложения (а я уже давно заплыл за буйки), тем большее расстояние отделяет меня от Сильвина, тем меньше мы узнаем друг в друге себя, тем очевиднее становимся чужими людьми. Потому что я, увы! — все тот же микроскопический человечек, взявшийся вести этот дневник, бесформенное, бессмысленное существо, которому стоит посещать, когда где-то заболит, не человеческого врача, а энтомолога, а Сильвин — совсем другое дело. Сильвин — это одноглазое чудовище, монстр, поедающий души людей. Меня на самом деле нет, я застрелился несколько месяцев назад, перевоплотившись в него, так что, дамы и господа: Король умер, да здравствует Король!

Конечно, может создаться впечатление, что и без того сумасшедший Сильвин сошел с ума в квадрате, но настаивать на этом субъективном утверждении не стоит. Сумасшествие отдельных личностей — дело весьма редкое, а вот помешательство групп, партий, наций и эпох — правило.

Используя возможности Сильвина, Герман на первых порах только защищался, не позволяя конкурентам расправиться с ним, и уж точно не посягал на жизнь человека. Но потом стал нападать. В этом Сильвин убедился, когда Герман однажды занес ему в комнату купленный в книжном магазине томик Ницше, о котором Сильвин давно мечтал. Герман, по обыкновению, был в черных очках, поскольку по каким-то своим соображениям уже давно скрывал от Сильвина содержимое своих мозгов, но когда Сильвин ткнул пальцем в интересное место в книге, Герман, забывшись, задвинул очки на лоб, обнажив глаза.

Через мгновение он опомнился, но было поздно. Сильвин, мгновенно продравшись сквозь оболочку эмоций и поверхностной памяти, вошел в глубины его разума и сразу обнаружил в нем необратимые изменения — некую злокачественную опухоль, которая испускала сильнейшее зловоние. Скальпированный мозг Германа, и без того напоминавший фарш из всех элементов таблицы Менделеева, теперь представлял собой специфический деликатес для исследователя-гурмана. Это были животрепещущие воспоминания о событии, происшедшем несколько дней назад.

Герман надолго замер в какой-то липкой непредсказуемой темноте. Шумит вода — под душем кто-то плещется, скорее всего, это номер в гостинице. В его руке пистолет, тот самый, при помощи которого Сильвин едва не застрелился. Он в тонких перчатках, а на ногах бахилы, точно такие, какие навязывают посетителям в больницах. Человек военный, строевой, с боевым опытом, он все же не предполагал, что долгая неподвижность равносильна изощренной пытке. Какого черта! — думает он и начинает осторожно переминаться с ноги на ногу, потом, осмелев, приседает несколько раз, слышно, как хрустят его изношенные колени. Страх чешет за ухом, похмелье стучит в виски, катастрофически хочется курить. Во рту всемирная засуха, солоноватый язык уже подвялился, можно подавать к пиву, а слюны нет и не предвидится. Герман безотчетно злится, его бесит любая пустяковина, пришедшая в голову, он уже жалеет, что решился на это сам, что не поручил профессионалу или вообще не отказался от этой затеи.

Шум воды стих, кровь ударила в лицо, Герман снял пистолет с предохранителя и сконцентрировался. Темнота чуть расступилась, сейсмограф застрочил колебания, и он сразу увидел его- своего бывшего товарища, с махровым полотенцем на бедрах, с вспученным от пресыщенности животом, в капитанской фуражке на голове. Герман восхищенно подумал: Даже в душе не снимает!

Он планировал пристрелить его в постели, спящим, он почему-то считал, что умереть во сне удобно и не больно — все же старый друг, хотя и предатель (но я не злопамятен), но здесь в кармане Германа вздрогнул и выплюнул первые позывные не отключенный мобильник. Капитан застыл на полушаге с наклоном — распаренное лицо, вопросительная морщина над переносицей. Герман — ворошиловский стрелок в третьем поколении, немедля вскинул руку, тут же придавил привычно тугой спусковой крючок, и сквозь пороховой выдох грохота осталось разглядеть аккуратную семимиллиметровую дырочку во лбу замедленно падающего Капитана и взлетевшую фуражку, также рапидом опускающуюся на пол. Капитан убит. Предсказание сбылось!

Неожиданно из ванной комнаты выглянуло молодое удивленно-простоватое лицо с худым, но крепким плечом. Герман сразу узнал этого парнишку, эти умные стекляшки глаз навыкате и жесткий ершик черных волос — наемный рабочий из автосервиса, которым последнее время руководил Капитан. Гастарбайтер, нелегально приехавший из одной очень бедной, но очень гордой республики; он жил, где работал, ел, что придется, довольствовался тем, что ему платили, и больше всего на свете боялся миграционных служб. Значит, мой соседушка тогда был прав насчет истинных, пристрастий Капитана! — мелькнула мысль. Герман, не задумываясь, переместил ствол пистолета в сторону парня, но тот успел сориентироваться: захлопнул дверь в ванную комнату и хрустнул изнутри щеколдой.

Герман уже ничего не боялся, он уже глотнул огня и его запах и вкус ему понравился. Теперь в его голове били барабаны, в груди жгло, тело подобралось в сжатый кулак с острыми костяшками, он сам превратился в пламя, искрометное, ядовитое, и испытывал единственную потребность — вспыхивать и сжигать, вспыхивать и сжигать.

Он подскочил к двери, за которой укрылся партнер Капитана, и выстрелил в нее три раза, под разным углом. Потом он выбил дверь ногой — она хлипко отлетела в сторону — и увидел голое тело на гостиничном кафеле. Кровь — ранен. Парень еще был жив, его выпученные стекляшки еще смотрели, глупо умоляя.

Герман хладнокровно прикрылся розовой шторой душевой кабины, подмигнул парню, мол, все будет тип-топ! — и выстрелил ему в висок.

Сильвин вынырнул из глаз Германа и без сил рухнул на свой диванчик.

Герман. Что с тобой? А, понятно, ты уже все знаешь. Ну и что? Да, я это сделал, но разве у меня был выбор? Капитан меня обманывал и обкрадывал, он сдал меня столичным, он желал моей смерти. В конце концов, благодаря его интригам была украдена твоя тетрадь. А та история, когда меня в туалете ресторана поджидали убийцы? Что мне оставалось, тля? Встать в позу кенгуру и дожидаться, пока меня отдрючат? Как бы ты поступил на моем месте? Подставил бы другую щеку? Отвечай же, болван!

Но Сильвин молчал. Герман, было, собрался сгрести его в охапку и как следует проучить за непочтительность, но вовремя заметил, что лицо Сильвина приобрело цвет ливера, глаз скорчился, губы искривились косинусом, и он все время сглатывал, видимо из последних сил удерживая в горле рвотные массы.

Герман отодвинулся на безопасное расстояние, в нерешительности болезненно размял плечо, поврежденное на утренней тренировке (теперь он посещал лучший в городе фитнес-клуб). В это время в комнату просочилась Мармеладка; крадучись, по стенке, приблизилась, и встала за спиной Германа.

Герман. Хорошо, потом поговорим… А ты чего встала? Иди успокой своего бой-френда, а то он сейчас все здесь уделает.

Сильвин молчал весь день, и никто, даже Мармеладка, не добился от него и полслова. Он молчал и на следующий день, молчал целую неделю, целую вечность. Большую часть времени он неподвижно лежал на диване тяжелым меланхоликом, рассматривал потолок и нашептывал губами, оставляя всех, кто это видел, в полной уверенности, что перед ними безумец. Он почти ничего не ел, отказывался проводить сеансы телепатии (Герман безуспешно делал свирепые глаза и хлестал его фотографиями по щекам) и игнорировал присутствие Мармеладки. Все ее попытки растормошить его, на чем категорически настаивал Герман, секретничая с девушкой на кухне при помощи листка бумаги и карандаша, оказались безуспешными. Она перепробовала все известные ей способы привлечения внимания мужчины, в том числе целовала Сильвина, исполняла перед ним танец живота, даже декламировала с чувством: Я Твоя Любовница, а Ты мой Любовник…, но он оставался глух к соблазну: ни дух его, ни тело не желали реагировать на раздражители, которые еще недавно приводили его в глубокий метафизический восторг.

Герман обретался в тоске. Он давно уже не мог ступить и шага, чтобы не посоветоваться с Сильвином. Ему теперь словно залили в уши воск и выкололи глаза: он ничего ни о ком не знал и в таком состоянии даже боялся выходить из дома. Дела посыпались, в городе заговорили о том, что Герман сдулсяи все его притоны, автомастерские, торговые павильоны и ювелирные магазины вскоре перейдут под контроль столичных. Наконец он не выдержал.

Весенним утром, часов в шесть Сильвин проснулся в своей постели и не обнаружил рядом Мармеладки. На подушке осталась небольшая ямочка от ее затылка и ее запах; часть простыни, на которой она лежала, еще сохраняла складки и примято сти от ее тела, на стуле лежали скомканные колготы, под стол закатился косметический карандаш. А ведь она никогда не просыпалась так рано. Сильвин напряг слух и все внутренние чувства, и пронизал, словно лучами рентгена, квартиру Германа, прощупав все помещения, каждый укромный угол. Он сразу понял, что Мармеладки нет, она исчезла.

Сначала Сильвин-романтик пытался себя убедить, что она просто вышла, например, в магазин, за молоком для завтрака или за пивом для Германа, и нужно лишь немного подождать. Но Сильвин-реалист уже наверняка знал, что молоко здесь ни при чем: девушка никогда не просыпалась раньше одиннадцати, а, проснувшись, долго красилась у зеркала, напевая односложные иноязычные песенки, гремела стулом, скрипела дверцей шкафа, примеряя свои бесконечные топики и юбочки, возилась со своим мобильным телефоном, который, только дотронься до него, сразу начинал пискливо ворчать, а при каждом удобном случае издавал всякие смешные звуки. При этом не проснуться было невозможно.

Сильвин еще немного полежал, прислушиваясь к собственным ощущениям, и в груди появилось что-то тяжелое, изощренно гнетущее, потом слез с дивана, оставив нетронутой ту часть постели, где только что спала Мармеладка, и вскоре с душным предчувствием распахнул дверцы шкафа. Старый шкаф, где еще вчера висели, свисали, нависали, ниспадали, иногда аккуратно лежали, а чаще валялись кучей бестолковые и вездесущие вещи азиатки, теперь был географически пуст, даже самодельные проволочные вешалки испарились. Ноги подкосились, Сильвин размазался на полу, слезы застряли где-то внутри, будто слезные канальцы закупорились, но потом с такой силой брызнули из единственного глаза, точно слезный мешок сжали пальцами; так выдавливают из клизмы сильную струю воды.

Вскоре Сильвин предстал перед подозрительно безмятежным и даже насвистывающим Германом, сидящим на самодельном табурете. Он разложил на газете, словно распотрошенную воблу, детали разобранного пистолета и неспешно осматривал их, заботливо протирал ветошью, надраивал специальными щеточками и ершиком, покрывал тонким слоем оружейной смазки. Сильвин услышал, как тикают часы на руке Германа.

Герман. Что тебе надобно, неразговорчивый ты наш?

Сильвин. Где она?

Герман. О! Милорд, изволили что-то произнести или мне послышалось?

Сильвин. Если это шутка, то дурная.

Герман. Ох-ссы-ха-ха! Какие шутки! Ты молчишь, работать не желаешь, дела стоят, убытки растут. Ты думаешь, что с нами можно так поступать? Забыл уговор?

Сильвин. Я ни о чем не договаривался. Я не давал согласия быть соучастником смертоубийств.

Герман. Я вовсе не удивляюсь. Я ни на секунду не сомневался, что когда-нибудь ты именно так и скажешь. Жить всласть, наслаждаться телом самой красивой проститутки города и ничего не давать взамен — вот твой девиз, вот твое жизненное кредо. И еще предавать друзей, которые спасли тебя, когда ты уже одной ногой стоял в аду, которые простили тебе сумасшедшие долги, потратили на тебя, на твое лечение целое состояние. Которым, промежду прочим, ты признавался в вечной любви, тля. Было?

Сильвин. Было. Я и сейчас не отказываюсь от своих слов.

Герман. Так почему же ты тогда так поступил?!

Герман взъерошенно вскочил, импульсивно обежал комнату по периметру, вернул ягодицы на прежнее место и сделал из бутылки, покрытой масляными отпечатками пальцев, внушительный пивной глоток. Часы на его руке нервно отсчитывали минуты и секунды.

Сильвин. Я был поражен увиденным. Я испытал потрясение. Я больше не хочу в этом участвовать. Я проклинаю тот день, когда Всевышний вдруг наделил меня этим проклятым даром. Можете делать со мной все, что хотите, но я…

Герман. Сделаем-сделаем, не волнуйся. Ты еще в преисподнюю попросишься, чтобы избавиться от нас.

Сильвин. Мне все равно.

Герман. Ну а чего тогда приперся? Иди к себе, тебя ждет твой потолок.

Сильвин. Верните мне ее.

Герман. Как-то я совсем не наблюдаю логики в ваших словах, боец. Работать не будем, но паек получать хотим. Однако теперича, товарищ, капитализм: ты мне — я тебе. Мармеладка, как ты ее называешь, стоит немало, всегда приносила нам доход за пятерых. Раньше, между прочим, к ней народ за месяц записывался, как на прием к мэру.

Сильвин. Где она? Куда вы ее дели?!

Герман. Мы ее депортировали отсюда. Знаешь, нынче спрос велик, а работать некому. Поэтому мы и подумали: кой смысл держать ее здесь, платить ей за то, что совершенно не приносит прибыли. Пусть поработает по-настоящему, на полную выкладку, как в старые добрые времена. Вспомнит, с чего начинала. Да не бойся — ей это не в новинку.

Герман глумливо ухмылялся, смазанный и собранный пистолет крутился в его пальцах, как у ковбоя в салуне. Бойко работали его наручные часы, было отчетливо слышно, как внутри маленькой швейцарской стекляшки вращаются стрелки, крутятся невидимые шестеренки, трутся друг о друга. Сильвин мельком скользнул по его воспаленным от пьянства глазам: опухоль, которую он обнаружил в голове, в душе Германа в прошлый раз, с тех пор увеличилась более чем вдвое, поглотив немалое количество здоровой субстанции.

Герман. Не расстраивайся, все не так плохо. Давай начнем сначала. Ты опять будешь мне про всех рассказывать, сканировать, так сказать, мозги людей, а я постараюсь убедить своих партнеров в том, что Мармеладка здесь, рядом с тобой, нужнее всего. Ставлю свой Мерседес, что мне это удастся. Ну что, по рукам?

Сильвин представил поле красных тюльпанов, залитое смеющимся солнцем, и посредине себя в расшитом золотом халате и Мармеладку в тюбетейке, с детскими косичками. Взявшись за руки, бесконечно счастливые, одухотворенные, в окружении радостно порхающих цветных бабочек, они неспешно парили над землей, невесомо переступая по воздуху, и тюльпаны лучисто переглядывались, благосклонно нагибали крупные головы-цветки в их сторону.

Сильвин было протянул Герману руку, но в последний момент отдернул ее, будто ужаленный, взвыл и забился в угол.

Запись 4

«БуреВестник», «Распродажа истории»

Передел собственности, который изо дня в день мы наблюдаем, продолжает потрясать наше воображение. Своим размахом и бесстыдством он превзошел все мыслимые пределы. Гектарами продаются городские земли, лесопарковые зоны, десятками — муниципальные учреждения. Городская собственность (то есть наша с вами) тает на глазах. А эта потрясающая история с продажей никому не известной фирме старинного особняка, где до недавнего времени располагался музей историко-культурного наследия города?!.

…В данный момент дом уже подвергнут реконструкции, ценнейший памятник старины фактически уничтожен. Кто поставил преступный росчерк под этой сделкой? Кто осмелился поднять руку на нашу историю? Кто и сколько наварил с этой блестящей аферы?…

Сантьяго Грин-Грим

Герман не смог договориться с Сильвином-штрейкбре-хером ни в тот день, ни на следующий, ни спустя одиннадцать дней. Все это время бедный одноглазый крысенок Сильвин, забившись в свою трухлявую пещерку, нестерпимо, почти маниакально страдал, однако, будучи совершенно слаб телом, выказывал невероятно тугоплавкую силу духа, а посему был непреклонен в своих убеждениях и более не желал потакать варварам, изуверам, почему-то решившим, что Сильфон — их безраздельная вотчина, а все жители Сильфона — их крепостные. Он ежесекундно испытывал жгучее желание увидеть Мармеладку хотя бы одним глазком, он с радостью отдал бы все, чтобы еще раз проскользить пальцем по длинной оголенной ложбинке-трассе ее позвоночника, соединяющей карамельную шею с пигментно-черным крестцом, за которым запретно следовали небольшие туго прижатые друг к другу ягодички, сунуть нос в ее волосы, где было больше всего мармеладного аромата, или вылизать ее бритую подмышку, что он находил особым десертным лакомством, не говоря уже о самом беспредельном: утомительном хаотичном мармеладном поцелуе. Еще он мечтал вновь окунуться в ее душу, пусть жалкую, развратную, но родственную, до ощущения совершаемого инцеста, — он ее, эту душу, понимал, прощал (Я прощаю Тебе Твои грехи, а сам безгрешен) и принимал такой, какая она есть, без оговорок. Сильвин знал, что как только он удовлетворит любопытство Германа, Мармеладка вернется, и испытывал неодолимое искушение пожертвовать своим даром. Но помогать убийце он не мог и лишь в бессилии, сто, тысячу раз кряду повторял свое каббалистическое заклинание: Я Твой Любовник, а Ты моя Любовница… Но от этого ничего не менялось.

Сумерки сгущались. Лохматые тени метались по стенам комнат. Коварный Герман точил ножи, наверняка затевая нешуточную карательную операцию. Сильвин ощущал себя будущей свиной тушей, которую сначала подвесят на крюк в холодильной камере, а потом разделают.

Однажды в квартире раздался звон битого стекла — кто-то кинул в окно комнаты Германа гранату, которая почему-то не взорвалась. В следующий раз во дворе, под окнами долго и молчаливо полыхал черный лакированный Мерседес Германа. Этот вспучившийся от самодовольства тонированный вельможа так уверовал в собственное превосходство, что даже сгорая заживо дотла, не унизился мольбами о помощи: так молча и стоял, пока не взорвался, гордый, непобежденный, с кровавыми пузырями последнего выдоха на губах.

На пятый день Сильвин обнаружил, что запах Мармеладки на ее подушке стал жухнуть, и пожалел, что не имеет специальных навыков для того, чтобы собрать его остатки в колбу, которую можно было бы запечатать пробкой и поставить на полку. И все же, в надежде сохранить аромат девушки хотя бы на время, он, внезапно озаренный, бережно укутал подушку в пластиковый пакет, предварительно смыв и выветрив с полиэтилена прочие запахи. Правда, в его распоряжении еще были ее колготки, к которым он отнесся, как к бесценной реликвии: тщательно упаковал, приторочил бирку и спрятал, но колготки источали преимущественно суть синтетического материала, из которого были сделаны, а вот аромат Мармеладки на наволочке был голографически чистым, так что Сильвин легко различал все его нюансы — в них он безошибочно узнавал ее.

На одиннадцатый день Герман попросил, крикнув через стенку, зайти к нему. Сильвин давно ждал развязки, но требовательный окрик Германа застал его врасплох, и ему понадобилось не меньше пяти минут, чтобы прийти в себя после длительной медитации и оторвать вцепившиеся в спинку стула непослушные руки.

Двуногий Герман в непроницаемых очках, почему-то весь в черном, мстительно-спокойно стоял у телевизора с видеокассетой в руке и ждал. Он кивнул чугунным подбородком безвольному Сильвину: садись вон туда, — и тот, робко глотнув воздуха, присел с прямой спиной на краешек, как раз напротив телевизора, и застенчиво положил руки на колени.

Герман. Сейчас мы будем смотреть мультик. Извини, кола выдохлась, поп-корн закончился.

Сильвин. Мультик?

Герман. Йес овкоз. Надеюсь, он тебе понравится.

Сильвин. Зачем мне это? Я не люблю мультфильмов. Можно я пойду к себе?

Герман. Стоять! Руки по швам! Боюсь, ты не совсем понимаешь, что происходит. Позволь, при помощи этой кассеты я немного проясню ситуацию…

Далее черный Герман вдавил видеокассету в прорезь плейера — та заурчала, войдя во взаимодействие с потрохами видеоблока, взял пульт и изобразил два тяжеловесных па в сторону. На экране сначала забрезжило сквозь полосы ощипанное изображение, а потом стал прорываться нескладный, какой-то обрезанный звук — лирическая мелодия.

Любительская камера осматривается вокруг себя, обнюхивает обстановку, картинка то темнеет до контуров, то озаряется всполохами света; бильярдный стол, мужчины с киями, многих из которых Сильвин знает, затем опрятный бассейн с подводной подсветкой, в котором злачно и натюр-мортно плескаются обнаженные девушки-наяды, а также богатырский стол, на котором бутылки и всего несколько тарелок с нетронутой едой. Музыка смолкает, возникают прочие звуки: в невидимой душевой кабинке шумит вода, гремят бильярдные шары, мужчины гогочут, заходится неискренним смехом девичий голос с визгливым тембром. А вот и сам благородно завернутый в белую простыню сенатор Герман. Он патрицием возлежит на кожаном диване, вкусно курит, по-хозяйски прижимает к плечу смущенную, но безропотную девушку в такой же простыне — Мармеладку! Снизу экрана дата и время, запись сделана несколько часов назад.

Сильвин вытер о пижамные штаны мокрые ладони и гуттаперчиво взглянул на Германа. Тот погрозил кулаком: смотри дальше, тля, не отвлекайся.

Запись прервалась, но через секунду возобновилась. Теперь перед глазами мельтешил настоящий обезьянник: кругом одни мужики, голые и пьяные. Они, приторно скалясь, обступили бильярдный стол. На зеленом сукне туго распято смоченными и скрученными простынями маленькое бронзовое тельце с заклеенным ртом (Мармеладка!), несколько мужчин вальяжно играют в бильярд, как бы невзначай то и дело попадая в девушку — в голову, в тело, а потом уже специально стараются бить точнее и причинить как можно больше боли. Затем те же мужчины забористо хлещут азиатку поясными ремнями, а остальные громкими возгласами подбадривают истязателей. После каждого удара на теле Мармеладки вспыхивает бордовая полоска, она мычит, извивается, тщетно пытаясь прикрыться; удары приходятся по лицу, по плечам, по груди, по животу, по внутренним поверхностям бедер. Все лицо девушки залито слезами, глаза шальные, из разбитой головы и поврежденного носа течет кровь.

Сильвин попытался встать, но Герман был уже рядом — положил пудовую длань на его плечо: Досмотри!

На Мармеладку вскарабкался первый — классический коротышка, сразу же забился в конвульсии и с довольной миной отшвартовался, уступил место следующему насильнику — мухомору в массивных наколках. За вторым последовал третий, за ним четвертый… Оператор сначала снимал всю сцену целиком, включая заведенных на всю пружину болельщиков, но потом стал выхватывать крупные планы, акцентируя внимание на страданиях жертвы, а еще успевал хрипловатым голосом Германа ехидно комментировать происходящее и властно указывать, кому и что делать.

Глаза Мармеладки потускнели, стали безразличными. Она перестала сопротивляться, и теперь трудно было понять, в сознании она или нет.

Сильвин вывернулся из-под руки Германа, вскочил и с диким криком вцепился ему в лицо.

Сильвин. Изверги, троглодиты!

Герман. На кого руку поднял, гугенот паршивый? Получи!

Сильвин очнулся на полу, на затылке вздувалась шишка — очевидно, он ударился о ножку дивана. Герман с исцарапанным лицом немного попинал его остроносым ботинком в бок и в живот — Сильвин, каждый раз подлетая, комедийно икал.

Сильвин. Лучше убей меня, но оставь ее в покое!

Герман. Давай наоборот. Я принесу тебе ее голову, а ты прицепишь к ней бирку и сохранишь на память в своем музее. Идет? Правда, что-то мне подсказывает: в отличие от живой Мармеладки запах мертвой тебе вряд ли придется по вкусу. Ох-ссы-ха-ха!

Видеозапись между тем продолжалась: Мармеладку уже отвязали от бильярдного стола, но ее положение от этого не улучшилось: ее втащили в дощатую сауну — оператор обратил внимание на термометр, показывающий предельную температуру, — и там подвергли еще более изощренным пыткам. В нее вгрызались сразу по несколько человек — размашисто, инстинктом, — сменяясь без передышки, сочно колотили кулаками, вбулькивали ей в рот виски из бутылки, мочились на нее, глумились над ней по-всякому. Оператор, он же Герман, продолжал педантично снимать этот зловещий кордебалет, не забывая беззаботно комментировать: Типичная история рядовой проститутки нашего города… Девочке начинает нравиться… Пособие для начинающей мазохистки… — а потом не выдержал и присоединился, поручив съемку другому, и на фоне его бойкой джигитовки и несусветных причуд прочие мучители представились жалкими первокурсниками.

Сильвин, беззвучно рыдая — его слезы почему-то были с кровью, — выдержал еще двадцать минут этого жестокого сумбурного фильма. В конце концов обесчещенную Мармеладку сбросили в бассейн — охладиться после парилки, а чуть позже ей, едва очухавшейся, уже выламывали руки на кафеле предбанника и она, стоя на коленях, мокрая и растерзанная, полубессознательно лепетала в объектив заплетающимся языком: Они убьют меня! Они не остановятся ни перед чем! Спаси меня, милый! Только ты это можешь! Согласись на условия Германа, и я сразу вернусь к тебе — навсегда! Я твоя Любовница, а ты мой Любовник…

Запись закончилась.

Герман. Только ты виноват в том, что произошло. И больше никто. Понимаешь?

Сильвин. Понимаю. Я согласен на все.

Герман. Вот это другое дело, камрад.

Запись 5

Мармеладка возникла три дня спустя, но это была уже совсем другая девушка. Та, прежняя вздорная нимфетка, была заряженной частицей, пропущенной через синхрофазотрон: воспринимала жизнь с таким азартом, словно все время неслась на сноуборде по веселой синусоиде, визжа на крутых спусках. В сущности, она была еще ребенком, несмотря на то, что уже имела собственного ребенка. Она еще не вернулась из сказочного путешествия по стране Оз (к слову, и Сильвин-душка был для нее пусть неказистым, но всего лишь добрым сказочным героем — каким-нибудь Железным Дровосеком или Страшилой). Она жила залпом, она порхала по жизни, потягивая из сдвоенной трубочки пино-коладу, пританцовывая, напевая песенки и дурачась. Она была олицетворением оптимизма, несмотря ни на что. И губы у нее всегда пылали в предчувствии поцелуя, пусть и поцелуя мерзавца. И слов у нее всегда было в тридцать три раза больше, чем мыслей, что хотя и свойственно женщинам, но не в таком аномальном соотношении.

А эта, новая Мармеладка, хотя и являлась носителем прежнего запаха, все время молчала, будто заразилась молчанием от Сильвина, — молча вошла, буркнув плоское приветствие, молча вернула свои вещи в шкаф, молча пролистала пухлый женский журнал, три раза заинтересованно приподняв гибкую азиатскую бровь — и только спросила перед сном: Ты видел ту запись.? Сильвин, замешкавшись, ответил утвердительно, потом попытался приласкать Мармеладку, лизнув ее в затылок, но она сослалась на нездоровье и просто уснула, отгородившись подвернутым под тело одеялом.

В ту ночь Сильвин не спал, сдавленно дышал над головой Мармеладки до самого утра, втягивал носом ее аромат, смакуя легко различимые его нюансы, разглядывал сине-зеленые кровоподтеки на ее лице, и только один раз воровато ткнул в ее висок возбужденные губы, решившись на это после длительной внутренней борьбы, сжигаемый острой, почти параноидальной страстью. Утром, открыв глаза, первое, что Мармеладка увидела, — виляющего хвостиком песика Сильвина у кровати с ее халатиком в пасти. Она приняла халатик и первый раз улыбнулась. Песик запрыгал, завизжал от счастья.

При помощи Сильвина Герман произвел инвентаризацию своих врагов и их последующую качественную депиляцию. Недругов оказалось неимоверно много, их козни были омерзительны, но бывший боевой офицер, поигрывая желваками, в считанные дни провел санобработку города: все мелкие грызуны были повыведены или, на худой конец, затаились в норках, а многие из них, не желая попасть в расставленные мышеловки, сами перебежали, шустря лапками, в стан Германа. Только со столичными он не мог ничего поделать (за ними стояли могущественные столичные заправилы и им втайне покровительствовали деклассированные власти Силь-фона), но и столичные, в свою очередь, ничего не могли поделать с сапогами, как они называли отставника Германа и дружную стену его товарищей. В итоге две эти группировки фактически разделили, разорвали прежде дрейфовавший между различными экономическими и криминальными течениями город пополам (осталось вбить пограничные столбики на площади Согласия и развесить указатели) и принялись доить Сильфон с удвоенной силой.

Вскоре Герман добился новых потрясающих результатов и стал одним из самых авторитетных людей города. Проституция, которая теперь была распределена между мелкими сутенерами, выплачивающими оброк, отошла на второй план, он сооружал торговые павильоны, открывал ювелирные магазины и приобретал предприятия, скупал по номинальным ценам земли пригорода, приватизировал грязелечебницы, которыми так славился Сильфон. Он отнял у зазевавшегося предпринимателя доходное казино, занялся двусмысленным модельным бизнесом, где особое внимание уделял девочкам-подросткам; кроме этого, договорившись с миграционными службами, подмял под себя весь рынок нелегальной рабочей силы Сильфона, так что ни одна фабрика не могла запуститься, ни одно строительство не могло начаться без того, чтобы хозяева дела не пришли к Герману на поклон. Он крепко держал штурвал, попыхивая ядреной сигаретой; помимо особой жестокости, его отличала известного происхождения дальнозоркость, еще хороший дриблинг и, главное, отменное пищеварение. Его всеядный желудок вполоборота перемалывал любой жирный кусок, в его толстую кишку вмещалось столько дерьма, сколько не вырабатывали все вместе, даже депутаты городского законодательного собрания.

Однажды Сильвин мылся в ванной, утопая в клубах водяного пара и фыркая гиппопотамом, когда над ним, не прикрытая даже фиговым листком, нависла пунцовая морда чудовища, в котором он с трудом признал главаря коммандос Германа. Сильвину было запрещено запираться в ванной комнате, поэтому Герман, бесстыдно ворвавшись, застал своего соседа за довольно странным занятием: тот играл в бумажный гидросамолет, который на днях вырезал из детского журнала и склеил, — хотя на самом деле не мог не думать о Мармеладке, с которой предстояло провести очередную легкомысленную ночь. Герман андрологом внимательно осмотрел голого Сильвина и кощунственно ухмыльнулся каким-то своим открытиям. На Сильвина накатило чувство клаустрофобии, мышцы лица будто склеились, коленки навязчиво затряслись.

Герман. Освободи ванну, авианосец ты наш. Мне надо срочно деньги отмыть.

Сильвин. Отмыть? Разве деньги отмывают в ванной?

Герман. А где еще? Тебе сорок секунд испариться, время пошло!

Сильвин не знал точно, как отмывают деньги, поэтому позволил себе проявить любопытство и, с запасом уложившись в обозначенный норматив, не спешил возвращаться в свою комнату. Герман между тем притащил две огромных коробки из-под музыкальной аппаратуры, наполненные отнюдь не деньгами, а какими-то официальными бумагами, вывалил их в чугунное корыто ванной и поджег своей золотой зажигалкой. Документы вспыхнули, лиловое пламя лизнуло зеркало облицовочной плитки и на нем выступила слеза, по краям ванной поползли коричневые подтеки. Сильвин из-за плеча Германа заворожено наблюдал, как копоть эффектно тонирует светлый потолок, как, обдаваемые жаром, желтеют и съеживаются листки, как огонь, поймав кураж, пожирает печати и подписи, уничтожая договора, фирмы, людей, целую эпоху из жизни Германа.

Сильвин почему-то развеселился, ему представилось, что он шаман, которому предстоит станцевать у костра свой ритуальный танец. Герман отлучился за сигаретой, и Сильвин действительно схватил швабру, перевернул ее мочалом вверх и бросился в разнузданный пляс. Он быстро привел себя в состояние экстаза; вскоре, под воздействием магии его чар, дух огня встрепенулся, явив всклокоченную физию и воскуренный взгляд, и неожиданно сказал сентиментальным человеческим голосом: У вы, сжечь прошлое невозможно — оно бессмертно, и только оно порождает будущее, причем, по законам природы, себе подобное.

Герман. Швабру к ноге! Успокойся, все кончено.

Сильвин. А где же деньги, которые ты собирался отмывать?

Герман. Дубина, это же просто так говорят. Для начала я уничтожил бумаги, которые проливают свет на происхождение моих капиталов. Скоро мне изготовят новые документы — и все: деньги — аля-улю — отмыты!

Сильвин. Понятно. Но… ты же здесь все испортил. Как мы теперь будем мыться?

Герман. Чепуха, мы все равно отсюда съезжаем.

Сильвин. М-м?

На следующий день, около полудня Сильвин, мучаясь в тоске из-за отсутствия Мармеладки, которую первый раз за все время пребывания в Сильфоне отпустили на две недели домой, прирос к зеркалу и сверлил взглядом свой глаз, тщетно пытаясь в нем, по аналогии с глазами других людей, увидеть свое будущее. Тут заглянул озабоченный Герман, как обычно под допингом, и приказал собираться.

Герман. Мы переселяемся.

Сильвин. Переселяемся? Куда? Зачем?

Герман. Я же тебя предупреждал. Быстро собирайся!

Сильвин. А как же книги?

Герман. Книги твои никуда не денутся, их привезут следом.

Сильвин. А мебель?

Герман. На что мне сдалась эта рухлядь? Забудь про нее! Бери самое необходимое, без чего не сможешь обойтись, и выметайся! Пять минут тебе хватит?

Сильвин машинально кивнул, растерянно огляделся, не зная, за что хвататься в первую очередь. В голове, наводя чудовищную неразбериху в мыслях, танцевали тарантеллу оголтелые черти. Однако уже через три минуты, приученный к казарменной дисциплине, он сиротливо стоял посреди комнаты с чудаковатым чемоданчиком в руке. В нем поместился весь его скарб, все нажитое за прошедшие годы, весь его путь от недоношенного детеныша, однажды появившегося на свет, до сегодняшнего хрестоматийного упыря, включая пижаму с мальчиками-пастухами, пачку старых фотографий, медный крестик, седой локон, завернутый в бумажку, музыкальную шкатулку с документами и, конечно, коллекцию зубных щеток (к ней недавно прибавился еще один беспрецедентный экспонат — белая зубная щеточка, похищенная у Мармеладки).

И в это упоительно грустное мгновение, когда что-то очень большое, как сама жизнь, подытоживалось, когда нужно было шагнуть за дверь и сублимироваться в неизвестность, в открытое всем ветрам пространство свирепой цивилизации, пожирающей под пиво бифштексы из странников, то есть умереть и возродиться в новом измерении и в новом обличье, он совершил прощальный хадж к самым истокам своего бытия и посетил давно заброшенную усыпальницу своих наивных Надежд и светлых Устремлений. Вдохновленный торжественной печалью момента, он взволнованно пробормотал скупые, но искренние оправдания, а потом мысленно возложил скромный, но искусно сплетеный венок на тяжелую могильную плиту, придавившую захоронение. Она была задрапирована буквенным орнаментом: Здесь покоятся Мечты идальго Сильвина из славного города Сильфона.

Потом он поднял голову и простился с потолком, где продолжала жить своей доподлинной жизнью великая и благородная цивилизация, управляемая странниками Он заявил в прямом эфире о своей отставке, он добровольно сложил с себя все полномочия, он пожелал всем гражданам потолка полных конфетниц, розовых облаков и, главное, солнечного достоинства. Не давая электорату опомниться — а он не выносил долгих мучительных расставаний, — он покинул правительственную резиденцию через черный ход, немой тенью пересек хозяйственный двор, отпер своим ключом заднюю калитку и скрылся навсегда в безликой улочке.

Герман истерично поторопил из коридора.

Горячая струя хлынула по ноге Сильвина, образуя на полу благоухающую лужицу. Он знал, что может легко это прекратить, но не стал себя сдерживать.

Всё. Пора. Прощай, мой мрачный склеп, я благодарен тебе за всё, даже за тот день, который изменил всю мою жизнь!

На улице Сильвин потерянно обернулся. Герман снисходительно подтолкнул его к открытой двери автомобиля, пригнув ему голову, засунул его на заднее сиденье.

Чукчи, чавкая, ели у костра строганину, мушкетеры, громыхая экипировкой, сменяли у Лувра караул, хасиды в пейсах самозабвенно молились у Стены Плача, а истощенные йоги сидели в позе лотоса с остановленными сердцами. Семафор вспыхнул зеленым, Дон-Кихот с эспаньолкой опустил забрало и направил копье на ветряную мельницу, запищал мерзкий тама-гочи, требуя ночной горшок. Побежали субтитры на эсперанто.

Запись 6

Это был старинный особняк в центре Силь-фона, в прошлом — особой ценности памятник старины, где располагался музей историко-культурного наследия города, а сегодня — кичливо и прагматично отреставрированная частная собственность, охраняемая не хуже посольства наркозависимой республики Сан-Фернандо-дель-Валье-де-Ката-Марка, которое располагалось по соседству. Каким образом Герману удалось его присвоить, так и осталось для всех загадкой.

Сильвина водворили во флигель, неуклюже прилепленный к основному зданию. Внутри флигеля все было лубочно простенько, хирургически чисто и бело; наглухо залитые витой решеткой оконца с новыми стеклопакетами обнаруживали совсем не городской вид на кукольный парк с еще тающими снегами и вздрагивающими от порывов ветра мокрыми деревьями. Этот парк-сад был частью приобретения Германа; он окружал здание и, в свою очередь, был окружен литой свежевыкрашенной оградой в два человеческих роста, за которой кипела жизнь густонаселенного городского центра.

Во флигеле было все предусмотрено для удобства его обитателя, даже собственная кухонька; но больше всего Сильвина поразила просторная ванная комната и сама ванная — маленький бассейн, где поместилось бы не меньше пяти откормленных Сильвинов и еще осталось бы место для нескольких изнеженных Мармеладок.

Внутри флигеля было две двери: одна вела на улицу, другая — внутренняя — в основное здание. Только Сильвин немного обнюхался и разложил вещи, как сразу же попробовал выйти наружу, чтобы осмотреться, но убедился, что двери заблокированы и он находится в своеобразном заточении. Чуть позже ему разъяснили, что сначала требуется при помощи переговорного устройства связаться с неким дежурным охранником — сообщить о намерении покинуть флигель. Тот, в свою очередь, попросит разрешения у Германа или у одного из его помощников, а затем приведет в действие электронный замок нужной двери. Уже на третий день эрудированный Сильвин наловчился вставлять между дверью и дверной коробкой в месте сочленения запорного механизма сложенный вчетверо тетрадный лист — замок вроде бы защелкивался, но дверь оставалась незапертой.

На третью ночь, пересилив страх, Сильвин, не снимая своих огромных тапочек — двух дружелюбных плюшевых поросят, подаренных Мармеладкой, — тайно проник через внутренние двери в основное здание и отправился по нему путешествовать.

В доме было безмятежно, призрачно струилась синяя коридорная подсветка, воздух напоминал вату и имел облепиховый привкус. Под осторожными шагами безмолвствовала свежая паркетная доска, раскаленные батареи обдавали тугим жаром, снаружи ритмично барабанил по окнам одичавший дождь.

Везде пахло Германом и его вассалами, но Сильвин со своим могиканским чутьем легко различал, где есть люди, и старался обходить опасные места. Впрочем, в доме все спали, и однажды он осмелился пройти мимо дремлющего на стуле охранника, правда, едва не вскрикнул, когда тот во сне уронил с колена руку.

Одни двери оказались запертыми, за другими открывались широкие помещения: парадные холлы, гостиные, спальни, переговорные комнаты, тренажерные залы, кухни. Причудливой формы бассейн со светящейся водой накрывала монументальная роспись на сводчатом потолке: райские сады тянутся плодовыми кронами к облачкам, из-за которых игриво выглядывают ангелы. На втором этаже Сильвина поразил грандиозный кабинет с креслом-троном во главе длинного стола и картиной во всю стену, на которой изображен Герман на боевом коне в военном, обмундировании начала XIX века, посылающий в сражение полки. Сильвин узнал этот сюжет — на оригинале кисти известного живописца был изображен сам Наполеон.

Во всех интерьерах чувствовалась попытка архитектора, который перестраивал здание, сохранить индивидуальность особняка. Но ему, очевидно, не удалось преодолеть варварское отношение к истории варяга, завладевшего памятником старины. Стилевая вакханалия размашисто разгуливала по помещениям — где внедрялась отдельными плевками, где рубила сплеча, не оставляя живого места. Это был восторженный гимн солдафонству, безвкусице и параноидальному нарциссизму.

Уже закончив осмотр и повернув назад, Сильвин заметил неприметную дверь, из-под которой подтанцовывал слабый свет. Что-то ему подсказывало: пора удалиться к себе во флигель, ведь он удовлетворил свое любопытство, но неведомая сила заставила приоткрыть дверь и на цыпочках войти. Сильвин оказался в небольшом техническом помещении, где несколько мониторов, помигивая, транслировали неразборчивое изображение. На одних экранах картинка неспешно двигалась, скользя за поворотом видеокамеры, потом сменялась на другую (ажурные въездные ворота, копьевидная кромка забора, дымка парной ночи и намокшие заросли кустов), на других неподвижно стояла, передавая тусклую обстановку задраенных комнат. Посреди помещения с мониторами скучало вращающееся пластмассовое кресло, а на офисном столе лежала зачитанная спортивная газета с кофейным кружком из-под чашки.

Сильвин пугливо оглянулся, он ясно почувствовал — где-то рядом находится бодрствующий человек. Впрочем, полагая, что у него есть немного времени, он шагнул вперед и сунул нос в мониторы. Сначала ничего необычного он не заметил — он уже понял, что резиденция Германа охраняется, как секретный военный объект, для которого система видеонаблюдения — самое обычное дело. Но тут он заметил экран, поделенный разными изображениями на четыре части, и вдруг узнал свое новое жилище: вот мягкое кресло, на котором он полюбил сидеть, поджав ноги, вот кровать, окна и двери; а вот тусклое изображение очерчивает ванную комнату, где он по нескольку раз в день отдает дань своим гигиеническим и естественным потребностям. Сильвин испытал гигантский стыд, представив, что некие наблюдатели, пьющие кофе и читающие спортивные газеты, видели все, и не только как он раздевается, справляет нужду или разглядывает собственные фекалии, прежде чем их смыть (что, впрочем, тоже довольно неприятно), но и то, в чем ему сложно признаться даже самому себе — некоем гадком пристрастии, появившемся вскоре после того, как он познал любовь с Мармеладкой. И Сильвин, холодея, представил, как один из крестоносцев Германа — игольчатая стрижка, неохватная шея, бронзовый лоб — поднимает илистые глаза от газеты, замечает отвратительного в своей наготе Сильвина под душем, конвульсивно дергающего рукой, и гнусно скалится, радуясь, что застал своего подопечного за столь мерзким занятием.

За стеной, опорожняясь, заурчал сливной бачок. Только сейчас Сильвин заметил дверь туалета и в ту же секунду вылетел вон, едва не свалив кресло.

Этой ночью Сильвин долго ворочался в кровати, не в силах уснуть, а когда уснул, вдруг очутился голый, волосатый, на четвереньках в клетке, установленной на самом видном месте в городском зоопарке. Дети, не замечая его тоскливых глаз, просовывали ему между прутьями конфеты и недоеденные булочки, а он, вместо благодарности, забился в угол и время от времени скалился, отгоняя от клетки самых назойливых ребятишек. Он думал о далеких полях и лесах, наполненных запахом родины и свободы, которые он никогда не видел, но из которых он, несомненно, был родом.

Запись 7

«БуреВестник», «Волшебник Изумрудного города»

Продолжая серию публикаций о преступных кланах, промышляющих на территории нашего города, не могу вновь не упомянуть о группировке бывших военных-спецназовцев, которую возглавляет небезызвестный отставной офицер. (Во избежание судебных издержек ведь бюджет нашей газеты несравним с официальными и, тем более, теневыми оборотами новоиспеченного мафиози — пока не буду упоминать его настоящего имени). Действуя в лучших традициях «Коза ностра», то есть под прикрытием многочисленных «юридических лиц» и, естественно, не без поддержки высокопоставленных чиновников, вышеупомянутый Офицер (будем пока именовать его так) за короткое время добился поразительного успеха. Фортуна, которая вдохновенно аккомпанирует всем его начинаниям, словно обкурилась некачественной дурью. Ведь заурядная личность Офицера — а по нашим данным, он обладает весьма низким уровнем интеллекта и к тому же страдает алкоголизмом — никак не вяжется с его ошеломляющими финансовыми достижениями.

Каким образом он это делает? В условиях жесточайшей экономической конкуренции и в плотном окружении давно мечтающих расправиться с ним преступных тяжеловесов? Такое ощущение, что на него работает, по меньшей мере, какой-то влиятельный чародей. А может, он сам чернокнижник? Но поскольку время волшебников, волшебных палочек, всяческого колдовства, увы, давно миновало, нам не остается ничего другого, как сделать одно здравое предположение. Поразительное несоответствие между положением Офицера и его личностными способностями говорит только об одном: многоуважаемый делец — всего лишь чей-то наемный легионер. Наступит время и мы узнаем, кто за ним стоит, какие властители мира сего. Однако, боюсь, это открытие привнесет в наши умы еще большую смуту!..

Сантьяго Грин-Грим

Вскоре у Сильвина появилась новая привычка: рыдать по ночам. С утра до вечера, позируя перед скрытыми видеокамерами, о существовании которых он теперь знал, и радуясь, что его теперь невозможно подловить на чем-то сугубо личном, он в то же время больше всего на свете опасался того, что они раскусят его, и поэтому каждую секунду добросовестно пытался придать своему поведению безмятежную естественность, свойственную ничего не подозревающему человеку. Чем больше он об этом думал, контролируя каждый свой вздох, тем хуже у него это получалось. Он разыгрывал перед бдительными глазками, спрятанными в стенах, репризы, сценки и целые спектакли, и оставался доволен собой, полагая, что ловко дурачит невидимых наблюдателей, но не замечал, что его ноги при ходьбе напоминают карнавальные ходули, а руки машут несообразно шагу, что переодевается он с таким целомудренным стеснением, будто делает это перед зрительным залом, что сидит нелепой закорючкой, точно скованный пудовыми цепями, а ест словно на официальном приеме у мэра Сильфона.

Чем дольше это продолжалось, тем хуже становилось состояние Сильвина. Однажды он улыбнулся зеркалу, но в ответ, вместо привычной моськи, увидел незнакомую отвратительную гримасу — гуляш из самых противоречивых чувств, которые посещают лицо человека. Это его сильно напугало. Весь следующий день он никак не мог понять, куда ему деть руки, которые вдруг стали лишними и нелепо болтались сами по себе, иногда выделывая бессмысленные кульбиты. Спустя неделю, выйдя в парк, он вдруг забыл, как дышать, и едва не задохнулся…

И вот по происшествии десятка дней, когда после очередного тяжелого представления, длившегося целый день, он выключил свет и доковылял до постели — негнущийся, измельченный, почти утративший физическую связь с материальным миром, и накрылся с головой одеялом, вдруг слезы засочились из глаз. Следующей ночью все повторилось, однако когда Сильвин вспомнил о Мармеладке, к слезам присоединились рыдания, которые пришлось приглушить подушкой, ибо не было уверенности, что во флигеле нет микрофонов. Вскоре он заметил, что это его необычайно успокаивает и расслабляет, и стал поощрять свою новую привычку.

Как-то раз он уловил в своих рыданиях некий незатейливый, но интригующий мотив, который почему-то перекликался с мелодией из его простенькой музыкальной шкатулки, где он хранил документы. Он напевал его носом весь следующий день, а потом подобрал к мелодии слез слова, строчки и целые четверостишья, так что получилась песенка — неказистая, но трогательная. Ее он часто мурлыкал под аккомпанемент музыкальной шкатулки.

Песня Сильвина

Милый мой Сильвин, как дорог ты мне!

Один ты такой в огромной стране.

Что мысли печальны? Что слезы во сне?

Что сердце болит? Что грустишь в стороне?

Милый, мой Сильвин, Сильвин, Сильвин!

Милый мой Сильвин, динь, динь, динь, динь!

Кто ты, мой Сильвин? Скажи без обмана!

Волшебник из голубого дурмана?

Монстр, заброшенный ураганом,

Странник, без имени и талисмана?

Милый, мой Сильвин, Сильвин, Сильвин!

Милый мой Сильвин, динь, динь, динь, динь!

Каждый день Сильвина приводили на несколько часов в тот самый кабинет, где на панорамной картине вместо Наполеона посылал в бой Старую Гвардию Герман. Хозяин особняка показывал Сильвину фотографии, зачастую сделанные мобильным телефоном, и видео, иногда снятое скрытой камерой, и заставлял подробно рассказывать о каждом запечатленном человеке. Кроме новых лиц, постоянно появляющихся в поле зрения Германа, он не оставлял вниманием и прежних персонажей: давних криминальных и деловых партнеров, городских чиновников, друзей армейской закваски, которых, к слову сказать, постепенно принижал и отдалял. Впрочем, каждый человек, который по той или иной причине оказывался на территории старого особняка, подвергался самому тщательному анализу и классификации, будь то танцовщицы-стриптизерши и проститутки, обслуживающие очередную сходку-банкет, охранники, которых теперь развелось не менее взвода, многочисленная прислуга, понимающая не больше дюжины слов на языке Сильвина и Германа, и даже бригадир садовников — профессор-ботаник с милой придуринкой, который был без ума от Сильвина, потому что тот часами мог слушать, не перебивая, о декоративных достоинствах сирени и чубушника.

Чем серьезнее Герман богател, тем больше всех и вся опасался. Иной раз хватало ничтожного подозрения, чтобы человек бесследно исчезал. Сильвин, зная это и жалея людей, особенно чистых, невинных, с хрустальными душами, со временем стал скрывать от Германа несущественную информацию, и тем, возможно, спас от преследования не один десяток смертных.

Благодаря Сильвину Герман стал настолько вездесущ, настолько довлел над городом, до такой степени поставил в зависимость от себя и своих устремлений каждого мало-мальски значимого человека, что вскоре в представлении Сильвина весь Сильфон до последнего дачного домика за городом превратился в декоративный аквариум, набитый всякими пресноводными, а Герман — в большого сытого белого человека, владельца и содержателя этого аквариума. Сидя в своем старинном особняке, за высокой охраняемой оградой, маленькой и единственной территорией свободного мира, окруженный со всех сторон городом-аквариумом, Герман кормил или заставлял голодать обитателей застеколья, подавал кислород или перекрывал его, стравливал или рассаживал драчунов по баночкам, казнил и миловал, как ему заблагорассудится. Он был их гуру, пастырем, кормчим, единственным кормильцем. В любую минуту он мог выловить сачком больную или не понравившуюся рыбку и спустить ее в унитаз.

Как ни странно, никто не роптал. К подобному положению вещей все обитатели аквариума; гупяшки, неонки, сомики, горделивые черные барбусы, расфуфыренные золотые рыбки, изнеженные бриллиантовые мэнхаузии и даже испытанные бойцы — рубиновые меченосцы, не говоря уже о пираньях, — быстро привыкли, будто никогда и не знали свободы в сытной теплой заводи. Одни в ожидании пиршества толклись у кормушки, выдирая из боков и хвостов конкурентов целые клоки, и им доставалось почти все. Другие плавали у поверхности, привлекая внимание хозяина пестротой вуалевых хвостов, и на них иногда обращали благосклонное внимание. Третьи, уже ни на что не надеясь, лишь выживали, и их было большинство; сглатывая вместе с дозированным воздухом ненависть и страх, они прятались в водорослях и многочисленных гротах и питались лишь теми размокшими безвкусными объедками, которые, оставаясь после пиршества приближенных, оседали на дно.

Герман, общаясь с Сильвином, по-прежнему прятал глаза за черными очками. Впрочем, однажды ему это надоело: он швырнул очки на пол и раздавил их каблуком. Он рассудил, что Сильвин и так все знает, или догадывается, так что скрывать, собственно, нечего. С тех пор Сильвин знал все и о Германе и об опухоли в его голове.

Теперь Сильвин мог наблюдать, как с каждым новым злодеянием опухоль Германа зримо увеличивалась, поедая еще не пораженные участки мозга, постепенно превращалась в гигантское чрево — источник абсолютного зла. Сильвин с ужасом наблюдал, как эта опухоль пульсирует в голове Германа, словно второе сердце, испускает на десятки метров вокруг трупную вонь и коричневые энергетические круги. Это было презрение ко всему человеческому, разнузданная жестокость, патологическая страсть к наживе, жажда неоспоримой власти. И еще извращенная садистская похоть. Самое великое зло — это господство страсти, когда душа дичает от вожделений.

В отличие от Сильвина, другие люди не видели и не могли видеть того, что происходит в голове Германа, тем более не чувствовали этого гнилостного запаха. Но, находясь поблизости, они на подсознательном уровне улавливали тугую струю, бьющую в глаза, в нос и в грудь, и испытывали безотчетный страх и отчаяние. А иногда их охватывал безраздельный ужас.

Сильвин уже было решился рассказать Герману об опухоли, но потом испугался и малодушно промолчал.

Однажды Герман в очередной раз убил, вернее, поручил наемникам расправиться с инспектором по охране памятников старины, который в поисках правды о сделке с особняком зашел слишком далеко. Инспектора сожгли заживо в мусорном баке, а на следующий день опухоль Германа поглотила остатки разума в его голове, вздулась гигантским яйцом так, что вплотную приблизилась к внутренним стенкам черепной коробки. И в его голове вспыхнул холодный огонь, окатывая все вокруг липкими волнами холодного жара. Этот огонь горел не сам по себе, его подпитывала извне какая-то мистическая сила, с которой он был незримо, но накрепко связан. Сильвин понял: Герман, каким он его знал, навсегда исчез, он стал рабом холодного огня, монстром. Зло окончательно вытеснило Добро.

С тех пор Сильвин перестал смотреть в глаза Герману.

Запись 8

Сроки возвращения Мармеладки давно истекли. Герман по этому поводу, выпучив красные белки, беспрестанно срывался: Я из-под земли ее достану, такую-растакую! — но все понимали, что мятежная Мармеладка не вернется — сбежала и правильно сделала, тем более после того, как ее подвергли изощренным пыткам, — и что какой бы Герман ни был всемогущий, ему не подвластны такие огромные расстояния и, главное, государственные границы.

Время, как бы ни хотелось, не останавливалось ни на секунду, минул месяц. О Мармеладке если кто-то что-то и знал, то лишь разгульный ветер. По ночам он нашептывал в ухо Сильвина: Я Твой Любовник, а Ты моя Любовница… Думаю о Тебе, поскольку прочее — суета сует…, а еще временами доносил едва уловимый мармеладный запах.

Думая о Мармеладке, Сильвин испытывал двойственное чувство. С одной стороны, он мысленно умолял ее остаться на родине, не возвращаться в этот ад, который окончательно раздавит и уничтожит ее, и изо всех сил напрягал мозг, надеясь при помощи телепатии донести до нее сквозь географические широты свои думы. Но, с другой, он так тосковал в одиночестве и долгая разлука так усилила его страсть, что он бредил лишь одной мимолетной встречей, мечтал пережить еще одно, пусть последнее мгновение светлого истинного счастья, и сразу же умереть, тем более, что смерть с некоторых пор его не страшила. И он готов был, не раздумывая, заключить надлежащее соглашение со Старухой, если бы та не была так занята судьбами жителей Сильфона и снизошла бы до подобной скудной сделки.

Итак, великодушный Сильвин разумом не хотел, чтобы Мармеладка объявилась, гуманно понимая, что беспощадный Сильфон ее больше не отпустит — город давно ее дактилоскопировал, она, если хотите, давно уже была его генетической частью. Но гусляр Сильвин, влюбленный до обморока в единственную в своей жизни женщину, пусть и падшую, естественными чувствами жаждал ее возвращения так жарко, дерзко и изощренно, что эти эмоции, в отличие от сознательных желаний, сублимировались в мощные эфирные послания, которым не было преград. И Мармеладка их услышала…

Но сначала Сильвин совершил очередной промах, который едва не закончился трагедией. Прождав, по его мнению, достаточно времени, он задумал побег. Но не для того, чтобы самому вырваться из лап Германа, а с твердой целью разыскать Мармеладку, пусть даже на ее поиски понадобятся годы. Он еще не знал, как обманет охранников, мониторы, закрытые двери, закованные в решетки окна и высокие заборы, но преисполнился уверенности, что обязательно это сделает. Вскоре, гуляя в саду в компании профессора-садовода и фантазируя о самых немыслимых способах побега (воздушном шаре, телепортации и прочей свойственной его раздвоенной личности и патологическому воображению чепухе), Сильвин неожиданно заметил, что расстояние между железными прутьями забора в одном месте чуть больше, чем везде. Он весь ушел в свои мысли, так что даже увлекшийся профессор в недоумении прервал свой скрупулезный рассказ о растительном мире Океании; а на следующий день Сильвин явился к забору один, и подробно рассмотрел всë. Щель была довольно узкой — вот бы стать мальчишкой, но он рассудил, что у него нет другого выхода, и что, если немного похудеть — десять против одного, что он сможет в нее пролезть. Сильвин не ел четыре дня. Четыре дня он изображал перед видеокамерами обжору, которому, что ни положить, хоть тараканье жаркое, все окажется во всеядном желудке. Голод требовал своего, муки были безграничными, но Сильвин со стойкостью мазохиста с хрустом глодал перед невидимыми объективами куриные ножки и потом незаметно выплевывал густо сдобренную похотливой слюной кашицу в свой бывалый носовой платок. Еда оказывалась в унитазе, Сильвин таял на глазах, а скучающие наблюдатели в секретной комнате с мониторами ничего не замечали, а если что-то странное и бросалось им в глаза — лишь криво ухмылялись и крутили у виска.

Однажды ночью Сильвин придал одеялу на кровати форму спящего под ним человека, вытянул из шкафа свой чудной чемоданчик, который давно был собран, и выбрался на улицу. У забора он в последний раз оглянулся на особняк, ощутил в сердце тоску и чувство детского стыда перед Германом, который, что ни говори, кормил его и заботился о нем, хотя давно уже мог выкинуть на помойку, просунул голову между прутьями забора, вспомнил, как раньше говорили: Если голова проходит, то и все тело пройдет, — и попытался пролезть. Довольно быстро он понял, что предположил неверно — тело намертво застряло в коварном заборе, и затем, сколько попыток он ни предпринимал — тщетно.

Истекающий потом, заплаканный, ободранный, страдающий от невыносимой боли и буйного страха, Сильвин проторчал между прутьями до самого утра, ощущая себя то исковерканной бабочкой, наколотой на иглу, то чернокнижником, попавшим в лапы инквизиции, желая лишь одного — немедленно умереть, а когда рассвело, сам выпал назад из железных прутьев. Ковыляя и волоча за собой чемодан, он поспешил вернуться во флигель.

Ему повезло — никто ничего не заметил.

Герман рассчитал правильно: она не смогла бросить Сильвина. То ли из-за бедствий, которые ей довелось пережить, у нее замкнуло в голове, то ли подействовала гравитация сердец, которую, согласитесь, не каждому удается вот так вот запросто, одним плевком преодолеть, но однажды она просто выросла у ворот особняка, посреди простуженной слякоти и подозрительного безветрия, под сломанным цветастым зонтиком, в хлипком пальто, тонких колготках и несуразных кроссовках, а через минуту ее уже вталкивали в кабинет Германа, который отнесся к ее появлению, вопреки непристойным предположениям его громил, совершенно индифферентно, даже с некоторой приятельской отдушинкой…

Мармеладка застала Сильвина колдующим над зубными щетками. В сотый раз за последние дни он, то бормоча что-то себе под нос, то постанывая, то напевая: Милый мой Сильвин! Как, дорог ты мне… — трепетно перебирал, словно четки, свою бесценную коллекцию, вновь и вновь вспоминая всю свою жизнь, от первых сознательных поступков до самого печального дня — расставания с Мармеладкой. Для него это были вовсе не пластмассовые изделия разного цвета и качества для личной гигиены, как простоватой девушке показалось со стороны, то были осколки разбитого сердца Сильвина, политые его дремучими слезами. И над ними он истово творил молитву.

Когда изможденную азиатку привели в комнату и захлопнули за ней дверь, Сильвин еще с минуту сидел неподвижно, видимо, не доверяя своему единственному глазу, который мог увидеть не то, что есть, а то, что хочет увидеть, потом ковырнул в носу, вытащил козявку и съел ее.

Мармеладка, все еще трясущаяся от холода, вдруг навзрыд закашлялась, потом настойчиво высморкалась, прочистив самые дальние пазухи носа, тут же улыбнулась, скинула пальто на пол, шагнула к Сильвину, хлопнула несколько раз своими пушистыми ресницами, еще мокрыми после улицы, и безо всяких душещипательных церемоний чмокнула его в пунцовую щеку, будто и не было всех этих месяцев ядовитой разлуки и горчичной неизвестности. Мармеладный запах накатил, голова закружилась, внизу живота задрожало, а девушка тем временем поспешила в ванную комнату и сразу же оттуда раздался ее звонкий голос: Зараза! Знала бы, какая тут ванная — давно бы вернулась! О, боже, какой кайф!

Спустя минуту Сильвин заметил, что дверь, за которой скрылась Мармеладка, осталась незапертой. На ватных ногах он шагнул к ней и настоятельно поскребся — дверь распахнулась. Сильвин украдкой сглотнул набежавшее возбуждение.

Обнаженная Мармеладка, окончательно оттаявшая, откровенно наслаждалась под парными потоками воды. Струи щедро омывали ее чуть опавшую грудь, ее разнеженный животик, так боящийся (по воспоминаниям) щекотки, лакомые ягодицы со складочками внизу и крепкие с бесцветным пушком ноги. С ее кофейной кожи, как и в старые перламутровые времена, можно было слизывать апельсиновый мед.

Мармеладка заметила Сильвина и лаконичным жестом позволила ему не церемониться. Тот расправил крылья и немедля впорхнул, сел рядом на жердочку, нахохлившийся, бестолковый, и суетливо зачирикал, привлекая к себе внимание. Непосредственная близость любимой самочки взволновала его необычайно.

Он подался вперед и жадно потянул клювом. Знакомый мармеладный аромат сначала лишь почудился, но потом, когда он старательно отшелушил все сторонние запахи, ворвался в его мозг кипучим благоуханием и навел там беспрецедентное опустошение. Сильвин опьянел.

Потом была намыленная мочалка и десятки самых счастливых в жизни прикосновений…

Только когда Мармеладка выключила воду, Сильвин не сдержал любопытства и незаметно глянул в ее глаза. Он не успел толком чего-либо понять, но суть уловил, и этого оказалось более чем достаточно. Ее голова плавилась от адской боли, боли потери самого близкого существа на свете. Это был умерший ребенок, ее собственный ребенок, о смерти которого она узнала лишь спустя два месяца после несчастья. Она была абсолютно сломлена этой гноящейся болью, вдобавок усиленной чувством собственной вины и непосильными воспоминаниями о безрассудных скитаниях, полных всяких мужчин, которые постоянно овладевали ею, по согласию и без. Так что теперь она была безвольным пудингом, зомби, растением; что-то в трагическом забытьи делала, обслуживая ненавистный, почти никогда ей не принадлежавший организм, но не видела в этом никакого смысла. Сейчас ей было абсолютно все равно, что с ней станется; пожалуй, больше всего на свете она хотела просто умереть.

Сильвин расстроился бы окончательно и бесповоротно, если б не уцепился в последний момент за одно незначительное, но существенное для него обстоятельство. Сквозь всю эту вакханалию погибающего мозга, сквозь необъятные глубины безнадежно инфицированных файлов памяти пробивалась слабым, но напористым светом тонкая нить далекого сияния — теплая и добрая память о нем, о Сильвине. Только этот слабый огонек пока удерживал ее в фарватере здравого смысла и мог при удачном стечении обстоятельств вернуть к жизни.

Мармеладка. Милый, это твое полотенце?

Сильвин. Полотенце? Бери.

Мармеладка. Ты меня еще любишь?

Сильвин. В сто крат сильнее, чем прежде!

Мармеладка. В сто? Получается, что раньше ты меня почти не любил?

Сильвин. С тех пор, как я тебя впервые увидел, истина для меня заключается только в одном: есть только ты!

Мармеладка. Песня Ветра? Знаешь, а ведь я помню ее наизусть. Сколько раз я шептала эти строки, когда мне было особенно тяжело: Я прощаю Тебе Твои грехи, а сам безгрешен. Покорно и счастливо дарю Тебе свою Любовь…

Не в силах сдержаться, они неуклюже поцеловались. В то же мгновение между их губами болезненно щелкнул разряд статического электричества, и оба неприятно вздрогнули. Это уже случалось, поэтому перед поцелуем Мармеладка всегда брала Сильвина за руку — заземлялась. Но сейчас, после долгого перерыва, они обо всем забыли и поплатились.

Сильвин. Почему ты вернулась?

Мармеладка. Ты не рад меня видеть?

Сильвин. Что ты? Конечно, рад! Но вряд ли тебе следовало это делать. Ты добровольно вернулась в ад, из которого тебя никогда не отпустят. Ты станешь вечной рабыней Германа!

Мармеладка. Рабыней? Что ж, я была ею всю жизнь. Каждую минуту своей жизни я кому-то принадлежала. То отцу который растил меня только с одной целью: выгодно продать в Эмираты, в гарем. То покойному мужу который заплатил за меня огромный, с его точки зрения, калым, заставлял работать круглые сутки, а еще подкладывал тем, от кого зависел. То Герману… Я сначала не хотела возвращаться. Но когда вернулась в кишлак… Твой дар еще при тебе? Тогда ты уже, наверное, знаешь про моего ребенка. Там все напоминало о нем. А люди…. Откуда-то они прознали, чем я занималась. Они тыкали в меня пальцем, обзывали грязной шлюхой, плевали мне вслед. Несколько раз меня брали силой…

Сильвин вновь заглянул в скорбно заблестевшие глаза Мармеладки и сразу увидел мерзкую сцену: двое молодых мужчин азиатской внешности волокут Мармеладку в овраг и долго изгаляются над нею. Она не сопротивляется, даже помогает, чтобы избежать лишней боли и повреждений, думает лишь об одном: скорее бы все закончилось.

Лицо одного из джигитов Сильвину показалось знакомым. Боже праведный! Да, ведь это тот самый смуглый парень, который катал Мармеладку в ее далеком молочном детстве на смешном ослике, а потом, лет через семь, пылко тискал в яблоневом саду. Первая любовь, с которой ее когда-то разлучили отвратительные местные обычаи и тупые обстоятельства…

Мармеладка. Все это время я вспоминала о тебе. Жалела тебя и проклинала себя. Кто без меня тебя согреет, утешит, наградит маленькой радостью — возможно, единственной в твоей нелепой жизни. Ведь без меня ты умрешь, думала я, Герман — настоящий иуда, он расправится с тобой из-за того, что я не вернулась. А еще по ночам мне вдруг стало чудиться, что ты разговариваешь со мной. Странно, но это было так явственно, что я несколько раз вставала и включала свет, чтобы убедиться, что нахожусь в комнате одна. В общем, я решила вернуться…

Запись 9

Герман упустил из виду одно бесконечно важное обстоятельство: столичным, которые благодаря предательству Капитана и Любимчика, завладели тетрадью Сильвина, теперь была известна тайна сумасшедшего успеха бывшего лейтенанта-десантника. Может быть из-за пьянства, которому Герман, вроде как завязавший, вдруг стал поклоняться пуще прежнего и в храме которого в компании с соратниками готов был проводить круглые сутки, совершая беспрецедентные молитвенные оргии, или из-за нахлынувшей на него золотым водопадом славы — яда, который он принимал слишком большими дозами, но наш мизантроп окончательно возомнил себя неприступной вершиной Эвереста, стал абсурден в требованиях к окружающим, небрежен в делах и невнимателен, в том числе и к безопасности.

Вскоре на территории особняка появились улыбчивые и энергичные рабочие в форменных комбинезонах водопроводной компании, с ними прибыло множество техники и замысловатых агрегатов. Всего за полдня на месте палисадника, прямо напротив решетчатых окон флигеля, они расчистили плацдарм, расковыряли при помощи экскаватора и лопат глубокий котлован, а затем принялись нашпиговывать его новыми водопроводными трубами. Трудились на загляденье, почти не отдыхали. К ночи все стихло, но, только в жилище Сильвина сквозь оконца настырно втиснулось и бесстыдно ввалилось едкое весеннее солнце, обнажая идиллию двух безмятежных тел, как со двора вновь послышалась веселая перебранка рабочих водопроводной компании, а затем грохот механизмов.

На время работ Сильвину запретили покидать флигель, однако его любопытство, помноженное на полное отсутствие новых впечатлений, было столь велико, что он сумел оторваться от своей молодой наложницы, которая к тому времени и сама была уже изрядно утомлена его необъятным вниманием, и провел целый день у окна, жадно наблюдая за импровизированной строительной площадкой и мурлыча под нос: Милый мой Сильвин, как дорог ты мне!

Сначала ему все было понятно: этих молодцов в зеленых комбинезонах Герман нанял заменить старый водопроводный узел на новый; на поверхности росла гора крошившихся в руках рабочих ветхих останков прежнего водопровода, который, судя повсему, упрятали в землю задолго до рождения Сильвина. Но после новых труб подрядчики взялись запихивать в землю какие-то странные бетонные блоки, много блоков, и Сильвин сгрыз несколькими оставшимися во рту зубами целый карандаш, гадая, для чего они это делают и что все это значит.

Вот бы заглянуть в глаза этому дотошному начальнику водопроводчиков — мистеру Colgate, как прозвал его Сильвин за удивительно белозубую, самую обаятельную в мире улыбку. Сильвин при помощи очков разглядел его лицо с правильными чертами, почти аристократическое, слишком умное и холеное для какого-то прораба, но до глаз мистера Colgate было не дотянуться — мешало мутное стекло окна, да и было слишком далеко, метров двадцать — расстояние явно недостаточное для того, чтобы сквозь зрачки проникнуть человеку в голову и выудить интересующие детали. Несколько раз они пересекались взглядом, представитель водопроводной компании даже один раз подмигнул Сильвину, но однажды посмотрел на него криво, с презрительной металлической усмешкой. Ночью в полузабытьи Сильвину грезился этот в высшей степени неприятный взгляд, и он долго томился недобрым предчувствием.

Через неделю работы закончились: люди в комбинезонах закопали котлован, оставив на поверхности лишь водопроводный люк, слегка пригладили раскуроченный ландшафт парка и отбыли в неизвестном направлении.

Два дня спустя, перед сном, Сильвин совершал недалеко от флигеля дефиле в обществе слегка озябшей и зевающей Мармеладки. Время от времени, по крайней мере, до тех пор, пока окончательно не стемнело, он зачитывал ей любимые кусочки из своего дневника, который прихватил с собой.

Герман со свитой подался в ночной клуб, так что старинный дом спал, ощетинившись пустыми глазницами черных окон.

Вечер был особенно хорош: шумно дышали теплые ветра, навевая чудесные запахи корвалола и смуты, из земли сочилась тягучая похоть. Сильфон, в центре которого они находились, был, казалось, где-то далеко-далеко, а может быть, его вовсе не существовало, был только этот покрытый глазурью блудный вечер, который распирало от пробуждающихся инстинктов. И лейтмотивом в нем служила отнюдь не Теория относительности, о которой Сильвин периодически думал, то соглашаясь с ней, то вдребезги опровергая, а один сопровождающий его ангел, падший, но всё еще прекрасный, кутающийся в длинный шерстяной шарф.

Неожиданно послышалось отдаленное мяуканье. Сильвин остановился, радуясь поводу передохнуть. Сегодня его левая нога ныла всеми суставами, болела каждой косточкой, да еще и плохо сгибалась, будто окончательно устала ходить и мечтала только об одном — развалиться на части, так что он вынужден был целый день ее подволакивать, и это явственно добавило в его облик особую загнанность — качество, несомненно, достойное настоящего странника.

Сильвин поднял с земли понравившуюся ветку и принялся что-то карябать ею на влажной земле. Сначала это были придурковатые геометрические фигуры, потом рожицы, но вскоре появились явственные холмы, уходящие вдаль, и внятные звезды, которые светили над ними. Как интересно! Что это? — престала зевать Мармеладка. Сильвин и сам удивленно разглядывал нечаянно получившийся рисунок. Я и сам не знаю, — пожал он плечами.

Мяуканье повторилось. Вероятно, это был котенок, который попал в беду — уж больно жалостливым был его писк. Мармеладка показала рукой в сторону, откуда, по ее мнению, раздавались звуки, они сделали несколько шагов и вновь прислушались. Мяуканье было приглушенным, с объемным эффектом, словно доносилось из кастрюли; кошачьи звуки от основания до острия были нашпигованы неподдельным ужасом и щедро приправлены острым отчаянием.

В горле Сильвина заклокотало чувство жалости. Мармеладка видела, что он сейчас расплачется, и поспешила успокоить: Не расстраивайся, мы придем ему на помощь! — и вскоре привела его за руку к водопроводному люку, оставшемуся после мистера Colgate и его удалой команды.

Люк был плотно закрыт и мало того — опечатан при помощи проволоки и оловянного слитка, однако котенок был там, под люком; визгливо-бурлящее мяуканье непрерывно вырывалось сквозь вентиляционные отверстия чугунной крышки.

Несчастный, как он там очутился? Неужели он забрался туда два дня назад, перед тем, как люк был водружен на свое законное место? И с тех пор там находился? Не может быть!

Сильвин с трудом наклонился, отставив ослабевшую ногу в сторону, сорвал печать, поранив о проволоку пальцы, и попробовал сдвинуть люк. Тот оказался тяжелее всего, что он поднимал за всю свою не очень спортивную жизнь.

Котенок что-то услышал, его мяуканье приняло характер почти человеческих рыданий.

Мармеладка чертыхнулась и пришла Сильвину на помощь. Вместе они вынули люк из пазов и чуть сдвинули в сторону; немного отдышавшись, повторили попытку. Вскоре им открылся тускло освещенный потемками технический колодец, на дно которого вела железная лестница. Из колодца потянуло отвратительной закваской разложения.

Мяуканье, преумноженное эхом, теперь казалось таким громким, что его должны были услышать не только охранники Германа, но и все обитатели близлежащего квартала. И действительно, в одном из окон особняка вспыхнул свет и замаячила размашистая фигура с глупой, что-то высматривающей в ночи физиономией. Сильвин и Мармеладка, не сговариваясь, присели на корточки, сравнявшись с кустами, и застыли. Физиономия зевнула и исчезла. Свет погас.

Сильвин мельком взглянул на свои руки — они были залиты кровью и вымазаны какой-то смолистой гадостью. Мармеладка, в свою очередь, сломала нарощенный ноготь, и теперь шепотом бранилась — досталось и горемычному котенку, который продолжал на своем языке молить о спасении.

Сильвин. Я спущусь и достану малыша.

Мармеладка. Милый, тебе вряд ли это удастся. Я сделаю это сама.

Сильвин. Позволь, я еще не так плох, как ты думаешь.

Мармеладка. Но ты же едва ходишь?

Сильвин. Нога? Это пройдет. Уже прошло…

Мармеладка. Если с тобой что-нибудь случиться, Герман меня убьет!

Сильвин. Пусть только попробует!

Так они препирались до тех пор, пока котенок не затих. Тут только Сильвин решил проявить некую твердость — он неожиданно решительным движением отодвинул Мармеладку и полез в колодец. Не успел спустить ноги вниз, как взвизгнул от внезапной боли, подломился, упал на бок, и девушка за руку оттащила его от колодца.

Мармеладка с укоризненно наморщенным лбом посмотрела на своего незадачливого подопечного, подошла к колодцу и вскоре с легкостью и гибкостью совсем еще юной особы скрылась под землей. Сильвин слышал, как быстро она опускалась, переступая с одной железной опоры лестницы на другую.

Вдруг Мармеладка дико взвизгнула. Послышался шум короткой борьбы.

Сильвин почувствовал, что сейчас умрет от страха, но все же неимоверным усилием заставил себя заглянуть в колодец. Сначала ничего, кроме бетонных стен, он не мог разглядеть, но потом его взгляд нащупал нечто странное. На дне были какие-то подвижные формы — не только девушка — кто-то еще, и значительно крупнее! В ту же секунду в его лицо ударил пронзительный луч света. Он защитился руками.

Незнакомец. Эй, ублюдок одноглазый! Твоя девка у нас.

Голос исходил со дна колодца.

Сильвин. Кто вы? Что вы там делаете? Я сейчас закричу!

Незнакомец. Ха, только пикни и получишь отрезанные уши своей красавицы, мама мия!

Хрипловатый голос со дна колодца обладал такой каленой твердостью, что Сильвин ни секунды не сомневался — его обладатель, если что, немедленно исполнит свои угрозы.

Сильвин. Я вас умоляю, не трогайте ее! Я буду слушаться!

Незнакомец. То-то! И не смей отходить, чтобы я тебя видел, мама мия!

Сильвин. Что вы хотите?

Незнакомец. Если хочешь увидеть ее живой, полезай сюда.

Сильвин. Я не могу — у меня болит нога.

Незнакомец. Если ты ее любишь — справишься. Давай, не тяни, мама мия!

Сильвин колебался. Ему было так дурно, что он в любое мгновение мог лишиться сознания.

Незнакомец. Не бойся, мы, как это?… не причиним тебе зла. Все это для твоей же пользы. Сильвин. Да, я сейчас…

Исступленное желание исчезнуть полностью овладело им, и он немедленно убежал бы, если б не эти тончайшие оттенки мармеладного запаха, примешавшиеся к тяжелому колодезному духу.

Мармеладка. Милый, спускайся ко мне!

Сильвин больше не сомневался. Он лег на живот, опустил ноги в колодец, полез, на полпути оступился, сорвался с криком, но внизу его подхватили крепкие руки, поставили на ноги и грубо встряхнули.

Это был узкий и прямой подземный ход, выложенный из тех самых бетонных блоков, на которые Сильвин обратил внимание во время работ по замене старого водопровода. Впереди с фонариком в руках двигалась широкая кожаная спина, за ней безвольно следовала напуганная до смерти Мармеладка с вцепившимся в куртку котенком, ей в плечо надрывно дышал еле живой Сильвин, сзади, замыкая колонну, торопил мистер Colgate — именно он убедил Сильвина спуститься вниз. Все пригибались, потому что высота тоннеля была недостаточной, под ногами хлюпала резиновая грязь.

Шагов через двести все остановились. Подземный ход закончился точно таким же техническим колодцем, как и тот, посредством которого Сильвин и Мармеладка попали сюда. Люк был открыт, вверху ожидали люди.

Вылезли наружу.

Сильвин затравленно осмотрелся. Они находились невдалеке от забора, окружавшего территорию усадьбы Германа. Здесь была небольшая строительная площадка с земляной кучей, строительным вагончиком и новеньким бульдозером, окруженная специальными щитами с красной предупредительной подсветкой. Почти во всех мужчинах, которые здесь были, Сильвин узнал бывших рабочих водопроводной компании, только теперь они не улыбались — их напряженные лица напоминали холодный мрамор пола в кабинете Германа. Рядом, вплотную, был припаркован чудовищных размеров черный внедорожник с тонированными стеклами.

Мистер Соlgаtе. Милости просим в машину! Котенка можно отпустить к маме — наверное, она заждалась своего, как это?… непоседу.

Мармеладка. Кто вы такие? Что вы от нас хотите? Мы никуда с вами не поедем, пока вы не объясните, что здесь происходит!

Сильвин. Не надо. Не серди их. У нас единственный выход — подчиниться.

При всей неряшливости мыслей Сильвин уже догадался, с кем они имеют дело.

Мистер Соlgаtе. Вот слова не мальчика, но мужа!

И мнимый прораб распахнул в роскошной улыбке белозубый рот.

Запись 10

«БуреВестник», «Хлеба и зрелищ»

За несколько месяцев до выборов на пост главы города все смешалось на региональном политическом ринге. Судья давно в нокауте, на гонг никто не обращает внимания, а публика вообще не понимает, что происходит, однако вид крови и выбитых зубов приводит ее в восторг. Впрочем, хорошенько приглядимся к происходящему. Пока наша местная массовка — коммунисты, неофашисты, экологи, «христиане», «независимые» и прочие лилипуты — фарширует друг другу физии на потеху избирателя, в синем и красном углах только разминаются два супертяжеловеса, две мощных харизматичных фигуры. Один из них — наш старый знакомый, испытанный боец и гроссмейстер политической игры — уже фактически владеет городом и надеется удержать его в своих руках. Другой — корифей сцены, популярный артист, известнейшая в стране и за рубежом личность, только что прибыл из столицы, но уже автоматически набрал десять процентов голосов…

Сантьяго Грин-Грим

Подвальное помещение без окон, с тяжелой металлической дверью не было приспособлено для жилья и больше напоминало заброшенный склад. Здесь были поломанные полки, пустые ящики, отсыревшие матрасы и всякий скверный мусор. В дальней части подвала имелась глухая комната, которую ранее какие-то одичавшие засранцы, а может такие же узники, регулярно использовали как отхожее место.

Пленников держали в полумраке, кормили консервами. За все время одноклеточные стражники, вооруженные короткими автоматами, не обмолвились ни словом, будто говорили только на арамейском, сколько бы возмущенных вопросов Мармеладка ни метала в их равнодушные спины.

На второй день заточения Сильвин нашел несколько патронов, потом коробку с запалами и предположил, что ранее здесь располагался бандитский арсенал.

Спали они в одежде, укрывшись старым стеганым одеялом, которое им кинули на вторую ночь после многочисленных жалоб продрогшей Мармеладки.

Мармеладка. Милый, как думаешь, что они с нами сделают?

Сильвин. Мыслю, что мы им нужны, а значит убивать нас не станут. По крайней мере, пока. Если б они хотели просто избавиться от меня, они придумали бы что-нибудь не столь изощренное, как подземный ход в центре города.

Мармеладка. Но это же не Герман все придумал. Зачем ему?

Сильвин. Конечно, нет. Это столичные. Слышала? Они давно мечтают поставить на колени весь город и на пути у них остался всего один человек — Герман. А вернее — я. Потому что без меня Герман ничто, безработный пьяница и грязный сутенеришка.

Мармеладка. Столичные? Какой ужас! О, если б я только могла повернуть свою жизнь вспять! Я ни за что не приехала бы в этот страшный город!

Сильвин. Ты поехала бы на заработки в другой город?

Мармеладка. Нет, я вообще никуда б не поехала! Я все это время жила бы дома, растила детей. Мой сын был бы жив…

Сильвин. Но в этом случае мы никогда бы не встретились. Лишь поэтому я ни о чем не жалею. Не жалею о том, что поселился у Германа, о том, что не смог застрелиться, о том, что вообще родился. Я живу лишь одним:

Я Твой Любовник, а Ты моя Любовница…

Мармеладка повернулась на другой бок, спиной к Сильвину и тяжко вздохнула, слишком тяжко для своего нежного, как цветущий куст сирени, возраста. Потом неслышно, но очень горько заплакала.

Сильвин. Плачьте о том, кто страждет, а не о том, кто уходит! Он удаляется, чтобы вкусить покой, мы же остаемся для страданий…

Мармеладка. Милый, ты же совсем безумен!..

Однажды утром Сильвина схватили, с трудом оторвав его руки от рук Мармеладки, натянули ему на глаза непроницаемую шерстяную шапочку и куда-то повезли.

Ехали долго, всю дорогу Сильвин слушал и анализировал звуки, сотни разнообразных, насыщенных всеми красками жизни звуков, которые после бездушной тишины подвала хлынули ему в уши удалым переплясом. Это было, прежде всего, дыхание мужчин в кабине автомобиля — вслушиваясь в него, Сильвин мог достаточно достоверно определить настроение каждого из них, а еще возраст и примерное состояние здоровья; это было клокотание мощного двигателя автомобиля, в котором они ехали, и к нему множество сопутствующих звуков — громких и едва различимых, и еще работа десятков других машин, двигающихся в потоке — все эти торможения, ускорения, автомобильные выхлопы. Это было громыхание жарких людских толп, заполнивших тротуары: топот ног, разговоры, щелканье кошельков, скрип открывающихся дверей магазинов. Сильвин легко различал и такие нюансы, которые были недоступны уху обычного человека: звуки опорожнения мочевых пузырей и кишечников собак, которых вывели во дворы, мяуканье ненакормленных кошек на подоконниках квартир, воркование голубей на чердаках домов, тарахтящий шум пролетающего где-то далеко за городом вертолета. Он слышал, как скрипят суставы в ногах пожилых людей, как переключаются светофоры, подчиняясь встроенным микросхемам, как в салонах пассажирских автобусов на соседних улицах водители объявляют названия остановок. Все эти звуки наполняли сердце Сильвина новым ощущением жизни; давно проголодавшийся по бодрому ритму он с жадной неспешностью истинного гурмана, смаковал их: обгладывал каждый звук до белой косточки и самым тщательным образом пережевывал содержание. Он был почти счастлив.

Наконец приехали. Сильвин, со своим знанием Сильфона, с высокой вероятностью определил весь маршрут, которым они только что прочертили карту города, поэтому легко догадался, что авто вкатило на подземный паркинг высотного офисного здания, принадлежавшего крупной корпорации. Его провели в помещение, в котором посторонние звуки мгновенно исчезли, подняли на скоростном лифте примерно на двадцатый этаж, несколько минут по коридорам, пара поворотов — и, наконец, с его головы слетела душная шапка и его единственный глаз оказался ослеплен сочным весенним светом. Провожатые поспешили удалиться.

В просторном, как взлетная полоса, кабинете, откуда сквозь прозрачные стены был виден, как на ладони, весь вытянувшийся непролазной клоакой Сильфон, за массивным, чуть меньше нефтеналивного танкера столом сидел не менее массивный человек с трехуровневым подбородком и до безобразия ухоженными ногтями. Не поднимая головы, он указал Сильвину на музейной редкости кожаный диван — тот поспешил невесомо присесть на его краешек, — потом, усмехнувшись, сделал изящной перьевой ручкой несколько размашистых правок в бумагах, которые изучал, и поднял глубокие горячие глаза: Так вот ты какой — Сильвин из Сильфона! По правде говоря, я представлял тебя несколько иначе.

Он сравнительно легко при своем весе вышел, почти выбежал из-за стола и насильно пожал влажную руку робеющего гостя. Далее он поднял, как фокусник, с журнального столика салфетку, под которой оказался аппетитный завтрак, включавший вазочку с рахат-лукумом и блюдце с экзотическими пирожными, и приятельским тоном предложил: Угощайся. Только попрошу без всяких церемоний. Чувствуй себя как дома. Я бы с удовольствием составил тебе компанию, но ты же видишь, какие у меня серьезные проблемы с весом…

Сильвин из Сильфона? Рахат-лукум? Этот Большой человек, похоже, знал о нем все. Кто он и какое участие хочет принять в его судьбе?

Сильвин враждебно покосился на рахат-лукум, в голове мелькнули полузабытые мысли об унижении, о позоре, о нестерпимой жажде смерти. Теперь его подташнивало, и все же, чтобы не обидеть гостеприимного хозяина кабинета, который необъятной массой стоял над ним и остро наблюдал, он взял двумя пальчиками пирожное с киви, посыпанное цветной сахарной пудрой, и вежливо надкусил его. Большой человек раздвинул брови в утонченной мине удовольствия и поспешил опрокинуть носик чайника в фарфоровую чашку. Закурился густой аромат хорошего чая и славным дурманом проник в похотливые ноздри Сильвина.

Большой человек. Конечно, первый вопрос, который господин Сильвин себе задает: зачем он здесь и кто эти люди?

Сильвин. Вопрос? Да, зачем? И кто?

Сильвин так увлекся едой, что забыл воспользоваться словами и оборотами, приличествующими обстановке и собеседнику. Хозяин кабинета кивнул, пластично вернулся за свой трансатлантический стол и мельком глянул на покрытые бесцветным лаком ногти.

Большой человек. Что ж, для начала, мой друг, я хотел бы извиниться за тот, мягко говоря, нерадушный прием, который мы оказали тебе и твоей, м-м, подруге.

Сильвин. Прием? Нам угрожали, нас бросили в вонючий подвал.

Большой человек. О, я глубоко извиняюсь. Я не знал об этом. Думаешь, легко сейчас работать с людьми? Им говоришь одно, а они делают совершенно противоположное. Но, полагаю, кормили вас нормально?

Сильвин. Боюсь, моя язва в ближайшее время даст о себе знать.

Хозяин кабинета недовольно выпятил нижнюю губу, щелкнул кнопкой переговорного устройства, коротко распорядился, и тотчас посреди кабинета вырос мистер Colgate, предъявив, словно удостоверение личности, бравые шеренги своих сверкающих зубов. Он нахально подмигнул Сильвину и почтительно склонился перед боссом.

Большой человек. Сдается мне, что единственное поручение, с которым ты сможешь справиться, это выгул моих собак. Как ты посмел настолько исказить мои приказы?

Мистер Colgate. Мама мия! Я, как это?… не понимаю, о чем идет речь?

Большой человек. Господин Сильвин недоволен нашим гостеприимством.

Мистер Colgate. Ах, это? Недосмотрел. Виноват, исправлюсь!

Большой человек. Еще раз оступишься, до старости будешь швейцаром стоять у дверей этого здания.

Мистер Colgate. Могу идти?

Большой человек. Побудь пока здесь.

Что-то неискреннее уловил Сильвин в поведении этих двух людей. Ему показалось, что перед ним опытные лицедеи, которые уже не раз ломали комедию перед уязвимым зрителем. В любом случае он готов был поклясться, что взаимоотношения между холеным толстяком и белозубым красавчиком не такие, какими они хотели их изобразить в этой репризе.

Между тем мистер Colgate виновато кивнул, скромно посторонился и незаметно показал Сильвину средний палец, снабдив сей грубый жест ослепительной неунывающей улыбкой.

Большой человек. Сильвин, мой друг, не обижайся! Мы признаем свою непростительнейшую ошибку.

Виновные будут незамедлительно и строго наказаны. Я распоряжусь, чтобы вас с прекрасной девушкой разместили в более подобающем месте и приму все меры, чтобы вы остались всем довольны. Договорились?

Сильвин. Я был бы рад. Хотя мне все равно. Меня, в принципе, больше интересует, зачем вы вообще меня выкрали у Германа?

При этих словах Сильвин впился слезливым глазом в широкое лицо толстяка, надеясь воспользоваться своими волшебными способностями и что-нибудь вынюхать, но неожиданно встретил настолько живой, сердечный взгляд, в такой степени насыщенный эмоциональными оттенками, что не смог проникнуть сквозь его плотную, почти материальную структуру. Далее он заметил, что взгляд Большого человека не только озарен всяческими личными талантами, но и излучает необъяснимый, почти библейский свет, и еще непостижимо притягивает, околдовывает, успокаивает и безраздельно властвует. В ту же секунду Сильвин поймал себя на обескураживающей мысли, что эти удивительные глаза напоминают ему глаза не кого-нибудь, а самого Иисуса, какими он их себе всегда представлял. Хозяин кабинета — внешне полная противоположность этого Бога, но глаза! — сколько в них было силы, сколько страсти, сколько всепоглощающей доброты! Сильвин теперь не мог называть его иначе, как Иисусом.

Иисус. К чему лишние вопросы, мой друг? Ты и сам, наверное, обо всем великолепно догадался. Мы знаем о твоем необыкновенном даре и желаем, чтобы ты нам помог с получением некой, очень важной информации.

Сильвин. Дар? О чем вы говорите? Я самый обыкновенный человек, инвалид, как видите.

Иисус. Ха! И что же ты делал в роскошном особняке в центре города? Или у нас все инвалиды живут в старинных дворцах?

Сильвин. Нет, я просто родственник Германа.

Иисус. Морочить нас, мой друг — весьма бесперспективное занятие. Ты такой же ему родственник, как я — японскому императору. Герман — грязный бандит, и ты находился у него в насильственном услужении. Может быть, не по собственной воле, но ты помогал ему стяжать злато, грабить и убивать. Бедный город — Сильфон, как ты его называешь, — сколько же он натерпелся этого наихудшего из злодеев!

И Иисус извлек из-под бумаг большую черную тетрадь. Сильвин узнал свой прежний дневник, который с подачи погибшего от руки Германа Капитана был украден слабовольным Любимчиком и передан за хорошее вознаграждение столичным.

Значит… значит хозяин этого кабинета, этот большой человек с трехуровневым подбородком и глазами бога и есть главарь знаменитой преступной группировки?

А вот и красная тетрадь, та самая, которую у Сильвина отняли, когда он очутился в водопроводном колодце.

Иисус. Что тут у нас? Посмотрим:

…Так вот, при помощи новых очков Сильвин внезапно увидел в воспаленных, глазах Капитана всю его душу — неожиданно мелкую, мечущуюся, лживую, существующую лишь скучными инстинктами…

Или вот еще:

… В данную минуту Герман был счастлив и думал о том, как ловк. Но скрыл от своих друзей часть доходов с продажи девочек. Но его радость все же подтачивали два обстоятельства: внезапно ставшее очевидным лидерство Капитана, который, если так дальше пойдет, может перехватить инициативу, и недовольство столичных, которые вот уже несколько раз серьезно предупреждали Германа, чтобы он не вставал на их пути…

Достаточно или продолжить?

Сильвин. Достаточно. Что вы хотите?

Иисус. Мы хотим, чтобы твои телепатические способности послужили, в конце концов, людям во благо. Мы хотим при помощи твоих ошеломительных возможностей поставить городу хорошую клизму очистить его от скверны, промыть ему мозги, превратить в цветущий оазис, в самый красивый и благодатный город на свете. Твой долг гражданина и христианина помочь нам в этом благороднейшем деле. Потворствуя Герману, ты немало согрешил, но, помогая нам, несомненно, искупишь свои грехи.

Сильвин. Но разве вы чем-то отличаетесь от Германа? Ведь, насколько я понимаю, вы и есть столичные?

Иисус. Да, люди иногда так нас называют. Намекая на то, что мы родом из столицы — пришлые, как говорится. Но мы вовсе не Коза ностра, не русская мафия и не якудза, как принято считать, благодаря многочисленным слухам, которые распускают наши конкуренты. Скорее, финансово-промышленная группа. Если нам и приходится иной раз нарушать законы, то только потому, что эти самые законы никуда не годятся и чаще преступника защищают, чем радеют о его неминуемом наказании…

И Иисус ударился в сложносочиненные рассуждения о расхожих человеческих заблуждениях, о добре и зле, о призрачных гранях, которые иной раз отделяют хороший поступок от плохого, и о Преступлении и Наказании, с точки зрения известного русского писателя Достоевского и его собственной. Вскоре от его нравоучительного тона и особой манеры говорить запахло ладаном, а над его головой закружились очаровательные пупсы-ангелы.

Мистер Colgate у двери заметно заскучал, титаническим усилием удерживая уголки губ от расползания в ироническую усмешку.

Сильвин слушал Иисуса, находя немало логических противоречий в его обстоятельных словах и заковыристых фразах, ведь он всю жизнь считал, что насилие нельзя ничем оправдать, какие бы высокие помыслы ни преследовались при этом. Но главное, что он вынес из речи Иисуса (и эта мысль надолго занозой засела в его голове), что он велик, что он действительно почти бог и что его прежний хозяин Герман, по сравнению с Иисусом, — жалкое млекопитающее, динозавр, который до сих пор не вымер только потому, что Сильвин оказывал ему исключительную помощь.

Покончив с умозаключениями, Иисус снизошел на землю и вкратце объяснил Сильвину, в чем будет заключаться его задача и какие личные выгоды он (Сильвин) из этого извлечет. Наконец он замолк, весьма довольный тем впечатлением, которое произвел на одноглазого гостя, и бросил короткий красноречивый взгляд на мистера Colgate.

Иисус. Что-нибудь добавишь?

Мистер Colgate. Помимо прочего, у тебя теперь есть, как это?… возможность отомстить Герману. Ха, он издевался над тобой, сделал тебя инвалидом, жестоко надругался над твоей женщиной…

Отомстить? Отомстить Герману? Эта мысль еще не приходила Сильвину в голову, ведь он всегда и во всем винил только себя. Но, боже, как неожиданно сладко она прозвучала… как заклинание… эта мысль о мести…

Сильвин. Я подумаю. А можно мне вернуть мои дневники?

Иисус. Конечно, мой друг, забирай. Они же твои…

Запись 11

В просторном загородном коттедже, где теперь поселили Сильвина и Мармеладку, не обошлось и без прислуги. Два этаких невзрачных, почти бесполых человечка с плохими зубами и известковыми лицами, наполненными страхом, — семейная пара с Севера, — круглые сутки пребывали в состоянии броуновского движения: убирали, стирали, готовили, выметали двор; старались предвосхитить любое желание, для чего ловили жесты, заглядывали в глаза и прислушивались к дыханию. Верно, немало им платил Иисус, раз они так из кожи вон лезли.

Коттедж охраняли четверо громил, двоих из которых Сильвин уже видел во время замены водопровода в резиденции Германа. Жили они в отдельном домишке, ничем себя не проявляя, когда же попадались на глаза — застенчиво улыбались, показывая, что просто охраняют объект, но никоим образом не сторожат пленников. Ночью, вооруженные короткими автоматами, при собаках, они кружили по периметру участка — мышь не пробежит.

Два-три раза в неделю наведывался мистер Colgate. Его зубастая улыбка была всегда на месте, но теперь он взял на вооружение бейсболку с длинным козырьком, пряча в тени все лицо, отчего стал напоминать журавля. С ним всегда был лэптоп с хранящимися в его памяти фотографиями десятков людей. Обязательно пряча глаза под своим забавным клювом, он показывал Сильвину цифровые изображения людей, задавал вопросы и записывал ответы на звуковую дорожку того же компьютера, наверное, для последующего изучения любознательным Иисусом. Мистер Colgate не был интеллектуалом, его коротковолновые мысли едва опережали школьный аттестат, но свою работу он знал туго и, похоже, был бесценным и преданным исполнителем. Вообще-то столичные славились своей железной дисциплиной и жесткой кадровой политикой.

Столичные, раз уж мне, то есть Сильвину, довелось столкнуться с ними лоб в лоб и все о них разузнать, заслуживают отдельной странички в этом дневнике.

Была ли это банда или криминальная группировка? Или мафия, как со времен «Крестного отца» модно говорить? Или финансово-промышленная группа, как настаивал проникновенный Иисус? Наверное, и то, и другое, и третье одновременно.

Добившись первых успехов, любая банда начинает подминать под себя слабые преступные образования, и если после такого передела выживает, то превращается в криминальную группировку с постоянно расширяющимся ареалом. Любой благополучной преступной группировке рано или поздно потребуется хороший бродяга-бухгалтер; появляется сначала кое-какая прибылишка, а потом, особенно если дело происходит в богатой столице, — настоящий доход. Отмытые (отнюдь не в ванной) криминальные деньги начинают делать честные деньги, ширятся связи, разрастаются сферы влияния, паутина поглощения расползается по городам и граничащим странам. В очередь за подачками выстраиваются алчные чиновники и политики, которых везде и всегда только помани хрустящей бумажкой.

И зарождается настоящая мафия со своими принципами, законами, собственным стилем, таким, например, как хорошие зубы и фирменная улыбка.

У них принято при встрече целоваться друг с другом, как в фильмах о сицилийских кланах. У них принято нагло смотреть в глаза и унижать взглядом. Сверкают тяжелые золотые цепи на толстых шеях, золотые браслеты, золотые часы. Они бесплатно обедают в ресторанах и бесплатно одеваются в магазинах, возле которых бросают поперек дороги мощные спортивные авто. Вечером они выгуливают разодетых в дым хорошеньких жен, потрясающей стати любовниц и баснословно дорогих шлюх. Их все знают в лицо, уважают и боятся; даже за глаза не говорят о них плохо, опасаясь возмездия.

Теперь пачки, чемоданчики, мешки, вагоны денег требуют особо тщательного ухода, а посему банда-группировка- мафия перемещается своей верхушкой в гигантские кабинеты на двадцатых этажах и нанимает свору финансовых консультантов с гроссмейстерской хваткой, а также ювелирно изощренных юристов. Сначала деньги насыщают оффшорные зоны — далекие острова со столь же жизнерадостными, сколь и бедными бездельниками-туземцами. Далее, полежав там год-другой без дела, возвращаются в родные пенаты в виде благопристойных и желанных иностранных инвестиций.

Бригады из трущоб отходят на второй план. Нувориши отрываются от своих уличных корней и начинают воспринимать происходящее неким виртуальным взглядом, будто усевшись за увлекательную компьютерную игру. Человеческая жизнь, и без того не стоящая ломаного гроша, из окна небоскреба уменьшается до далекой, едва ли реально существующей точки. Криминальный контроль над предприятиями и территориями подкрепляется более надежным и законным — финансовым контролем. Это уже финансово-промышленная группа. А какой финансово-промышленной группе, особенно в децивилизованной стране, не требуются охранники, боевики, подконтрольные банды, наемные киллеры? Вся эта многоликая масса, словно саранча, заполоняет кварталы и начинает смачно пожирать все, что попадется под руку.

В этом-то и есть великая мистерия социума; улица-мать породила грозных мифологических богов и эти боги, взобравшись на Олимп, обрушивают на улицу всю молниеносную мощь своей новоприобретенной силы. Все в мире замкнуто, взаимосвязано и движется по спирали. Что ж, так он устроен и не нам его менять, и тем более не страннику Сильвину — запутавшемуся, слабовольному, агонизирующему красному червяку.

Под столичными (выходцами из столицы) ходили десятки мелких городских банд, их именем прикрывались криминальные группировки во многих городах страны, они финансировали городские бюджеты и муниципальную милицию, покупали мэров и выдвигали своих депутатов. Им принадлежали фабрики и заводы, магазины и торговые центры, автозаправки и частные автомобильные дороги. Они занимались продажей нефти, энергоресурсов и металла, не забывали о золоте и алмазах, не гнушались азартными играми и наркотиками, пытались поставлять всевозможным повстанцам новейшее стрелковое оружие. Каждая третья женщина легкого поведения в стране работала на них.

Что контуженый вояка Герман? Столичные — это был совершенно другой, космический размах. За ними стояли банки, мощь контрольных пакетов акций, власть всех уровней и тысячи работающих на них людей, презирающих закон. Пока наполовину спившегося Германа спасало то, что с ним был душка Сильвин, благодаря которому он всегда выходил сухим из воды, и еще то, что он конкурировал не со всей гигантской структурой столичных., а с ее незначительным ответвлением — осевшим в затхлом Сильфоне Иисусом, лишь одним из многих могущественных богов и его улыбчивой и хорошо оплачиваемой, но немногочисленной командой. Однако что станет с Германом, если вся концентрированная мощь столичных, разом обрушится на него? Помогут ему чары Сильвина?

Итак, кто же такие эти пресловутые столичные? Они были не просто бандой, мафией или финансово-промышленной корпорацией. Они были образом жизни Сильфона, они были самой жизнью!

Наиболее часто мистер Colgate, прятавший зрачки под бейсболкой, показывал Сильвину фотографии Германа и мэра Сильфона — на вид добрейшего канонического старикашки, но, на самом деле, хладнокровного дельца и закаленного в кровопролитных политических сражениях бюрократа. Оба стояли на пути столичных, мешая их хищническим планам, но если прямолинейный Герман соперничал начистоту, не скрывая своих категоричных намерений, то хитроумный мэр Сильфона не вступал в открытое противостояние, внешне поддерживая дружественный нейтралитет. При этом от многочисленных предложений навязчивого Иисуса о взаимовы- годном сотрудничестве он пока отказывался и неофициальных контактов избегал. Впереди маячили перевыборы главы города, предвыборная баталия уже началась, и, по оценкам независимых социологов, действующий мэр имел реальные шансы остаться на очередной срок.

Вскоре при помощи телепатических способностей Сильвина выяснилось, что мэр на самом деле абсолютно голый. То есть, за ним не стоят какие-либо влиятельные круги, его поддерживает всего лишь народ — жители Сильфона, не просыхающие от бесконечных пропагандистских возлияний действующей власти, и существующая главным образом на бумаге маленькая собственная партия. Еще выяснилось, что между Старикашкой (как называли мэра в стане Иисуса) и Германом (а оба теряли в день по мешку денег из-за наличия в городе внешней конкурирующей силы) произошел сговор, в результате которого на следующий день у дверей местного банка образовалась нескончаемая очередь из пенсионеров, безработных и всякой сомнительной рвани — избирателей, которые за несколько часов пополнили предвыборный фонд мэра на очень и очень круглую сумму. Герман при этом думал так: разобраться бы со столичными, а уж старого пердуна я заставлю подтирать мне задницу! А мэр рассуждал так: Сильфон — исключительно мой, я ни с кем не собираюсь его делить! В одиночку мне со столичными не справиться. Сначала вышвырну из города этих заезжих, франтов с их. обезьяньими улыбочками, пусть убираются туда, откуда приехали и там улыбаются сколько угодно себе на здоровье. А потом раздавлю бандюгу Германа — натравлю чиновников и милицию, спутаю ему ноги уголовными делами, продыха не дам. Посажу его, шакала, в клетку, из которой он никогда в жизни не сможет выйти. Никогда!

Узнав об образовавшейся коалиции, столичные изрядно обозлились: такого оборота они не прогнозировали. Выборы вместе с весенней капелью уже стучались в окно, а стрелка компаса, будто вконец обдолбанная, скакала во все стороны, так что теперь никто на двадцатом этаже офисной высотки не мог понять в какую сторону двигаться. Земля уходила из-под ног, накрахмаленные воротнички сорочек на шеях советников Иисуса пропитались потом растерянности и страха.

Надо же, этот несговорчивый Старикашка предпочел взять деньги у какой-то безбашенной шайки бывших военных, вместо того, чтобы заключить самый выгодный в своей жизни политический союз с влиятельнейшей корпорацией! Он или рехнулся на старости лет, или… или задумал какую-то виртуозную аферу!

Как далек был Сильвин от всех этих перипетий еще год назад! Он копался в мусорных бачках и радовался, как ребенок, когда находил старую чашку с отколотой ручкой или недоеденный чизбургер. Он мечтал о новых ботинках, о кусочке рахат-лукума, о томике Ницше, и, как о чем-то запредельном, — о близости с женщиной, пусть такой же опустившейся, как и он, или о собственной комнатке, где-нибудь за чертой города в уютном гетто для недоношенных ублюдков. Он находился на самом дне и ощущал себя самым ничтожным существом не только в Сильфоне, но и во всей Вселенной, которого и через лупу-то не увидеть, — менее значимым, чем какая-нибудь холеная псина на поводке, стая голубей на площади, которых каждый второй с умиленной физией спешит подкормить.

Конечно, будучи эрудитом и хроническим читателем «БуреВестника», Сильвин и раньше слышал о столичных, знал о существовании таких небожителей, как Иисус или Старикашка, но не без оснований считал, что все эти люди живут совсем на другой планете, где все заткано золотой парчой, и даже самый мощный телескоп на свете не поможет им разглядеть планету человеческих отбросов в созвездии Тельца и такого никчемного смерда, как он. Сильвин искренне восхищался ими и считал себя недостойным даже плевка в лицо с их стороны.

Теперь же, однако, он живет в каменном коттедже и его обслуживает прислуга. Рядом с ним великолепная Мармеладка, один только запах которой повергает его в благоговейный экстаз. Его больше не оскорбляют и не бьют по лицу, он участвует в деятельности самых властных людей Силь-фона, и, более того, теперь все они, эти обласканные судьбой Аполлоны Бельведерские, с белыми зубами, ушами и глазами, всецело от него зависят — от его пророчеств, от каждого его шепелявого слова. Он сполна изведал их души, он познал все механизмы местной политики, он изучил основные русла всех денежных потоков. Он владеет самой скрытой и поистине разрушительной информацией, он предвидит все, что имеет хоть какое-то значение для происходящего…

И вдруг Сильвину пришло на ум такое немыслимое озарение, от которого ему стало немного душно и даже сладковато страшно:

Предвидеть — значит управлять.

Как он раньше до этого не додумался! Сейчас он вовсе не тот слабовольный дистрофик, который когда-то стирал Герману джинсы, мочился в штаны и питался кошачьим кормом. Сейчас он тоже нечто вроде бога, а может быть, и самый главный бог, по крайней мере, в масштабе Сильфона. Он имеет возможность не только косвенно влиять на все важные городские события, но и непосредственно вмешиваться в них, какими бы судьбоносными они ни были, менять их, как ему заблагорассудится. Вот так! Если он захочет… Нет, просто гипотетически. Если он, черт подери, захочет …

Сильвин надолго задумался, незаметно для себя разрывая бумажную салфетку на тысячи мельчайших клочков…

Запись 12

Тем временем события развивались со скоростью барабанной дроби. По всему Сильфону расклеили предвыборные плакаты с праведной физиономией Старикашки и попурри из его звонких обещаний. Он сулил жителям множество благ и налоговых послаблений, он божился покончить с бедностью и вопиющим богатством, он клялся раз и навсегда расправиться с бюрократами и казнокрадами, с наркоманами и наркодилерами, со всеми бандами и шайками, правившими в ночных кварталах. Достаток в дома, порядок на улицы! Тот же популистский колокольный звон раскатисто изливался со страниц газет и экранов телевизоров. Сильфон начало лихорадить.

Аналитики Иисуса только разводили руками: рейтинг мэра галопировал, приближаясь к невообразимым семидесяти процентам. И это несмотря на участвующих в избирательной гонке грозных конкурентов — политиков-тяжеловесов, выписанных из столицы, невзирая на тотально прямой подкуп избирателей и вопреки тоннам выливаемого на мэра зловонного компромата. Пожалуй, в этих условиях не помогут и завербованные через одного мистером Colgate счетчики избирательных участков города.

Горечи сердца не усладишь улыбкой. Вскоре улыбки на лицах столичных, сначала замерзли, а потом стали принимать выражение последнего отчаяния. Было понятно, что если Старикашка удержит за собой кресло мэра, то ни за что не простит сопернику откровенное и весьма жесткое противостояние. Иисус будет распят, а его сторонникам только и останется, что сделать себе харакири. Если раньше столичные еще топтались в нерешительности, не желая чрезмерно тратиться и прибегать к крайностям, то нынче были готовы срывать подметки у прохожих на ходу.

В течение следующей недели союзник Старикашки Герман потерял половину своих самых доходных мест. Сгорел новенький торговый центр, федеральные агенты по борьбе с незаконным оборотом наркотиков закрыли ночной клуб, чиновники из столицы неожиданно отняли у его автобусной компании, обслуживающей половину городских маршрутов, лицензию. Далее была признана незаконной сделка с покупкой старинного особняка в центре Сильфона — всех его обитателей поспешили при помощи автоматчиков в масках из антитеррористического подразделения выселить, а сам дом опечатать. Чуть позже на Германа завели целый фейерверк уголовных дел. Его обвиняли в убийстве Капитана и заказе убийства инспектора по охране памятников старины, в распространении наркотиков, в незаконном предпринимательстве и неуплате налогов в особо крупных размерах, в совращении несовершеннолетних и вовлечении их в занятие проституцией, не говоря уже о такой мелочи, как незаконное хранение оружия. Стоит ли говорить, какую роль в происшедших событиях сыграл бывший жилец Германа, Сильвин?

Вскоре после этого к Сильвину явился мистер Colgate в своей неизменной журавлиной бейсболке. Впервые за долгое время он был в прекрасном расположении духа, о чем говорил его особой ослепительности оскал и самодовольная полутанцевальная походка.

Сильвин, неожиданно для посетителя и еще неожиданнее для себя самого, встретил его неприветливо, даже сурово, а когда они сели за стол друг против друга, посмотрел на него свысока, с нарочитым пренебрежением.

Потрясенный мафиози некоторое время насуплено молчал, переваривая новые впечатления и сжимая под столом переплетенные пальцы, но вдруг заискивающе улыбнулся, показав искристые зубы, и сделал Сильвину незатейливый, но теплый комплимент.

Это было первое в жизни настоящее сражение Сильвина, которое он, к своему немалому удивлению, выиграл.

Мистер Colgate. Наш общий знакомый шлет тебе огромный привет. Он очень доволен сотрудничеством. Он даже не предполагал, что какой-либо человек, как это?.. способен на такое. Это почти колдовство! Ха, если честно, я тоже впечатлен. Ужасно впечатлен, мама мия!

Сильвин. Я могу и не такое.

Сильвин заметил краем глаза, что Мармеладка еще в комнате, и жестом отослал ее. Девушка равнодушно кивнула и выскользнула, оставив после себя стойкий шлейф сильных эротических впечатлений. Посетитель проводил ее нервным поворотом головы и взъерошенным выражением лица.

Мистер Colgate. Не сомневаюсь. Когда мы читали твой дневник, то все как один решили, что у тебя нет никакого дара — ты просто сбрендил после хорошей взбучки. Разве может такое быть, чтобы человек читал мысли, предсказывал по глазам будущее? Но босс сразу сказал, что все это правда и что тобой надо немедленно заняться.

Сильвин. Все правильно. Поэтому он — босс, а ты — всего лишь его шестерка.

Мистер Colgate. Зачем ты так? Если я тебя чем-то, как это?.. обидел — извини. Но больше никогда так меня не называй!

При этом он проглотил улыбку и так стрельнул одиночным взглядом, что полугодом раньше с Сильвином непременно случился бы маленький конфуз.

Сильвин. Идет. А ты никогда не показывай мне средний палец. Договорились? Так что хотел твой хозяин?

Мистер Colgate. Он просил передать, что твоя информация нам очень помогла. С этой минуты можешь считать себя одним из нас и рассчитывать на… как это?.. адекватное вознаграждение.

Сильвин. Рано благодарить, дело еще не сделано.

Мистер Colgate. О, это вопрос времени. С Германом покончено — он разорен, а все его подельники разбежались. Сегодня вечером его арестуют.

Сильвин. Арестуют?

Мистер Colgate. Конечно. Чему ты удивляешься? Или полагаешь, что ему нужно, как это?… Нобелевскую премию дать?

Сильвин. Ничего я не думал. Мне это неинтересно.

Мистер Colgate. А чтобы этот дуралей мэр не смог его вытащить из тюрьмы, его сразу повезут в другой город. Армейским спецконвоем. Теперь ты понял, какая мы сила?

Сильвин. Я и не сомневался. Но поможет ли это победить вам на выборах?

Мистер Colgate. Ха, Герман — лишь первый шаг Устранив его, мы лишим мэра главного — финансовой поддержки. За этим последуют следующие, как это?.. мероприятия. Конечно же, старый пердун серьезно испортил воздух в городе, но все поправимо. Он поплатится за свою несговорчивость, мама мия! Скажу больше: возможно, скоро в городе запахнет мертвечиной. Долго придется проветривать!

Сильвин. В каком смысле?

Мистер Colgate. Как это?.. Не бери в голову… Вот, это тебе. Хозяин просил передать…

И с этими словами мистер Colgate кинул перед собеседником пухлый конверт.

Сильвин осторожно заглянул в него. Он был туго набит деньгами, купюрами самого высокого достоинства — Сильвин таких и не видел. Вероятно, здесь было столько, сколько ему с верхом хватило бы, чтобы провести остаток жизни на собственной фазенде, в сытости и разнообразных удовольствиях.

Сильвин. Премного благодарен. Передай шефу, что я и в дальнейшем в полном его распоряжении.

Мистер Colgate. Ха, отлично, мама мия!

Сильвин. Сегодня будем работать?

Мистер Colgate. Нет, в этом, как это?.. нет необходимости. Все и так ясно. Прощай!

Однако у двери мистер Colgate в нерешительности остановился; наверное, что-то деликатное пришло ему в голову и он некоторое время размышлял, как лучше об этом сказать.

Мистер Colgate. Слушай, а правда говорят, что твоя лолитка до знакомства с тобой была шлюхой и работала в одном из салонов Германа?

Сильвин. Шлюхой? Да, к сожалению, это так.

Мистер Colgate. Может быть, тогда по старой памяти она обслужит и меня? Чего ей стоит? Ты не против? Сколько она брала за ночь? Пятьдесят, сто, двести? Я заплачу втрое больше.

Сильвин. Убирайся вон!

Мистер Colgate. Ну, как хочешь!

Ухмыляющийся посетитель ретировался, оставив расстроенного Сильвина наедине с конвертом.

О боги, сколько денег! Разве мог Сильвин представить себе еще год назад, что когда-нибудь будет держать в руках столь внушительную сумму, принадлежащую только ему, сумму, которой он может распорядиться, как ему заблагорассудится. Правда, чтобы получить ее, он изменил Герману — человеку, который приютил его, заботился о нем, спас ему жизнь. Сильвин даже в любви ему как-то объяснялся и был тогда чистосердечен в своих признаниях.

В жизни все время прослеживается одна аномальная закономерность: добро обычно не стоит ничего — люди не ценят его из-за своей близорукости, потому что оно дорого настолько, что не имеет зримой цены. Таким образом, созидая добро, ты лишь обрекаешь себя на моральные, а часто и на физические страдания и остаешься чист и светел в большей степени для самого себя. А вот подлость, зло, особенно в форме предательства, всегда имеет конкретную цену выгоды и оплачивается самой звонкой монетой в мире.

Впрочем, разве Сильвин этого хотел? Разве не безвыходные обстоятельства вынудили его действовать в ущерб бывшему своему патрону и в угоду новому покровителю? Разве не отвратителен ему вкус предательства? Просто предательство совершается чаще всего не по обдуманному намерению, а по слабости характера. К тому же предатели предают прежде всего себя самих. В любом случае он спасет свою душу только если откажется от этих денег.

Сильвин вздрогнул, почувствовав за спиной дыхание, — в комнату неслышно вернулась Мармеладка.

Мармеладка. Милый, что он от тебя хотел?

Сильвин. Хотел? Пустяки.

Мармеладка. Я слышала ваш разговор перед тем, как он ушел. Про то, что я… Если б у меня была возможность, я раскрошила бы его прекрасные зубы вот этим графином.

Сильвин. Да, я тоже. А действительно, сколько стоили тогда твои услуги?

Мармеладка. Зачем тебе это?

Сильвин. Не обижайся, просто интересно.

Мармеладка. Брала, сколько скажут. Иногда сто, иногда двести. Это за пару часиков. А за ночь бывало и пятьсот.

Сильвин. Хорошо. Возьми, это тебе.

И Сильвин протянул девушке конверт с деньгами.

Мармеладка. Сколько денег! Тебе заплатили за работу, малыш? Ты стал одним из них? Что ж, в таком случае тебе осталось только научиться улыбаться. Впрочем, сначала следует заняться зубами…

Сильвин. Эти деньги — твои.

Мармеладка. Какой ты щедрый! Я никогда в жизни столько денег не видела! Ты решил мне заплатить за все ночи, которые мы провели вместе, и еще за те ночи, которые нам предстоят? О, даже по самым высоким расценкам здесь лет на тридцать вперед!

Девушка, надув губы, бросила конверт на стол, при этом часть купюр высыпалась веером наружу. Сильвин обратил внимание на размноженную улыбку человека, изображенного на ассигнациях, одного из первых президентов страны. Великий муж улыбался именно так — открыто и славно, но одновременно неуловимо скользко, как сейчас улыбаются столичные, и Сильвину пришла на ум сущая глупость, от которой он поспешил отмахнуться — этот знаменитый человек и есть основатель грозного мафиозного клана.

Сильвин. На тридцать лет? Я столько не проживу. К тому же ты ошибаешься. Это не плата за секс, это просто тебе. Я хочу, чтобы ты взяла эти деньги и немедленно уехала.

Мармеладка. Куда я должна уехать? Домой я больше не вернусь!

Сильвин. Куда хочешь.

Мармеладка. Но ты? Как же ты? Давай уедем вместе? Нам хватит денег до конца жизни!

Сильвин. Ты даже не представляешь, как я этого хотел бы! Но это бессмысленно. Посмотри на меня — мне осталось совсем немного. А ты молода, почти здорова. Ты начнешь новую жизнь, найдешь себе парня, родишь еще одного ребенка. Через пару лет ты и не вспомнишь о прошлом. Я это вижу в твоих глазах.

Мармеладка. Но я не хочу без тебя уезжать!

Сильвин. Сбежать вдвоем нам не удастся. Тем более, что я должен остаться.

Мармеладка. Зачем?

Сильвин. Зачем? Надо.

Мармеладка. Милый, ты что-то задумал?

Сильвин. Возможно, скоро здесь начнется такое!

Мармеладка. Я не хочу без тебя уезжать. Забери свои деньги! Я твоя Любовница, а ты мой Любовник!

Сильвин. Истина для меня в одном: есть только Ты!

Мармеладка. Покорно и счастливо дарю тебе свою Любовь!

Сильвин, заливаясь слезами, — у девушки тоже заблестели глаза, — упал на колени и бросился целовать маленькие азиатские ступни. Только через час счастливых и горьких слез, умилительных и острых ласк, нежных и чудовищных признаний они вернулись к угасшему было разговору.

Мармеладка. Я ни за что не уеду! Я тебя не брошу!

Сильвин. Ты это сделаешь, хочешь ли ты этого или нет. Тем более, что у меня к тебе есть одно попутное поручение.

Мармеладка. Поручение?

Сильвин. Да. Слушай меня внимательно. Сейчас мы скажем охране, что тебе срочно нужно к гинекологу. Они повезут тебя в город, в больницу. Врачу ты пожалуешься на сильные боли внизу живота и тебя положат на обследование. Конечно, тебя будут охранять, но не так, как охраняли бы меня, поэтому ты наверняка сможешь их провести. Выйдя из больницы, наймешь таксомотор до автовокзала. Там возьмешь билет на любой ближайший рейс и покинешь город. Когда тебя хватятся, ты будешь в полной безопасности.

Мармеладка. Но мои шмотки?

Сильвин. Твои вещи придется бросить. На эти деньги ты купишь себе все, что угодно.

Мармеладка. Жаль!

Сильвин. Дослушай. Перед тем, как сбежать, ты позаимствуешь у кого-нибудь мобильный телефон, позвонишь в гостиницу Атлантидаи попросишь соединить с номером сто семьдесят восемь. Там представишься и пригласишь к телефону Германа.

Мармеладка. Германа?! Черт! А что он делает в гостинице Атлантида?

Сильвин. Живет. Его выселили из особняка.

Мармеладка. А его сотовый телефон?

Сильвин. Отключен.

Мармеладка. Ясно. Так что сказать Герману?

Сильвин. Ему ты скажешь, что вечером за ним придут. Арестовывать. И если он попадется, ему не удастся избежать длительного тюремного заключения…

Расстроенная и заплаканная Мармеладка в конце концов согласилась сделать так, как хотел Сильвин. Они долго и тяжело прощались и даже выпили на дорожку: она — немного ликера, он — полпузырька валокордина. Затем девушка спрятала конверт с деньгами на теле и они довольно искусно разыграли сценку с приступом боли. Как и предполагал Сильвин, охранники поспешили с кем-то созвониться, может быть, получили указание от мистера Colgate или самого Иисуса, и, не медля ни секунды, повезли девушку в больницу, самую лучшую в городе.

Ближе к ночи, уже в постели, Сильвин услышал затравленный лай собак и приближающееся хриплое рычание мощного мотора. В сердце заклокотала кровь, большой палец ноги мелко задергался, в животе очутилась пудовая гиря. Потолок закачался, стены поплыли, и он поспешил накрыться одеялом с головой, оставив узкую щель для обозрения, — как в детстве, когда мама за полночь возвращалась домой; тогда тонкое верблюжье одеяло с загадочным инвентаризационным номером казалось ему бронированным. Он оставлял лишь узкую амбразуру и в оба впечатлительных глаза смотрел сквозь нее — насколько мама пьяна и привела ли с собой очередного кавалера.

Возможно, сейчас его будут бить, очень сильно бить. Сможет ли он все выдержать, хватит ли у него мужества ничего не сказать, даже если пытки будут еще страшнее, чем те, которые однажды ему уже пришлось пережить?

Но к его немалому замешательству, вместо разъяренных столичных в спальне почти бесшумно материализовался безобидный темнолицый призрак, привнеся в помещение сырость загородной ночи и едва уловимый запах больницы — покачивающийся от усталости призрак Мармеладки. Он, не включая света, лихорадочными рывками разделся, расшвыряв одежду в стороны, и юркнул под одеяло, прижавшись замерзшей плотью к нашпигованной нервными окончаниями спине Сильвина.

Прошло полчаса.

Сильвин. Почему ты вернулась?

Мармеладка. Я не смогла это сделать. Вернее, я могла, но не захотела.

Сильвин. Ты совершила, возможно, самую большую ошибку в своей жизни.

Мармеладка. Пусть так, но мы опять вместе. Разве ты этому не рад?

Сильвин. Я тебе не хотел говорить, но в скором времени произойдут такие события, что и представить страшно. Я в точности не знаю, чем все закончится, но в любом случае нас ждут самые суровые испытания.

Мармеладка. Ну и плевать!

Сильвин. Плевать? Ты не понимаешь, вероятно, нам суждено погибнуть.

Мармеладка. Что ж, наше будущее с самого рождения предопределено. Мы не в силах что-то изменить. Так меня учили в детстве.

Сильвин. Может быть, это и так, но я единственный человек на Земле, способный предвидеть это будущее.

Мармеладка. Но ты же сам говоришь, что до конца не знаешь, как все произойдет?

Сильвин. Все потому, что я не имею возможности заглянуть в глаза всех тех людей, от которых завтрашний день зависит. Я владею лишь разрозненной информацией. И еще потому, что я ежедневно, уже зная кое-что о том, что ждет нас, за Рубиконом времени, собственными поступками влияю на будущее, то есть постоянно его изменяю. Понимаешь, одно мое слово — и вся череда событий, которые должны произойти, обновляется. Мне уже сложно за всем этим уследить.

Насчет нас пока могу сказать одно — смерть ходит где-то рядом, временами приближается настолько, что я чувствую ее формалиновое дыхание на своем лице. И как я ни пытаюсь вмешаться в будущее, а я уже много раз менял событийный ряд, — она не уходит. Вот что меня беспокоит больше всего! Про себя я и думать не хочу, мне почти все равно, я не буду цепляться за жизнь, не вижу в ней никакого смысла. Но ты должна жить. Поэтому я и попытался вывести тебя из игры.

Мармеладка. Если это все так, если ты действительно такой всемогущий, что можешь легко распоряжаться судьбами людей, тогда найди такой способ спасти нас, чтобы мы никогда, никогда не расставались!

Сильвин. Я постараюсь.

Сильвин тяжело вздохнул, Мармеладка с озорной легкостью чмокнула его в затылок.

Сильвин. Ты звонила Герману?

Мармеладка. Я все ему сказала.

Сильвин. А он?

Мармеладка. Он обругал меня грязной подстилкой и обещал… не буду говорить, что. А про тебя сказал, что ты змея, которую он пригрел на своей груди. Что ты крыса — сам же его с потрохами и сдал, а теперь играешь в благородство. Что рано или поздно ты ему попадешься, и тогда он зальет тебя заживо в бронзу и выставит на площади Согласия, как величайший памятник подлости и предательству всех времен и народов.

Сильвин. Он прав.

Мармеладка. Знаешь, что самое смешное? В больнице у меня действительно обнаружили серьезное заболевание по женской части. Сказали, нужно делать операцию…

Запись 13

«БуреВестник», «Мэр — глава мафии?»

…Теперь не остается сомнений, что мэр не только поддерживал связь с преступными сообществами города, но и фактически осуществлял личное руководство некоторыми из них. К примеру, как обосновать его настойчивые попытки выгородить главу самой опасной группировки — так называемого Офицера, который обвиняется чуть ли не во всех смертных грехах и ныне скрывается от правосудия? Как оправдать беспрецедентные усилия мэра по сокрытию от горожан важной общественной информации? А развязанная им в масс-медиа компания по дискредитации действий следственных органов? К тому же, отнюдь не праздным остается вопрос, кто финансирует его предвыборную агитацию, чьи миллионы осели на его кандидатских счетах?.

Сантьяго Грин-Грим

До выборов мэра Сильфона оставалось несколько дней.

От избирательной склоки все давно устали, даже средства массовой информации, пожавшие, пожалуй, рекордный урожай на невиданном доселе соперничестве кандидатов. Теперь в газетах и по местным телеканалам чаще демонстрировали любительскую фотосессию Германа, сопровождая показ подробными разоблачительными комментариями. Чуть позже к ним добавились откровения из заведенных на Германа уголовных дел, собственные журналистские расследования, притянутые за уши разнообразные домыслы.

В скором времени в глазах общественного мнения он предстал в незаслуженно возвеличенном, скорее собирательном образе самого кровожадного и самого предприимчивого за всю историю города бандита — некая буффонадная и зловещая помесь Робин Гуда, Бен Ладена и дядюшки Скруджа. Однако теперь, когда его коммерческие структуры разорились, его многочисленная бригада разбежалась, а его самого загнали в угол и приготовились закатить в лунку, его совершенно никто не боялся. Неожиданно нашлось множество свидетелей, которые все знали о Германе, все видели и слышали, а еще служили вместе с ним в армии, учились в одной школе, нянчили его на руках, когда он был безобидным малюткой. Всем было безумно интересно. Весь город смаковал подробности у экранов телевизоров, когда известный психотерапевт между четырьмя громадными рекламными паузами живописал о том, как пытался излечить преступного авторитета от алкоголизма.

Аквариумный мир, который Герман ранее цепко контролировал, купив и застращав, нынче сам исполнял зажигательную и похотливую ламбаду на руинах его бутафорской империи.

Всевидящий Сильвин знал, что Герман воспользовался его предупреждением, переданным через Мармеладку, и за пятнадцать минут до намеченного ареста покинул свой номер в гостинице Атлантида. Теперь он с несколькими самыми преданными сподвижниками скрывался в том самом многоквартирном доме, приготовленном под снос, где когда-то встречался с заезжими горцами, торгующими контрабандным золотом. Он пьянствовал, щелкал каналами переносного телеприемника и в минуты неконтролируемой ярости метал боевой десантный нож в старую фанерную дверь, отчего та довольно быстро превратилась в дуршлаг.

Герман даже не мог никому позвонить (его представления о конспирации этого не позволяли), но при этом все еще надеялся, что настанет день выборов, Старикашка в избирательном марафоне придет к финишу первым, и травля, наконец, закончится. Он вернется в свой императорский кабинет, разожжет старинный гигантский камин и, склонившись над картой провинившегося Сильфона, спланирует новые, еще более решительные походы и кровопролитные сражения. Он наберет новых рекрутов и беспощадно разделается с теми, кто сейчас пирует по нему поминки. Столичные, затем чиновники, журналисты, бывшие друзья-предатели — всех на дыбу! А этого гнусного докто-ришку, к тому же нарушившего врачебную тайну, он силой посадит на иглу, так что в ближайшие десять лет того будут лечить… от наркомании.

Отдельная проблема — вернуть во флигель Сильвина. И как он мог тогда проморгать этих замаскировавшихся под водопроводчиков конкурентов, которые ухитрились за считанные дни прорыть туннель в сотню с лишним метров! А ведь с этого и начались все его беды! Впрочем, Герман был уверен, что разыщет Сильвина и, крепко проучив, заставит вновь на себя работать. А в тандеме с этим гениальным шизофреником он будет непобедим, тля!

А тем временем столичные, хотя и бросили на поиски улизнувшего Германа лучших своих сыщиков, решили, что он больше не играет в высшей лиге и полностью сосредоточились на непотопляемом Старикашке. Вскоре на суд общественности было представлено множество неопровержимых доказательств, что мэр не только содействовал Герману в приватизации Сильфона (в том числе помог скупить ему по смехотворной цене лучшие объекты городской недвижимости и самые сочные участки земли в центре), но и якобы руководил им, то есть подлинный глава местной мафии — именно он. Не зря же он изо всех сил пытался спасти Германа, когда тот попал в водоворот обвинений. Старикашка угодил под беспощадный пресс отбившихся от рук газетчиков и, огрызаясь и отплевываясь, отступил в тень, обиженно отгородился ото всех, словно деепричастие запятыми, а его предвыборные проценты упали с семидесяти до тридцати.

Без новых финансовых поступлений и под камнепадом критики мэр вскоре показался столичным меньше муравьиного помета, но затем кто-то из здешних мальчиков-полит-технологов подсказал ему один креативный ход: если преследование Германа нельзя прекратить, то его нужно возглавить.

Вскоре все информационное пространство вновь занял Старикашка. Он предстал в новой роли бескомпромиссного борца с криминогенной ситуацией. Он с дистиллированным лаконизмом гневно обличал, клеймил, он обрушил карающий меч правосудия на уличную преступность и коррумпированные чиновничьи кабинеты.

В первую же ночь в Сильфоне накрыли пять публичных домов и три подпольных казино, арестовали свыше двух сотен хулиганствующих молодчиков, воров и проституток. На следующий день очередь дошла до бюрократов. Что касается скрывшегося от правосудия Германа, то теперь его искал весь город (его портреты наклеили даже в кабинках общественных туалетов, рядом с прокламациями стимуляторов потенции), а мэр ежедневно докладывал горожанам о результатах поисков, каждый раз уверяя жителей в том, что если б не бездарные, а может быть и нечистые на руку агенты федеральных спецслужб, Герман давно был бы схвачен и осужден. Попутно отправили в городскую тюрьму три десятка знакомых Германа, даже допрашивали его бывшую жену, но в конце концов отпустили, поставив ее мобильный телефон на прослушивание. Далее Старикашка обрушился на Иисуса, обозвав его крупнейшим мафиози, видным представителем глобальной преступной сети, пытающейся превратить Сильфон в собственную колонию, а потом доказал связь Иисуса с некоторыми кандидатами в мэры, окрестив их наймитами, актеришками, комедиантами, — правда, следует признать, очень хорошими, получающими отменную плату за каждое сыгранное представление…

Таким образом, Иисус получил от Старикашки чувствительный апперкот и кубарем покатился в угол ринга.

Есть такой тип победителей. Они всю жизнь одерживают верх за счет того, что соперники значительно их недооценивают. При всей своей кажущейся скромности, уступчивости и неказистой сентиментальности, такие люди являются на самом деле хитроумными и беспощадными перпетуум-мобиле. Старикашка был гениальным стратегом, талантливым менеджером, блестящим оратором с лучистой и возбуждающей харизмой. Его слова и обещания, несмотря на его пустую крючковатую внешность, всегда источали такой беспрецедентный свет добра и справедливости, что многие силь-фонцы верили ему безусловно.

Рейтинг мэра опять пополз вверх и остановился на пятидесяти процентах. Одновременно с этим все прочие претенденты сняли свои кандидатуры в пользу человека, за которым стоял Иисус. Таким образом, на избирательном поле брани установилась шаткое равновесие. Это удручало обе стороны.

Так получилось, что на день, предшествующий выборам, когда агитация за кандидатов в мэры запрещена, назначили День города. Раньше об этом празднике никто и не слышал, никто его не отмечал, но историки покопались в архивах и неожиданно выяснилось, что Сильфону доподлинно триста лет, а вот и он — День города, аккурат перед самыми выборами. Конечно же, это выдумал Старикашка вместе со своими изобретательными пиарщиками, чтобы, не нарушая законов, на целый день оседлать экраны городских телевизоров и оглоушить избирательные массы пламенными речами.

Терпению столичныхнаступил предел. Проиграть на выборах — значит разом потерять Сильфон, а вместе с ним сотни доходных мест и ежемесячные миллионные прибыли. Об их решимости любым способом не допустить этого Сильвин уже догадывался, только не знал, что конкретно будет предпринято.

Накануне Дня города он вновь оказался в кабинете Иисуса. На этот раз Сильвину удалось пробиться сквозь плотную неподатливую структуру взгляда этого влиятельного человека и не только кое-что узнать о нем самом, но и выведать его ближайшие планы. Возможно, Иисус именно этого и хотел, ведь в прошлый раз ему без видимых усилий удалось захлопнуть перед Сильвином бронированные двери в кладовые своей души, и то был единственный случай, когда Сильвин, заглядывая в глаза человека, остался ни с чем.

Итак, Сильвин проник в воспаленный мозг Иисуса и неожиданно испытал такое потрясение, такой животный страх, которого еще никогда не испытывал. Здесь, внутри сознательного и бессознательного этого человека, было абсолютно мрачно и неразборчиво. Потемки, тяжелые раскаты далеких громов. Хлесткий колючий ветер пытался сорвать кожу с лица. Холодный мрак лишь изредка разрезали чудовищные молнии, обнажая скалы и посреди них — странное озеро с черной липкой водой. У самой воды возвышалось мертвое дерево, уходя частью обнаженных корней в воду, а на его скрюченных ветвях покачивались отрезанные головы — некоторые почерневшие, высохшие до черепа, некоторые еще кровоточащие, сохранившие живую краску лица. Сильвин присмотрелся: ему показалось, что некоторые лица сменяют выражения, двигают глазами и губами, а еще он услышал едва различимые стоны и даже слова. Он прислушался сквозь скрежет ветра: «Помоги нам! Освободи нас!» Сильвин нашел в себе силы и сделал несколько шагов к дереву, но сразу оступился на жидком иле, упал в озеро и тут же пошел ко дну. А под водой было полным-полно загадочных лабиринтов, образованных подвижными кроваво-красными кораллами, по которым метались тени призрачных воспоминаний.

Сильвин, толком не разобравшись, попытался вернуться в кабинет Иисуса, но тени вдруг схватили его и потащили в подводную мглу. И как он ни пытался высвободиться, они увлекали его все глубже и глубже. Он начал задыхаться, спазмы сдавили горло, но в последнее мгновение, когда сопротивление уже представлялось бессмысленным, он дернулся в последний раз и вырвался, вынырнул в реальность.

Сильвин обессилено упал на кожаный диван, не в силах отдышаться. Иисус едва заметно усмехнулся…

Господи! Это был мозг гения, но, вопреки внешнему впечатлению, гения несомненно злого. Он отнюдь не бог, его суть ужасающа! Он зря его обожествлял, теперь-то Сильвину доподлинно известно, что на самом деле представляет собой этот индивидуум. Да, благодаря головокружительному обаянию и льющемуся из глаз добродетельному свету он казался богом, но в этом-то и заключается самая гнусная мистификация естества — абсолютное зло всегда кроется в личине самого светлого добра!

Сильвин взглянул на хозяина кабинета. И опять, как и в прошлый раз, он увидел над его головой улыбчивых ангелов, только теперь они были с маленькими рожками и короткими хвостиками.

Он Мистификатор! Величайший Мистификатор!

Понемногу придя в себя, Сильвин стал перебирать в голове увиденное и вдруг вспомнил главное. А ведь ему удалось узнать, что Иисус, то есть Мистификатор, готовит на Старикашку покушение, и что действующий мэр, если будущее не изменить, погибнет, а власть в городе окончательно и бесповоротно захватят столичные. Сильфон преобразится за месяцы — самая последняя лавчонка в городе будет принадлежать Мистификатору, а еще — урезание социальных программ, безработица, коррупция, наркотики, проституция… Сильфон окончательно погрузится во мрак, точно такой же, в котором Сильвин только что побывал. При этом он и Мармеладка окажутся в вечном заточении в загородном доме, не говоря уже о Германе, которого в итоге выследят и, не мудрствуя лукаво, пристрелят.

Мистификатор. Теперь ты все знаешь, мой друг. Ты разочарован?

Сильвин. Ничего нового, я давно разочаровался в людях.

Мистификатор. И ты готов после этого продолжать со мной сотрудничать? А как же твоя мораль? Твои увлекательнейшие рассуждения о нравственных материях? Твои представления об обществе высшей справедливости? Где правят странники?

Сильвин. Во-первых, у меня нет другого выхода. Во-вторых, мне в любом случае нужен босс — одному мне не выжить. В-третьих, мои прежние идеалистические взгляды теперь мне смешны, поскольку не имеют никакого соприкосновения с взаправдашней жизнью. Путем долгой цепочки умозаключений мне удалось отделаться от них. Человек навсегда останется всего лишь человеком — лживым, жестоким, алчным, порочным. Это его исконная натура, к тому же подкрепленная долгой и кропотливой эволюцией характера и наследственным опытом предыдущих поколений. Какими бы способностями я ни обладал, я не в силах что-либо изменить. Забота о судьбах всего человечества? Ой-ё! Я слаб и духом, и телом, мне бы, дай Бог, хватило мужества и сил позаботиться о самом себе, а прежде — о своей женщине. И к черту всех людей, а в особенности странников- пусть каждый выживает, как может! Кем я был до того, как открылись мои способности? Гнусом, животным, вонючим клопом. И что я сейчас, когда сами боги не брезгают общением со мной, удостаивают меня местом на Олимпе рядом с собой?

Мистификатор сделал круг по кабинету, задержался у окна, обежав хозяйским взглядом укутанный в глазурь вечера Сильфон, затем резко обернулся и неожиданно ужалил скромного посетителя взором соскучившегося по деликатесу каннибала. Глаза его тут же подобрели, из них заструился прежний успокаивающий свет, властный, но необъяснимо притягательный, однако этот взгляд уже не мог ввести Сильвина в заблуждение.

Мистификатор. Ты сравниваешь меня с Богом? Благодарю за комплимент, тронут! Я необыкновенно рад, что ты правильно все понимаешь. Человека никогда, ни за что не переделаешь. Жизнь — это кровавая борьба за власть, за обладание ресурсами, умами. И эта извечная борьба, которая, на первый взгляд, поддерживает разрушительный вектор, является на самом деле двигателем прогресса, орудием созидания, развивает знания, культуру, а с ней и пресловутую нравственность. Нравственность не высосанную из пальца, театральную, лицемерную, а нравственность, так сказать, прикладную, применимую в сегодняшнем бытии. Старые мировоззренческие учения навсегда похоронены в пыльных архивах. Лубочные добродетели, пропахшие ладаном, давно стали экспонатами кунсткамеры, совесть — наивный наскучивший миф, выдуманный романтически настроенными сочинителями. Библейская мораль — сказка для детей и убогих, божьи заповеди — нарядный пропагандистский инструментарий для правящих кланов. Прежние боги, мой друг, безнадежно истлели под пластами ушедших времен, они уже не в состоянии обслужить современную мысль и современные общественные отношения. Людям нужна новейшая философская мысль, а с ней — новейшая мораль! Человечество нуждается в богах нового поколения — искренних, милосердных, убедительных, трудолюбивых, властных, если надо — жестоких, в общем — совершенных во всем. А главное, не виртуальных — живых, с хорошо налаженной обратной связью!

Сильвин. Здорово! Я и сам много об этом думал.

Мистификатор. Вот видишь! Однако мы отвлеклись. Насколько я понимаю, ты уже в курсе задуманного. Я имею в виду то, что произойдет завтра утром…

Сильвин. Завтра утром? Да, я все знаю. Мэр будет убит.

Мистификатор. И какое твое к этому отношение?

Сильвин. Я уже сказал — не мне вмешиваться в схватку титанов. Вы — мой хозяин, вы мне платите, поите и кормите, если вы так решили — значит, это правильно.

Мистификатор. А угрызения совести?

Сильвин. Вы же сами сказали, что это миф. Я давно избавился от этого бесполезного и опасного чувства.

Мистификатор. Что ж, отлично, мой друг! Тогда у меня к тебе последний, хотя и самый существенный вопрос. Можешь ли ты мне сказать, что будет дальше?

Сильвин. В подробностях — нет. Но точно знаю, что покушение удастся, что выборы из-за этого будут отложены и что потом вашего кандидата изберут новым главой города. Сильфон будет принадлежать всецело вам!

Запись 14

Впоследствии события этого дня Сильвин прокручивал в памяти тысячу раз, тем более что ему не составило труда воссоздать их в мельчайших деталях. Где он ошибся?! Почему не предусмотрел?! Да, ему удалось изменить завтрашний день, но взамен явилось новое, непредсказуемое будущее, страшнее которого и представить невозможно…

Внезапно в Сильфоне все стихло, как перед землетрясением, даже кошки попрятались. Только шаловливый ветерок гонял по пустынным тротуарам обрывки предвыборных плакатов, счищенных накануне со стен дворниками. И в этой зловещей тишине, сладострастно предвкушающей близкий коллапс или местного значения заварушку, появилась из ниоткуда вместе с вертлявым музыкальным ритмом сногсшибательная процессия.

Ряженым не было числа: персонажи сказок и герои полюбившихся блокбастеров, клоуны и жонглеры, античные воины и древнегреческие боги. За ними — грудастые танцовщицы, намасленные силачи, переспелые школьницы из группы поддержки. Далее небольшими, но сплоченными отрядами — городские водопроводчики, электрики, дорожные рабочие… Участники шествия передвигались либо пешком, либо на велосипедах, иногда на лошадях, даже в колесницах и на цирковых слонах, на открытых грузовиках. Яркие одежды, красочные ленты, плакаты, развевающиеся флаги, фейерверк тысяч цветов. А в середине колонны на подвижной платформе, стилизованной под старинную галеру, в окружении преторианцев и приближенных можно было лицезреть самого Юлия Цезаря или, по крайней мере, одного из императоров Древнего Рима. Несмотря на сценические одежды, доспехи и грим, у зрителей не возникло никаких сомнений, что это и есть досточтимый мэр Сильфона.

Недавнее хмурое утро, не сулившее ничего, кроме новых астрономических счетов в почтовом ящике за коммунальные услуги, вдруг обернулось беззаботным и сытным праздником — Днем города. Горожане высыпали горохом на улицу показались торговцы мороженым и флажками, появились микроавтобусы телевидения.

Сильвин не любил телевизор — слишком много глаз, а значит, чужих мыслей, чужой памяти, чужой жизни. И к тому же слишком много унылого предвидения, не говоря уже о том, что по большому счету конечное будущее у всех совершенно одинаково… Удовольствия, счастья в людях нынче совсем мало — преимущественно скука, печаль, душевная боль, крайнее отчаяние или вообще бесчувственное отупение. А еще вся эта человеческая мерзость: зависть, склочность, интриганство, отвратительные помыслы, гнусные желания и часто криминальные фантазии. И с ними порок пороков — безграничная ложь, а люди сейчас лгут в таком количестве, что Землю давно пора переименовать в Планету Лжецов.

Сильвин перед экраном уже через пять минут начинал плакать, а еще через пять у него невыносимо болела голова. Вскоре он корчился в агонии, и остановить это самоистязание можно было лишь выключив телевизор, или, если Мармеладка хочет досмотреть любимый сериал, сбежать в другую комнату. Что он и делал.

Нормально и даже хорошо Сильвин себя чувствовал, только если видел на экране детей. У них не было плохих воспоминаний, их настоящее виделось безоблачным, грядущее почти не проглядывалось, а их маленькие беды и трогательные слезы вызывали у него только умиление. Их доверчивые глаза излучали безграничную искренность, их открытые нараспашку души дарили успокоение и надежду, их сердца отбивали победные марши радостно шагающей по планете новой жизни. Многие из них, в особенности малютки, являлись самыми что ни на есть ангелами, чаще всего они пребывали в состоянии эйфории и верили в свои радужные мечты настолько безоговорочно, что Сильвин иногда принимал их за реальное будущее.

Сегодня по местному телеканалу детей показывали редко, но прямая трансляция праздничных мероприятий, посвященных Дню Города, которую включил Сильвин, подразумевала множество общих планов — когда глаза взрослых видны только издалека и мельком. Поэтому Сильвин долгое время сохранял самообладание, по крайней мере до тех пор, пока прозорливая телекамера не стала выхватывать отдельные лица, пытаясь при помощи простодушных человеческих эмоций передать интонации праздника с самой выгодной стороны.

Веселый кортеж уже гремел по главной улице города. Съемки велись с камер, установленных стационарно, из специально оборудованных автомобилей, сопровождающих шествие, а также с вертолета, который кружил над городом. Еще немного — и торжественная колонна достигнет площади Согласия, где накануне все подготовили к митингу и последующему концерту; оборудовали крытую сцену для выступлений, построили трибуны для почетных граждан, огородили турникетами пространство, напоминающее загон, для рядовых горожан и самое дорогое удовольствие — установили гигантский монитор, как на стадионе.

Невидимому режиссеру наскучило сопровождать шествие, и репортаж переместился на площадь, мощеную еще два века назад брусчаткой, где в ожидании редкого зрелища кипела нетерпением возбужденная масса и где импровизированные трибуны давно уже заполнились VIP-зрителями. Трепетали на ветру ликующие флаги, колыхались растяжки с лозунгами, рвались к небу щедрые грозди цветных воздушных шаров.

Камера пренебрежительно прошлась по головам рядовых сильфонцев и скользнула к охраняемым трибунам, где с почтением задержалась на депутатах городского собрания и отдельных важных персонах. Сильвин что-то почувствовал, насторожился и, действительно, увидел на самых привилегированных местах громоздкого и вальяжного Иисуса, то есть Мистификатора, в окружении подтянутых и декоративно улыбчивых приближенных. Массивный Мистификатор внешне сиял, белоснежно и восхитительно, смотрел дымчато-пряно, с волнующей ноткой притягательности, но внутренне был напружинен до отказа. Казалось, отпусти рычаг — и он тут же подскочит выше небоскреба. Сильвин с появившейся в один миг аритмией в сердце вспомнил, как вчера едва не захлебнулся в его безобразной сути.

По левую от Мистификатора руку сидел инкрустированный многочисленными регалиями генерал, известный по нескольким победоносным блицкригам, а по правую — альтернативный кандидат в мэры Сильфона, обаятельнейший столичный франт или как его нарек Сильвин, Артист. Впрочем, он и по профессии был артистом, весьма популярным. Артист, с драматической морщинкой на лбу, с терпким душещипательным взглядом, блистал своим легендарным великолепием и демократичным простодушием. Каждое его движение, жест, поза, выражение лица были отполированы до зеркального блеска годами безупречной хорошо оплаченной игры и всем до боли знакомы.

За спиной столичного корифея, в обрамлении сдержанных качков с безмозглыми взглядами, мелькнула скромная Мармеладка. Сильвин сглотнул подкативший к горлу горький ком и поспешил сунуть под язык нитроглицерин. Сегодня утром ему позвонил сам Мистификатор и в изысканных выражениях попросил одолжить девушку на несколько часов: Нам всем так будет спокойнее! Сильвин сразу понял, что опытный мафиози по привычке решил подстраховаться. Ведь пока Мармеладка с ним, Сильвин, даже если очень захочет, не сможет помешать осуществлению его коварного плана.

Камера телеоператора, не сдержав любопытства, вновь наехала крупным планом на лицо Мистификатора. Пожалуй, самая известная, не считая Старикашки, личность в городе, самая таинственная и самая грозная, она всегда вызывала острейший интерес публики. Газеты о Мистификаторе почти не писали, разве что нейтрально упоминали, а если кто-то и говорил о нем в телепередаче, то весьма нерешительно, скованным языком. Впрочем, смекалистые горожане и без масс-медиа прекрасно знали, кто он таков, и относились к нему со страхом и глубоким уважением.

В этот момент Мистификатор, не снимая с губ накрахмаленной улыбки, наклонился к Артисту и заговорил с ним.

Мистификатор. Посмотри вокруг, видишь эту площадь? А ведь здесь собралось как минимум полгорода. Все это, мой друг, твоя будущая паства! Видишь, как они выглядывают из-за спин и поднимаются на цыпочки, чтобы разглядеть тебя, своего будущего поводыря?

Артист. Я тебя умоляю! Это не паства, а паршивое стадо овец! Из каких бабушкиных сундуков они достали это ужасное тряпье, в которое нарядились? Я бы для начала весь этот паноптикум, прежде чем иметь с ними дело, хорошенько продезинфицировал.

Мистификатор. Пусть стадо, но в ближайшем будущем — твое стадо. Тебе понадобится их пасти, регулярно чистить, стричь и иногда самых несговорчивых отправлять на бойню. И чем больнее будет бить твой хлыст, тем больше будут тебя любить! Поверь мне, я их хорошо изучил! Впрочем, предоставь всю черную работу нам — пусть каждый занимается своим делом. Мы будем управлять городом, а ты играть свою пьесу: регулярно читать проповеди электорату и проводить пышные приемы. А еще объезжать местных красоток.

Артист. Красотки? Ну их! Я предпочел бы объезжать свои новые владения.

Мистификатор. Если станешь мэром — получишь все, что захочешь. Мы уже присмотрели тебе особняк в центре города. Между прочим, памятник старины. Его предыдущий владелец в бегах, скоро его поймают и запрячут за решетку на всю жизнь, а здание пока национализировано.

Артист. Особняк — это здорово, но выборы надо еще выиграть! Я тебя умоляю, этот трухлявый старикан, этот гнусный мэришка, он совершенный беспредельщик! Это ж надо, что придумал, сволочь, — праздник Города за день до выборов! Я думаю, у нас теперь нет никаких шансов!

Мистификатор. Ошибаешься, мой друг, все еще впереди.

Артист. Что можно сделать за несколько часов до выборов, тем более что агитация уже запрещена?

Мистификатор. Это наш маленький сюрприз. Тебе понравится…

В этот момент Артист заметил краем глаза на экране уличного монитора себя и в момент смастерил на лице выражение поданного к праздничному столу бисквитного пудинга.

Внезапно облака расползлись, как занавеси на сцене, и на праздник явилось собственной персоной полуденное солнце — сочное, пронзительное, такое, каким оно и должно быть в зените разрумянившейся весны. В то же мгновение вся площадь вспыхнула свирепым пожаром бушующих красок, присутствующие зажмурились от счастья и синхронно подумали: Какой славный праздник устроил нам мэр! Он просто молодчина! А на брусчатку высыпали поварята в высоких колпаках с подносами ароматной снеди и принялись раздавать ее всем желающим, бесплатно.

На другом конце площади, в окне второго этажа шестиэтажного дома мелькнул знакомый фарфоровый оскал. В опрятной комнатке, обставленной давно состарившейся мебелью, мистер Colgate поспешил приглушить солнечный свет, задернув тюлевую занавесь, однако оставил щелку чтобы хорошо видеть часть площади и, главное, — собранную посреди нее сцену.

Двое суток мистер Colgate вместе со своими белозубыми подручными лично возводил эти подмостки. Для этого потребовалось получить подряд, пришлось задействовать самые секретные связи во властных кабинетах, потом заказать в столице конструкцию и доставить ее в разобранном виде, — восемь грузовиков железа и брезентовой ткани. Не успели только снабдить рабочих спецодеждой с символикой несуществующего продюсерского центра, но здесь пригодились форменные комбинезоны водопроводной компании, причем за все время проведения работ никто так и не поинтересовался, при чем тут водопровод.

Электрика, звук, рекламные таблоиды — трудностей преодолели не счесть, но самым сложным оказалось заложить мощный тротиловый заряд, да так, чтобы комар носа не подточил. Взрыв должен быть такой силы и направленности, чтобы уничтожить только тех, кто будет находиться на сцене — волоска не должно упасть с головы прочих, не говоря уже о высокопоставленных зрителях на трибунах. Заряд нужно заложить так, чтобы этого никто не видел и чтобы впоследствии его не обнаружили многочисленные ищейки мэра, которые, несомненно, прежде чем глава города взойдет на сцену, исследуют всю конструкцию сверху донизу.

Но вот все позади, никто ни о чем не подозревает. Мистер Colgate сидит на стуле у окна, прямо напротив сцены, и сжимает во влажной руке сотовый телефон, при помощи которого задействует детонатор. Нажать придется всего одну кнопку — она свяжет этот мобильник с другим, присоединенным к заряду, и сразу же: бум! Ну что ж, поделом! Кто не с нами — тот против нас, как говорил небезызвестный идеолог коммунистов Владимир Ленин и как любят повторять столичные!

Тем временем авангард праздничной колонны — военный духовой оркестр — уже показался на площади Согласия. Взрослые поспешили поднять детей на плечи, мальчишки полезли на турникеты. Все замерли в ожидании, напряжение подскочило до тысячи вольт. Вскоре толпа ахнула, завидев слонов и древние колесницы, а чуть позже сотням изумленных фотоаппаратов и видеокамер явился плывущий по асфальту чудесный корабль и гордый римлянин на его корме. С новой силой грянул оркестр, началось всеобщее ликование.

Запись 15

Сильвин с огромным трудом справился с волнением и душившей тошнотой. Он больше не мог смотреть трансляцию, сердце демонстрировало джиу-джитсу, мозг был до отказа нафарширован болезнетворными впечатлениями. Но оттого, что должно было в ближайшее время произойти, зависело всё.

Сильвин впервые заподозрил, что на Старикашку готовится покушение, во время разговора с мистером Colgate, в день несостоявшегося побега Мармеладки. Как он тогда сказал? Мэр поплатится за свою несговорчивость! Возможно, скоро в городе запахнет мертвечиной. Долго придется проветривать! А вчера в беседе с Мистификатором эти слова полностью подтвердились.

Вечером, когда Сильвина привезли домой, он еще долго слонялся из угла в угол, сшибая инвентарь, грыз ногти и бубнил себе под нос что-то инфантильное. Наконец процесс мыслительного брожения закончился — он принял решение. Он больше не будет потворствовать бандитам, предотвратит катастрофу! Какой бы мэр ни был двуличный, он все же лучше столичных. Но дело не в этом. Есть черта, через которую человек ни при каких обстоятельствах не должен переступать, как бы ему ни хотелось. Еще Ницше говорил…

После этого Сильвину стало значительно легче. Теперь он взялся соображать, как вмешаться в планы столичных и при этом самому остаться в тени.

Итак, сцена будет заминирована. Вернее, уже заминирована мистером Colgate и его командой — эта информация, вместе с прочими подробностями, содержалась в мозге Мистификатора. Самый простой и верный способ предотвратить беду — анонимно сообщить об этом кому-нибудь, например, журналистам. Говорить нужно быстро, чтобы звонок не успели отследить, и убедительно, чтобы они поверили и подняли шум. Для достоверности можно выдать себя за одного из злоумышленников, указать точное место закладки заряда…

Сильвин, естественно, был лишен связи с внешним миром — никакого общения с посторонними, никаких мобильных аппаратов, ни одного шанса на несанкционированный контакт, — а единственный здесь проводной телефон находился в домике охраны. Ранее ему и в голову не приходило воспользоваться им, тем более что это едва ли возможно, но он должен попробовать, это его единственный шанс.

Он бесшумно спустился в цокольный этаж, скользнул в незапертую котельную и через единственное не подключенное к общей сигнализации окно выкарабкался, ободрав ладони, наружу. Прямо в домашних тапочках он юркнул во влажный сад и от куста к кусту устремился к домику охраны.

Внезапно перед его носом выросла мощная собака со свирепой мордой. Застигнутый врасплох, Сильвин от неожиданности осел на землю. Как он забыл, что на ночь собак выпускают! Пес был черный с рыжим подпалом, мускулистый, бойцовского вида — ротвейлер. Он неподвижно стоял в сбалансированной стойке с приоткрытой пастью и молча, самоуверенно глядел в лицо Сильвина.

Сильвин пошевелился, собака ощерилась. Он терпеливо замер, но, подметив, что ротвейлер не собирается нападать, по крайней мере пока его не спровоцировать, принял более удобную позу и отважно заглянул в темно-коричневые глаза хладнокровного убийцы. К своему удивлению, он обнаружил, что в отличие от злобного внешнего вида и производимого впечатления черного сатаны, пес вполне дружелюбен, обладает уравновешенным характером и более того — общительный, любящий ласку. Видимо, один из охранников испортил сторожевую собаку чрезмерным вниманием.

Сильвин. Как тебя зовут, красавец? Ты мальчик? Да, вижу — мальчик. Меня Сильвин. Сильвин из Сильфона. Я не вор. Я здесь живу. Неужели ты не помнишь моего запаха?

Поверь мне, ничего плохого я не собираюсь делать. Мне только нужно пройти вон туда. Ты мне позволишь?

Выпуклый проницательный глаз Сильвина словно просверлил собаку насквозь и внушил ей какую-то важную мысль. Пес немного ослабил стойку и оглянулся, будто ища поддержки.

Сильвин. Нет, так дело не пойдет. Мы же не будем здесь всю ночь с тобой сидеть на холодной земле? Ты хороший парень, с тобой приятно поболтать, но мне надо идти, от этого зависит жизнь как минимум одного человека.

Ротвейлер еще сомневался, взгляд его еще был обеспокоен, но уже расслабился, уже не держал зла. Наконец, он в последний раз потянул широкими ноздрями в сторону человека и так же молча и неслышно, как появился, растворился в сумраке сырого сада.

Сильвин перевел дух, тяжело поднялся, ухватившись на куст, и продолжил путь. Через минуту он подкрался к домику охраны и осторожно заглянул в одно из освещенных окон. За ним незнакомый лысый здоровяк, забросив ноги почти на потолок, смотрел по телевизору футбольный матч и опрокидывал в пухлые губы маленькую бутылочку пива. Судя по его жестам и доносящимся репликам, он был так увлечен игрой, что его, пожалуй, можно было не опасаться. Другой охранник лежал на топчане, накрывшись спортивной курткой, — похоже, спал.

Сильвин поднырнул к другому окну. За стеклом была голая прихожая с телефонным аппаратом на самодельном табурете. Он шагнул к двери, толкнул ее — она была не заперта, и неслышно втиснулся в помещение. Дверь, за которой находились охранники, была прикрыта, а шум ревущего стадиона был столь силен, что быстро поговорить по телефону представлялось совсем несложным. Сильвин снял трубку услышал гудок городской станции и спешащим пальцем стал набирать известный ему телефонный номер газеты «БуреВестник».

Положи трубку! — На плечо легла тяжелая рука с сильными пальцами. Сильвин вздрогнул, в голове заискрилось, потом замкнуло и резко потемнело.

В трубке уже ответили: «БуреВестник» слушает. Дежурный отдела срочных новостей Сантьяго Грин-Грим. Говорите, пожалуйста, я слушаю! Говорите же!

Сильвин медленно положил трубку и затравленно обернулся. Перед ним стоял тот самый лысый мужчина, который секунду назад безобидно наслаждался футбольным матчем и пивом.

Лысый. Что-то я не помню, чтобы тебе разрешалось звонить по этому телефону.

Сильвин. Я прошу вас! Мне надо позвонить маме!

Лысый. Ничем не могу помочь!

Сильвин. Умоляю! Она тяжело больна!

Лысый. Послушай, друг. У тебя своя работа, а у меня своя. Я получаю деньги за то, чтобы ты не звонил по этому телефону. У меня тоже есть мать и я не хочу оставить ее без куска хлеба. Так что извини!

Сильвин. Могу я хотя бы попросить вас, чтобы вы никому не говорили о том, что я пытался позвонить.

Лысый. Ладно, это можно. Я все понимаю, не звери какие-нибудь. Проваливай!

Сильвин вернулся в дом. В гостиной его встретила сонная Мармеладка в халатике после душа.

Мармеладка. Милый, ты где был?

Сильвин. Что? Я прогулялся вокруг дома…

Мармеладка. Ты с ума сошел, ведь запрещено!

Сильвин. Ничего страшного.

Мармеладка. Спать хочется, ляжем?

Сильвин. Я пока не хочу.

Мармеладка. Тогда уложи меня. Пожалуйста!

Они прошли в спальню, девушка скинула с худых плеч халат, продемонстрировав свои смуглые прелести, легла и по-детски свернулась калачиком. Сильвин закурлыкал скрипучим голосом единственную колыбельную, которую знал:

Милый мой Сильвин, как дорог ты мне!

Один ты такой в огромной стране.

Что мысли печальны? Что слезы во сне?

Что сердце болит? Что грустишь в стороне?

Милый мой Сильвин, Сильвин, Сильвин!

Милый мой Сильвин, динь, динь, динь, динь…

Мармеладке нравилась эта простая песенка, она действовала на нее лучше всякого снотворного. Несколько куплетов — и девушка безнадежно спала.

Боже мой, она, в сущности, еще совсем девочка! — подумал Сильвин, с болью разглядывая ее азиатское лицо и такое маленькое беззащитное тельце. — Ее жизнь только начинается, а сколько ей уже пришлось пережить!

Он поправил одеяло и неожиданно для самого себя заплакал.

Убаюкав Мармеладку, Сильвин торопливо проковылял в гостиную и поспешил включить телевизор. Его интересовали последние предвыборные дебаты, и он поспел как раз вовремя. Старикашка сошелся в решительной схватке с Артистом, и оба были настолько хороши, что, не зная этих людей лично, насколько их знал Сильвин, сложно было кому-либо отдать предпочтение. Кандидатам нечего было терять — оба, сорвав дозаторы со своей сдержанности и тасуя крапленые карты, не гнушались ничем, из всех бом-болюков метали друг в друга хлесткие каверзы. Артист, с трудом удерживая на лице лоск политического тяжеловеса, каким хотел казаться, едва поспевал штопать подмеченные прорехи в своей программной логике. Но и Старикашка с привычно засахаренной физиономией опытного популиста замучился выковыривать из мягкого места дробь искрометных нападок.

Политики, истратив к концу передачи по нескольку картриджей выдержки, так устали, что по разу забавно оговорились. Артист однажды напустил такого фразеологического тумана, что сам в нем заблудился и вместо фразы генеалогическое древо произнес гинекологическое древо. Старикашка же, пугая зрителей последствиями возможной смены власти, изрек, что город постигнет катаклизма, имея в виду, конечно, катаклизм.

Но не итоги дебатов заставили Сильвина уставиться в ненавистный ящик. Ему были необходимы глаза мэра, и он увидел в них то, во что до последнего не хотел верить: завтрашнюю смерть Старикашки — мгновенную, ужасающую, на глазах у тысяч, за сутки до самой важной его победы. Эта смерть повергнет в шок не только весь Сильфон, но и всю страну.

Итак, если не изменить завтрашний день, то мэр погибнет. Но что еще можно предпринять, сидя взаперти в загородном доме, без средств связи? Разве что…

Сильвин насторожился. Внезапно пришедшая идея была космической глупостью, но не воспользоваться ею значило бы упустить последнюю возможность. В этот момент ведущий дебатов позволил Старикашке излить заключительную речь, и он не преминул развернуть перед телезрителями гипертекст своих доводов, посулов, опасений и страстных призывов. Сильвин, понимая, что время уходит, поспешил глубоко войти взглядом в зрачки мэра и принялся напряжением всех сил посылать ему телепатические сигналы с информацией о завтрашнем покушении. …Радиоуправляемый заряд заложен под полом сцены, в том месте, где будет стоять микрофон; приведет его в действие человек, который будет наблюдать за происходящими событиями из дома напротив; он сделает это тогда, когда ты будешь выступать перед собравшимися с праздничной речью…

Сильвин выложил все, что знал, а потом повторил процедуру. Он не верил ни на секунду, что из этого что-нибудь получится, но старался, как мог, а когда телепередача закончилась, с разбухшей до размеров генетически модифицированной тыквы головой едва добрался до постели и сразу провалился в вакуум сна.

Запись 16

Шум площади окатил солеными брызгами трибуны с высокопоставленными гостями, и Мистификатор, повернувшись к Мармеладке, почти кричал, чтобы его слова можно было разобрать.

Мистификатор. Надеюсь, ты не очень расстроилась, что попала на этот праздник?

Мармеладка. Нет, что вы, мне нравится! Я давно не была на людях.

Мистификатор. Отлично. Если честно, я давно хотел с тобой познакомиться лично.

Мармеладка. Я тоже много о вас слышала…

Мистификатор. Единственное, чего я не понимаю, как получилось, что такая юная прелестная девушка сожительствует с таким, мягко говоря, неприглядным человеком, старым, больным и… и немного сумасшедшим? Можешь не отвечать, если не хочешь.

Мармеладка. Сначала меня заставил Герман. Чтобы я за ним следила. А потом я его полюбила. Ко мне никто никогда так не относился, как он. Правда! Он очень хороший, добрый, светлый! Вы его совсем не знаете!

Мистификатор. Ошибаешься, моя дорогая. Я его уже очень хорошо изучил. Я знаю, что он хороший, но все же, как и в любой женщине, в тебе должен быть заложен ген здорового материнства. Неужели тебе не нравятся молодые крепкие парни?

Мармеладка. Нравились когда-то… Но теперь я ненавижу мужчин. Они принесли мне столько зла!

Мистификатор. Извини, я не хотел испортить тебе настроение! Ну-ка, улыбнись! Знаешь что, давай дружить? Сегодня вечером состоится одна очень закрытая вечеринка. Будет Пласидо Доминго, мисс Вселенная прошлогодняя и прочий звездопад. Тебе обязательно надо отвлечься. Я приглашаю!

Мармеладка. Я с удовольствием. Но как же… Мистификатор. Сильвин? Но ты же знаешь, моя дорогая, что ему нельзя показываться на людях. Он у нас, как ядерный объект, его нужно всячески оберегать. Но ничего, я думаю, он не будет против. Ну что, согласна? Мармеладка. Хорошо…

Мэр города, неся в одной руке бутафорский шлем и придерживая другой ножны меча, уже поднимался на сцену в окружении грозных преторианцев. В объективах телекамер, пронзительно освещенный солнечными лучами, словно софитами, в своем сверкающем образе римского императора, он казался поистине великим — не менее великим, чем та личность, славу которой он на себя примерил. Толпа зачарованно рукоплескала, в этот момент на площади Согласия не было ни одного гражданина, который не желал бы завтра проголосовать за этого человека.

Мистер Colgate, пристально наблюдавший за происходящим, злорадно скривил губы, вытер носовым платком крупные капли пота со лба и бросил взгляд на мобильник в руке.

Вот она, эта страшная кнопка! Одно прикосновение — и он, лично он, а не кто-нибудь другой, превратит это торжество в сущий ад! Если мэр — император Рима, то он — тот самый молодой дерзкий варвар, который безжалостно разрушит погрязшую в пороках Римскую империю, положит конец старому ленивому укладу, изменит жизнь людей до неузнаваемости. И тогда лавры победителя украсят именно его чело! Сколько лет он был на побегушках, безмолвно выполнял указания паханов, довольствовался жалкими крохами с их пышного стола. Воровал, отнимал, убивал, пока они наслаждались богатством и лучшими женщинами. Его даже заставили подтирать задницу этому умалишенному ублюдку, мнимому оракулу! Но теперь справедливость восторжествует! Быть может, его даже вызовут в столицу и допустят к одной из самых нефтеносных кормушек!

Он примерил палец к заветной кнопке и представил, как будет ее нажимать. Нет большего удовольствия, чем наблюдать за смертью врага, но еще большее удовольствие стать причиной этой смерти!

Внезапно под окном бесцеремонно припарковался рекламный грузовик с громоздкой щитовой конструкцией. Ранее он был в составе праздничной колонны, но теперь решил встать здесь — возможно, так определили организаторы. Высокий транспарант плотно перекрыл обзор площади, и как мистер Colgate ни заглядывал в углы окна, он не обнаружил ни одной щели, через которую можно было бы хоть что-нибудь разглядеть. Теперь он мог догадываться о том, что происходит на улице, только по доносящемуся шуму.

Мама мия, этого я не предусмотрел! Но неужели такой пустяк меня остановит!

Мистер Colgate растерянно огляделся и почти сразу заметил на облупившемся платяном шкафу допотопный радиоприемник. Он подскочил к нему, включил, повернул регулятор громкости — о чудо! — в то же мгновение услышал, сквозь рьяные оркестровые марши и натурализм многолюдья, голос диктора местной радиостанции, ведущего с пеной у рта репортаж: И в от, наконец, мэр нашего города поднимается на сцену. Он приветствует собравшихся на площади Согласия горожан…

Что ж, это выход. Конечно, лучше было бы наблюдать за происходящим своими глазами, например, у телевизора или находясь непосредственно на площади, но теперь куда-то бежать нет времени. Не отменять же все! Эту квартирку, это окно, расположенное всего в сотне метров от возведенной сцены, он выбрал сам, предпочтя нескольким других вариантам — ведь ему нужно видеть все своими глазами, следить за мэром и за боссом, который должен подать сигнал к взрыву. Теперь, если операция сорвется, прежде всего его обвинят в неудаче и, пожалуй, в наказание разжалуют и сошлют куда-нибудь на северное побережье навязывать контрабандный алкоголь и без того спившимся эскимосам. Нет, кукиш вам! Благодаря этой радиорухляди он в курсе происходящих событий и сам примет решение, когда активировать заряд. У него хватит ума!

Наконец Сильвин увидел Старикашку вблизи. Тот с парадной медлительностью поднялся на сцену и проследовал к головастому микрофону. Сильвин, чувствуя пульсацию сердца во всем теле и вяжущий привкус во рту, приник к экрану телевизора. Глаз мэра он не увидел — слишком много солнца, но не было сомнений, что новоявленный император ни о чем не догадывается — чересчур безмятежен, на его лице нет ни единого признака опасения за свою жизнь. Неужели сейчас Сильвин станет свидетелем самой ужасной трагедии за всю историю Сильфона?!

Старикашка житейским движением подчинил себе микрофон, определив ему необходимую высоту и угол наклона, и поздоровался с бурлящей людской массой, вскинув вперед, как было принято у древних римлян, правую руку Далее он всего несколькими мастерскими жестами свел на нет приветственный гул и в хрустальной тишине дружески-иронично заговорил стенограммой: Я приветствую вас, славные жители нашего города! Извините за этот маскарад! Поверьте — я бы с удовольствием поменял доспехи полководца на скромную тогу рядового гражданина. Но у этого праздника есть свои режиссеры, и, я вынужден подчиниться их. смелым замыслам (одобрительный смех,). Я здесь, чтобы не только поздравить вас с Днем города, но и сообщить о блестящей победе, которую мы все вместе одержали. После трех лет бесконечной и, я бы добавил, кровопролитной борьбы, мы завоевали право иметь собственные воздушные ворота. То есть, аэрокомиссия приняла решение строить новый аэродром здесь, у нас, а это значит, что наш город очень скоро приобретет важное международное значение (достает из поданной помощником папки какие-то бумаги и показывает их). Не мне вам объяснять, сколько выгод получит городской бюджет и каждый из вас лично (взрыв всеобщей радости)…

Пока мистер Colgate напряженно вслушивался в шипение частот, пытаясь понять, что происходит на площади, этажом выше, прямо над ним, в голой комнате с единственным столом, у лэптопа и нескольких таинственных электронных приборов, опутанных проводами, колдовали трое в одинаково скучных костюмах. Из динамиков компьютера слышался шум площади и напевы мэра, продолжающего свою пламенную арию.

Добавь помех! — потребовал один из костюмов, и другой коротко сыграл длинными пальцами на клавишах клавиатуры. Хорошо. Сейчас начнем. Приготовились. Поехали! Что-то щелкнуло, мэр в динамике запнулся, но тут же, как ни в чем не бывало, продолжил свою речь, хотя другим голосом и на другую тему, а посторонние шумы резко трансформировались. Теперь на экране компьютера вразнобой подпрыгивали две шкалы звуковых дорожек — прежняя и та, которая только что была активирована.

Надеюсь, он повелся! — произнес костюм, который здесь распоряжался. А куда он денется с подводной лодки? — ответил тот, который следил за работой аппаратуры. К чему это все? Надо было просто его хлопнуть! — высказался третий костюм, который до этого безучастно стоял у окна. — Бесят меня все эти новомодные штучки!

Старикашка, тем временем, закончил свое пафосное вступление и в последующие пять минут тщетно успокаивал захлебывающуюся в радости площадь. Стихия бушевала, неистовствовали флаги, на громадном мониторе транслируемая картинка больше напоминала репортаж с футбольного стадиона, где тысячи воодушевленных победой фанатов в шквальном порыве благодарили своего кумира за решающий гол. Это был триумф, даже VIP-трибуна разом поднялась с мест и безудержно аплодировала, отбивая ухоженные ладони.

Тут многоуважаемые оппоненты вменяют мне в вину, — продолжил мэр, перекрикивая на первых словах шум, — что я устроил День города накануне выборов якобы для того, чтобы этаким запрещенным приемом резко поднять себе рейтинг. Это неправда, и я хочу вам это доказать!..

Какой-то незримый диссонанс почуял мистер Colgate, что-то странное в окружающей обстановке. Он огляделся, прислушался и внезапно поймал это несоответствие: что-то нескладное было в шуме, доносящемся из окна, и уличном фоне в динамиках радиоприемника. Вроде бы и там, и там одно и то же — присутствие нескольких тысяч людей, но все время ощущается какое-то легкое, как взвесь на дне коллекционной бутылки, различие, будто оба события происходят в разных местах и с разными людьми. Впрочем, слишком задумываться над этим он не захотел, тем более что несколько лет назад, когда мэр выступал на этой же площади примерно перед таким же количеством людей, мистер Colgate избавлялся от наличных на Карибах в компании одной бывшей монашки и не мог знать, что речь, которую он сейчас слышал в прямом эфире, уже когда-то произносилась.

Наверное, пора! Он сжал мобильный телефон в своей руке и прикоснулся пальцем к смертельной кнопке. Сейчас же он ощутил страх, который огненной лавой разлился по жилам, хотя этот страх только разгорячил кровь, придал решимости во что бы то ни стало завершить начатое.

Запись 17

Сильвин продолжал смотреть репортаж с площади Согласия. В горле уже стоял кусок свинца, во рту не осталось ни молекулы влаги. Больше всего на свете ему сейчас хотелось все бросить, куда-нибудь сбежать, далеко-далеко, например, воспарить над Сильфоном, оставив внизу всю мерзость жизни, зарыться лицом в облака, чтобы ничего не видеть, залить уши расплавленным ветром, чтобы ничего не слышать, и никогда больше не возвращаться. Но то, что происходило на экране, вопреки всему, всецело удерживало его внимание.

А дело в том, что по настоятельному приглашению Старикашки на сцену уже поднимались оппозиционеры — несколько известных политиков и крупных предпринимателей, которые до этого сидели компактной общиной и с кислыми лицами наблюдали за происходящим. Идите сюда, все идите! Весь этот сектор! Я прошу! Нет, я требую! С женщинами идите! С охраной идите! Не стесняйтесь, не укушу! Поднимайтесь же, скорее! — запанибрата подбадривал мэр.

Сильвин еще не верил своему глазу, но на помост уже карабкался по крутым ступенькам позирующий каждым своим мускулом Артист, далее — приятно смущенный генерал, потом перепугавшийся тучный Мистификатор, еще растерявшаяся темнокожая Мармеладка, с которой предводитель столичных, видимо, боялся расставаться, и с ними — друзья, консультанты и охранники.

Вскоре сцена до отказа заполнилась людьми. Здесь была представлена вся палитра политической конкуренции Силь-фона, включая привычных аутсайдеров предвыборной гонки — местных красных, черных зеленыхи ЛигуБожьего храма, ныне прожорливой оравой примкнувших к коалиции Артиста. По всему было видно, что для многих, взошедших на помост, такой поворот событий явился полной неожиданностью. Народ на мостовой, который Старикашка всего за пятнадцать минут присутствия на сцене успел окончательно обратить в свою веру встретил его недругов неодобрительным гулом и пронзительным свистом.

Итак, будем справедливыми до конца, — заявил действующий мэр, решительными жестами заставляя площадь замолчать. — Сколько я говорил до этого? Минут пятнадцать? Что ж, давайте, друзья, наберемся терпения и предоставим возможность моим почтенным оппонентам поздравить нас с Днем города. Будьте любезны! И Старикашка с учтивостью джентльмена пригласил к микрофону своего главного соперника — Артиста.

Это провокация! В случае победы, нам абсолютно точно пришьют незаконную агитацию и, признают результаты выборов недействительными! — шепнул на ухо сгруппировавшемуся в клубок нервов Мистификатору один из его советников. На другое ухо ему сообщил начальник его охраны: У мэра под доспехами бронежилет — вон лямка видна. Что-то здесь не так!

Но Артист, ни на кого не глядя и не собираясь испрашивать разрешение, с пластикой виртуоза мизансцены уже подплывал к микрофону, уже открывал рот в первом приветственном па. В дебюте речи он все время спотыкался, но постепенно нащупал вдохновение экспромта и вскоре вошел в роль так, что произнес один из самых захватывающих монологов в своей жизни. С одной стороны, это был пустой набор красивых премудростей, псевдологичных утверждений и прочей казуистики, но с другой — все эти моллюски, которые копошились у его ног, крикливые глупые мягкотелые твари, были настолько беззащитны перед простейшим кодированием, что для их перевербовки требовалось всего-то всучить каждому по палочке сахарной ваты и китайскому презервативу. Артист орудовал тем же шулерским репертуаром, что и мэр, но более пластично, с колоритной столичной патетикой, поэтому обаяние его легендарной личности уже нависло над площадью, уже затуманило умы наиболее подверженных гипнозу.

Пока Артист импровизировал, не столько отрабатывая деньги, сколько наслаждаясь мгновением, к невозмутимому Старикашке подкрался помощник и что-то ему доложил. Мэр негромко, чтобы, не дай бог, не помешать оратору, извинился: Прошу прощения, я на минуточку! — и удалился, оставив присутствующих на сцене с ощущением легкой растерянности.

Первые секунды Мистификатор еще храбрился, но в последующие несколько минут с ним произошла неописуемая метаморфоза: весь дорогой глянец его величия откровенно стек с него расплавленной карамелью, встал лужицей в его ногах и перед публикой и телезрителями возник обыкновенный растерявшийся и чем-то очень напуганный толстяк.

Сильвину пришла в голову чудовищная гипотеза, и он почувствовал, что ему сейчас потребуется дефибриллятор. Мистификатор, между тем, огляделся, ища ускользнувшего со сцены Старикашку, и вдруг стал смотреть куда-то вдаль, поверх голов и будто бы даже подавать кому-то глазами и губами знаки. Потом он выхватил из кармана мобильный телефон и попытался соединиться, но тот оказался отключен от провайдера, и это несмотря на то, что девяносто процентов акций фирмы-оператора городской сотовой связи принадлежало ему лично. Наконец Мистификатор, обливаясь потом и уже совсем не скрывая своего деморализованного состояния, попытался бешеным взглядом, жестами и даже шипящими окриками дать понять выступающему, чтобы тот немедленно закруглялся, но Артист настолько оседлал красноречие, что в эту минуту остановить его могло бы только прямое попадание в рот шаровой молнии. Его несло и несло по буеракам политической риторики навстречу непреходящей славе, а над его головой уже показался нимб, извещающий о рождении нового пророка.

Чем дальше мистер Colgate слушал по радиоприемнику речь мэра, тем меньше понимал, а чем меньше понимал, тем больше бесился. При чем здесь события многомесячной давности? При чем здесь люди, которые давно уже покинули политическую арену города? При чем здесь проект городского парка, который давно уже существует? Какое отношение имеет весь этот треп ко Дню города? Не в силах сориентироваться во всей этой возмутительной абракадабре, мистер Colgate почувствовал себя окончательным питекантропом. И тогда он облизнул губы, перекрестился и, примерившись, нажал одну из кнопок мобильника. В последнее мгновение Сильвин увидел в телевизоре нависшую дамокловым мечом над центром площади Согласия галлюцинацию-предчувствие ядовитую черную воронку — и сразу же конструкцию сцены разорвало надвое, а те, кто на ней находился (Артист, Мистификатор, Мармеладка, прочие) мгновенно испарились в дыму и вздыбленной пыли. Все смешалось, расщепилось, кровавыми клочьями взмыло в воздух. Тугая взрывная волна ударила в объектив снимавшей телекамеры, изображение распалось на сотни фрагментов и экран погас. Через минуту в телевизоре появилась трясущаяся от пережитого шока девушка-диктор и пролепетала парализованным языком, что трансляция прервана по техническим причинам. Но этого Сильвин уже не видел — он распластался на полу, то ли без сознания, то ли мертвый.

Мистер Colgate едва увернулся от осколков упавшей с комода вазы. Грохот взрыва постепенно оседал, уступая пространство истошным воплям многих сотен людей — на площади царила паника. В его сердце расцвели орхидеи: сработано на славу, боссы будут кипятком писать от счастья.

Убрав мобильный телефон в карман куртки и тщательно осмотревшись, мистер Colgate шагнул к двери, и тут только недоуменно заметил, что мэр, как ни в чем не бывало, продолжает вещать из радиоприемника, будто репортаж ведется совершенно из другого измерения, где тот же праздник и тот же выступающий, но никто ничего пока не взрывал. Какая-то дельная догадка легла коромыслом на его брови, но дойти до конца логической цепочки он не успел — хлипкая дверь в комнату вылетела от рассчитанного удара и на пороге выросли трое в одинаковых костюмах. Мистер Colgate только и успел, что машинально улыбнуться рекламным буклетом по протезированию. Три пистолета выстрелили почти одновременно, а потом, когда мистер Colgate изумленно осел, сделали постскриптумом еще один залп, в упор.

Вот за что я люблю свою работу, — сказал один из костюмов, — что при всей этой электронике без старого доброго пиф-паф, как ни крути, ни одно дело не обходится!

Вороной лимузин дождался своего пассажира в оцепленном закоулке и, как только услужливо распахнутая дверца за ним закрылась, причмокнув пневматикой, рванул прочь. Два крупнокалиберных джипа сопровождения со стрелками в открытых окнах последовали его примеру.

Да помоги же мне, олух! — взвизгнул Старикашка, с трудом избавляясь от громоздких и бездарных доспехов римского императора. Помощник, сидящий рядом, бросился дрожащими руками расстегивать многочисленные ремешки.

Навстречу изредка попадались с ревущими сиренами пожарные машины и кареты скорой помощи.

Да, дорогая!.. Я скорее жив, чем мертв!.. Все в порядке!.. — Мэр Сильфона уже в джинсах и обыкновенной рубахе с расстегнутым по-домашнему воротом разговаривал по мобильному телефону. Помощник разливал по бокалам ароматный коньяк. — Да успокойся же!.. Говорю тебе: с моей головы волоска не упало!.. Да, скоро буду дома!.. Очень устал!.. Что? Тефтели из баранины?.. Годится!

Старикашка отключил телефон и откинулся на спинку сиденья со стаканом коньяка в руке. Он сделал первый жадный глоток и сразу почувствовал горячее торжество, разливающееся по жилам.

Сегодня ему самым мистическим образом удалось выжить! И все благодаря чудесному наитию. Вчера он вышел из здания телецентра, где участвовал в предвыборных дебатах, и вдруг его посетило странное озарение — ему привиделось, что на него готовится покушение. Мало того, он почему-то знал самые незначительные подробности готовящейся акции, включая имена ее организаторов и исполнителей. Не иначе ему сам Бог оказывал услугу!

Уже дома, ни на йоту не веря в свои анекдотические предположения и приписывая их усталости мозга, он все-таки послал на площадь Согласия одного из лучших своих агентов, приказав ему, на всякий случай, ничего не предпринимать, только незаметно все проверить. Под утро тот действительно сообщил о наличии под полом собранной сцены замаскированного заряда. Вот это да!

Он всегда был настоящим игроком — волевым, бесстрашным, склонным к изящным многоходовым комбинациям, поэтому, не сомневаясь ни секунды, принял вызов и в итоге из лимона, который ему подкинула судьба, сделал отменный лимонад — не только остался жив, но и разом попрощался со всеми своими недругами!..

Мэр допил коньяк и прикрыл отяжелевшие после бессонной ночи и сумасшедшего дня веки. Бронированный лимузин летел, сломя голову, по пустынному Сильфону презирая правила дорожного движения.

Синяя тетрадь

Запись 1

«БуреВестник», «Только правда!»

…Многие интересуются: почему я сменил по отношению к нашему мэру гнев на милость? Почему теперь называю его честным и принципиальным? Почему воздаю ему хвалу и всячески одобряю все его начинания? И это после всех тех ушатов грязи, которыми я окатил его в предвыборные дни? Уж не из-за финансовой ли поддержки, которую недавно оказало правительство города нашему многострадальному изданию? Отвечаю: СВОБОДА мне дороже во сто крат! Поверьте, никогда не был и не буду послушным попкой, участвующим в пропагандистских шоу за горсть корма! И разве не убедились вы на десятках примеров в абсолютной НЕЗАВИСИМОСТИ и НЕПОДКУПНОСТИ как нашей газеты, так и меня лично? Сколько раз мы отказывались от щедрых «пожертвований», сколько раз нам, да что говорить, непосредственно мне, угрожали! Но ИСТИНА дороже!..

…Жуткие события, которые потрясли наш город, заставили меня переосмыслить происходящее…

Сантьяго Грин-Грим

Спустя месяц, однажды, потерянной ночью, в одном из самых, угрюмых, кварталов Сильфона, который даже милицейские машины старательно объезжали стороной, у приготовленной под снос жилой башни появилась на редкость жуткая фигура. Лил дождь, фигура, прихрамывая на одну ногу, целеустремленно двигалась, хлюпая по лужам мимо куч старого строительного мусора и брошенных котлованов, а за ней неотступно следовала устрашающего вида черная собака, едва различимая в окружающем мраке.

Наконец под козырьком подъезда фигура остановилась, и сейчас же вспыхнула молния, на мгновение осветив мокрого до нитки хоббита, одетого во что попало, а также его лицо, натянутое на угловатый череп — старое, в шрамах, вмятинах и глубоких морщинах, с разорванным ухом да еще и в потешных очках с пластырем на одной из стекляшек.

Ну вот, Сатана, если я ничего не перепутал, мы на месте, — сказал щербатым ртом Сильвин собаке. Породистый ротвейлер изящным движением корпуса стряхнул с плотно прилегающей шерсти дождевую влагу и поспешил обнюхать все вокруг. Возле входной двери он насторожился и с беспокойством оглянулся на человека. Тот кивнул:

Я понял: там, за дверью, кто-то есть. Сейчас посмотрим.

В неосвещенном холле дома, посреди разрухи и хлама, дремал на стуле боевик с автоматом Калашникова на коленях. Сильвин его узнал — один из бывших телохранителей Германа — и с завидным спокойствием прокрался мимо. Собака задержалась, проявив интерес к газетному свертку, хозяин зашипел на нее и она поспешила следом.

Стены внутри дома красовались немыслимыми художествами, где самыми невинными были веселые наброски мужских и женских гениталий. Под ноги то и дело попадались гниющие тряпки и подсохшие фекалии. Проходы загромождали выломанные двери и груды кирпича от разрушенных перегородок.

Лифты оказались отключены, открытые кабины были безнадежно изуродованы вандалами, но далее Сильвин обнаружил лестницу и стал с грузной отдышкой по ней подниматься, останавливаясь после каждого пролета. Сатана терпеливо сопровождал его, вежливо сдерживая свое физическое превосходство.

Башня, словно живое существо, была насквозь пропитана острыми ностальгическими воспоминаниями о былом величии, о ярко освещенных прихожих, теплых комнатах, работающем водопроводе и пылающих газовых конфорках, о бывших жильцах, которые много лет наполняли этажи звуками своей жизни и шумом умилительных забот. Сильвин, по обыкновению чувствуя то, что не дано уловить другим, читал историю брошенного дома, как открытую книгу, и знал уже все о его жизни — от первой сваи и череды суетных новоселий до экстренного списания из-за чудовищной ошибки архитектора и затем тяжкой старости, в одиночестве и разрушительных болезнях, с крысами и слоняющимися по лестницам мародерами и наркоманами.

На девятом этаже Сильвин услышал отзвуки грубых мужских голосов, свернул в коридор и, поплутав по тоскливым закоулкам, приблизился к продырявленной во многих местах двери, сквозь которую пробивались колючие струи света. Он открыл, вернее, сдвинул перекошенную дверь в сторону, бросил собаке: Жди меня здесь, — и вошел, как к себе домой.

В комнате, а вернее — квартире с уничтоженными межкомнатными стенками, горел очаг, сложенный вкривь и вкось из кусков кирпича, а за длинным столом, сбитым из неотесанных досок, ужинали шестеро немытых, обросших мужчин. В одном из них Сильвин с трудом признал Германа — с закопченным лицом, обрюзгшего, в толстом свитере под горло. Когда Сильвин вошел, обитатели жилища застыли, потрясенные больше видом пришельца, чем внезапностью его появления, и только Герман успел направить в его сторону пистолет, который до этого держал под самой рукой.

Немая сцена длилась около минуты. Первым пришел в себя Герман.

Герман. Парни, кто к нам пришел! Вот не ожидал! Ну что ж, низкий вам бонжур! Проходи, не стесняйся, как тебя там? Сильвин из Сильфона? Мы тут как раз шашлык приготовили — угощайся, бон аппетито! А хочешь, можно и водочки плеснуть граммульку.

Сильвин шагнул к столу, выбрал лучшую палку шашлыка и шепеляво свистнул. В комнату бесшумно проник ротвейлер, покосился на чужаков и поймал на лету брошенное ему лакомство. Через мгновение от шашлыка остались раскрошенные ошметки деревяного прута, заменившей шампур.

Герман. О, какие мы страшные, тля! Она нас не покусает?

Сильвин. Покусает? Он добрый. Если не злить его — не тронет. Спокойно, Сатана, свои!

Герман. И на том сенкью! А я вот тут все думал: куда ты делся? То ли погиб вместе со своими новыми хозяевами, то ли подался куда-нибудь? Честно говоря, мы тебя все это время искали.

Сильвин. Я знаю, что искали. Я был за городом.

Герман. Отсиживался? Умно. Я тоже решил не высовываться, пока все не утихнет. Ты кому-нибудь сейчас служишь?

Сильвин. Нет, теперь я сам по себе.

Герман. Сам по себе? Что-то новое в твоем лексиконе. А как твоя… м-м… подруга?

Сильвин. Ее больше нет. Она погибла при том взрыве на площади.

Герман. Извини. Кстати, спасибо, что ты меня тогда предупредил, когда меня хотели в «Атлантиде» арестовать.

Сильвин. Не за что.

Больше всего на свете сейчас Сильвин хотел бы обсушиться и поесть, но по-прежнему, пуританином стоял посреди развалин квартиры, твердо расставив ноги, и невозмутимо игнорировал запахи скудной, но изобретательной трапезы.

Герман, в свою очередь, отметив про себя такое чересчур самоуверенное поведение Сильвина, сплющил губы, выкатил вперед чугунный подбородок и навел на него прямой наводкой жерло бронебойного взгляда, надеясь этим каскадом гримас по старинке напугать бывшего своего квартиросъемщика и узника.

Герман. Что ж, молодец, что пришел. Знаешь что? Давай опять работать вместе, как раньше! Вернемся в особняк, наберем людей. Весь город заставим плясать под нашу дудку. Опять наколбасим деньжат три мешка. Ну? Хочешь, найдем тебе девку, в сто раз лучше? Я даже буду отпускать тебя в город. А еще буду платить тебе настоящую зарплату. Тысячу, нет, пять тысяч в месяц. Согласен?

Сильвин. Столичные платили больше.

Герман. Ты еще торгуешься, тля? Где сейчас твои столичные? На кладбище прописались, вместе со своим паршивым актеришкой-гастролером!

Сильвин. Они вернутся, их много.

Герман. Наплевать!

Сильвин едва заметно усмехнулся, но этого оказалось достаточно — Герман окончательно взбесился, выбежал из-за стола и стал размахивать перед носом Сильвина пистолетом, словно мачете.

Герман. Да ты, вообще, посмотри, на кого ты похож! Тебе в цирке выступать! Красная цена тебе — еда и ночлег! Кто ты без меня? Вспомни, сколько я для тебя сделал! И чем ты мне отплатил? Продал!..

В это время Сильвин краем глаза заметил в самом темном углу комнаты еще одного человека, престранного — бесцветного, расплывчатого. Тот сидел в кресле-качалке, вытянув ноги, в созерцательном одиночестве, и, будто в театре, безмятежно наблюдал за происходящим. Сильвин поправил очки, пытаясь его разглядеть, но Герман расценил это, как нарочитое невнимание к его словам, оскорбился и коротким ходом вонзил свой кулак-кувалду в его грудь. Терапия не про- шла бесследно — ребра хрустнули, дыхание перехватило и Сильвин почувствовал себя воспаряющим в пуантах к потолку. Он скорчился, но через десять секунд, мужественно перетерпев приступ боли, уже стоял перед Германом, как ни в чем не бывало, и смотрел на него, хотя и иероглифом, но без всякого трепета и подобострастия. К тому же за его спиной вырос ощетинившийся ротвейлер и предупредил глухим рычанием, что больше не потерпит побоев своего хозяина.

Сильвин. Нет проблем! Если захочешь, можешь еще ударить. Сатана, спокойно, лежать!

Герман. Вот так вот? Кем ты себя возомнил? Богом? А как работает эта штучка, помнишь?

И Герман иезуитским движением вкрутил Сильвину в щеку дуло пистолета, едва не просверлив дырку. Вскоре он все же одумался и опустил ствол к земле, но Сильвин неожиданно крепкой хваткой вцепился в его руку с оружием, упер ствол себе в ляжку и заставил палец Германа надавить курок. Раздался грохот, пуля прошла навылет, прострелив мягкие ткани, и вонзилась в пол. Ротвейлер взвизгнул и отскочил.

Сильвин. Тоже нет проблем. Можешь меня вообще застрелить, если тебе так будет легче. Не бойся, Сатана, все в порядке.

Герман выпученным взглядом посмотрел на забрызганную кровью брючину Сильвина, а затем обошел калеку вокруг, словно удостоверяя личность. Если бы он был пьян, то принял происшедшее за галлюцинацию, а с ним такое случалось, но пока он был трезв, и перед ним действительно стоял его бывший сосед, который только что хладнокровно вогнал пулю в собственную ногу.

Герман. Ты что, совсем не чувствуешь боли? Сильвин. Еще как чувствую. Просто теперь это не имеет значения.

Герман. Черт, что они с тобой сделали?!

Сильвин. Никто со мной ничего не делал.

Герман. Ладно, давай не будем ссориться. Так как насчет того, чтобы работать на меня?

Сильвин. Нет, теперь наоборот: ты будешь работать на меня.

Герман. Вот это новость! Похоже, ты обратился не по адресу, амиго, тебе надо в психушку. И чем скорее, тем лучше!

Сильвин. У тебя нет выбора. Без моей помощи ты пропадешь. Рано или поздно тебя поймают, и ты сгниешь в тюрьме. И никто тебе не поможет. Я — твой единственный шанс.

Герман. Ошибаешься, ублюдок! Если ты в курсе — мэр со мной заодно. Я просто дал ему время разобраться со всеми проблемами. Он прикажет милицейским шакалам оставить меня в покое, даст денег, вернет недвижимость, участки. Так что ты мне и даром не нужен! Я тебя в асфальт закатаю и буду по тебе каждый день ездить! Фирштейн?

Сильвин. На, звони. Под цифрой три я закодировал личный сотовый номер мэра.

С этими словами Сильвин извлек из кармана пластмассовый телефончик и протянул его Герману. Тот недоверчиво покрутил игрушку, оглянулся на друзей, окислившиеся лица которых выражали тревогу и растерянность, но кнопку все-таки нажал, а чуть позже включил и громкую связь, видимо, для бравады, рассчитывая на скорую и безоговорочную викторию.

Старикашка. Я слушаю.

Герман. Здравия желаю, узнали?

Старикашка. Кто говорит?

Герман. Май нэйм из Герман.

Старикашка. Герман? Какой Герман?

Герман. Тот самый, которого из честного предпринимателя превратили в крестного отца мафии и вот уже два месяца ищут по всей стране!

Старикашка. Это чья-то шутка? Откуда вы знаете этот номер?

Герман. Слушайте, не валяйте дурака! Вы должны мне помочь! Все мои беды из-за того, что я тогда поддержал вас и вашу партию…

Пока разговор набирал обороты, Сильвин вновь бросил взгляд в угол, в котором видел таинственный силуэт в кресле. Там никого не оказалось. Впрочем, в другой стороне, у очага, где было посветлее, он обнаружил человека-тень: на этот раз призрак не был безучастным наблюдателем, а стоял в полный рост и, размахивая руками, взволнованно подавал Сильвину какие-то знаки. Сильвин присмотрелся. Это был Капитан, бывший друг и соратник Германа, им же убитый. Капитан походил на имитацию (неясный, даже немного просвечивающий), но Сильвину удалось его разглядеть — почти голого, только с полотенцем на бедрах и в капитанской фуражке, точь-в-точь как перед собственной смертью в том видении из мозга Германа.

Получается, что это покойник? — не особо удивившись, подумал Сильвин. — Но тело Капитана давно должно было сгнить. Значит, это привидение. А я еще ко всему прочему и медиум. Заметив, наверное, что, в отличие от других, я его вижу, он пытается войти со мной в контакт…

Герман между тем спешил напомнить переизбранному на новый срок мэру Сильфона обо всех своих перед ним заслугах, однако тот упирался обеими ногами, не желая признавать своего недавнего генерального спонсора.

Старикашка. Я не понимаю, о чем вы говорите! Я никогда не сотрудничал с представителями криминальных структур. Даже если вы и есть тот самый Герман, я с вами не знаком!

Герман. Брависсимо! Ты забыл, на каком месте ты был в рейтинге кандидатов без моих денег? Хочешь меня кинуть, старый паук? Думаешь, тебе опять все сойдет с рук, тля? Да я…

Старикашка. Послушайте! Мы знаем, что вы в городе. Все вокзалы и дороги перекрыты, вам не выбраться отсюда. Предлагаю вам добровольно сдаться и со своей стороны обещаю, что буду категорически против применения к вам высшей меры наказания!

От бешенства искрящиеся иллюминацией глаза Германа уже вылезли из орбит, а на шее вздулся старый узловатый шрам. Его хмурые соратники, давно потерявшие аппетит, многозначительно переглядывались.

Герман. Я тебя уничтожу, старый козел! С этого дня можешь считать себя историей. Оревуарчик!

Герман швырнул трубку в стену — ее осколки разлетелись по всей квартире — и, заметно помятый, оборотился к Сильвину.

Герман. Чего ты приперся? Что ты хочешь?

Сильвин. Очень просто: ты будешь делать то, что я говорю, а взамен получишь гарантии полной безопасности и сколько хочешь денег. Если ты откажешься, я найму твоих друзей, а ты останешься в одиночестве гнить в этом склепе и через полгода, в приступе белой горячки, сам сдашься милиции. Я это отчетливо вижу в твоих глазах.

Герман. Ох-ссы-ха-ха! Ты — самое жалкое существо на свете! Кто за тобой пойдет?

Сильвин. Все пойдут. Не пойдут, а побегут. В очередь выстроятся, будут умолять, чтобы я надел на них ошейники и взял на поводок.

С перекошенным лицом Герман посмотрел на сидящих за столом, ища поддержки, но вдруг заметил, что от него прячут глаза, что те люди, которые все это время шли за ним, верили ему, делили с ним все тяготы подпольной жизни, сломлены и теперь категорически нуждаются в полной ясности. Долгое время он кормил их обещаниями наладить связь со своим закадычным приятелем мэром и получить от него молочные реки и кисельные берега. Это была последняя ниточка, за которую он цеплялся. Но ушлый политикан показал ему жирный кукиш, и Герман в одночасье утратил девяносто девять процентов своего и без того расшатанного авторитета.

Наконец, один из бандитов, собравшись с духом, поднялся и высказался за весь курултай в том смысле, что это не такая уж дурная идея — поработать на Сильвина. Чего он стоит, как предводитель, будет понятно уже через пару дней, и тогда, если что не так, они запросто отберут у него скипетр власти и в наказание за дерзость скинут с крыши этого же дома прямо на асфальт.

Герман. О чем ты говоришь? Как я могу подчиняться какому-то недоноску, тля?! Я — бывший офицер-десантник!..

Герман еще пытался сопротивляться, но в душе уже капитулировал. Перед ним бессовестно стоял этот поразительный реликт — ходячая лаборатория слов, мыслей и поступков — и в упор смотрел на него пропастью своего мутноватого глаза.

Герман. Хорошо, уговорил. Сдаюсь! Гитлер капут! Но у меня есть одно условие: ты позволишь мне рассчитаться с мэром.

Сильвин. Конечно. Но только тогда, когда я скажу…

Запись 2

Я часто себя спрашиваю в четыре часа ночи: для чего ты ведешь этот дневник? На что он тебе сдался? Для себя? Вряд ли! Но какой сумасшедший потратит дюжину своих, кровных, часов на его прочтение? А еще придирчивый голос из мрака, с которым я знаком лет двадцать и который не раз уже подводил меня под монастырь, все время задает мне один и тот же астрономически необъятный вопрос: Что есть твое наличие в этом мире?

Конечно, как вы, собственно, давно уже догадались, смысл моей жизни — гармонизация вселенной. То есть для добра требуется зло, или: не было бы Бога без его неблаговоспитанного братца… Свету, разумеется, подавай мрак, а отрицательному заряду — положительный. Только за счет этого все и держится. Ну а для существования Героя нашего и прочих времен обязательно присутствие в театральной программке его антипода — мельчайшей инфузории, стафилококка, этакого паразитика в сифиломах, без которого, однако, наш бриллиантовый герой — ничто. Только он — этот омерзительный гнус по ту сторону зеркала — парадоксальным образом уравновешивает природу вещей и позволяет Герою быть и сверкать всеми гранями своих многочисленных каратов.

А если серьезно, то есть три способа отвечать на вопросы: сказать необходимое, отвечать с приветливостью и наговорить лишнего. Сказать необходимое у меня не получилось — Герман отобрал пистолет. Улыбаться мне не позволяет гнойник в десне под верхней губой и два пролапса: сердечного клапана и прямой кишки. Так что весь этот дневник и есть мой дотошный и избыточный ответ надоедливому голосу. Я пишу эти конвульсивные строки и междустрочья сугубо для него, пусть подавится их гастрономическим изобилием, пусть захлебнется их холестериновой нелепицей и может быть тогда оставит меня ненадолго в покое: промывание желудка, несколько клизм — на это уйдет, по меньшей мере, пара дней.

Устроившись на новом месте, Сильвин позволил перевязать себе рану, которая оказалась неопасной, поел, обсушился и выспался, а потом послал одного из только что завербованных молодчиков, самого молодого и понятливого, за своими вещами в бывший особняк Германа. К его радости через два часа пронырливый парень вернулся с чемоданчиком в руках — ему удалось незаметно пробраться на территорию усадьбы и залезть во флигель, где со времени пребывания там Сильвина ничего не изменилось и никто ничего не трогал.

Сильвин сто лет не видел своих пожитков и давно с ними попрощался. Он облачился в любимую пижаму с мальчиками-пастухами, подаренную когда-то Мармеладкой, открыл крышку музыкальной шкатулки и, напевая под ее незамысловатый аккомпанемент Милый мой Сильвин, как дорог ты мне, полдня перебирал содержимое чемоданчика: разглядывал памятные вещицы, просматривал давнишние слепые фотографии, перебирал зубные щетки с ярлычками, подолгу медитируя над каждой из них. Сердце щемило от тоски, но слезы застряли где-то в слезных протоках.

Вот белая зубная щеточка, которую он однажды утащил у Мармеладки — единственный предмет, который от нее остался. Азиатки нет, не нашли даже ее тела, которое при взрыве, видимо, разорвало на сотни не поддающихся идентификации клочков. Эти горемычные клочки, эти ее нежные фрагменты со всей очевидностью экспортировались в далекие космические параллели и там, легко найдя друг друга, соединились в цельный образ святой странницы — блудницы, изгнанной из нашего мироздания, но прощенной за любовь к убогому. Ныне она — летящая с приветливой улыбкой комета, пронзающая насквозь парсеки, измерения, вечность. Теперь есть только эта щетка и несдержанные импульсы воспоминаний, которые не просмотреть сериалом по DVD, не ощутить их мармеладный искус, не потрогать руками и, уж конечно, еще раз не пережить.

Как жаль, что нельзя память

Развесить полотнами, млея,

Возможно, тогда б состоялась

Блестящая галерея!

Бродил бы по ней часами,

Лелея родные сюжеты.

Вновь всё пережил бы глазами.

О, сколько песен пропето!

Мысль о смерти вероломна; захваченные ею, мы забываем жить. Сильвин давно чуял рядом с Мармеладкой смерть и всё время думал только об одном: как подменить темнокожей девушке судьбу как вырвать ее из когтей главного импресарио нашего бытия — Старухи, слишком рано заинтересовавшейся своей скромной подопечной. О, Господи, как он мечтал ее спасти, даже ценой собственного живота! И сам же ее погубил, свою маленькую азиатскую принцессу. Тщетно ему мнилось, что он самый величайший провидец в истории человечества, что сам Нострадамус служил бы у него старшим подавателем ночных горшков. Каждый раз он оказывается беззащитным перед самыми ничтожными обстоятельствами и каждый раз убеждается в том, что бытие любого индивидуума, как ни выворачивай штурвал, имеет свое фатальное предназначение. Кстати, если уж упомянуто всуе имя насущное, Сильвин и к Нему обращался во спасение Мармеладки. Но что Богу до чьих-то просьб и заклинаний, кои на дню Он, верно, миллионами отправляет в корзину? Он не то чтобы не может помочь — скорее, не хочет, ибо истинный Его Промысел никому неведом…

Я Твой Любовник, а Ты моя Любовница… Скоро встретимся в мире ином, и вновь счастливее нас никого не будет!

Из содержимого своего чемоданчика Сильвин оставил только синюю тетрадь, последнюю из трех, купленных одна- жды у китайца в подземном переходе. Остальные вещи, включая личные документы, фотографии, всю коллекцию зубных щеток и сам чемодан, он бросил в пылающий очаг и с сатанинским равнодушием патологоанатома и даже с ехидно-мстительными складками на губах глядел, как сгорает его мертворожденное прошлое. Обитатели пустующего дома, наблюдая за диковинным зрелищем, чем-то смахивающим на кремацию, только скорбно переглядывались, а ротвейлер даже заскулил.

Расправившись со своим прошлым, Сильвин приказал подать крепкого кофе и уединился, чтобы привести в порядок мысли и сделать запись в дневнике. Сначала он хотел подробно описать, что происходило в загородном коттедже после гибели Мистификатора и его ближайших помощников: о том, как охранники, узнав о происшедшем, мгновенно исчезли, бросив сторожевых собак запертыми в псарне, о том, как на следующий день в доме появились трое в костюмах и, не предъявляя никаких бумаг, устроили форменный обыск, после чего напуганная прислуга бежала. О том, как он случайно узнал, что некие люди, прибывшие из столицы, на всех парах мчатся к дому, где находился Сильвин, чтобы его сцапать и передать в руки очередного хозяина, и о том, как он, успев прихватить только свои исписанные дневники и Сатану, которого последние дни кормил и с которым подолгу беседовал, за две минуты до появления посланцев столичных шишек ушел огородами, а потом почти месяц скитался в окрестностях Сильфона, наводя своим обликом и видом своей бойцовской собаки ужас на дачников и фермеров. Но все это Сильвин решил опустить, как лишние детали, и сразу начал со вчерашнего дня.

За этим занятием его застал призрак Капитана. Он вышел из ровной стены, встал напротив Сильвина, насвистывающего марсельезу, и, приветливо гримасничая, сделал все, чтобы обратить на себя внимание.

Сегодня Капитан был более материален, чем вчера, по крайней мере, несмотря на яркое солнце в окне, не так просвечивал. И все же он оставался фантомом, поскольку все формы его — крупное тело, лицо с мясистым носом, шарообразный живот — колыхались, словно марево, и время от времени обесцвечивались. Он был одет, как накануне, вернее, совсем не одет, не считая фуражки и полотенца, и Сильвин машинально подумал о том, что привидениям, должно быть, не полагается гардероба.

Сильвин подал знак, чтобы вошедший обождал, пока он не закончит записывать мысль, а потом отложил ручку и вновь придирчиво оглядел потустороннего посетителя. Маленькая дырочка во лбу с запекшейся вокруг нее кровью подтвердила вчерашнее предположение: это призрак давно убитого человека.

Сильвин. Что ты от меня хочешь?

Капитан оживился и принялся многословно отвечать, но Сильвин не услышал ни звука. Он попробовал читать по губам, но не разобрал ни слова, будто бывший приятель Германа обращался не к нему, а нашептывал в небеса неведомые мантры.

Сильвин. Постой, попробуй объясниться жестами!

Капитан угодливо заморгал и, заметив, что Сильвин нахмурился, сложил ладони на груди, умоляя его не прогонять, Христа ради выслушать! Затем он составил многоярусную череду довольно внятных жестов, которые можно было дешифровать примерно так: он исключительно счастлив, что Сильвин его видит, что за все время после смерти это первый контакт с живым человеком и что вообще он всегда искренне любил Сильвина и считал его едва ли не лучшим другом. Он (Капитан) в последние месяцы пережил такое, что представить обыкновенным сознанием просто невозможно, и в данный момент самое несчастное существо на свете — эфемерное, бесправное, нетрудоспособное — всего лишь привидение.

Сильвин. Но чем же я могу тебе помочь? Учредить приют для бездомных призраков?

Наш тенор замахал руками, показывая, что не смеет и мечтать о такой трудоемкой услуге, а хочет лишь самую малость — отомстить убийце за свою безвременную погибель. Для этого он здесь и задержался, хотя дел у него в новой ипостаси невпроворот.

Сильвин. Ты хочешь, чтобы я помог тебе наказать Германа?

Капитан радостно закивал.

Сильвин. Но мне казалось, что в собственной смерти ты виноват сам. Разве не ты предал Германа, чтобы занять его кресло предводителя? Не говоря уже о том, что косвенно в случившемся виноват и я, поскольку помог Герману вывести тебя на чистую воду. Не значит ли это, что, расправившись с ним, ты захочешь отомстить и мне?

Сильвин был безжалостен, и Капитан даже присел от страха. При жизни этот субъект, обладая от природы мужественной внешностью и героическим взглядом, грешил манерами отважного мореплавателя, готового укротить любой шторм, но теперь стал самим собой — ничтожной заблудшей душонкой, третьеразрядным шутом, ходячим покойничком из черных комедий, которого оставили здесь на потеху живым. При жизни он презирал Сильвина даже больше, чем тот презирал себя сам, но теперь готов был целовать ему ноги, выказывая в разговоре с ним такие безупречные ужимки раболепия, что никакому видавшему виды подлизе и не снились.

Какие жалкие душонки! — подумал Сильвин. — Что Герман, что Капитан. Оба безумца существуют только одним — желанием поквитаться с врагами, хотя первый, судя по теперешним его глазам и с учетом изменившихся обстоятельств, не протянет и полгода, а другой вообще мертв, и все равно — туда же!

И вдруг он поймал себя на обжигающей мысли, что на самом деле и сам больше всего на свете жаждет мести, что и Герман, и Капитан, и тот же Старикашка входят в горячую десятку самых ненавистных ему личностей. И более того: в данную минуту он жаждет кровно отомстить не только этим оборотням, заклевавшим до смерти несчастную Мармеладку, исковеркавшим жизни ему и тысячам сильфонцев, но и всему человечеству за ту чудовищную несправедливость, которую оно веками творило по отношению к его братьям — странникам. А ведь совсем недавно он был таким славным безобидным парнем!

Сильвин. Ладно, шучу. Я помогу тебе. Но сначала ты должен искупить передо мной свои грехи. Поработай на меня, а там посмотрим.

Призрак рухнул на колени в крещендо глубочайшей признательности.

Сильвин. Запомни: с этой минуты ты принадлежишь мне и будешь делать только то, что я тебе прикажу. И не дай тебе Бог оступиться!

Сильвин всем своим видом показал, что аудиенция закончена. Капитан мелко закивал в знак безоговорочного консенсуса, поднялся с колен, но уходить не спешил, а попытался что-то спросить, разыграв перед новым работодателем изощренную пантомиму.

Сильвин. Что тебе еще? Ты, наверное, хочешь узнать, какое будущее написано в твоих глазах? Вынужден тебя разочаровать — твои глаза абсолютно пусты…

Запись 3

Первые же шаги Сильвина подтвердили обоснованность его притязаний на лидерство в шайке. Хорошо ориентируясь в делах столичных, он отправил орангутангов Германа навестить нескольких нечистоплотных коммерсантов, которые ранее платили за крышу мистеру Colgate и после его гибели находились в некоторой растерянности. Сильвин был в курсе того, что улыбчивый кабальеро скрывал эти контакты от Мистификатора, игнорируя общак, действуя на свой страх и риск, поэтому был уверен, что пока этих богатеньких проходимцев никто не пытался вновь пощипать. Подробно проинструктированные, новоявленные Робины Гуды сыграли свою роль достаточно убедительно, выдав себя за правопреемников мистера Colgate, и вернулись с такой добычей, какой Герман порадовался бы и в те времена, когда неудержимо процветал.

В следующий раз Сильвин приказал купить на вырученные деньги акции малоизвестной фирмы связи. В течение следующей недели, благодаря причудам биржевой фортуны, их стоимость выросла в двадцать раз, и это на фоне в очередной раз обрушившегося фондового рынка. Брокер, обеспечивший эту сделку, заработал состояние, а его разорившийся сослуживец впал в глубокую депрессию и вскоре сошел с ума.

Заработав первый капитал, Сильвин назначил своим подчиненным троекратное жалованье относительно стандартов Германа, плюс определил каждому ренту с какого-нибудь дела, чем окончательно всех растрогал. Вдобавок он распорядился нанять еще два десятка человек, самых отъявленных негодяев, поручив каждому свой фронт работ.

Несмотря на то, что Герман продолжал находиться на нелегальном положении, к нему потянулись бывшие его соратники и наемные громилы, с которыми он когда-то покорял город. А со временем, что-то прознав, некоторые заправилы криминального мира Сильфона сами стали приносить ему долю с выручки. Все тугрики Герман вынужден был жертвовать Сильвину, и делал это безоговорочно, но за глаза клеймил дурными словами и грозился когда-нибудь сыграть в керлинг его головой. Об этом Сильвину регулярно и с охотой докладывал единственный его бесплатный и никогда не отдыхающий работник, лучший соглядатай всех времен и народов — Капитан.

Структура Сильвина увеличивалась на глазах, покрываясь плотной иерархической коростой, обрастая щетиной мелких банд, набухая кровью раскулаченных наркобаронов. Пустующее здание превратилось в оживленный муравейник. Каждый день бригадиры щипачей, квартирные воры, гангстеры, сутенеры, нечистые на руку торгаши несли и несли мимо многочисленной охраны процент от своих заработков, насыщая ненасытную муравьиную самку. Эта жирная самка, а вернее, худосочный Сильвин, разместился в одном из помещений на последнем этаже башни, никуда не выходил, все время общался со своим страшным псом и подпускал к себе всего лишь нескольких человек.

Подонки и головорезы услужливо работали, не смея ослушаться всевидящего Квазимодо, слухи же о том, что он не более чем немощный калека с исковерканной психикой, быстро потонули в байках из склепао жуткой мистической фигуре, знающей все и обо всех.

Одни говорили, что Странник— так Сильвин распорядился себя называть — водит знакомство с привидениями, другие выдвигали версию о том, что он ширяется новейшими наркотиками, которые позволяют ненадолго покидать тело и превращаться в призрак. Так или иначе, но почти никто толком не ведал, кто такой Сильвин, он же Странник, и никто не догадывался о его истинных замыслах. Впрочем, для приближенных было очевидно, что движет им вовсе не жажда денег (они ему совершенно не нужны, поскольку запросы у него начисто отсутствуют), а какие-то честолюбивые, возможно грандиозные планы, время осуществлять которые еще не наступило.

Однажды Сильвин все же покинул свою штаб-квартиру и отправился на такси к городскому рынку. Там он отыскал одноногого бездомного по прозвищу Гангрена, старого знакомого, промышляющего мелкими подачками, который раньше часто выручал его мелкой монетой или жизненным советом. Сильвин объяснил, что у него теперь есть деньги, сколько хочешь денег и что он собирает — команду для одного важного дела. Гангрена ничего не понял, но Сильвина он уважал, тем более ему было абсолютно индифферентно, где жить, что делать и когда и как умереть.

Вместе они закостыляли в психлечебницу откуда вызволили за взятку Яашжы-ря, их общего знакомого. Нашатырь, в отличие от здравомыслящего Гангрены, был немного не в себе и к тому же по нескольку раз в день, по неизвестной причине едва не терял сознание, спасаясь пузырьком нашатыря, который всегда был при нем. Однако в минуты божественного просветления он демонстрировал ай-кью нобелевского лауреата; виртуозно рассуждал о глобальной политике, о крахе социальных институтов, о сегодняшнем повальном мировоззренческом примитивизме, а еще цитировал страницами Платона, Байрона и Астрид Линдгрен — в общем, был Сильвину необыкновенно мил.

Еще через час к Нашатырю добавилась Чернокнижница — любительница почитать оккультные книги и выпить. Старая женщина медленно умирала от десятков недетских болезней, занимательное описание которых вполне можно было бы систематизировать в отдельном медицинском томе. С ней Сильвин познакомился когда-то зимой на открытии фирменного салона автомобилей Ьеэ&з и с тех пор время от времени общался, полемизируя о перспективах загробной жизни. Тогда, на открытии, им несказанно повезло: обоих за почасовую оплату наняли работать человеком-бутербродом — навьючили громоздкими рекламными щитами и отправили к ближайшему перекрестку заманивать проезжающих.

Уже на подъезде к заброшенной башне Сильвин заметил девочку в косичках лет десяти. Чумазая, с дистрофичной фигуркой, она копошилась у наполненного водой котлована с тряпичной куклой в руках, и когда Сильвин подошел, поспешила сама всё о себе рассказать, не забывая ковыряться в носу грязным пальцем в бородавках. Выяснилось, что куклу зовут Лиза, а саму девочку Марина, что она родом из шахтерского поселка, где работы нет, а по праздникам угощают мандаринами. Некоторое время назад мать отвезла ее в город и показывала толстому дяде, который называл себя доктором Айболитом, заставлял раздеваться и везде щупал. Он остался недоволен осмотром и долго выговаривал маме, что она его надула, а та разозлилась и на обратном пути ссадила малышку в случайном переулке. Сильвину удалось выяснить, что вот уже две недели Марина живет в подвале, питается тем, что удается отнять у крыс, а пьет из луж.

Марина была неказистым скелетом в обносках, с безобразным ртом в пол-лица, к тому же от нее отвратительно пахло, но Сильвин увидел в ее сердце целое поле чудеснейших диких цветов, и эта ее внутренняя красота до боли поразила его. Хочешь пойти со мной? — не выдержал он. Нищенка без колебаний согласилась, почему-то она безоговорочно поверила ему с первой секунды знакомства.

Всех четверых Сильвин поселил в комнатах на своем этаже, приняв особые меры по их обустройству. Марину он доверил попечению Чернокнижницы, поручив ей безотлагательно привести ребенка в порядок.

Герман. Что за голодранцев ты сюда притащил? Здесь и так всякой заразы по паре! Дихлофоса на всех не напасешься!

Сильвин. Это мои братья и сестры. Они будут здесь жить. Я прошу тебя относится к ним так же, как и ко мне.

Герман. Что еще за братья? Я не знал, что у тебя такая куча родственников. И где они были раньше, когда ты месяцами задерживал мне плату за комнату?

Сильвин. Они мне не родственники. Братьями я их называю потому что они такие же странники, как и я. Они помогали мне, чем могли, но им самим было нелегко.

Герман. Странники? Что это значит, в конце концов?

Сильвин. Странники — это неполноценные люди, которых здоровое сытое общество презирает и все время пытается убрать с глаз долой. Вся их жизнь от рождения и до самой смерти — это долгое одинокое мучительное и бесполезное странствие в поисках высшей справедливости…

Герман. Так, подожди… Ты придумал называть себя Странником… Странствие в поисках… Ага! Не значит ли это, что ты будешь первым, кто эту высшую справедливость отыщет?

Сильвин. Возможно. Тебе не понять…

Герман. Да куда уж нам, здоровым сытым дикарям!

Запись 4

«БуреВестник», «Призрак Робин Гуда»

…Итак, существует ли Странник на самом деле или это всего лишь головокружительный вымысел моих собратьев по перу? Если существует, то откуда он взялся? Правда ли все то, что приписывает ему народная молва? Кто он — Робин Гуд или очередной варвар из преисподней, пытающийся экспроприировать наши последние гроши? Каковы его истинные цели — нечистоплотное обогащение или, как многие судачат, благородное перераспределение благ?..

Сантьяго Грин-Грим

Бандиты, подначенные ревнивым Германом, не пожелали признать Гангрену, Нашатыря и Чернокнижницу равными себе, полноценными членами сложившегося преступного синдиката, как настаивал Сильвин. Первое время они всячески третировали странников, подчеркивая их фекальное прошлое и свое стратосферное превосходство. Но после одного случая их пыл угас, а Герман со своими непримиримыми доктринами остался в полном zero.

Дело в том, что деятельный Сильвин решил основать корпорацию авто-попрошаеки поручил Гангрене, как маэстро своего дела, ею управлять. Тот сначала усомнился не только в собственных возможностях, но и в успехе всего предприятия, но Сильвин настоял. Начинали с десяти точек на центральных перекрестках города, где Гангрена расставил самых убогих своих собратьев, пообещав им половину от сборов и трансферт, то есть доставку на место. Чуть позже сформировали мобильную бригаду прикрытия, в обязанности которой входило зачищать конкурентов и разрешать недоразумения с недовольными и милицией.

Эффект оказался настолько ошеломительным, что дело пришлось немедленно расширять. Теперь на всех паркингах, светофорах, перекрестках — везде, где машины останавливались хотя бы на несколько секунд, появились всевозможные калеки, которые, красуясь увечьями и нестерпимо воняя, просили им помочь, а еще приторговывали вопиющей подделкой. На Гангрену работало уже полторы тысячи человек, и они приносили доход не меньший, чем вся деятельность злобного Германа и его ястребов.

После этого Сильвину не составило труда уговорить Нашатыря заняться восстановлением социальных институтов путем обложения оброком всех ночных заведений и подпольных притонов Сильфона. Это оказалось несложно благодаря десяткам глаз добровольных шпионов и при наличии в патроннике семимиллиметрового имени Странник. А Чер-нокнижница предложила открыть магический салон, и ей потребовалась чародейственная помощь как Сильвина, так и при его посредничестве потустороннего Капитана.

Соображения Сильвина стали подтверждаться. Кто такие странники, когда они порознь? Жалкие арлекины, их каждый может пнуть сапогом под зад и потом долго ухахаты-ваться. Но что есть странники, когда они сообща? Сколько этих изгоев? Ведь созови их на шабаш — сбежится целая армия, сто тысяч, миллион голодных, обозленных, психически неуравновешенных викингов, которым нечего терять, кроме своих имплантантов.

Черные флаги уходят в горизонт, в тишине слышится гулкий скрежет загнанных сердец. Горят налитые проспиртованной кровью глаза, постукивают костыли, бряцают в пакетиках не сданные анализы. Смрад душит, а над всей этой черной массой вороны алчно кружат… Чувства атрофированы предательством системы — они уже не нуждаются в жалости, но и сами не проявят милосердия. Их уже ничего не держит в этом мире, они готовы к своей последней баталии, и лишь надеются, что попадут в Валгаллу.

Странники — это самая необузданная сила на свете, страшнее атомного оружия! И Сильвин с улыбкой Джоконды сладко таял под жаром головокружительных мыслей, и коварная фантазия уносила его виражами в такие галактические дали, что ни одной русской ракете и не снилось.

Вскоре уголовные главари Сильфона перепугались не на шутку — в городе появилась претендующая на лидерство новая преступная организация какого-то Странника. Не признающая авторитетов и воровских законов, непредсказуемая, многочисленная — главное, в ее распоряжении всегда была самая свежая информация — коммерческая, банковская, политическая, сугубо личная — любая, даже если до этого она хранилась всего в одной голове. Грязная и жестокая, новая группировка ураганом прошлась по Сильфону.

Кто такой этот Странник?! — вопил в своем кабинете Старикашка. — Я хочу немедленно видеть его распятым на площади Свободы! Начальник милиции только беспомощно пожимал плечами — вчера вечером он получил электронной почтой послание, подписанное Странник, с перечнем всех номеров своих тайных счетов в европейских банках, и не намерен был ничего предпринимать в ущерб отправителю письма.

Постепенно о столичныхстали забывать. Казалось, что теперь они не только никогда больше не станут претендовать на лидерство, но и вообще не вернутся в город. В пивных больше судачили о Страннике — некоем благородном разбойнике, короле бедняков. Но вдруг, где-то там, на космически недосягаемых высотах, откуда светило на Силь-фон лиловое солнце, провернулись судьбоносные шестеренки и на место прежнего наместника столичных, погибшего при взрыве, энергично пожаловал новый. То был некий Герцог — фигура, по слухам, исключительно одиозная, зловещая, глыба криминального мира. Говорили, что однажды он сумел прикупить по дешевке для столичных целую карликовую страну. С ним прибыли сотни три выбритых до синевы парней, жизнерадостных улыбашек с мозгами и бицепсами.

Не прошло и недели, как на мэра Сильфона было совершено второе покушение. На этот раз никаких бомб — просто самолет, на котором он собирался лететь на модный курорт, поднялся в воздух, заглох и рухнул на взлетную полосу. А за пятнадцать минут до этого детский голос по телефону посоветовал Старикашке сменить рейс, а еще лучше отказаться от поездки. Мэр, подбросив по старой привычке монетку, последовал совету ребенка и остался жив, в отличие от ста тринадцати других пассажиров.

После этого Старикашка долго релаксировал на своей загородной вилле под защитой целого взвода секьюрити: следил по телевизору за матчами чемпионата мира по футболу и руководил городом при помощи видеоконференций. А потом собрал волю в кулак и попытался привычным трафаретом расправиться с Герцогом — просто удалить его с поля, как часто поступал с зарвавшимися конкурентами. Впрочем, он быстро обломал зубы и мало того, вляпался в тяжелейшую тяжбу с адвокатами столичного вельможи — феноменальными пройдохами, которые засыпали суды и инстанции грандиозными исками и несусветными претензиями.

Новые столичные всего за пару месяцев вернули себе добрую половину былых владений, основали множество новых предприятий, перекупили большинство чиновников и уже окружали со всех сторон мэрию — главный куш, на который нацелились. Вскоре они подогнали к ее стенам метательные механизмы и тараны и затеяли длительную осаду, исход которой, независимо от мощи фортификаций и мужества осажденных, цыганка предугадала бы, даже не глянув на линии руки.

Однажды на Старикашку нашло озарение. Он понял, что на этот раз ему не удастся выкрутиться, как ни наяривай ершиком ствол, — слишком силы не равны. Много лет он сражался с политическими и экономическими противниками за власть в городе, положил на алтарь честолюбия всего себя без остатка, и в итоге — чего греха таить? — прожил счастливую жизнь, наполненную яростной борьбой и фейерверком блестящих побед. Но все его прежние оппоненты теперь, по сравнению с этим Герцогом, казались героями студии Диснея, потому что никогда еще не приходилось противостоять такой мощи — финансовой, юридической, криминальной.

Выиграть у Герцога невозможно, даже если за тебя играет футбольная сборная мира, а на трибуне дергает в твою пользу волоски из бороды старый джинн. Ибо у него на воротах стоит бетонная стена, защитники орудуют серпами, а в нападающих числится бразильский бог, у которого Пеле и Мара-дона перебиваются шнуровальщиками бутс.

Что ж, видимо столичные не на шутку разозлились, прислав в город лучшего своего форварда. Честное слово, уж лучше было бы сотрудничать с прежним их посланцем. Такой был милый толстячок, ссориться не любил, сотрудничество постоянно предлагал! По крайней мере, игра шла на равных и все выглядело так чинно и цивилизованно! И кивали друг другу при встрече, и в местном театре в одной ложе дремали. Толстячок, хотя и ставил палки в колеса, но уважал, с ним всегда можно было сговориться.

А ведь так всю жизнь было! Он расправлялся с очередным врагом, но его место тут же занимал еще более коварный противник. Ему бы задуматься в свое время над этой закономерностью! Сделать своевременные выводы!

Взять, допустим, Германа. Ведь, в сущности, безобидным он был. Ну, проститутками занимался, ну, золотишком приторговывал контрабандным, ну, наказал зарвавшегося чиновника. С кем не бывает? Как только Герман оказался не нужен, он воткнул ему топор в спину и столкнул в сточную канаву. Но на его месте тут же оказался этот черт знает откуда взявшийся Странник…

И погрустив над своими умозаключениями, Старикашка поплелся на презентацию одного гламурного журнала в надежде переговорить с Герцогом и как-то спасти свое положение. Повинную голову и меч не сечет. Даже если придется капитулировать, он выцыганит для себя взамен ключей от города такое количество преференций, что как бы в Форбс не загреметь. Он продаст им город за сто миллионов, нет — за миллиард. А заодно они дисквалифицируют этого выскочку Странника, который им, несомненно, всего лишь на один зуб. И все опять будет по-старому — тихо, мирно, славненько…

Они встретились перед пресс-конференцией — хозяин журнала их представил друг другу, — но Герцог, с сигарой во рту окруженный красотками, не проявил к мэру ожидаемой заинтересованности, повел себя заносчиво, даже оскорбительно и сглотнувший обиду Старикашка вынужден был просить аудиенции. О чем мне с тобой говорить? — отрезал Герцог, выпустив в лицо собеседника ароматную табачную струю, но все же во время фуршета сам подошел к Старикашке и за локоть отвел его в сторону.

Мэр ожидал услышать все что угодно, но только не тот монолог, которому внимал в течение нескольких ужасных минут. Герцог грязно, в тюремных выражениях обвинил мэра в смерти своего предшественника и пообещал в самое ближайшее время накинуть ему на шею петлю и крепко ее затянуть. Старикашка, спрятав дрожащие руки за спиной, поспешил витиевато покаяться, но Герцог лишь пообещал, что оставит его в покое только в одном случае: если тот безотлагательно отречется от власти, перепишет всю свою собственность на указанных людей и немедля покинет город в любом из четырех направлений.

После этой порки Старикашка опять укрылся за городом, а когда встреча с Герцогом немного подзабылась, отправился инкогнито в столицу на съезд глав муниципальных образований. И вот, когда он пел государственный гимн, в переполненном зале, в присутствии самого Титаника — президента страны, который несколько раз благожелательно ему подмигнул, уже окрыленный мыслью, что принадлежит к самой могущественной и непотопляемой касте, с которой даже столичным тягаться не под силу, когда ему показалось, что все его страхи ложны, что он просто стареет и поэтому становится мнительным и трусливым, ему передали срочную записку от помощника, в которой сообщалось, что его жена и с ней внук исчезли и что розыски по горячим следам ни к чему не привели.

Запись 5

«БуреВестник», «Кто отстреливает педофилов?»

…Загадочные убийства мужчин породили слухи о появившемся в нашем городе очередном маньяке. В своем большинстве погибшие — отцы семейств с незапятнанной репутацией, исправные налогоплательщики. Кому понадобилось одного за другим уничтожать добропорядочных граждан?..

…Благодаря своему источнику, который, конечно, не могу назвать, мне стало известно, что всех погибших объединяло одно: нездоровое влечение к детям. Вчерашнее, семнадцатое по счету убийство, подтвердило эту версию. В компьютере пятидесятилетнего мужчины, выброшенного из окна собственной квартиры, обнаружены сотни файлов с детской порнографией, а также многочисленная недвусмысленная переписка, где он таится под ником Айболит. Следователям уже удалось выяснить, что убитый принимал активное участие в деятельности международной сети педофилов. Так, несколько лет назад он уже проходил по не дошедшему до суда уголовному делу, связанному с торговлей детьми…

Сейчас милиция разыскивает девочку примерно десяти лет, которую неоднократно видели вместе с некоторыми погибшими. Следствие считает, что таинственный ребенок поможет пролить свет на обстоятельства дела. Также в этой связи несколько раз звучало имя Странник…

Сантьяго Грин-Грим

В середине лета в центре Сильфона у десертного кафе с изящным вензелем на стеклах, остановился престранный гражданин. Тщательно отутюженный, с полным ртом новеньких зубов и даже в тонированных очках, он все равно казался несовместимым с той бархатной атмосферой, которая предполагалась за лацканом ухоженных витрин. И дело было совсем не в том, что всю его внешность покрывал выразительный орнамент увечий, и не в чудаковатости его манер, а просто любой биосканер сразу выдал бы по слогам металлическим голосом: Опасность! Чужак, возможно, представитель инопланетной цивилизации или иной реальности! — и это было настолько очевидным, что прохожие спешили скосить глаза и пройти стороной. Впрочем, престранный человек теперь считал, что это не его проблемы, а их, этих панированных индюков, и вообще: он нынче на этом празднике жизни не гость-подъедала, как раньше, а полноправный хозяин, да и еще и тамада.

Возле него, как бы случайно, приостановилась нелепая девчонка с тряпичной куклой в руке, извлекла из кармашка детскую пудреницу и старательно воспользовалась ею.

Марина. Дядя Сильвин! Они здесь, в этом кафе. Я уже часа два их здесь сторожу! А вот автомобиль, на котором они приехали.

В двух метрах, кичливо взгромоздившись хищным рылом на тротуар, поджидал хозяев сомлевший под солнцепеком BMW без номеров.

Сильвин. Молодец. Иди в машину. Тебя отвезут в салон к тете Чернокнижнице. Помоги ей, у нее сегодня очень много работы.

Марина. Дядя Сильвин! А ты расскажешь мне сказку на ночь? Я хочу узнать, чем все закончилось у добрых стран-шкр&!

Сильвин. Конечно.

Девочка явила в щедрой улыбке благодарности возмутительно некрасивый рот и через мгновение ее ободранные коленки мелькнули в салоне набычившегося на другой стороне улицы Хаммера.

У дверей кафе караулил все тот же Цербер, который когда-то любезно поучал Сильвина, как надо себя вести в приличных местах, чтобы не вызвать у окружающих рвотного рефлекса. Возвышаясь телебашней, с бицепсами душегуба, он по-прежнему казался бескомпромиссным компостером для белобилетников, но Сильвин-то знал, что, во-первых, этот хмурый глаз на самом деле славный малый, а во-вторых, у него самого найдется пара-тройка доводов, чтобы убедить любого, что он персона грата.

Несмотря на кардинальную смену имиджа, Цербер сразу распознал в импозантном калеке старого знакомого.

Цербер. А, это опять ты? Что случилось с твоим лицом?

Сильвин. С лицом? Под трамвай угодил.

Цербер. Что же ты по сторонам не смотришь? Или Аннушка пролила масло? Где пропадал столько времени?

Сильвин. Деньги копил.

Цербер. Похвально. Хотя мне кажется, тебе не стоит посещать подобные места. Неужели не можешь найти что-нибудь попроще, по карману?

Сильвин. Мне по вкусу в аккурат это заведение.

Цербер. Вообще-то меня еще тогда проинструктировали больше тебя не пускать. Сказали, что ты испортил аппетит всем клиентам. И что денег тебе не хватило.

Сильвин. С тех пор много воды утекло.

Цербер. Ты прав. К тому же, думаю, они тебя не узнают.

Сильвин. Теперь это не имеет значения…

С этими словами он движением фокусника извлек из кармана толстую связку банкнот уважаемого достоинства и, выудив из пачки одну купюру, фамильярно протянул ее растерявшемуся Церберу.

Цербер. Добро пожаловать в наше кафе! Приятного отдыха!

Сильвин флегматично кивнул и направился в кафе, но вдруг что-то вспомнил.

Сильвин. Скоро должны подойти мои приятели. Пропусти, пожалуйста.

Цербер. Как я их узнаю?

Сильвин. Сразу узнаешь. Они такие же, как и я.

Цербер. Будет сделано!

Сильвин разогнался в услужливо распахнутые двери и застопорил ход только на середине помещения, у медленно вращающейся десертной витрины. Он бесцеремонно огляделся. Внутри все казалось прежним: формы, фактуры, звуки, аппетитные стереоскопическое запахи, он даже признал Алису в стране чудес — веснушчатую официантку в розовом переднике, которая его тогда обслуживала. Она осталась той же забавной девчушкой с талисманом удачи в глазах, однако немного располнела, а солдатики-веснушки на ее щеках заметно поредели и укрупнились, словно большинство из них погибло в сражениях, а выживших произвели в генералы.

Кафе пустовало, не считая столика с сомнительной парой, где поседевший еще в прошлом веке, но молодящийся граф Дракула виртуозно увещевал стесняющуюся до обморока юную леди. У мужчины была нездоровая печень и куча gold-кредиток в портмоне, а у девушки — несколько монет на автобус, больная мама и чудесным образом сбереженная девственность. В другой стороне горячо ворковали две подружки-пампушки, поедающие куски жирного торта. Их перешептывание на тему нынешней катастрофической девальвации мужчин показалось Сильвину с его слухом ревом иерихонских труб.

У окна он заметил троицу: двух парней закваски камикадзе и с ними невзрачную девушку, которая прикрывала рукой подбитый глаз. Несмотря на пролетевшие месяцы и, главное, бесчисленные могильники событий, разделившие время, он сразу узнал Доберман-пинчера в компании его товарища, взлохмаченного Пеликана, и пастушки с лицом из плотной брынзы. В отличие от прошлого раза, когда они были чем-то расстроены и своими поступками окончательно лишили Сильвина всякой мотивации к существованию, а также положили начало этой унылой истории, сегодня они выглядели беззлобно, если так можно сказать о людях, у которых в крови ненависть ко всему, что движется помимо их воли.

Сильвин занял соседний столик и расположился так, что быть лицом к ним и тревожить своим присутствием. Лидер троицы Доберман, еще в прошлый раз отличившийся острой наблюдательностью, не преминул по этому поводу громко отреагировать, обращаясь как бы к другу: Что этот чухонец здесь уселся? Мест больше нет? Пеликан безразлично скользнул зелеными зрачками по заковыристому рельефу Сильвина и отвечал приятелю успокаивающим тоном: Пусть пока дышит! Нам все равно пора.

В это время Алиса в стране чудес уже подавала Сильвину меню. Она его, конечно, не признала, но все же посчитала своим долгом строго предупредить: нас дорого! — а откормленные генералы-веснушки на ее лице привстали с глубоких диванов и подозрительно уставились на неблагонадежного клиента.

Сильвин. Меня это не волнует.

Алиса. Извините!

Генералы потеряли к Сильвину интерес, повесили друг другу на грудь по ордену за бдительность и вернули тучные зады на мягкие подушки.

Первое, что увидел Сильвин в поданном меню — слово рахат-лукум. Далее сообщалось, что при ресторации работает собственная кондитерская и, помимо эксклюзивных пирожных и тортов, в ней делают десятки видов этого вкуснейшего заморского лакомства.

Рахат-лукум — тончайший элемент, сущность вещей, главная составляющая формулы бытия… Когда-то Сильвин поклонялся этому сладчайшему и блистательному божеству, а сегодня ему погано только от одного его упоминания. Потому что теперь рахат-лукум незримыми, но прочнейшими нитями связан с самыми невыносимыми переживаниями в его жизни. Теперь эта сладкая парочка всегда подается только в одной упаковке: кусочек титулованной восточной радости густо полит горьким шоколадом окончательного разочарования жизнью.

Сильвин почувствовал неуютный подкожный зуд, а с ним подступающие приступы тошноты, и поспешил перевернуть страницу.

Алиса. Готовы заказать?

Сильвин. Да, мне, пожалуйста, вот это мясо…

Прожив всю жизнь вынужденным вегетарианцем, с детства питаясь отбросами с рынка человеческой еды, Сильвин впервые собирался съесть что-то стоящее и к тому же оцененное местным прейскурантом в сумму с несколькими нулями. Генералы-веснушки на лице Алисы в стране чудес поощрительными кивками и цоканьем одобрили заказ, но самой официантке не удалось скрыть замешательства — не каждый день в их обители респектабельности мерзкие уродцы тыкают корявым пальцем в самую дорогую строчку меню.

Сильвин уловил заминку и с видом скучающего сибарита предъявил Алисе пачку банкнот. Щеки пристыженной девушки вспыхнули жгучим румянцем, а ошпаренные генералы повскакали с мест, словно новобранцы, поправили орденские планки и подравнялись. Теперь они готовы были служить Сильвину до последнего вздоха.

Доберман все видел и поспешил шепнуть приятелю: У этого недоноска денег, как грязи! Может быть, по ходу настучим ему по башке? Пеликан невнятно пожал плечами, что в его птичьей транскрипции могло означать как согласие с замыслом товарища, так и вежливое неодобрение. Но, верный своей охотничьей породе, Доберман уже принюхивался, уже разминал полуоборотами жилистую шею.

Пока Алиса исполняла заказ Сильвина, в помещении кафе произошла диковинная рокировка. В заведение то и дело по одному, по двое стали заходить люди, но не обычные посетители, к каким здесь привыкли, а больше оборванцы в лоскутах, калеки, очевидные бедняки. Они, не церемонясь, рассаживались в разных углах — одни просили чай, другие — лечебную минеральную воду, третьи — водки, но всех объединяло одно: ни один из них не имел никакого материального отношения к той вопиющей роскоши, которой решил воспользоваться.

Граф Дракула со своей добровольной жертвой и подружки-пампушки предпочли, не вдаваясь в подробности, ретироваться. В кафе почернело, повеяло духом разложения. Удивленные официантки по инерции продолжали обслуживать, хотя уже перестреливались друг с другом вопросительными взглядами, перешептывались у барной стойки.

О кей, подождем, пока он набьет брюхо, и проводим его до ближайшего угла! — заговорщицки прошипел Доберман-пинчер. Пеликан услужливо промолчал, но пастушка воспротивилась: Опять за старое! Сколько можно? Доберман показал ей козу: Заткнись, чикса потная! Тебя не спросил! Сейчас второй глаз подкрашу! — и девушка упрятала брынзовое лицо в остатки карамельного пирожного.

Тем временем Сильвин управился с мясом, допил заказанный крюшон, вытер сальные губы бумажной салфеткой и, без утайки отрыгнув, сыто откинулся на спинку стула. После небольшой передышки он с видимым усилием поднялся, сделал шаг к соседнему столику и неожиданно обильно плюнул Доберману в бокал с коньяком.

Первым желанием предводителя троицы было сразу перегрызть Сильвину горло, но отменным бойцовским нюхом он почуял подвох и удержался на стуле, только мгновенно превратился в тугой комок мышц.

Доберман. Ты самоубийца?!

Сильвин. Когда-то я им был, благодаря тебе. Но теперь все по-другому. Теперь я сам могу убивать, кого мне заблагорассудится.

Доберман. Ты сумасшедший?

Сильвин. Возможно. Но я безумен лишь настолько, насколько безумен наш мир.

Доберман. Ты идиот! Ты жалкий шут! Я заставлю тебя есть собственное дерьмо!

Сильвин. Хотите, кое-что покажу?

Пеликан. Ты чё, извращенец? Снимешь штаны и покажешь нам свою безделушку?

Сильвин. Нет, это зрелище вряд ли доставит удовольствие вам и особенно вашей даме. Кое-что более увлекательное. Смотрите…

И Сильвин указал на окно, за которым в нескольких шагах дремал в ожидании хозяев БМВ без номеров.

И чё? Это наша машина. — В чем фокус-то? — ухмыльнулся туповатый Пеликан, но вдруг автомобиль подпрыгнул, словно в его днище ударила божья кувалда, и в то же мгновение очутился внутри огненного шара. Всего через несколько секунд пламя спало, но четырехколесный хищник, уже со всех сторон вспузырившийся краской, продолжал нехотя гореть, и рваные всполохи огня загадочно отражались в затемненных линзах Сильвина.

Доберман. Кто ты такой?! Кто тебя подослал?!

Сильвин. Никто, я сам пришел. Я хочу с тобой рассчитаться.

Доберман. Ну все, молись, гад! Это была последняя жрачка в твоей жизни!

Он приготовил кулак, чтобы обрушить на Сильвина молодецкий удар, но в это время в его занесенную руку вонзился кем-то брошенный самодельный нож. Доберман схватился за окровавленную кисть и испуганно отступил, опрокинув несколько столиков. Оглядевшись, он увидел обступающие его со всех сторон смурные тени — тех самых необычных посетителей кафе, которые теперь держали в руках не чашки и рюмки, а ножи, кастеты и прочие орудия уличной схватки. По одиночке каждый из этих доходяг мог бы без ка-стинга стать брендом местной компании ритуальных услуг, Доберман за свою жизнь перебил таких — не счесть, но толпой, вооруженные кровожадными взглядами и подчиняющиеся одной мстительной цели, они являли собой реальную силу, справиться с которой представлялось весьма сомнительным.

Пеликан воскликнул: Чё мы вам сделали, ублюдки, а? Давайте поговорим! У нас есть куча бабла, мы заплатим!

но выпущенный кем-то из рогатки свинцовый шарик попал ему в лоб, и он удивленно замер с открытым ртом и выпученными глазами.

Входная дверь уже сотрясалась от могучих ударов, это снаружи ломился Цербер, но двое калек защелкнули крепкую задвижку на двери и встали рядом, никого не подпуская.

Началась свалка. Сильвин отошел в сторону и, скрестив руки на груди, наблюдал, как взбесившийся Доберман увечил его товарищей — разбивал всмятку их лица, расшвыривал по всему помещению (раненные отползали, стонали в углах), как сам пропускал летящие со всех сторон удары ножей, цепей и дубинок, и истекал кровью.

В это время Пеликан с переломанными конечностями уже дымился на полу в луже крови, а девушка-пастушка, оказавшись в самом центре бойни, сидела на прежнем стуле с прямой спиной, и ее неестественно белое лицо предвещало близкий обморок.

Прошла минута и Доберман рухнул на груду поверженных им врагов. Над ним зловонной массой нависли разгоряченные странники и замелькал в воздухе один умелый клинок, щедро разбрызгивая кровавые ошметки.

Хватит! — строго приказал Сильвин. Оборванцы немедленно расступились. Он шагнул к Доберману — еще живому, но превращенному в груду парного мяса с двумя заплывшими глазами, и не сдержал кривой усмешки.

Доберман из последних сил приподнялся на локте. От него остро пахло страхом — Сильвин ощутил этот знакомый ему кислый запах.

Доберман. Я вспомнил! Я плюнул тебе тогда в стакан!

Сильвин. Ну наконец-то.

Доберман. Прости меня! Я больше никогда в жизни никого не обижу! Прикажи им не убивать меня!

Сильвин скривился, будто хлебнул горькой микстуры.

Сильвин. Хорошо, я тебя прощаю!

Ему подали фарфоровое блюдо с исключительным деликатесом: в соусе из крови лежали отрезанные уши, несколько пальцев и комочек носа Добермана.

Сильвин. Возьми. Возможно, тебе еще успеют пришить это на место. Правда, ты уже никогда не будешь прежним — ты станешь одним из нас, и будешь каждый день на себе ощущать, каково это, быть не таким, как все.

Доберман. Кто ты?

Сильвин. Я? Я Странник…

Поздно вечером Сильвин заглянул в комнату Марины. Девочка давно улеглась, но не спала в ожидании обещанной сказки. Сильвин подал обрадованному ребенку свалившуюся на пол игрушку, сине-розового ослика, и осмотрительно присел на краешек кровати: Ну, слушай дальше…

Широко раскрытые глаза Марины излучали столько доверия, тепла, чистоты, надежды, что Сильвин испытал к этому несчастному существу с обезьяньей мордашкой самый сильный в своей жизни прилив нежности. Он не сразу продолжил фантазию, которой вчера так поразил воображение девочки.

…Таким образом, странники, — уже подходил к концу истории Сильвин, — взялись управлять всем миром, и тут наступила эпоха всеобщего благоденствия. С тех пор люди стали жить мирно и сытно, в счастье и любви…

Марина уже спала, и ей снились голубые города: рисованные детской рукой дома с гостеприимно распахнутыми дверьми и счастливыми лицами в окнах, кружащиеся карусели, сине-розовый ослик, катающий на дружелюбной спине ребятишек, а также добрые странники, раздающие на улицах всем маленьким девочкам шоколадные конфеты и красные воздушные шары в форме сердец.

Запись 6

«БуреВестник», «Похищена семья мэра»

…Кто стоит за этим бесчеловечным преступлением? Узколобая шайка авантюристов, местные уголовники, пресловутый Странник или какие-либо международные преступные кланы? А может быть, к этому злодеянию причастны высшие властные структуры, которые, насколько мне известно, желали видеть главой нашего города совершенно другого человека?..

…К моему глубокому сожалению, вынужден предположить, что пока мэр не выполнит условия похитителей, ему не вернут жену и внука…

…Держитесь, господин мэр, мы с Вами!

Сантьяго Грин-Грим

В импровизированной приемной Странника, напоминающей содержимое ящика Пандоры, Герман с трудом пробился сквозь толпу из смердящих бродяг, бабушек-побирушек, инвалидов и криворожих юродивых (они лапали его за одежду, клянчили деньги, шныряли по карманам, показывали заточки и половые органы), но у самой двери его застопорила Чернокнижница — ныне что-то вроде секретаря Сильвина. Герман с огромным удовольствием познакомил бы алкоголичку со своей небезызвестной зуботычиной, чтобы впредь неповадно было вставать у него на пути, но краем глаза приметил в углу скучающих братьев Бо-бо, склеенных от рождения близнецов, — общее гигантское тело, две одинаковых раздобревших морды, четыре мегатонных кулака, двести пятьдесят килограмм чистого веса. Братья-мутанты имели какое-то отношение к Чернобылю и служили у Странника телохранителями; про них рассказывали, что они сжирают в день килограммов десять мяса и выпивают не менее двадцати бутылок пива, причем один мог есть, а другой пить — с общим желудком сыты и пьяны были оба.

Кто палку взял, тот и капрал. Герман с чувством омерзения к самому себе выдавил приветственную улыбочку и поспешил объяснить Чернокнижнице, что дело его настолько срочно, что не терпит и секунды промедления. Наконец он прорвался в жилище Сильвина и обнаружил в нем Гангрену и Нашатыря, распивающих в компании с хозяином помещения молоко из обычного литрового пакета. В сторонке, на потертом коврике, дремал Сатана в ошейнике с шипами и лишь приоткрыл один глаз, чтобы зафиксировать нового посетителя. На старом журнальном столике с ножкой, перевязанной посередине желтой изолентой, громоздилась спортивная сумка, доверху набитая пачками засаленных банкнот.

Заметив возбужденного Германа, Сильвин поспешил прервать беседу: Простите меня, друзья — дела. Забирайте эти деньги и вложите их туда, куда мы договорились.

Гангрена сразу же потянулся черными ногтями за своими костылями. Нашатырь тоже засуетился, но сначала нюхнул из пузырька прозрачной жидкости, встряхнул квадратным черепом и лишь после этого повесил сумку с деньгами себе на плечо: Все сделаем, как ты сказал. Ни о чем не беспокойся!

Сильвин. Что случилось, Герман? Герман. Ты не поверишь, камрад! Мне сейчас звонил мэр!

Сильвин усмехнулся одним уголком губ.

Сильвин. И что он хотел?

Герман. Я ему говорю — пронто, — а он мне, тля, как дела, дружище, чего не звонишь? Вот старая шлюха! Короче, он хочет с тобой поговорить. Он как-то узнал, что я теперь работаю на тебя и просто умолял меня организовать с тобой стрелку тет-а-тет…

Герман почесался в нескольких местах. Побывав в приемной, он во всем теле чувствовал нестерпимый зуд, будто сотни микроскопических тварей присосались к коже, и испытывал огромное желание немедленно принять душ или хотя бы прополоскать горло, чтобы избавиться от мерзкого привкуса во рту. И то, и другое сделать было несложно: в списанной башне вновь плескалась в трубах холодная и горячая вода, горели лампочки, ходили лифты, даже работала канализация, издавая, когда кто-то на верхних этажах спускал после себя воду, шум пикирующего истребителя.

Сильвин. Почему нет?

Герман. Но только у меня одно условие: я должен при этом присутствовать.

Сильвин. Но он же хочет тет-а-тет?

Герман. Ну, а что? Вы с ним два тета, а между вами а — то есть я.

Сильвин. Ладно, мне все равно.

В пяти километрах от Сильфона раскинулась всегда затянутая горькой дымкой территория городской свалки. Никто не помнил, откуда она взялась, но один истеричный историк утверждал на недавнем симпозиуме, брызжа желчной слюной в зал, что эта свалка появилась задолго до самого города, несколько тысяч лет назад, когда поблизости стояло лагерем бесчисленное войско. То ли римлян, то ли Александра Македонского, но уж конечно не варваров, варвары, — оппонировал кому-то нервный исследователь, — такое сотворить никак не могли, поскольку только цивилизованные народы способны были столько намусорить. После ухода армий осталась колоссальная помойка, вокруг которой впоследствии стали возникать поселения — уж больно много добра побросали в мусорные кучи богатые завоеватели.

И впрямь, квадратные километры мусорных трущоб уходили могучим основанием глубоко в землю, поэтому здесь были частыми гостями не только бездомные, экологи и пожарные, но и археологи. Дотошно вгрызаясь в окаменевшие культурные пласты, они каждый раз что-нибудь да находили: древнее городище, богатое захоронение, в крайнем случае — обглоданные кости съеденного когда-то изголодавшимися пращурами шерстистого носорога. Впрочем, чаще обнаруживали свежие трупы — аборигены, которых здесь водилось несколько тысяч, относились к этому с философским смирением и привычно наступали на чью-то безжизненную культяпку.

Работы велись только в одном конце свалки, другие же бесконечные ее кварталы никто не контролировал. Конечно, по периметру тянулся, прихрамывая, проволочный забор, но частыми лазами и целыми проездами мог воспользоваться кто угодно. Поэтому Сильвин и Герман в сопровождении братьев Бо-бо и Сатаны без труда проникли на территорию свалки и некоторое время поджидали мэра, который должен был появиться с минуты на минуту.

Вскоре показался смешной автомобильчик, то и дело зарывающийся в ухабах контрабандной колеи. То был, несомненно, Старикашка — за ним следили от самой его городской квартиры. У дома его поджидала Марина, которая смешалась с местной детворой, и многочисленные охранные видеокамеры, как и следовало ожидать, не обратили на нее внимания. Далее мэра вели присутствующие на всех перекрестках авто-попрошайки Гангрены, а за городом прилепился грузовичок местного морга и тащился до самой свалки.

Как и договаривались, Старикашка был один, да еще на чьей-то старой таратайке, но на всякий случай Сильвин повсюду расставил своих людей, не говоря уже об обитателях свалки, которые, будучи кадастровыми странниками, считали его своим богом и единственным и непосредственным начальником. Теперь из-за любой мусорной кучи, до самого горизонта, торчала нечесаная башка местного друида — даже если мэр что-нибудь задумал, ему вряд ли выпадет джокер. Предусмотрели даже появление вертолета спецслужб — у Германа нашелся приятель в отставке, припасший для подходящего случая переносной ракетно-зенитный комплекс.

Герман. Почему бы нам сразу его не прикончить? Ты же мне обещал?

Сильвин. Рано, он нам пока нужен.

Герман не стал спорить, лишь втянул щеку в рот и там прикусил ее мякоть, как иногда делал, сдерживая гнев, а к ним уже приближался Старикашка, брезгливо ощупывая острыми глазками проминающуюся под ногами почву.

Кружила едкая гарь, в ближайшем ворохе помоев копошились крысы, Сатана с остервенением выгрызал блох, а из-за леса с молчаливой тоской торчал промышленным районом Сильфон.

Бо-бо ощупали мэра специальным прибором (нет ли на нем диктофонов, жучков и всякой прочей нечисти), конфисковали мобильный телефон и только после этого подпустили заметно нервничающего главу города к Сильвину. Впрочем, мэр не был бы мэром, если б в ответственные минуты не умел перевоплощаться в само хладнокровие и мужество.

Старикашка. Ах, Герман! Я искренне рад вас видеть!

Герман. Что не могу сказать о себе.

Старикашка. Бросьте! Кто старое помянет, тому глаз вон! В тот раз, когда вы мне звонили, мой телефон прослушивался, и я имел возможность разговаривать с вами только так, как разговаривал. Очень жаль, что вы это не поняли!

Герман. Эскузо, сеньорэ! Не надо гадить мне на мозги! Я не пятилетний дебил, чтобы верить подобным байкам!

Старикашка. Не обижайтесь, Герман, я ни в чем не виноват! Вы прекрасно знаете, что врагов и у меня хватает.

Герман. Все твои враги давно капут — танцуют летку-еньку на углях перед чертями в аду.

Старикашка. Это не совсем так… В любом случае, я со всей ответственностью заверяю вас, что никоим образом не отказываюсь от взятых на себя обязательств.

Сильвин. Послушайте, господа, я вам не мешаю?

Старикашка. Извините, не знаю, как вас величать?

Сильвин. Странник. Просто Странник.

Мэр растерянно отступил и с изумлением оглядел искалеченного человечка. Еще секунду назад он предполагал, что пресловутый Странник — это нечто большое, покрытое массивным золотом, исключительно злобное, значительно ужаснее, чем этот двухголовый телохранитель, сбежавший из преисподней, что Герман с невзрачным спутником — лишь последняя инстанция перед рандеву с прославленным Странником. И теперь он сконфуженно рассматривал хилую фигуру и катастрофическую внешность представившегося, и в голову уже закрадывались страшные подозрения: А что, если Герман его дурачит? Вдруг это самозванец? Возможно, Странника на самом деле не существует, или Гер-ман не имеет к нему никакого касательства. Элементарно заманил меня сюда, чтобы поквитаться!

Сильвин. Я понимаю твои чувства. В твоем представлении я совсем не похож на того, кто должен управлять разветвленным преступным кланом.

Старикашка. Нет, что вы! С чего вы взяли?

Сильвин. Позволь развеять твои сомнения.

Тем временем Герман предупредительно отступил за спину инвалида и этот субординационный поступок не ускользнул от внимания мэра.

Сильвин. Ты приехал сюда, чтобы просить моей помощи. Потому что надеяться тебе больше не на кого. Герцог поклялся вздернуть тебя на рее, столичные вновь претендуют на абсолютную власть в городе. И на всю твою немаленькую собственность. Кстати, вот ее список.

Он протянул главе города распечатку из десятка листов, которую до этого, свернутую трубочкой, держал в руке, изредка отмахиваясь ею от здешних поголовно страдающих ожирением навозных мух.

Старикашка. Откуда вы это…

Сильвин. Твои жена и внук у него в руках. Ты не знаешь, что делать.

Старикашка. Все это правда…

Сильвин. Замечу я уже два раза спасал тебе жизнь. Вспомни о бомбе под сценой накануне Дня города. А совсем недавно — девочка, которая тебя предупредила, что в самолет садиться небезопасно.

Старикашка. Так это вы?!

Баррикады сомнений рассыпались. Мэр был потрясен. Разглядывая новым, чутким и чуть-чуть заискивающим взглядом своего собеседника, он уже понимал, как глубоко заблуждался. Легендарный Странник никак иначе и не мог выглядеть — ни напомаженным джентльменом, ни нахрапистой горой мышц, ни кривляющимся рецидивистом. Все слухи о Страннике и все личные представления о нем довольно согласованно сошлись в этом мистическом образе уродливого колдуна.

Сильвин. Поверь, больше некому. И я, возможно, помогу тебе в третий раз.

Старикашка. Господин Странник! Вы хотите сказать, что вернете мне жену и внука?

Сильви н. Да. Но не только. Я выкину столичных из города и ты больше никогда о них не услышишь.

Старикашка. Я был бы в высшей степени счастлив!

Сильвин. Но замечу при этом, что я не благотворительный фонд. Пора уже за мои услуги платить. Я собираюсь отпить немного фанты из твоего стакана.

Старикашка. Я готов, всë что угодно!

Сильвин. Для начала мне нужно пятьдесят миллионов наличными. Завтра же.

Старикашка. Позвольте! Но это уже чересчур!

Сильвин. Чересчур? Тебе решать. Однако Герцог уже изъявил горячее желание вступить со мной в деловые переговоры.

Старикашка. Но откуда мне взять столько денег? Это же целое состояние! Я не олигарх какой-нибудь, а всего лишь мэр!

Сильвин. Тебе сообщить банки и номера твоих счетов, с которых ты снимешь деньги? Согласись, там еще много останется.

Старикашка, словно пойманный у просверленного в женскую душевую отверстия, смущенно опустил глаза.

Сильвин. И кроме этого я хотел бы всяческого содействия моим планам. Вот перечень моих предложений.

Мэр принял от Странника очередной листок и несколько раз перечитал, то и дело возмущенно вздрагивая бровями. Земли, здания, муниципальные предприятия, лицензии, концессии — самые доходные места, самые сладкие куски пирога. Герцог зря отказался от моей контрибуции, — кисло подумал Старикашка. — Эти полторы страницы текста стоят, по меньшей мере, полмиллиарда!

Сильвин. Не следует так расстраиваться. Столичные и не собирались с тобой ничего делить. Они хотят всё и в придачу твои кишки, развешенные на улицах вместо рекламных перетяжек.

Мэр поперхнулся слюной, закашлялся и долго еще в его глазах переливались блики панического страха.

Старикашка. Хорошо, я, в общем-то, согласен. Сильвин. Но помни, если ты меня обманешь, я аннулирую все наши договоренности. Прощай! Сатана, ко мне! Герман. Постойте! А как же я?

Сильвин уже отошел в сторону.

Старикашка. Ну а вам-то что надобно?

Герман. Во-первых, старый двурушник, верни мне мой особняк. Он мой!

Старикашка. Я попробую.

Герман. Во-вторых, отдай мне деньги, которые я тебе ссудил на выборы. С процентами!

Старикашка. Это реально.

Герман. И пусть немедленно прекратят мое преследование!

Старикашка. Ну, это уже от меня никак не зависит. Тобой занимаются федеральные следователи, они мне не подчиняются.

Герман. А меня не волнует! Ты сам раскрутил всю эту травлю! Хочешь получить жену и внука — сделаешь!

Старикашка. Я подумаю.

Герман. Данке шон, козел!

Запись 7

«БуреВестник», «Президент объявляет войну»

Похищение семьи мэра переполнило чашу терпения президента страны. На днях он выступил с резким заявлением, в котором объявил тотальную войну преступникам всех мастей…

Сантьяго Грин-Грим

По иронии судьбы жену и внука мэра Сильфона столичные прятали в том самом коттедже, в котором когда-то держали Сильвина и Мармеладку. Эту информацию принес Капитан, который, будучи невидимым, да и вообще нематериальным, часто гостил в президентском номере гостиницы Атлантида, где временно остановился Герцог.

Предводитель столичныхуже подобрал себе постоянное жилище — бывший особняк Германа (исторический и архитектурный памятник, к тому же неплохо отреставрированный предыдущим хозяином), и только ждал назначенных торгов, чтобы выложить за него лучшую цену и стать его полноправным хозяином. Впрочем, выложить и лучшую — не совсем точное определение того, что он задумал. По договоренности с отвечающим за мероприятие чиновником, участие в аукционе должны были принять только трое подставных людей Герцога; таким образом, он собирался купить здание по номиналу, не доплатив за него, по меньшей мере, несколько миллионов.

В этот день Герцог узнал, что подкупленный чиновник уволен с работы, торги отменены, а особняк будет возвращен прежнему владельцу, который долгое время находился в розыске, но теперь полностью реабилитирован. Герцог лично не знал Германа и имел лишь смутные представления о его прошлых деяниях, но уже ненавидел его всем сердцем, как впрочем, и всё, что мешало ему мнить себя полноправным императором Сильфона.

Герцог грозными воплями призвал свиту и для начала повелел уплатить сполна чиновнику, не выполнившему взятые на себя обязательства, а потом перенес свой гнев на Старикашку и тут мимоходом упомянул место, где скрывал членов его семьи. Капитан, который все это время находился в номере и забавлялся тем, что плевал невидимой слюной в бокал Герцога, не стал дожидаться окончания разговора, а галопом помчался к Сильвинуи вскоре уже тыкал пальцами в клавиатуру странного вида, рождая на экране буквы, слова и целые фразы:

Я узнал, что ты просил!

Этот компьютер сделали в Японии, по специальному заказу Сильвина. Впрочем, специальной была только клавиатура — кнопки утапливались даже под пушинкой — она обошлась в стоимость целой партии компьютеров.

Сильвин прочитал написанное и поощрительно кивнул — продолжай. Покойник вновь склонился над клавиатурой:

Герцог приказал убить заложников!

Общение на пальцах всегда являлось главным препятствием в их неординарном сотрудничестве. Как призрак ни старался, Сильвин далеко не всегда мог понять, что он хочет сказать. Но однажды во время беседы Капитан отмахнулся от комара, который долго мельтешил перед его глазами. Комар, вместо того, чтобы пролететь сквозь ладонь, как бывало, получил промежду глаз, упал на пол в нокауте и ему потребовалось около минуты, чтобы прийти в себя и улететь восвояси с разбитым жалом. И тут одновременно до обоих дошло, что, несмотря на всю свою эфемерность, Капитан при желании, особенно если разозлится, может сотворить и какое-то осязаемое усилие.

Долгие дни после этого мертвец тренировался, учась концентрироваться, перевоплощать мысленную энергию в прямое физическое действие, и вот, наконец, появился этот уникальный компьютер и эта сверхчувствительная клавиатура, реагирующая на прикосновения потустороннего существа. Фантастика!

Где они их прячут? — спросил Сильвин. — Ты выяснил?

Да. Это за городом, у Лесного озера. Их еще можно успеть спасти!

Два часа спустя загородный дом, в котором Сильвин провел несколько беспомощных месяцев своей жизни, окружили милицейские Форды. За минуту до этого перестала работать телефонная связь, а при помощи специального микроавтобуса, напичканного радиоэлектронным оборудованием, была блокирована работа мобильных аппаратов и раций.

И в этой полной радиочастотной тишине голос, многократно усиленный громкоговорителем, сообщил на весь лес, что дом блокирован, и потребовал от находящихся внутри него немедленно отпустить заложников, а самим сдаваться.

Если вы пойдете на штурм, мы убьем их,! — после некоторого замешательства проблеяли из-за забора.

Тогда микрофон взял сам Сильвин и сообщил осажденным с интонацией генерального прокурора, что по распоряжению самого президента страны Герцог взят под стражу, главари столичных по всей стране арестованы, что все кончено и что сейчас следует вернуть заложников, а они сами могут убираться ко всем чертям, никому они не нужны. В противном случае из вас сварят компот.

Далее последовали сумбурные переговоры, в ходе которых преступники требовали то десять миллионов и вертолет, то ящик пива и проститутку. Суровый Сильвин в ответ на эту голливудскую шарманку передал только Библию и предложил подумать о священнике, который, как нельзя кстати, оказался здесь же и может перед смертью отпустить им все до последнего грехи. Герман, переодетый, как и все остальные, в милицейскую форму, постепенно раздулся от гнева до размеров воздушного шара, и, весь пунцовый и заряженный, предложил пойти на штурм дома, но Сильвин тоньше чувствовал обстановку и верил, а может быть и знал, что его план удастся. И действительно, вскоре замороченные бандиты отпустили заложников, а сами, выйдя из-за ворот, побросали стволы на землю и воздели к небу руки: только не убивайте, ради всего святого!

И каково же было их удивление, когда женщину и ребенка посадили в автомобиль, все преспокойно расселись по машинам и уехали колонной по лесной дороге, а они так и остались стоять у ворот с поднятыми руками, совершенно не понимая, что произошло и что им теперь делать, да еще в милицейских фуражках на головах, которыми их глумливо одарил Нашатырь. А потом послышалось бульканье внезапно заработавшего мобильного телефона и Герцог, взбешенный молчанием подчиненных, распорядился прямо сейчас утопить заложников в озере…

Потребовалось всего несколько недель, чтобы мэр Силь-фона и его подданные раз и навсегда забыли о столичных. Сильвин повел кампанию по всем правилам ратного дела: назначил генералов, создал ударные группировки, определил направления главных ударов, а также продумал бесчисленное количество обходных маневров, которые должны были дезориентировать противника. Вскоре Герцог, который искренне считал Странника шутом гороховым и вовсе не принимал в расчет, с удивлением обнаружил, что его заклинания больше не имеют в Сильфоне силы, что преступные авторитеты, отцы города и финансовые тузы, все те, кто еще месяц назад занимал длинную очередь к нему на прямой массаж предстательной железы, больше не желают водить с ним знакомство, а многие и вовсе попрятались на далеких курортах, словно перед землетрясением.

Догадавшись, в чем дело, Герцог нанял с десяток самых безбашенных отморозков, которых специально вытащил из тюрьмы, и приказал им найти и скальпировать Странника, а все его окружение пропустить через промышленную мясорубку. Однако на следующий день все эти кровожадные рептилии бесследно исчезли, а вскоре их вспученные брюшки всплыли у Второго причала. Все они оказались кастрированными, а на их лбах обнаружили вырезанный странный иероглиф — какие-то пирамиды, над которыми расставлены точки.

Из беседы с криминалистом Герцог узнал, что три пирамиды, одна большая и за ней две поменьше, вовсе не пирамиды, а три холма, три же точки над ними — горящие в ночном небе звезды. Это знак Странника, который, скорее всего, символизирует вечное странствие. Посмотрите: пологие холмы, как бы уходящие вдаль, несомненно, повествуют о дальней дороге, а звезды — возможно, освещают путь, возможно, указывают его направление, но в любом случае олицетворяют надежду. Этот, так сказать, фирменный логотип сегодня можно нередко встретить на улицах, города: на стенах, на заборах, на асфальте. Особенно часто с ним сталкиваются наши патологоанатомы, им каждый день приходится вскрывать трупы, изуродованные этой меткой.

Детский сад какой-то! — сплюнул Герцог. — Тоже мне Зорро нашелся! — и выписал из столицы целый взвод опытных боевиков, поклявшихся превратить Сильфон в настоящий Перл-Харбор. Но все они даже не доехали до города, потому что в дороге с каждым что-то приключилось. Один отравился суши и попал в реанимацию, другой выпал из поезда под колеса встречного состава, третьего в туалете аэропорта ограбили и до смерти избили, четвертого блудницы накачали сильнейшими галлюциногенами и отправили багажом в Рио-де-Жанейро… Во всех случаях стремящиеся в Сильфон наемники или погибали, или становились инвалидами, и почти всегда в происшедшем были замешаны какие-то бродяги, темные личности, которые растворялись без следа.

Многих должен бояться тот, кого многие боятся. Наконец, в мозгу у Герцога прояснилось: он имеет дело с силой, которую явно недооценил. Прессинг шел по всему фронту, с каждым днем его дела в городе становились все хуже.

Предприятия вылетали в трубу, поскольку, с одной стороны, никто не желал покупать произведенную ими продукцию или пользоваться предлагаемыми услугами, а с другой — рабочие и служащие принялись поголовно болеть, будто в Сильфоне случилась эпидемия. Акции, на которые смышленые брокеры Герцога ставили, сразу начинали падать, причем со скоростью самоубийцы, прыгнувшего с моста, но стоило только от них избавиться, как они сразу же фантастически взлетали в цене, будто их отправили с ракетой к новой звезде, которую только что обнаружил старый астроном.

Здания, принадлежавшие столичным, регулярно горели, банки, где они открывали счета, лопались, казино и рестораны никто не посещал, завезенные из бедных стран проститутки, несмотря на смехотворные тарифы, сидели без работы. Герцог даже не мог выйти из своего номера в Атлантиде; каждый раз, покидая его, он попадал в неприятную историю: то застревал в лифте, то на его голову фасадные рабочие проливали краску, то на крышу его автомобиля падал фонарный столб с оголенными проводами, то у джипа его охраны отказывали тормоза и он на полном ходу врезался в обезьянник городского зоопарка.

Даже улица, к которой он всю жизнь питал особую страсть, улица, которая сделала его таким, каким он был сейчас, улица крепкого алкоголя, разврата, грабежа, наркоты, бешеной игры, где он всегда считался своим и мог, впервые оказавшись в любом городе мира, за ночь удесятерить сумму, лежащую в кармане, да еще попутно набрать целую банду, — эта улица сегодня отвернулась от него, игнорируя самого фартового своего отпрыска. Город целиком, до последнего пня категорически отказывался признавать статус-кво Герцога, считая его интервентом. Город отторгал его зеленой блевотиной, и с этим ничего нельзя было поделать.

Герцог чувствовал, что Странник висит над ним колонтитулом, ведает о каждом его слове, вздохе, но сам до сих пор не знал о нем ничего, кроме того, что тот реально существует. На Странника работал весь город, от любого оборванца до мэра, и это было очевидно; последняя дворняга лаяла на Герцога громче, чем на любого другого, будто чуяла, с кем имеет дело. Это была настоящая война, и он проигрывал ее по всем лункам.

В команде Герцога, с которой он сюда прибыл, сейчас было всего несколько десятков человек. Многих уже похоронили, другие тривиально сбежали, а оставшиеся требовали бешеной доли, и вместо того, чтобы защищать предводителя, сами окружали себя толпой телохранителей. Он пробовал звонить в столичные кабинеты, жалуясь на банду Странника и требуя экстренной помощи, но у крестных отцов и без Герцога проблем хватало — их и самих крепко штормило, так что они благоразумно предпочитали тратить время и ресурсы на устранение пробоин не в спасательных шлюпках, а в бортах самого корабля.

Наконец, с одними двойками в дневнике, растеряв лучших людей, с опустошенными карманами, чувствуя, что ситуацию при всем желании не переломить и что вообще настало время позаботиться о себе драгоценном, Герцог стал паковать чемоданы. Может быть случайно или благодаря своей интуиции, которая не раз спасала его от пули или пожизненного заключения, он принял это решение весьма своевременно — Странник надумал ближайшей ночью разом покончить с остатками столичных в Сильфоне.

Герцог принял на посошок укольчик героина и, не сказав никому ни слова, пробрался через балкон отеля в пустующий соседний номер. Оттуда он вышел женщиной, спустился в ресторан, заглянул на кухню и через минуту вылез через разгрузочный люк на задворки отеля.

Варфоломеевская ночь была в самом разгаре, но Герцог был уже за сто километров от Сильфона. Он уносил ноги, придерживая на голове дурацкий парик: шлепал по грязи, отбивался от шпаны, принявшей его за трансвестита, трясся в стареньком такси, ночевал под лодкой на пляже, украл у слепого кошелек, когда не на что было купить билет на рейсовый автобус. Два дня спустя он рапортовал в столице своим тамплиерам, что в Сильфон больше не вернется и что вообще выходит из игры: ему ничего не нужно, он уезжает в Мексику где у него на примете уютный домик, и будет кушать манчамантелес-де-сердо и выращивать в своем в саду редкие виды кактусов.

Два месяца спустя его тело вытащили крюками из Мексиканского залива. Полицейские береговой охраны приняли вырезанный на его лбу стилизованный рисунок из треугольников и точек за метку очередного наркокартеля, бросили труп в холодильник, к таким же, как и он, неудачникам, выловленным за последнюю неделю, и отправились в бар выпить по стаканчику текилы.

Запись 8

В итоге одержанной победы город оказался всецело в руках, Сильвина. К этому времени он накопил достаточно сил и средств, чтобы занять весь пьедестал власти. И это не удивительно: слухи о Страннике, пытающемся взять под защиту сирых и убогих, со скоростью распространения чумы в средние века расползлись по меридианам. Каждый день его агенты вербовали сотни и сотни новых рекрутов, готовых за одну только идею на любой, даже самый безрассудный поступок. Его влияние распространилось и на соседние города — последний уличный попрошайка из далекой деревни ныне не сомневался, кто его Че, и знал, с кем следует поделиться добытым, даже если об этом никто не просил.

Несмотря на то, что Сильвин выполнил условия мусорной конвенции, Старикашка со свойственной ему пунктуальностью в пренебрежении к взятым на себя обязательствам не спешил выполнять свою часть сделки. Пятьдесят миллионов он перевел и Герману особняк вернул, взамен получил жену и внука, но прочие тезисы Сильвина бесцеремонно похоронил, будто они были изложены в переданной ему бумаге симпатическими чернилами.

Впрочем, мэр недолго наслаждался покоем, вкушая чайной ложечкой нежное бланманже и пописывая на досуге доносы на Странника в федеральные спецслужбы. Сильвину не составило труда эксгумировать свои требования. Однажды утром у здания мэрии собралось тысяч десять горожан с требованием отставки главы города, а чуть позже появились кем-то оповещенные журналисты. Узнав, что телевизионщики городского канала ведут с места событий прямой репортаж, фрондеры не на шутку разбушевались, а отдельные провокаторы стали выкрикивать такое, о чем совершенно никто не мог знать — о самых непристойных делишках мэра. Возможно, они надеялись, что это попадет в новостные выпуски самых рейтинговых телесетей страны.

Старикашка сразу догадался, чьих это рук дело, и поспешил позвонить Страннику, номером которого обзавелся тогда, на мусорной свалке. Сильвин выслушал извинения мэра и его заверения в том, что все обещания будут немедленно выполнены, а уже через пять минут демонстранты разбрелись, бережно свернув свои ядовитые транспаранты, которые еще могут пригодиться. Об инциденте быстро забыли.

Сильвину потребовалось еще несколько раз обнаружить свое недовольство, чтобы окончательно вымуштровать мэра. С тех пор в их отношениях установился баланс: Сильвин фактически управлял городом, а Старикашка тащил по мелочи, больше по привычке, и с упорством Тура Хейердала путешествовал по самым престижным курортам мира, безумствуя в казино и швыряя под ноги многочисленным любовницам целые состояния.

Сколь же причудливы повороты судьбы! — размышлял Сильвин, обозревая в семь утра из окна своей цитадели тенистый Сильфон. Город с высоты башни, купаясь в розовой благодати, такой надушенный свежестью с полей, казался непорочной креолкой, с ангельскими глазками, молочной улыбкой и красивыми плечами, чистоты помыслов которой хватило бы на гордость для целой нации. Но Сильвин-то знал, прожив со старой стервой не один десяток лет, что у мнимой нимфетки давно просрочена виза в молодость и полная колода скверных привычек, и, вообще, легкие курильщика-самоубийцы, изъеденный язвами желудок, в крови вся таблица Менделеева, не говоря уже о глистах, чесотке и целом букете венерических заболеваний.

Вчера Сильвин с ног до головы был опутан липкой паутиной всяких маниакальных страхов. Он и ступал-то с трудом, прилагая немалые усилия, чтобы растянуть между ногами крепкие паучьи нити. Самые ничтожные люди мнились ему циклопами, а город виделся гигантской топкой, пожирающей человеческие судьбы. Он боялся высунуть мордашку из своей конуры, мочился в банку, иногда прямо в штаны, голодал, копался в мусорных баках, и каждую ночь его соблазняли мысли о смерти. Хотя смысл раздумий о смерти только в том, что они лишены смысла. Но вот вместе с этим чудесным рассветом, как ни странно, наступил метаморфозой сегодняшний день, и нынче все былые страхи кажутся смехотворными. Теперь этот лицемерный мегаполис, который когда-то поспешил слить его вместе с другими нечистотами в свою средневековую клоаку, преклоняется перед ним, словно перед своим императором, завидев, кланяется по-японски, целует ручки и каждый барский пальчик в отдельности. Теперь этот город всецело принадлежит ему, принадлежит как вещь, как футбольный мячик, он может пинать его по-всякому — как ни ударь, тот обязательно весело подскочит и помчит в нужном направлении, в строгом соответствии с приложенной силой. А еще он может просто Сильфон сжечь (тот покорно сгорит, признавая право завоевателя уничтожать покоренный город), а потом на пепелище провозгласить пир, призвав на него всех своих генералов, лучших воинов и их пылких любовниц…

Сильвин отошел от окна и обмакнул дряблый зад в лоно итальянского кожаного кресла. Это тронное кресло и остальной набор катастрофически роскошной мебели, который сейчас наполнял помещение новым мистическим содержанием, ему недавно преподнесли, рассыпаясь в реверансах, представители ассоциации мебельщиков, и он стоил даже не денег, а, по меньшей мере два или три вздоха Бога.

Вошла Чернокнижница с черными кругами под глазами и дрожащей рукой поставила перед Сильвином коробку Хеппи Мил из Макдоналдса и пластиковый стакан с напитком.

Сильвин. Спасибо. Как там Марина?

Чернокнижница. Температура спала, но о полном выздоровлении говорить пока рано.

Сильвин. Я тебя прошу, не отходи от нее ни на шаг. Если посчитаешь нужным, пригласи врача или съездите в больницу. Можешь потратить на лечение сколько угодно.

Он открыл упаковку с едой, но есть не спешил, а принялся с азартом собирать вложенную в коробку игрушку.

Чернокнижница. Знаешь что, дорогой, твои заботы о ней просто смешны!

Сильвин. Смешны? В чем дело?

Чернокнижница. Неужели ты не понимаешь, что девчонке здесь не место? Ей нужно учиться в школе, общаться со сверстниками, жить жизнью ребенка, а не выслеживать целыми днями недругов и не служить наживкой для педофилов.

Сильвин. Но благодаря Марине их почти не осталось в городе. Мы с ней спасли, наверное, сотни детей, которые в ближайшее время могли бы стать жертвами этих сексуальных безумцев. А некоторых вызволили из заточения и избавили от жутких страданий. Разве это не оправдывает мои поступки?

Чернокнижница. Да что с тобой?! Какими бы благовидными предлогами ты ни прикрывался, ты не имеешь права ежедневно подвергать девочку опасностям! Я уже не говорю о том, с чем ей приходиться сталкиваться! Твое стремление уменьшить зло порождает много нового зла. Тебе следует об этом подумать!

Сильвин. Мне кажется, ты просто запуталась. Что ж, немудрено. Добро и зло — это две реки, которые так хорошо смешали воды, что невозможно их разделить…

Ему, наконец, удалось собрать игрушку, и теперь он держал в руках неказистого зеленого монстрика, который, если судить по поворотному механизму на спине, мог еще и совершать какие-то телодвижения.

Чернокнижница. Говори, что хочешь, я знаю, что ты прочел целые библиотеки книг. Можешь меня даже наказать или уволить. От меня все равно не убудет — убывать давно нечему. А на бутылку я и без тебя деньги всегда сыщу. Но найди другой способ следить за преступниками и вычислять извращенцев. Что тебе стоит? Ты же всемогущий! Тебя уже боготворят тысячи! Скоро с тебя иконы писать будут! Мои гадания по сравнению с твоими способностями — дешевое шарлатанство! Так вот, используй свой дар хотя бы так, чтобы грешили грешники, но не учи грешить безгрешных.

Сильвин. Что ты прицепилась? Не похмелилась, что ли?

Чернокнижница. Дело не в этом. Ты послал Марину следить за этим жирным боровом. Она четыре часа простояла под дождем и, естественно, простудилась. Пойми, мы люди проклятые, черт с нами. Мы, скитальцы, или странники как ты удачно придумал, мы, по определению, обречены на пожизненное страдание. Мы и сейчас живем в аду, и впереди у нас только ад. Но пойми: она не странник— всего лишь ребенок, самый обыкновенный ребенок! Ее вина только в том, что она родилась не в то время, не в том месте. В наших силах сделать так, чтобы она стала полноценным человеком и никогда, никогда не страдала, как мы. Наша задача не штамповать странников, а наоборот, избавить будущие поколения от мерзости ничтожного существования и сопутствующих пороков. Сильвин. Хорошо, иди, я подумаю над твоими словами.

Многословная Чернокнижница вышла, зацепив плечом дверной косяк, и тут Сильвин догадался, что женщина, наоборот, слишком хорошо похмелилась. Семь утра, конечно, не время для задушевного разговора с Бахусом, но что делать — любой из тех, кто населяет этот дом, инфицирован каким-нибудь древнейшим пороком, а то и несколькими одновременно. Единственное, о чем стоило бы подумать, — рассудил Сильвин, — это о том, не следует ли перепоручить Марину более благонадежному человеку.

Сильвин завел монстрика и поставил его на стол. Пластмассовый мутант пустился в случайном направлении, сопровождая шаги нелепыми движениями рук. Сильвину пришло на ум, что этот тупоголовый чудик напоминает ему игрушечного странника: такой же не от мира сего и тоже не имеет понятия, куда держит путь.

Запись 9

Быстро уничтожив еду и шумно высосав трубочкой из стакана последние пузырьки фанты, Сильвин смахнул салфеткой крошки с губ и взялся за пульт телевизора. Далее он положил перед собой свежие городские газеты, стопки фотографий, придвинул клавиатуру и вошел во всемирную паутину. Теперь со всех сторон его окружали лица крупным планом — разного пола, возраста и антропометрии, но удивительно схожие по какому-то корневому содержанию, будто рожденные от одного любвеобильного прародителя. Многие из этих пафосных мосек являлись в Сильфоне не последними людьми, хотя наверняка нельзя было утверждать, что все они наилучшие представители местного генофонда. Любой френолог без гонорара согласился бы, что нечто суррогатное проглядывается во многих скулах и лбах, какая-то фантомасная помесь суффикса с приставкой, а иногда еще и через дефис. Хотя гемоглобин умственных способностей этих признанных вожаков города явственно зашкаливал за двести сорок километров в час, свою совесть они, очевидно, давно уже сдали в бессрочную аренду представителю президента по правам человека.

Глаза, глаза, еще глаза — десятки глаз, в которых пульсирует, не желая забываться, прошлое, словно в костенеющий лед минувших лет закачали качественный антифриз. Еще танцуют в зрачках кадры происходящих в данный момент событий. А поверх неотвратимо накатывает будущее, проглядывая постепенно материализующимися призраками.

Проникая в эти бездонные порталы, к тоннам гигабайт самой разнообразной информации, Сильвин сначала пьянел, потом дурел, а вскоре уже агонизировал. В эти минуты у него появлялось непреодолимое желание зашить нитками все эти глаза — глаза людей на снимках, глаза людей во всем городе, в мире, чтобы больше никогда не видеть их содержания, каким бы судьбоносным оно для него ни было.

Собственно, за этим необычным занятием Странника можно было застать каждое утро. Он называл это просмотром города. И действительно, уже через пять минут такой работы вся система общественных взаимоотношений в Силь-фоне представлялась ему как на ладони. Настроения, мысли, личные и коммерческие связи, планы и последствия их реализации — все, что нужно, чтобы твердой рукой держать под уздцы этот своенравный город. И даже значительно больше. Благодаря полученным сведениям Сильвин впоследствии легко предвосхищал все нежелательные события и к тому же ежедневно зарабатывал на финансовых пророчествах такую сумму, что его совокупное состояние по его же тайным подсчетам давно перевалило за сто миллионов.

О Сильфоне Сильвин знал, пожалуй, все, но каждый раз не переставал изумляться живучести человеческих пороков и их способности к невообразимой мутации. Вот бы добродетель проявляла такую же жизнестойкость и обладала таким же инстинктом самосовершенствования — цены бы Человеку не было!

Сильфон, впрочем, как, наверное, и любой другой город в этой удивительной стране, был, словно бисквит, насквозь пропитан злобой и болезнетворными страхами. Люди почти не улыбались, проявляли друг к другу необъяснимую патологическую враждебность, будто часть их принадлежала к роду Монтекки, другая — Капулетти. Их мозги, неискушенные добрыми делами и не наполненные благородными помыслами, представляли собой экзотический винегрет из всяческих подозрений и опасений, тотальной ненависти и коварных планов. Почти все они испытывали острую нужду, поскольку на сдачу от зарплаты после всех удержаний могли позволить себе разве что пару новых пломб со скидкой у знакомого дантиста и несколько фишек в многочисленных казино.

Самые невинные жители Сильфона страдали клептоманией, нанося картелям супермаркетов колоссальный ущерб, недоплачивали налоги, строили недругам изобретательные козни, исподволь и довольно бегло сквернословили при помощи хлестких идиом, настойчиво пьянствовали и усердно развратничали. А те, кто привык грешить с размахом, местные аллигаторы, говорили благочестиво и демонстрировали торжество семейных устоев, но воровали супермаркеты и клали собранные налоги себе в карман. Многие сильфонцы подмешивали в кальян травку, писали после пива в подворотнях, и, бравируя, нарушали моральный, административный, уголовный и все прочие кодексы.

Каждый горожанин в душе мечтал рано или поздно разбогатеть и прославиться. Женщины падали в обморок при слове целлюлит, но при этом по-прежнему тренажерам предпочитали кремово-мучные десерты и поголовно жаловались на отсутствие в Сильфоне женихов или хотя бы стоящих любовников, не говоря уже о богатеньких спонсорах, о существовании которых узнавали из фильмов. Мужчины же чаще всего не могли позволить себе женщин, громко цокали языком красоткам вслед, обменивались с друзьями похабщиной, слушали в автомобилях шансон, курили по две пачки в день, игнорируя предынфарктные симптомы, и регулярно накачивались крепкими напитками.

Сильвин дегустировал Сильфон, как вино, различая едва уловимые нюансы: определял на просвет тончайшие оттенки, анализировал игру света, изучал взвесь. Лишь только ощутив вкус на языке, он моментально раскладывал его на ингредиенты и получал исключительно точную картину происходящего во всей причинно-следственной иерархии. Ничто не ускользало от его внимания, будь то рядовая семейная ссора или ничем не примечательная болтовня двух кухарок.

Больше всего времени он тратил на бедные кварталы, где собственно и проживало девяносто процентов горожан. Это были настоящие трущобы, вне времени, законов и правительств, брошенные на самотек еще при царе Горохе, — здесь издавна правила бал беспризорная улица, которую обратить в свою веру не удалось ни одному миссионеру. Описание всех несправедливостей, мерзостей и жестокостей, которые ежедневно здесь происходили, заняло бы не одну страницу, однако каждый без подсказки может представить себе все подробности, благо современному читателю палец в рот не клади. Самое же скверное заключалось в том, что хотя сегодня этой улицей и заправляли странники — единоверцы Сильвина, это пока не делало ее ни на йоту лучше. Трущобы Сильфона — неосвещенные, с замусоренными тротуарами, с множеством заброшенных строений, полные толп отморозков и кишащие дикими нравами, по-прежнему оставались, наверное, самым гиблым местом на всем пространстве от Долины до Великой реки.

Таков был Сильфон в начале ХХI века.

Размышления Странника прервала Чернокнижница. Она сообщила о приходе Сантьяго Грин-Грима — ведущего корреспондента «БуреВестника». Этот Гомер истории Сильфона, Микеланджело драматической ситуации, давно искал с Сильвином встречи. Его ушлые помощники, студенты факультета журналистики местного университета, регулярно проникали в ряды странников, вынюхивали, наушничали, разводили лопоухих бродяг на информацию, и, наконец, вчера на Чернокнижницу вышла секретарша Грин-Грима, неизвестным образом раздобыв номер ее телефона, и предложила взять у Странника интервью.

Чернокнижница грубо отказала — ее патрон вел затворнический образ жизни, ни с кем не общался, тем более с щелкоперами, но сотрудница «БуреВестника» перезвонила, настаивала, и Чернокнижница для очистки совести заглянула к Сильвину. Совершенно неожиданно тот согласился, даже изобразил танец маленьких утят, и вот сегодня знаменитого менестреля изобразительного слова привезли в логово Странника на аудиенцию.

Сильвин поторопился принять приличествующую, на его взгляд, позу — открытую, но повелительную, и стал ждать появления именитого журналиста.

Сантьяго Грин-Грим проворной спиной втиснулся в кабинет и поспешил плотно притворить за собой дверь, будто его преследовали. Сильвин жадно навел на него фокус. Это был человек курьезного роста и лаконичной внешности; он казался, при всей своей бросающейся в глаза стилистической безукоризненности, вешалкой своего дорогого костюма. Его выручал только несколько бульварный, но эффектный наэлектризованный взгляд, который приковывал внимание.

Грин-Грим. Очень, очень рад вас видеть! Где вы раздобыли такое чудовище, уважаемый Странник?

К вошедшему хмуро приблизился Сатана, обнюхал его и, не обнаружив ничего предосудительного, вернулся на свой коврик.

Сильвин. Вы о братьях Бо-бо? Они родились в чернобыльской зоне.

Грин-Грим. Потрясающе! С такой охраной сам дьявол не страшен! Не одолжите мне их на пару часиков — у меня сегодня вечером встреча с читателями?

Сильвин догадался, что это шутка, и в попытке настроиться на игривую волну посетителя кое-как улыбнулся. А тем временем спецкор «БуреВестника» что-то размашисто черканул в своем блокноте.

Грин-Грим. О, какая мебель! Разрешите присесть?

Сильвин вспомнил, что не предложил знаменитости ни стула, ни чаю, неловко вскочил и засуетился вокруг гостя.

Грин-Грим. Не беспокойтесь, мне совершенно ничего не надо. Разве что-нибудь выпить, если можно. Нет, молоко я не пью. И фанту тоже. Коньяк? Какой? Годится. Двойной сразу, пожалуйста. А лучше тройной. И лимона побольше. Весьма признателен!

Наконец, все формальности остались позади, и интервью началось. Первое в жизни Сильвина интервью. После нескольких милейших вопросов, сдобренных терпким взглядом на брудершафт, искристым юмором и непривычной капелью комплиментов, журналист почувствовал, что его собеседник достаточно размяк — как хорошо отбитый антрекот — и не замедлил направить ему в лицо фаустпатрон своих истинных намерений.

Грин-Грим. Читатели «БуреВестника», впрочем, как и все жители нашего города, ничего достоверного о вас не знают. Многие думают, что вы всего лишь миф. Что за иконой вымышленного образа Странника, довольно привлекательного для публики, если честно, стоят какие-то олигархические кланы…

Сильвин. Это неправда. Я вот он — здесь. Меня даже можно пощупать.

Грин-Грим. Пусть так. Но кто даст гарантию, что вы независимы, что вы не являетесь марионеткой в руках властителей этого мира?

Сильвин. Разве то, что я очистил город от столичных, не говорит о том, что я сам себе хозяин?

Грин-Грим. Но это может говорить и о том, что столичные, как вы их называете, вышли в тираж, образно выражаясь. То есть исторически изжили себя, уступили танцпол более могущественной финансово-криминальной империи.

Сильвин. Чушь.

Грин-Грим. Вы хотите сказать, что покорили наш город только при помощи жалкой кучки оборванцев, которых называете странниками? Но кто в это поверит?

Почувствовав в несдержанно язвительных вопросах Грин-Грима подвох, Сильвин оскорбился и поспешил герметично замкнуться. Журналист, заметив, что карамболина этого интервью приняла нежелательный оборот, тут же сменил лицо, вновь стал лавандово-куртуазным и зачастил искусной фразерской лестью. Фурункул обиды Сильвина мало-помалу сдулся, и он под цепким контролем интервьюера постепенно заплыл в лагуну воспоминаний, поведал о своем детстве, о матери, о том, как пребывал в психушке, скитался по съемным квартирам, годами сидел без работы, голодал, ковырялся в помоях. Далее он проговорился, правда, не вдаваясь в детали, о знакомстве с Германом, о своей попытке самоубийства, и в заключение утонул в соплях переживаний о Мармеладке — единственной женщине в своей жизни, которая погибла при взрыве на площади Согласия. Блокнот Сантьяго Грин-Грима разбухал на глазах.

Грин-Грим. Но каковы Ваши цели? Ради чего всё? Вы сейчас не только решили свои финансовые проблемы, но и обеспечили себя на всю оставшуюся жизнь. Почему бы вам теперь не уединиться где-нибудь в тиши гламурных островов, на вилле с бассейном и под шелест ласковых волн не заняться мемуарами? Мне о таком только остается мечтать…

Сильвин, как мальчишка, съежился под прямым и чуть укоризненным взглядом местного пророка.

Сильвин. Я никогда не видел в деньгах какого-либо смысла. Мне они вовсе не нужны. Я к ним не привык, они меня пугают. Но в них нуждаются тысячи обездоленных нашего города, миллионы в стране и сотни миллионов по всему миру…

Журналист бегло строчил в своем разлапистом блокноте.

Грин-Грим. Вы хотите сказать, что Ваша цель — облагодетельствовать всех бедных? Но за счет кого? Богатых? Отнять и поделить? Или как? Не кажется ли Вам, что это элементарная эксгумация до боли всем знакомых и давно отживших химер?

Сильвин. Химер? Вы все время феноменально искажаете смысл моих слов. Кто говорил отнять? В мире достаточно богатств, чтобы все люди на планете жили счастливо. Просто их требуется перераспределить. Справедливо перераспределить.

Грин-Грим. Для этого существует государство и различные благотворительные организации. Многие из них весьма преуспели на ниве усовершенствования общественных отношений.

Сильвин. Да ну? Особенно в нашем городе.

Грин-Грим. Вы не сердитесь на меня за мои вопросы. Я просто дискутирую с Вами, от имени наших читателей. Я предвижу их сомнения, хотя сам прекрасно Вас понимаю и безоговорочно и с наиискрейнейшим сочувствием принимаю Вашу программу. Итак, кто будет решать, что справедливо, а что нет? Бедные?

Сильвин, наконец, не выдержал. Под чудовищным напором встречных мотиваций, которые приходили ему в голову, кран сорвало, и стихия мыслей понесла его к созвездию Большой Медведицы. Сильвин говорил и говорил — даже Сатана насторожил уши, прислушиваясь, — и казалось, что он стоит на вершине действующего вулкана и поплевывает вниз, в кипящий кратер. Потому что впервые он публично высказывал соображения, которые столько времени не давали ему покоя. В считанные минуты он соорудил перед посетителем грандиозную фортификацию из своих дремучих идей.

Впрочем, маэстро и глазом не повел, лишь отхлебнул алкоголя, закурил без спроса и далее одним щелбаном превратил в руины всю титанически выстраданную систему ценностей Странника.

Грин-Грим. Не кажется ли Вам, что, по крайней мере, часть отверженных обществом людей сами виноваты в своих бедах? Их сегодняшнее положение — не что иное, как наказание за многие проступки. Другими словами, как они жили, то и заслужили.

Сильвин вскипел, немедленно ответил, вновь долго говорил о странниках, об обществе высшей справедливости, воздвигнул целый меморандум, величиной в солнечную систему.

Грин-Грим, в свою очередь, потихоньку, не желая спугнуть удачу, продолжал препарировать Сильвина: оспаривал его тезисы, запутывал его пластичной казуистикой, мастерски подхваливал, подстегивал ироничными репликами. Через два часа он окончательно загнал визави в лабиринт неразрешимых дилемм, из которого имелся только один выход — макароны по-флотски, запах которых, проникший в комнату, давно не давал Сильвину покоя. Не сговариваясь, собеседники смолкли, и кто остался с носом, не определил бы и фотофиниш.

Грин-Грим. Отлично, вы меня чертовски выручили! Получится блестящий материал! Это настоящая бомба!

Сильвин. Только умоляю вас, не надо ничего искажать.

Грин-Грим. Да что вы! Поверьте, Ваши смелые идеи заслуживают самого бережного к ним отношения. Если бы это было в моих силах, я бы посвятил им отдельное заседание ООН! Но в любом случае обещаю: я сделаю из Вас звезду! Вас будут любить, вам будут поклоняться! Телеканалы будут умолять Вас дать интервью на любых условиях. Вы правильно сделали, что согласились со мной встретиться! Вы меня еще благодарить будете!

Только когда Сантьяго Грин-Грим ушел, Сильвин вспомнил, что так ни разу по-настоящему и не заглянул ему в глаза.

Запись 10

«БуреВестник», «История одного Идиота»

…За письменным столом сидел одноглазый тщедушный человечек, отвратительнейшей, напрочь исковерканной внешности, у которого на лбу невооруженным глазом читался диагноз полного идиота…

…Он поведал мне душераздирающую, откровенно суицидную историю своей жизни. Тяжелое детство, больничные палаты, бесконечные скитания… Любовь к проститутке, ее гибель… От его рассказа за версту несло достоевщиной, олигофренией и антидепрессантами…

…Он мечтает о парусах, наполненных попутным ветром, и о странствиях в поисках всеобщего счастья…

…Выступая от имени Бога, он с маниакальной убежденностью в собственной правоте навязывает человечеству свои наивные доктрины. Ему кажется, что он уже приватизировал сутану Папы Римского и смокинг американского президента…

…Однако остается загадкой, почему люди так подвержены его влиянию? Как мог искалеченный дистрофик, по которому без сомнения плачет смирительная рубашка, увлечь за собой массы? Почему они верят всем этим катастрофическим заблуждениям?…

…В течение нескольких часов наблюдая за ним, я пришел к поразительному выводу: этот с виду безобидный сумасшедший, с его фригидными идеями усовершенствования мира, как ни странно, во сто крат опаснее, чем любой смутьян, серийный убийца или те же самые «столичные», как он их величает…

…И все же кто таков этот Странник? Ужасный Бен Ладен или мать Тереза — каким он себя преподносит? Подождем немного. Однако мне уже сейчас вполне очевидно: при его снобизме плебея, чванстве хама и высокомерии, извините, говна, для него ни один ветер не будет попутным!

Сантьяго Грин-Грим

Чернокнижница. Что, дорогой, захотелось славы?

Без спроса влетевшая в кабинет Сильвина женщина швырнула на стол свежий выпуск «БуреВестника».

Странник от неожиданности окатился шоколадным коктейлем, который до этого посасывал через две трубочки, уткнувшись в раскрытый фолиант. Он отставил стакан и, ощутив в груди сильнейшее сердцебиение, опасливо заглянул в газету.

Впервые в истории издания ее название сдвинули в левый верхний угол и напечатали мелким шрифтом, а на титульном пятачке вместо привычной шапки возвышались Эверестом, плавились под слезливым взглядом, словно в мартене, жирные и хлесткие буквы, составляющие рубящий сплеча заголовок:

История одного Идиота

Сильвин тысячу раз перечитал заглавие, пока не догадался, что идиот — не кто иной, как он сам. Неуклюже манипулируя одеревеневшими пальцами, он просмотрел всю газету. Материал Грин-Грима (а автором материала, естественно, был он) занимал весь номер, от корки до корки, и буквально кишел злобными фотографиями самого Сильвина, или Странника, как его между насмешливыми и оскорбительными определениями именовал автор этой ереси. Вот Странник в кресле — в какой-то странной позе: хочет казаться дружелюбным и одновременно властным, а получается нечто между ужимками левретки и оцепенением при нарколепсии. Вот Странник пытается улыбнуться — гримаса маньяка, только что расправившегося с очередной жертвой, вот он, забывшись, настырно ковыряется в носу, и тому подобное.

Все изображения пронзительно объединяла одна бойко навязываемая мысль: речь идет о форменном идиоте, и не просто о сумасшедшем, которому достаточно скормить порошочек, чтобы он тихо забился в угол палаты, а о воинствующем шизофренике, от которого исходит немалая, а, вероятно, и радикальная угроза. В этом заключался главный смысл статьи.

Сначала Сильвин не мог понять, откуда взялись эти чудовищные снимки, но затем, приняв во внимание, что все ракурсы довольно необычны, догадался, что Грин-Грим во время недавнего интервью тайно воспользовался цифровой микрокамерой.

В помещение гранатой залетел взрывоопасный Герман, почему-то в камуфляже, размахивая, словно казак шашкой, злосчастным «БуреВестником». Лонжероны его скул приобрели титановую жесткость, слова брызнули из его рта с яростным напором, словно струя сжатого газа из баллона. Сильвин в ужасе спрятался за распахнутой газетой.

Герман. Брависсимо, недоносок! Круче подставы и представить невозможно! Этот газетчик совершенно прав: ты идиот, галимый идиот! Чего ты там наплел?! Весь мир собрался переделать? Реформатор, тля!

Чернокнижница. Он Гитлером себя возомнил!

Герман. Так тот, будучи таким же параноиком, был поумнее тебя раз эдак в сто тысяч!

Сильвин. Я не думал, что так выйдет. Грин-Грим меня обманул.

Герман. Ох-ссы-ха-ха! А у тебя вообще есть чем думать, Донна Роза Мария Сальвадоре-с? Ты давно уже впал в детство, если вообще из него выходил, олигрофрен чертов.

Тебе памперсы не поменять, бэби? Мы так хорошо работали, о нас толком никто ничего не знал, мы загребали деньги лопатой. И на тебе! Что теперь прикажешь делать? Сильвин. Не знаю.

В кабинет заглянули четыре недобрых глаза Бо-бо. Герман, как и несколько других генералов Сильвина, пользовался аккредитованным доверием и мог входить к Страннику в кабинет совершенно свободно, и все же доносившиеся из-за двери крики привлекли внимание двухголового монстра. Бобо ощупали комнату своим стереоскопическим взглядом и свели прицелы двух пар глаз на виновнике шума — мгновенно смутившемся Германе.

Сильвин. Все нормально, Бо-бо. Мы тут просто полемизируем.

Двухголовый охранник вряд ли понял смысл последнего слова, но все же послушно прикрыл дверь. В комнате разразилась тишина. Все тяжело молчали, погруженные в свои мрачные мысли, под заунывный аккомпанемент урчавшего живота Сильвина.

Сильвин. Я хочу побыть один.

Чернокнижница и Герман, ни слова ни говоря, вышли, аккуратно прикрыв за собой дверь. Сразу же из глубины комнаты выплыл Капитан, который, как Сильвин мог заметить, появился здесь несколько минут назад и стал свидетелем случившейся свары.

С недавних пор они уже не использовали для общения компьютер: Сильвин так хорошо научился понимать призрака по губам, что ему иногда казалось, что Капитан просто говорит и они объясняются, как нормальные люди.

Капитан. Герман задумал недоброе.

Сильвин. Ничуть не сомневаюсь в этом.

Как только мэр Сильфона вернул Герману старинный особняк, тот, едва спросившись у Сильвина, поспешил в него вернуться, прихватив с собой всю свою прежнюю команду и с ней несколько десятков новичков. Там он на радостях сразу же закатил разнузданную многодневную пирушку с применением нескольких тысяч мощных пиротехнических зарядов. Сам Сильвин, несмотря на настойчивые советы Чернокниж-ницы, Гангрены и других своих приближенных, наотрез отказался поменять место дислокации. Его вполне устраивали апартаменты в многоквартирной башне, тем более что в доме Германа он неминуемо погряз бы в болезненных воспоминаниях о Мармеладке. Окончательно легализовавшись, Герман постепенно и незаметно вышел из прямого подчинения Странника, стал вести себя независимо, вольно и даже несколько вызывающе. Средства же, которые он вносил в казну Сильвина, уменьшались раз от раза, будто он не грабил беспощадно весь Сильфон вдоль и поперек, а воровал игрушки на детских площадках у зазевавшейся ребятни.

Капитан, ни на мгновение не забывая о своей главной и последней миссии в этом мире, конвоировал Германа круглые сутки, благо не имел потребности спать, и неоднократно предупреждал об опасности. Мол де Герман, вместе со своей шайкой, по собственной инициативе и никого не ставя в известность, ежедневно совершает огромное количество костюмированных преступлений, самых скверных, которые совершенно не согласуются с благородными помыслами странников и дискредитируют их лидера. Деятельность Германа никак не связана с возвышенной идеологией милосердия ко всем страдальцам, а направлена лишь на примитивную наживу. Кроме того, этот погрязший в грехах безумец мечтает не только о полной самостоятельности, но и о том, чтобы самому возглавить странников. Дело в том, что ему не дают покоя деньги Сильвина, ведь он посчитал, что тот по всей совокупности имущества и средств владеет несколькими миллиардами.

Капитан. Я неоднократно тебя предупреждал, что Герман крайне опасен.

Сильвин. Опасен? Да, я понимаю. Я и сам многое вижу в его глазах.

Капитан. Ты должен первым нанести удар. Или он тебя уничтожит.

Сильвин. Не преувеличивай. Не все так плохо, как ты хочешь представить. Ты просто его ненавидишь.

Капитан. Да, я его ненавижу больше смерти, но с тобой я честен, как никогда и ни с кем. Ложь мне теперь ни к чему.

Сильвин. Охотно верю. Что ж, пока продолжай за ним наблюдать. А там посмотрим.

Протеже Сильвина досадливо кивнул и покинул кабинет сквозь закрытую дверь.

Статья Сантьяго Грин-Грима наделала оглушительного шуму, но, вопреки ожиданиям, произвела совершенно противоположный эффект. Вместо печальных последствий, толпы сочувствующих с новой силой хлынули в Сильфон, словно в Мекку. Популярность Сильвина взлетела до таких высот, что стала легко перешагивать не только региональные границы, но и рубежи суверенных государств. У его планетарных идей, хотя и изложенных с возмутительным искажением и издевательскими комментариями, оказалось столько поклонников, что вскоре Сильвин привлек к административной деятельности несколько бывших государственных деятелей, живущих ныне в забвении и относительной бедности, и по их совету принялся открывать в городах и странах свои представительства. Все эти посольства, как их называл Сильвин, мгновенно превращались в многолюдные общественные приемные, куда любой изгой мог зайти, как к себе домой, поделиться бедой, пожаловаться, попросить немного денег, а также записаться в ряды странников.

О Сильвине, то есть о Страннике, стали много говорить в средствах массовой информации. В большинстве случаев такие материалы, в отличие от статьи в «БуреВестнике», не носили язвительного или обвинительного характера, а крутились вокруг размышлений о добре и справедливости. Им заинтересовались мировые агентства, ему предлагали сумасшедшие суммы за интервью или участие в телевизионном шоу. Но о нем по-прежнему мало что знали, поскольку после столь неудачного дебюта Сильвин окончательно замкнулся и больше не сотрудничал с журналистами.

Что же касается Грин-Грима, то несмотря на обрушившийся на Сильвина шквал советов жестоко отомстить журналисту или хотя бы обанкротить «Буревестник» (что при его финансовых мышцах не составляло труда), Сильвин, подумав, просто приказал распустить слух, что никакого интервью Странник не давал, что в газете все от первой до последней строчки немыслимое вранье, а фотографии — подделка. Многие в это поверили. И все же, благодаря своей скандальной статье, Грин-Грим, этот гном с великанскими талантами, этот отважный гладиатор информационной арены, прогремел — мало не покажется — и вскоре был на фантастических условиях приглашен спецкором в самую популярную столичную газету. После утраты своего главного компонента успеха в «Буревестнике» наступил климакс — никто не мог написать ничего стоящего, как ни старался подражать Сантьяго Грин-Гриму Издание на глазах захирело и вскоре превратилось в третьеразрядную паршивую газетенку, собственно которой когда-то и являлось.

Запись 11

Спустя полгода, заметно располневший и перенесший на лице пару дорогостоящих и вполне удачных операций, Сильвин зашел в десертное кафе в центре Сильфона, о котором в этих записках уже не раз шла речь. Он собирался поесть, и, судя по сервировке, очень вкусно и недешево, а второй набор тарелок на столе говорил о том, что собирался он это сделать не один. По приборам кузнечиками прыгали солнечные лучики, освежал кондиционер, ласково накатывала джазовая волна.

В помещении не было ни одного посетителя — их просто не пускали. Всего две до обморока напуганных официантки, одна из которых — Алиса в стране чудес, перемещались привидениями и, казалось, даже не дышали. Сильвин знал, что у входа, помимо Цербера, дежурят еще несколько человек — хмурые мужчины с трапециевидными фигурами и необычной для Сильфона выправкой. Знал он также, что все внутренние помещения кафе от кухни до складских подвалов контролируются с применением самых совершенных технических средств.

Вскоре появился сотрапезник Сильвина, он приехал на одном из свирепых джипов, которые кортежем вползли на улицу и окончательно ее перегородили. Небольшого роста, плотный, одетый по-домашнему, в солнцезащитных очках, он, раздвинув джазовые импровизации, крепким шагом вошел в помещение — совсем один, оставив свою грозную свиту на улице, и лишь упрямо втащил за собой длинный шлейф безусловной гербовой власти.

То был, несомненно, тот самый человек, с которым Сильвин намеревался разделить трапезу — президент страны по кличке Титаник. Находясь не на виду, он, естественно, не собирался торговать своей героической внешностью и изображать ревностного заступника демократических институтов, каким рисовался на экране телевизора. Теперь он был мрачен, даже зол, и от него за версту веяло диктатором. Он сухо поздоровался и сел напротив оцепеневшего Сильвина, всем своим развязным поведением показывая, что находится в собственной вотчине и перед ним всего лишь один из его вассалов.

Титаник. Послушайте, как вас там? У меня нет времени ждать, пока вы меня рассмотрите! Не в обезьяннике! Вы принесли, что обещали?

Сильвин. Обезьяннике? Извините, Ваше превосходительство, я больше не буду. Все, что вас интересует, здесь.

Он протянул президенту компакт-диск в прозрачной коробке. Тот недоверчиво принял упаковку, взвесил на руке, будто определяя количество мегабайтов информации, и положил перед собой.

Титаник. Благодарю. Вы уверены, что это именно то, что мне нужно?

Сильвин. Я гарантирую. Вы хотели знать о столичных. Здесь вся их структура, данные на несколько тысяч человек, банковские счета, сведения обо всех последних сделках и финансовых операциях. Кроме этого, здесь едва ли не полный перечень всех преступлений, совершенных ими за минувший год. От элементарного рэкета до многомиллиардных махинаций на фондовом рынке. Потом заказные убийства, наркотики, работорговля. Замечу при этом, что деятельность вышеозначенного сообщества, очевидно, незаконна. Так что, обладая этими файлами, вы при желании проглотите их и даже не поперхнетесь.

Титаник. Интересно, как вам удалось раздобыть столь щекотливую информацию? Неужели вы действительно обладаете тем даром, который приписывает вам народная молва? Или это какая-то гениальная афера?

Сильвин. Афера? Хотите об этом поговорить? Что ж, возможно, и то, и другое. В любом случае, вы получили то, что хотели. Даже значительно больше. Какая разница?

Титаник. Вы правы… Обедать будем? Или все это тут для красоты?

Сильвин жестом призвал Алису в стране чудес, и та через секунду заискивающе склонилась перед эксклюзивными посетителями…

Как стремительно уходит время — только пятки сверкают! Как неуловимо ускользает беспечная юность, уступая горизонт какой-то гнусной гипотенузе, настоянной на горьких разочарованиях и бесконечных заботах! Тикают часики на руке, песчаная струйка безжалостно стекает в нижний сосуд, образуя горку, гаснет взгляд, тупеют чувства, дешевеют доминанты. Твоя былая привлекательность без чародейственной юности вдруг оборачивается очевидными изъянами, и в этом вся драматургия окончательного взросления. Сочный плод, когда-то наполненный феерическим вкусом, уже давно надкушен, подвял, а сок в нем забродил. Теперь ты взрослая — собственно, к этому всегда и стремилась, — но где же твое долгожданное счастье, юная леди? В какие дальние страны оно эмигрировало по подложным документам, вместо того чтобы быть всегда рядом и неустанно чесать тебе за ушком?..

Теперь Алиса была не в меру располневшей, может быть даже на первых месяцах беременности, и заметно подурневшей женщиной, а на ее лице вместо воинственных веснушек кишели коричневые невразумительные пятна, будто она однажды искупалась в грязи и с тех пор не умывалась. Стали заказывать, официантка, заикаясь от волнения, что-то переспросила, и Сильвин к своему и без того немалому огорчению заметил, что зубы у Алисы заметно пожелтели и покривились, хотя, возможно, и всегда были такими, просто он не замечал. Что-то догматически важное оборвалось внутри него, будто та сложная конструкция, которая поддерживала его самообладание, лишилась самого фундаментального своего компонента. У него резко испортилось настроение.

Алиса в стране чудес удалилась выполнять заказ, а подобревший сюзерен снял в ожидании обещанных блюд солнечные очки, протер носовым платком стекла и водрузил на место. У Сильвина было недостаточно времени, чтобы изучить все содержимое его глаз, но он успел забраться в тот угол его мозга, где хранилась информация о столичных,

Некоторое время назад крестные отцы, возглавляющие свою многотысячную армию улыбчивых парней, вознамерились захватить трон, усадив на него собственного президента. Из нескольких рассматриваемых кандидатур, среди которых, кстати, был и покойный Артист, они посчитали наиболее подходящим Титаника, который тогда, разумеется, еще не был Титаником, а всего лишь второразрядным министром, подписывающим документы за полпроцента от указанной в них цифры. Цинизм чиновника, с которым тот разорял страну, его податливость в предвкушении наживы и его крайняя беспринципность явились теми качествами, которыми, по мнению могущественных мафиози, и должен был обладать будущий глава страны. Быстро с ним сговорившись, столичные вколотили в его — раскруткунесколько отмытых в Европе хрустящих миллиардов, и вскоре Титаник держал в руке скипетр власти.

Первое время новоиспеченный президент соблюдал договоренности со столичными как Отче наш, но спустя год оперился и задумал отбояриться от надоевшей опеки. Почувствовав это, столичные пригрозили ему импичментом, он зло огрызнулся, и началась настоящая война. С одной стороны, под разными предлогами кого-то из столичных постоянно арестовывали, а с другой — телевидение, радио и пресса вдруг хором принялись обвинять главу государства во всяческих упущениях, чуть ли не в предательстве интересов народа. Его рейтинг пополз вниз. Тут-то и объявился этот таинственный Странник со своей информацией, предложив купить ее за пять миллиардов…

Впрочем, все это Сильвин и так знал, поскольку тысячу раз разглядывал на телеэкране глаза президента.

Титаник. Смотри-ка, хоть и не столица, а кормят сносно! Это заведение принадлежит вам? Сильвин. Нет, просто мне здесь по душе.

Титаник. Послушайте, Странник! Вы все-таки что-то от меня скрываете. Пять миллиардов, конечно, большие деньги, но мне кажется, ваш замысел как шоколадное яйцо с игрушкой внутри — два в одном. Не только заработать кучу денег, но и чужими руками окончательно расправиться со столичными. Они что, крепко вам насолили? Или вы надеетесь унаследовать после них какие-то криминальные сферы или экономические рынки? Говорите, не бойтесь, я никому не скажу. Как говорится, могила!

Сильвин. Мне с ними нечего делить. Они подонки, а я честный человек.

Титаник. Ой ли?

Сильвин. Я не совершил ничего плохого.

Титаник. У меня другая информация. По моим сведениям, по вам давно плачет пожизненное.

Сильвин. Вас ввели в заблуждение.

И Сильвин пустился в сложносочиненные объяснения, не забыв упомянуть о своих идеях совершенного мироустройства. Прошел час.

Титаник. Да, это все очень здорово! Я где-то про это читал… Эй, красавица, повтори-ка двойной эспрессо! Да шевелись поскорее!.. Но дело в том, что нам до всего этого еще очень далеко. Бюджет хилый, половину его разворовывают сразу, страна погрязла в коррупции и олигархических разборках. Бороться с бедностью абсолютно не на что, да и, честно говоря, некому — порядочных людей в правительстве по пальцам считаю.

Сильвин. Кто же вам мешает все изменить?

Титаник. Ха-ха! Думаете, это так просто? Если вы действительно тот, за кого себя выдаете, и действительно способны в одиночку сражаться с целыми полчищами циклопов — приходите работать ко мне. Мы с вами найдем общий язык. Только уговор: вы — мой человек и делаете только то, что я скажу! Если предадите, то сотру в порошок! Никакие чары не помогут!

Сильвин. Я подумаю.

Титаник. Подумайте! А я пока изучу ваш диск. Если все точно, в течение месяца я перечислю на указанные вами счета пять миллиардов.

Сильвин. Буду вам благодарен. Все эти деньги пойдут на благие дела.

Титаник. Надеюсь. Прощайте! И не забудьте о моем предложении.

Вечером, вернувшись к себе, Сильвин почувствовал громадную усталость и какое-то размельчение мозга, смешение в кашу всех мыслей. Он, не раздеваясь, рухнул на кровать и тут же провалился в шахту, идущую вглубь Земли до самого ядра. Там было все раскалено на миллионы градусов, и он в одно мгновение превратился даже не в уголек — в совершенное ничто.

Проснулся он за полночь, с раздутой головой и белым языком, сходил в туалет, а на обратном пути вдруг заметил нечто необычное. Он остановился и задумчиво облизал сухие губы. Сделав шаг назад, Сильвин оказался у зеркала, мимо которого только что проскользнул. Да, вот в чем дело: он не видит в зеркале своего отражения! Может быть, он во сне умер и превратился всего лишь в призрак, как Капитан? Впрочем, утром наваждение прошло, хотя с мозгами по-прежнему было что-то неладно, и все последующие дни Сильвин жил опасением, что сходит с ума. Так с ним уже было однажды…

Титаник тут же воспользовался полученной информацией, и по стране прокатилась чудовищная волна арестов. Члены разгромленного мафиозного клана попрятались на заграничных виллах, побросав собственность, и с тех пор никто о них ничего не слышал. Благодарный электорат по достоинству оценил усилия президента по борьбе с преступной гигакорпорацией, десятилетиями терроризировавшей общество, доставшей всех до печенок. Его рейтинг взлетел до Луны, облетел ее три раза и устремился к Солнцу. Деньги же Титаник не перевел ни через месяц, ни через пять, да и не собирался переводить. Ему даже в голову не приходило оплатить услуги этого диковинного калеки, этого шута горохового, этого большого ребенка, этого Странника, которого он как-нибудь, когда посвободней со временем будет, еще возьмет на прицел.

Запись 12

«Ежедневная» «Код президента»

…Несмотря на все разговоры о причастности нашего президента к деятельности теневых олигархов и всяческих сомнительных структур, сегодня мы видим в нем непримиримого борца с преступным миром, отважного поборника законности и высшей справедливости. «Или я, или они!..» — произнес он крылатую фразу на известной пресс-конференции, но далее доказал не только словом — делом, что не намерен более мириться с распоясавшимся криминалом. Крайне рискованная, однако тщательно спланированная операция по обезглавливанию преступных кланов, действующих на территории страны, удалась. Тюрьмы обрели несколько тысяч новых постояльцев, а в бюджет государства возвращены миллиарды. Конечно, теперь правозащитники всех мастей подняли визг о попрании свобод и прав, о беззаконии, о возрождении полицейского государства и даже о полномасштабном реванше авторитарного режима. Бог им судья, в конце концов, им за это платят. Но согласитесь, на просторах Родины дышать стало значительно легче!..

Сантьяго Грин-Грим

Местный парк аттракционов вряд ли смог бы потягаться с каким-нибудь первопрестольным, и все же здесь, в меру спонсорской щедрости и частной инициативы, старались следовать за хвастливой химерой столичного размаха. Дети в сомбреро и индейском оперении визжали от восторга и упрямым шантажом вводили родителей в разорение. Юноши катали на катамаранах своих надушенных подружек, покупали им мороженое и, улучив момент, что-то робко лепетали о своих чувствах, надеясь получить взамен значительно больше, чем сделали и сказали. Отцы семейств, выгуливаемые располневшими женами, палили из пневматических винтовок по мишеням, соперничали с механическими силачами, накачивались пивом и матерились вслед шумной процессии навязчивых кришнаитов.

Русские горки считались здесь самым героическим аттракционом, из кабины колеса обозрения можно было доплюнуть до административной границы соседнего района, трассу для картингов опоясала очередь исключительно из шумахеров, а в Ящере Ужасов было страшно не столько из-за за обживших ее кукольных чудовищ и зомби, сколько из-за неистово скрежещущих механизмов старой подвесной трассы… Для полного ассортимента в парке не хватало только аттракциона Big-Ben — на сегодня самого популярного в мире.

Желающих заключают в открытую кабину и поднимают на высоту одноименной башни. Неожиданно кабина срывается и в свободном падении летит к земле. Останавливаясь за мгновение до катастрофы, кабина вновь поднимается к небу и далее проделывает с пришибленными горемыками еще несколько схожих и столь же душераздирающих трюков.

Увидев это зрелище однажды в каком-то фильме, Сильвин — завсегдатай сильфонского парка аттракционов — несколько дней ходил под сильнейшим впечатлением, а потом распорядился приобрести Big-Ben и установить его в парке. Прошло несколько месяцев, меж Ниагарским водопадом и искусственным прудом с лодочной станцией выросла причудливая башня, и настал тот день, когда новый аттракцион должны были запустить.

Держа за руку Марину, которая по обыкновению вяло реагировала на то, что у нормального ребенка неизбежно вызывало приступ эйфории, Сильвин, напоминающий джинго и окруженный бросающейся в глаза охраной, сразу проследовал к Big-Веп, где в предвкушении любопытного зрелища уже собралась приличная толпа. Он сразу же изъявил желание в числе первых испытать новый механизм.

Башня с гигантскими часами наверху была столь высока, что казалась самым высоким строением в Сильфоне, а из-под нее время от времени, вместе с пугающим шипением воздуха, валил белый дым, будто это вовсе не штуковина из разных деталей, а сказочное чудище, какой-нибудь дракон Зензебуль.

Девочка вытянулась кальяном и громко щелкнула языком, что с высокой долей вероятности означало: Обалдеть! Даже страшно стало!

Марина. Дядя Сильвин, не надо, это же очень страшно! Вдруг ты разобьешься? Пойдем лучше кататься на сказочном паровозике. Тебе же это так нравится!

Сильвин. Успокойся. Ничего канцерогенного в этом нет. Это совершенно безопасная конструкция.

Марина. Ну, пожалуйста! Пойдем отсюда!

Упрямая девчонка изобразила на лице отравление зарином, вцепилась в его руку прищепкой и с удивительной для тощего ребенка силой потянула прочь. Телохранители Сильвина, похожие из-за своих плащей с капюшонами на капуцинов, кивками одобрили поступок Марины. Зензебуль, в свою очередь, словно выказывая недовольство, опять устрашающе зашипел и окатил десятки ног безвредным молочным дымом.

Сильвин. Постой, отпусти ради Бога. Я должен это сделать. Понимаешь? Если я буду дезертировать при первой опасности, то как я справлюсь с теми жизненными интегралами, которые ждут меня?

Марина. Хорошо, тогда я тоже!

Сильвин. Нет, ты подождешь меня внизу. Не забывай, какая паранойя ждет тебя завтра. Тебе нужно хорошенько к ней подготовиться.

Сильвин имел в виду одно обстоятельство, из-за которого ни он, ни Марина вот уже несколько дней не смотрели друг другу в глаза. Завтра они должны были расстаться, расстаться надолго, может быть навсегда, потому что утренним рейсом девочка улетала в Лондон, где в дорогой частной школе, на счет которой поступила вопиюще нескромная сумма, ее уже ожидала отдельная роскошно обставленная комната с потрясающим видом за окном.

Девочка красноречиво поникла, что означало на ее виртуозном языке жестов и ужимок, что она остается при своем убеждении, но подчиняется грубой родительской силе. Ну вот и славно, заключил Сильвин, а тем временем углядел Капитана, который мелькнул тут и там и даже напугал несколько гуляющих пар, покосившихся на скользнувшую у их ног странную тень. Сильвин шагнул в сторону, с раздражением оглядел запыхавшегося Капитана, у которого было лицо человека, глотнувшего скипидара, прикрыл рукой рот, чтобы не подумали, что он разговаривает сам с собой, и зашептал.

Сильвин. Что случилось? Неужели хотя бы в этот день ты не можешь оставить меня в покое? Уходи гольфстримом, поговорим вечером.

Капитан. Это очень важно! Выслушай! Я трудился на тебя день и ночь, я столько работал, я так устал! И все ради того, что мне, наконец, удалось узнать. Не прогоняй меня, иначе тебя ждет ужасная смерть!

Сильвин. Смерть? Наверное, опять твои софистские подозрения? Хорошо, говори, только коротко.

Капитан. На этот раз все точно! Герман окончательно возомнил себя Голиафом и задумал погубить тебя. Он доподлинно хочет стать правопреемником твоей финансовой империи, новым вождем странников.

Сильвин. На любого Голиафа найдется Давид. Ладно, подожди пару минут. Сейчас я только прокачусь на этой штуке.

Зензебуль поспешил одобрить желание Сильвина парой беззлобных шипящих струй.

Капитан. В том-то и дело, что ты не должен садиться в эту чертову кабину!

Сильвин. Это почему?

Капитан. Потому что при падении она не затормозит внизу как ей положено, а разобьется о землю. Несложно представить, что станется с людьми, которые в ней окажутся!

Сильвин. Что за несусветная гликозурия?

Капитан. Послушай, ты всему Сильфону целый месяц талдычил, что как только ЩВеп запустят, ты первым на нем покатаешься. Так? Вот Герман и нанял инженера, какого-то китайца, который внес в конструкцию аттракциона и в его программное обеспечение свои изменения. Прежде всего убрал защиту. Теперь оператор, который управляет движением кабины, может одним нажатием кнопки на клавиатуре отправить всех, кто решил прокатиться вверх-вниз по этой хреновине, прямиком в ад!

Сильвин. Это ботулизм какой-то!

Капитан. Нисколько! Я все слышал и все видел. Они давно готовились. Я не говорил тебе, потому что ты потребовал бы доказательств. Обрати внимание на служащих аттракциона. Разве не узнаешь? Это шестерки Германа. Они работают у него не больше месяца, но, по-моему, ты их уже пару раз мельком видел.

Сильвин присмотрелся. Действительно, лица парней, обслуживающих аттракцион, показались ему знакомыми.

Сильвин. Что же делать?

Капитан. Сначала убедиться, что аттракцион действительно испортили, чтобы тебя убить. Затем схватить этих ублюдков и добиться от них правды. А потом уничтожить Германа!

В последнюю фразу призрак вложил столько всклокоченной страсти, что по всему его телу, прикрытому только полотенцем, прорисовались кровеносные сосуды. Пожилая дама подслеповато сощурилась, пытаясь что-то разглядеть рядом с Сильвином.

Сильвин. Продолжай.

Капитан. Я все продумал. Суть в том, что программа Вig-Веп запускается за сорок секунд до начала движения кабины…

Спустя минуту Сильвин, внезапно пожелавший прокатиться один, скрючился в открытой кабине в окружении пяти пустых кресел. Он огляделся: кабина была сцеплена с рельсом, идущим к вершине башни, — и ощутил старое, почти забытое чувство недержания мочи. К нему потянулся служащий и опустил на его плечи страховочные лапы: — Не жмет? Почти сразу же Зензебуль зарычал, выдал громадную порцию пронзительного шипения и клубящегося дыма, и кабина предупредительно дернулась.

Вокруг дивились сотни людей, в толпе Сильвин заметил нахмурившуюся Марину, которую крепко держал за руку один из капуцинов.

Стойте! Я передумал! Выпустите меш! — неожиданно дико заорал Сильвин. Это был сигнал. К нему сразу же подскочили двое странников, освободили от страховочных лап и вытащили из кабины. В то же время другие охранники Сильвина скрутили служащих Вig-Веп, в первую очередь оператора аттракциона, пытавшегося что-то изменить в программе, и, угрожая пистолетами, положили на асфальт.

Прошло несколько секунд, пустая кабина еще раз дернулась и стала медленно подниматься к вершине башни. Застыв на полминуты на максимальной высоте, видимо, для того, чтобы предполагаемые участники в креслах успели обозреть окрестности, кабина рухнула вниз. Через несколько секунд, и не подумав затормозить, она эффектно врезалась в железобетонные подмостки. Ахнувших зрителей окатили грохот и пыль. Башня вздрогнула, но устояла…

По прошествии часа бывший оператор Вig-Веп сидел на полу в кабинете директора сильфонского парка аттракционов, с каторжным видом, весь в крови, с перебитой бровью и ножевым порезом на щеке. Рядом злобным барельефом замерли капуцины, еще не остывшие от побоища, еще вожделевшие добавить предателю пару крепких тумаков. За директорским столом восседал Сильвин и почти не обращая внимания на происходящее, с интересом листал эскизы костюмов сказочных героев, все время беззвучно смеясь.

Гангрена, который появился здесь со своими костылями с полчаса назад, набрал на обычном телефоне какой-то номер и поднес трубку к уху избитого парня: Смотри, гаденыш! Твоя жизнь на волоске висит!

Герман, это я! — захрипел в трубку побитый. — Все получилось, он погиб! Что? Нет, со мной все нормально! Что? Слить на время из города? О кей…

Спустя пять минут Гангрена, обменявшись парой фраз с Сильвином, извлек из недр своего престранного пиджака, который носил его еще будучи попрошайкой на рынке, сотовый телефон.

Гангрена. Герман, привет, ты уже знаешь?

Герман. Да, это большое горе! Он был мне как брат!

Гангрена включил функцию громкой связи, и голос Германа, действительно наполненный искренними, едва сдерживаемыми рыданиями, зазвучал на весь кабинет.

Гангрена. Да, несомненно! Мы все его так любили! Послушай, Герман! Конечно, не время сейчас об этом говорить, но я не понимаю, что нам теперь делать? Кому подчиняться, кому теперь сдавать выручку?

Герман. Это не проблема. Собери всех и вечером подъезжайте ко мне.

Гангрена. Вечером не получится, вечером будем провожать в последний путь Странника.

Герман. Так быстро?

Гангрена. Он просил похоронить его в день смерти, до заката солнца.

Герман. Он же не мусульманин! А где? Может быть, соорудим ему на площади Свободы мавзолей? Я с мэром договорюсь. Материал и рабочие мои…

Гангрена. Это ни к чему. Он завещал сжечь его на мусорной свалке.

Герман. Что?! Сжечь? На свалке? Ну и ну! Впрочем, это так на него похоже! Что ж, я приеду. Встретимся там и все обсудим…

Запись 13

В тот же день, ближе к ночи автомобильный кортеж примерно из тридцати мощных машин зло мчал по узкой загородной дороге. После очередного подъема вдруг открылся вид на городскую свалку. Германа, рассевшегося на переднем пассажирском сиденье первой машины — внедорожника, напоминающего военный бульдозер — ослепил разлившийся перед ним океан огней, будто вблизи Силь-фона за сутки вырос новый город, еще более пафосный и задиристый. Он опустил боковое тонированое стекло и высунулся наружу. Когда глаза привыкли, потрясенный Герман угадал территорию самой мусорной свалки — продолговатое пятно, залитое сплошной лавой огня — и прилегающие к ней дороги, освещенные с размахом взлетно-посадочных полос. А по всей местности, куда ни глянь, трепыхались тысячи, десятки тысяч загадочных огоньков.

Что за шабаш они здесь устроили?!

Герман, немало напуганный, поспешил спрятаться в салон автомобиля и глотнул из бутылки, которую до этого распечатанную держал в руке.

Кто бы мог подумать, — мерзким впрыском мелькнуло в мозгу, — что этот недоносок, столько лет проживший в моей квартире за стенкой, взлетит так высоко? Что за поеданием чизбургера заработает миллиарды, при этом совершенно не представляя, что такое тысяча? Что, так. и не научившись за всю жизнь управлять самим собой, легко подчинит себе всех местных, бомжей, подонков, уголовников, бандитов? Что, ковыряясь в носу, заставит поголовно поклоняться себе целые города, страны и народы!..

Водка давно не брала — сегодня это была уже третья бутылка, — вместо желанного драйва Герман чувствовал в голове только скрежет старой контузии, сопровождающийся шевелением в затылке привычной тупой боли.

Удастся ли теперь завладеть его властью, хватит ли способностей, чтобы доказать всем, что я единственный законный наследнику Странника? А ведь, в отличие от него, я не обладаю даром оракула, я всего лишь отставной десантник с пробитой башкой…

Впереди показался импровизированный блокпост — две поливальные машины, раскоряченные поперек дороги, крупные костры и три десятка распоряжающихся криворожих странников В стороне притулились два автомобиля дорожной инспекции, милиционеры в светоотражающих куртках безучастно покуривали.

Кортеж, вгрызаясь в ночную неразбериху тридцатью парами ксеноновых фар, обогнал по искрошенной обочине длинную очередь, в большинстве своем обреченную на разворот, и остановился возле узкого горла проезда. Герман вновь высунулся из внедорожника, предъявив стражникам свой бронированный фэйс и ледяной взгляд, немного подслащенный отрепетированной перед зеркалом печалью утраты. Его сразу узнали — это лицо было знакомо всему городу благодаря известным розыскным объявлениям, и старший блокпоста, разразившись заискивающей суетой, поспешил обеспечить проезд высокопоставленному страннику и его свите.

Герману чрезвычайно понравилось угодничество дозорных; это была приятная перемена. Он уже ощущал в висках заветный тук-тук, будто стучались в дверь его судьбы: Это счастье, власть и богатство! Разрешите войти?

Вдоль дороги в сторону свалки настойчивым шагом двигались люди с факелами в руках. Через пару километров они, уже не стесняясь, запрудили всю дорогу, и кавалькаде Германа пришлось потолкаться — ходоки уступали нехотя, озлобленно косились. Такие же люди шествовали со всех сторон: по полям, перелескам, оврагам, проселочным дорогам, сгущаясь в толпы, сливаясь в бурные реки света. Это и были те тысячи пульсирующих огоньков, которые так неприятно поразили Германа несколько минут назад. Боже.

Санта Лючия! Невероятно! — изумился он, и единственный раз в жизни подумал о Сильвине с некоторым уважением.

Герман немного опоздал — арочный металлоискатель перед входом на свалку выявил весь арсенал стволов и кастетов у его группы, и он потратил уйму времени на бесполезные увещевания и угрозы. Когда он и его люди явились к месту действия, прощальный обряд уже начался: очередной выступающий поправил установленный на дощатых подмостках микрофон, достал бумажку и начал читать. Поначалу нажав на гашетку слепой скороговорки, он постепенно вдумался в печаль произносимого, сбавил темп, сразу уловил многозначительную остроту долгой паузы, подсолил горькое слово правильно расставленными акцентами и окончательно перешел к вензелям выразительного декламирования. В конце речи он настолько проникся торжественностью момента и величием собственной роли, что окончательно приручил Пегаса эпитафии и принялся виртуозно гарцевать на нем, нагоняя на всех пронзительную тоску. Послышались рыдания.

Герман решил подождать в сторонке, пока этот губошлеп не угомонится, а тем временем огляделся, благо повсюду было столько света, что полной луне над головой не помешали бы и солнцезащитные очки.

Посредине свалки расчистили бульдозерами приемистую площадку, которую затем выровняли песком, облагородили мраморной крошкой и усыпали лепестками роз. По ее периметру на флагштоках слабо колыхались приспущенные флаги с геральдическим изображением холмов и звезд.

Почти всю площадку занимали странники, причем разместились они в строгом порядке, будто на военном смотре. Впереди выстроились в одну линию фавориты Странника, такие как Гангрена, Нашатырь, Чернокнижница. За ними стояли две суровые шеренги лидеров, от бригадиров бродяг до представителей преступных сообществ. За их спинами развернулась когорта уродов — старая гвардия Сильвина, самые отвратительные гиббоны, которых когда-либо свет видывал. Все эти элитные странникибыли облачены в черное и держали в руке по горящему факелу. В хаотическом мерцании их траурные рожи казались настолько жуткими, будто они явились не попрощаться со своим вождем, а на собственные похороны. Какая нелепая смерть!.. Столько пережить и так глупо погибнуть!.. — слышались их всхлипы.

В стороне, на месте, пожалуй, самом почетном, Герман заметил козырного туза — Старикашку с опечаленным выражением лица, и рядом его штатного чау-чау — начальника милиции с нейтрально-покладистой физиономией. Им были гарниром полдюжины городских чиновников и местных феодалов с одинаковой скорбью в глазах, а также несколько намозоливших глаз знаменитостей — списочных завсегдатаев любых сильфонских мероприятий. Неподалеку расфуфырился симфонический оркестр, а дальше топтались какие-то иностранные делегации — трудно было даже предположить, как они здесь очутились.

За пределами импровизированного просцениума всю свалку — насколько хватало глаз — заполонила холера всяческого сброда. Каждый старался придвинуться поближе или взобраться на самую высокую кучу мусора, чтобы лучше видеть, так что все время то тут, то там возникали мелкие потасовки. Впрочем, драчуны, боясь нарушить святость атмосферы, били исподтишка и отражали удары молча, поэтому многочисленные охранники из числа испытанных боевиков Нашатыря не обращали на них внимание.

По центру площадки, на подготовленной для сожжения кладке из калиброванных бревен и пышно украшенном цветами ложе совершенной фантасмагорией покоился бледный Сильвин. В окружении окаменевших мусорных курганов, в мистических всполохах факельного огня, весь укутанный золотыми нитями космически тоскливой поминальной речи, он казался феерически красивым — словно умершим богом, — и Герман в самом деле почувствовал в сердце предательскую искорку раскаяния.

Дерьмо, как все круто! Чего только одни факелы стоят! Ума не приложу, как удалось этому крысенку так заморочить людям голову?! Как жаль, что эти потрясающие похороны устроил не я!

Он не мог и представить, что режиссером-постановщиком сей вдохновленой драмы, включая все второстепенные детали, является сам покойный.

Впрочем, пышность погребальных обрядов, — успокаивал себя Герман, — не столько увековечивает достоинство мертвых, сколько ублажает тщеславие живых. Так что аста ла виста, мой милый Франкенштейн! На этих похоронах все равно править бал буду я! Спасибо тебе за твою империю, которую ты преподнес мне на тарелочке с голубой каемочкой. Тебя забудут через месяц, от силы через год, а я буду править ею долгие годы и, несомненно, стану одним из самых влиятельных людей страны, если не мира!

Человек у микрофона, в последний раз напустив риторического дыму, наконец соскочил с захлебывающегося пеной Пегаса и отпустил его пинком, свернул бумажку, по которой читал, и примкнул к группе, которую возглавлял мэр. Оркестр заиграл Реквием Моцарта. Воспользовавшись музыкальной паузой, Герман приказал дюжим парням, с которыми прибыл сюда на тридцати авто, выдвинуться, чтобы их все видели, а сам быстрым шагом срезал угол площадки, лишь однажды споткнувшись о ржавую консервную банку, и ловкой фигурой приблизился к Старикашке.

Они обменялись сначала подавленными улыбками, а затем рукопожатием, причем Герман нарочито долго удерживал в своей клешне слабовольную руку главы города.

Герман. Кто этот павлин сладкоголосый?

Старикашка. Представитель президента. Титаник прислал с ним даже личное соболезнование.

Герман. Ух ты! А я думал, он из филармонии…

Старикашка. Если честно, хотя Странник меня и ограбил подчистую, мне его жаль. Искренне жаль!

Герман. Мне тоже… Хотя жизнь продолжается, надо думать о будущем.

Старикашка. И вы, конечно, о нем уже подумали?

Герман. Йес, овкоз! Я, как известно, по справедливости, правопреемник Странника! Я исполню волю покойного, я продолжу его дело!

Старикашка. Нисколько не сомневался. И какую же роль в этом деле вы отведете мне?

Герман. Самую почетную, амиго!

Старикашка. Почета мне только и не хватало!

Герман. Я имею в виду — самую привлекательную с финансовой точки зрения. Я верну тебе весь твой бизнес, я сделаю тебя пожизненным мэром. Мы опять будем работать рука об руку как в старые добрые времена.

Старикашка. Годится. Что с меня?

Герман. Да ничего. Только поддержка. Полная безусловная поддержка! И, чур, без кидалова, мазер факинг!

Старикашка. Ради бога, Герман, какое кидалово?! Клянусь честью!

Герман. Ох-ссы-ха-ха! Надо клясться тем, что у тебя есть! Клянись детьми!

Старикашка. Клянусь детьми!

В это время к ним приблизилась Чернокнижница, извинилась и протянула Герману отпечатанные листы.

Герман. Что это?

Чернокнижница. Твоя речь. Тебе сейчас выступать.

Герман. Мне?!

Он заглянул в текст. Первые фразы показались ему преисполненными достоинства, точными, искренними и одновременно легкими для прочтения.

Герман. Кто это написал?

Чернокнижница. Профессионал. Давай же! Время уходит!

Герман. Ладно-ладно!

Вот он — момент истины! Сейчас он взойдет на трибуну и подчинит себе всех странников!

Запись 14

«Ежедневная» «Странник мертв?»

…Неожиданное сообщение о гибели Странника повергло общественность в шок. Телерепортажи с места трагедии оккупировали эфирное пространство. Что это, задаются вопросом журналисты, действительно техническая неполадка аттракциона или изощренное убийство? Ваш покорный слуга, знавший, между прочим, Странника лично, решил попытаться ответить на этот вопрос. Однако, просмотрев телевизионные материалы в покадровом режиме, мне пришло в голову совсем другое. На самом ли деле Странник мертв, или мы стали жертвами гениальной мистификации?..

Сантьяго Грин-Грим

Первые полстраницы Герман, прочитал на хорошем минорном подъеме и ощутил себя Цицероном, хотя на самом деле со стороны смотрелся мелковато и мешковато, в особенности после ураганной речи предыдущего оратора. Но затем он все чаще стал сталкиваться со словами, резко меняющими нравственный полюс, начал заикаться, спотыкаться, подолгу останавливаться, вчитываясь, а вскоре и вовсе умолк. Он растерянно заглянул в конец текста и там изумленно прочитал: И пусть я буду вечно гореть в аду за все чудовищные преступления, совершенные мною лично и по моему приказу моими прислужниками! И я никогда себя не прощу за то, что ненавидел Странника, что возжелал его власти и богатств, что подло и изощренно организовал его убийство, оставив всех, обездоленных, сиротами!

Герман похолодел, скулы налились свинцом, он ощутил, как в виски с вибрирующей болью вошли крупные сверла.

В этот момент Странник шевельнулся на своем смертном ложе, а затем запросто приподнялся на локте, явив участникам траурной процессии свое чудесное воскрешение. Свалка ахнула. В толпе случилось несколько сердечных приступов.

Сильвин сунул руку под декоративную подушечку, на которой секунду назад покоилась его голова, выудил очки, надел их и жадно осмотрелся.

Сильвин. Концептуально! Примерно так я себе это и представлял… Герман, что же ты остановился? Нам было бы весьма интересно дослушать твою кантату.

Герман. Ты жив?!

Сильвин. Скорее да, чем нет. Ты же знаешь — умирать мне не привыкать.

Герман. Что это за комедия?!

Сильвин. Комедия? Как, ты не узнаешь? Это же твой сценарий. Начало сочинил ты. Помнишь, В{дВеп и инженера китайца, который по твоему наущению переделал аттракцион, превратив его в адскую машину смерти? Ну а мне пришлось дотрубадурить окончание…

И Сильвин по памяти с пафосом произнес заключительную часть подготовленной для Германа речи: Я" пусть я буду вечно гореть 0 аду… Странники на площадке, преодолев первый шок, постепенно начинали вникать в суть происходящего и уже поглядывали на Германа с нескрываемым вызовом.

Сильвин. Нравится? Я старался.

Герман. Бред! Все бред! Я видел по телевизору репортаж о твоей гибели. Показывали твое мертвое тело! Ты мертв, тля!

Сильвин. Увы, мой бедный котангенс, прежде смерти не умрешь.

Герман. Я ни в чем не виноват! Где доказательства?

Сильвин. Доказательств хватит на пять гамбургеров, две большие картошки и еще на пирожок с вишней останется. Будешь кушать здесь или с собой?

С этими словами Странник при помощи рук братьев Бо-бо спустился на грешную землю, дружелюбно потрепал подбежавшего Сатану и щелкнул пальцами, подавая команду. В тот же миг колоритные силачи вытолкнули на авансцену до неузнаваемости избитых людей. В одном из них можно было угадать азиата, скорее всего китайца. Прочие были в разодранной и заляпанной кровью униформе аттракциона Щ Веп.

Герман. Ох-ссы-ха-ха! Да это, тля, самая дешевая подстава, которую только мне доводилось видеть!

Произнеся это, он принял вид человека до глубины души оскорбленного, но вдруг схватил металлическую ногу микрофона и, угрожая ею направо и налево, бросился бежать. В несколько широких прыжков, сбив по дороге жестокими ударами железки двоих странников, выскочивших наперерез, он достиг своего отряда и тут же спрятался за мощные спины соратников.

Дело затевалось нешуточное. Представителя президента и мэра тут же окружили личные телохранители и, прикрывая размашистыми грудными клетками и угрожая неизвестности короткими автоматами, увлекли прочь. Вслед поспешили ретироваться напуганные чиновники, повергнутые в ужас музыканты и мало что разобравшие в происходящем иностранцы, тем более что их переводчик давно уже проглотил язык.

Сильвин поднял с земли брошенный Германом микрофон и поднес его к губам.

Сильвин. Наконец мы остались одни. Ведь негоже чужакам быть свидетелями нашей внутренней распри. Братья и сестры! Надеюсь, вы все простите меня за то, что я не уведомил вас о своем счастливом спасении. Но мы должны были соблюдать конспирацию, чтобы обмануть врага и заманить его в западню…

В этот момент Сильвин заметил неподалеку Капитана, который со всем отчаянием, на которое был способен, жестикулировал, умолял о чем-то со слезой, даже упал на колени.

Да, я помню наш уговор, мысленно ответил ему Сильвин, и призрак вроде бы уловил этот посыл.

Сильвин. Итак, друзья, вы, наверное, уже сообразили, что произошло? Герман хотел при помощи перепрограммированного аттракциона превратить меня натурально в отбивную для трупных червей. Чтобы стать главным странником, вашим пророком вместо меня. Но у него ничего не вышло. Какой же кары заслуживает изменник? Я, со своей стороны, всецело прощаю его самым беспрецедентным образом…

Капитан выразительно нахмурился.

Сильвин. Но, к сожалению, это не только мое дело. Это прерогатива всех странников. Поэтому вам решать, что с ним делать. Думайте, где поставим запятую. Казнить нельзя, помиловать? Или: казнить, нельзя помиловать?

Капитан вновь кровожадно заулыбался.

Казнить! Оторвать ему яйца! — послышались выкрики. Казнить, твою мать! — загрохотала в едином порыве свалка.

Уходим! — скомандовал своим боевикам Герман. — Каждому по пятьдесят тысяч, если я живым выберусь отсюда!

В следующее мгновение картинка заплясала перед глазами Сильвина. Он видел только, как все странники в пределах видимости, все эти убогие, калеки, алкоголики, опущенцы, все эти дети педикулеза, внебрачных связей, помоек, ночлежек, все эти преданные египтяне, благородные факелоносцы, явившиеся на его маскарадные похороны, зарычали многоярусным ночным эхом и бросились на кучку недругов. А затем произошла термоядерная реакция, такая, что Хиросиме и не снилась, и Сильвин рефлекторно спрятался за Бо-бо и зажмурился до боли в глазах.

Когда через несколько минут он выглянул из-за плеча монстра, то увидел сумасшедшее побоище, в которое были вовлечены больше тысячи человек. Все они были безоружны — лишь у некоторых костыли и черенки от факелов, но это, напротив, придало сражению такую небывалую дикость, что все фильмы ужасов и боевики, которые Сильвин видел за свою жизнь, утратили для него всякий авторитет. Костоломы Германа, многие из которых числились, как и он сам, бывшими десантниками, куро-чили странников ногами, молотили намозоленными кулачищами, откручивали им головы замысловатыми приемами, переламывали об колено хребты. Несмотря на это, приверженцы Сильвина с бешеной удалью наседали, накидывались вдесятером на одного, рвали, кусали, выкалывали пальцами глаза…

Через пятнадцать минут все было кончено. С трудом пришедший в себя Сильвин распорядился через Нашатыря очистить мусорную свалку от людей и позаботиться обо всех раненых и убитых странниках. Окидывая взглядом недавнее поле брани, усыпанное пострадавшими, он заметил Капитана, который склонился над чьим-то неподвижным телом и проделывал непонятные манипуляции, будто совершал колдовской обряд. Сильвин осторожно приблизился.

Капитан, полностью поглощенный своим занятием, стоял на коленях перед трупом Германа и смачно в нем ковырялся. Бывший квартиросъемщик, тюремщик, хозяин и затем партнер Сильвина представлял собой освежеванное и залитое кровью туловище, с выломанными конечностями, с едва ли не оторванной или, скорее, отгрызенной кем-то головой. Капитан суетливо черпал пригоршнями откуда-то из внутренностей Германа кровь и, безрассудно смеясь, поливал себя ею с головы до ног. Кровь не прилипала к умозрительному телу призрака, а падала, но Капитан этого не замечал.

Сильвин. Что ты делаешь?

Капитан. Купаюсь в крови своего поверженного врага! Я победил!

Сильвин. Хватит, это кощунство!

Капитан. А мне плевать!

Сильвин. Ну-ка, сгинь отсюда! А то прокляну! Его надо похоронить!

Капитан послушался, с трудом оторвался от тела врага, поднялся и медленно побрел прочь, бормоча что-то себе под нос. Сильвин еще раз оглядел труп Германа, какое-то покаяние застряло всхлипом в горле, а потом бросился вслед привидению и догнал его меж двух мусорных могильников. Капитан почувствовал его спиной и заговорил, не оборачиваясь. Сильвин не слышал его голоса и не видел его губ, но произнесенные призраком слова сами собой оказывались в его голове.

Капитан. Прости меня, я никогда себя за это не прощу! Сильвин. Ничего. Я тебя понимаю. Капитан. Я ухожу, мне больше здесь нечего делать. Сильвин: Куда ты теперь?

Капитан: Начну все сначала. Несмотря ни на что, мне дают еще один шанс…

На следующий день около шести утра в антураже VIP-зала новенького стекляно-полированного сильфонского аэропорта заторможенный Сильвин провожал задыхающуюся от счастья и страха Марину в Лондон. Когда девочка отправилась за чипсами, он, пожалуй, впервые за последние месяцы внимательно рассмотрел ее со стороны. Та изголодавшаяся нищенка, которую он встретил у котлована, с ребрами наружу, чумазая, словно заплутавший в лабиринтах времени диггер, с огромным ртом, где кишели забытые богом зубы, не имела никакого сходства с этим сегодняшним прелестнейшим, вертляво-беззаботным созданием, розовощеким, откормленным, хорошеньким, как Ариадна. Только рот был прежним; впрочем, Сильвин знал, что за иллюзорной корявостью его разреза теперь скрывается радость солнечной улыбки в два безупречных ряда белоснежных зубов.

Он сделает все, чтобы избавить ее от мерзости ничтожного существования и сопутствующие пороков, как выговаривала ему тогда подвыпившая Чернокнижница. Да, он беспощадно виноват в том, что не давал ей возможность жить жизнью ребенка, но нынче полностью осознал вину. Он, конечно же, не допустит, чтобы она стала очередной странницей, следующей Мармеладкой!

Марина вернулась с покупками — темные густые волосы до пояса, щегольская сумочка Ьоигз Шиоп, подарок мэра Сильфона на ее день рождения (о такой сумочке взрослые модницы могли только мечтать), — и протянула Сильвину рожок шоколадного мороженого: Ёшкин кот, с карамелью нг было!

Чуть позже у таможенного контроля Сильвин передал подобранной дамочке учительского вида, которой доверили конвоировать Марину до места назначения, документы на девочку — в них значилось, что она родная дочь Сильвина. Пока преисполненная важностью миссии гувернантка озабоченно знакомилась с артефактами, малолетняя разведчица посчитала своим долгом неприметно скосить взгляд в бумаги и скопировать текст себе на подкорку. После этого в ее глазах довольно долго блуждали густые интонации противоречий.

Пора было прощаться. Сильвин растерялся, что-то промямлил, было уплыл одиноким дирижаблем в едкий туман утра, горько подволакивая ногу, но вдруг решительно вернулся и неуклюже присел перед обрадованной Мариной на корточки. Дамбу прорвало, они обнялись, как самые близкие люди на свете, и девочка, шурша у его уха пакетом с недоеденными чипсами, обслюнявила щедрым поцелуем его щеку. Сильвин так расчувствовался, что вдруг навзрыд закашлялся, словно внезапно подхватил коклюш.

Потом он глубоко заглянул в глаза Марины; ее милая головка, полная всякой детской криптографии и озадаченная ворохом смехотворных хлопот, по-прежнему скрывала чистую и хрупкую душу сотканную из душистых лепестков голубых маков. Она была все той же маленькой принцессой Турандот, которая, несмотря ни на что, еще жила в своем нежном мире детства, незыблемо верила в торжество добра и жалела невезучее зло.

Марина. Дядя Сильвин, а можно я буду называть тебя папой?

Запись 15

«The Sunday Times» «Что день грядущий нам готовит?»

…Но сейчас могу с уверенностью сказать, что странники совсем не так безобидны, как это принято считать. Более того…

…Хватит слушать интеллигенцию, с ее извечным комплексом вины перед народом из-за пары лишних баллов IQ в голове! Уже сейчас процесс глобализации «странствующих» идей подходит к завершению. Если правительства ведущих стран, все мировое сообщество или, по крайней мере, здравомыслящая его часть, не предпримут срочные меры, в ближайшие годы мы можем получить мировое правительство, обладающее абсолютной концентрацией власти. И возглавлять его будет хотя и полный идиот, но самый опасный революционер за всю историю человечества!

Сантьяго Грин-Грим

В течение последующих, трех лет наставляемые своим мудрым и всевидящим гуру странники неузнаваемо изменили геодезию мировой экономики и политики, превратились в самое большое и самое сплоченное в мире объединение. Оккультное мировоззрение Странника, несмотря на проглядывающую во многих его умозаключениях тавтологию, теперь свободной рапсодией господствовало над ойкуменой, а его чудотворный лик положил начало целому направлению в иконографии. Чем беднее была страна, тем больше сторонников находилось у нового бога, фанатически преданных, радикально настроенных, но и в самых процветающих регионах в его распоряжении оказывалось неограниченное количество сочувствующих, даже из числа аристократов, неустанно распевающих ему хвалебные псалмы и готовых ради него хоть на баррикады. По последним опросам, незатейливый, но крепко сбитый логотип со стилизованным изображением холмов и звезд опередил популярность даже таких завсегдатаев подиума рекламы, как Coca-Cola и Mc'Donald's.

Иллюзионист и бедуин Сильвин стал вечной тахикардией в груди банкиров и политиков, перфоратором в заднице мировой элиты, зеленым чертиком в кошмарных видениях упившихся избыточной роскошью толстосумов. Он с присущим ему маниакальным натурализмом танцевал зажигательный и кошмарный стриптиз вокруг земной оси, и миллионы опьяненных нектаром его посул землян швыряли к его ногам свои никчемные судьбы.

Новую мегаорганизацию одни называли корпорацией, намекая на главенство в ней финансовой составляющей, другие — партией, тем более что Сильвин быстро впутал в свои рассуждения о мироустройстве злокачественную мифологию левых течений, третьи — сектой. Но самые наблюдательные догадывались: Странник и его организация являлись наиболее могущественным за всю историю человечества криминальным союзом — чудовищной всепроникающей мафией.

На определенном этапе, подмяв под себя во всех густонаселенных мегаполисах розничную торговлю наркотиками, странники взялись за наркобаронов, за крупнооптовые поставки и за само производство, от колумбийских и афганских плантаций конопли, опийного мака и коки, до подпольных лабораторий по производству синтетических наркотиков. Вскоре, оставив после себя со свойственным себе милитаризмом тысячи трупов с характерной меткой на лбу, они монополизировали весь наркотический бизнес, а в распоряжении Странника оказались такие суммы, которые и не снились бюджетам процветающих европейских стран.

Разгромив наркокартели и взгромоздив до небес собственную неприступную цитадель Зла, Сильвин полагал, что находится на пути к добру и может в любой момент отдать приказ уничтожить плантации и лаборатории, перекрыть поставки травы и порошка в города, и тогда навсегда избавит человечество от ужасного пристрастия, заставит его жить реальной жизнью. Таков был его сумасшедший и коварный замысел. Но время шло, каждый день с наркотиками приносил дополнительно около полумиллиарда, и Сильвин пока не находил в себе сил от них отказаться и лишь ограничивался строительством специализированных медицинских центров, куда толпами поступали его недавние клиенты.

За последние годы странники заимели по всему миру колоссальное количество бизнес-структур и объектов недвижимости, начиная от металлургических и энергетических предприятий и заканчивая участками земли, дворцами и небоскребами в центре Нью-Йорка, Лондона, Парижа, Москвы. Но главный странник Сильфон не покидал, добровольно заточив себя в покосившейся многоквартирной башне, которую круглосуточно охраняли десятки вооруженных боевиков, и выползал из нее только в случае крайней необходимости.

Сильвин трудился по восемнадцать часов в день (на управление столь грандиозной империей не хватило бы и ста часов), потом забывался тяжелым сном, всю ночь ворочался в поту, стонал, что-то бормотал, часто разговаривая с Мармеладкой, а иногда просыпался от сильных блуждающих болей и проводил несколько ужасных часов в ожидании смерти. Проснувшись, он кисло умывался, стараясь не сталкиваться в зеркале со своими глазами, с отвращением завтракал — лишь для того, чтобы проглотить не на голодный желудок горсть положенных таблеток, — и вновь садился за невозмутимые компьютеры.

Он всматривался в лица людей, планировал новые акции, рассылал по электронной почте сотни настойчивых приказов, непосредственно управляя тысячами людей и, по сути, распоряжаясь жизнями миллионов. Несмотря на кажущийся комфорт, азартней, опасней этой деятельности Сильвин не представлял. Эта работа представлялась ему скольжением на пробковой доске по волнам при десятибалльном шторме и шквальном ветре, он привык к этому смертельному серфингу, он твердо держался на ногах и все время отдавал предпочтение самым высоким гребням и самым крутым спускам. Если бы не эта дикая боль в голове, которая сопровождала любую его попытку залезть в чью-то голову он вообще был бы счастлив.

Проводя добровольным отшельником почти все свое время, Сильвин терпел присутствие только немногословного Сатаны, тот страдал отрыжкой и летаргическим сном, а когда пса забирали на прогулку, испытывал неповторимо блаженное чувство абсолютного гробового одиночества.

Читая финансовые депеши своих бухгалтеров, которые количеством нулей были похожи на сообщения астрономов, Сильвин скулил от счастья. Но, несмотря на все то несусветное и в высшей мере кощунственное стяжательство, которое он демонстрировал в делах, деньги, по-прежнему, были для него лишь средством. Он радовался не их количеству, а тому, что сможет осуществить свою миссию. Еще немного и он захватит весь мир, подчинит себе весь бизнес и экономику всех стран и тогда будет в силах реализовать свои потолочные грезы. О, он жестоко отомстит всем, кто на протяжении многих лет бесконечно и ежесекундно унижал его — в квартире, на улице, в автобусе, в магазине, в больнице или в кабинете чиновника. Кто издевался над его собратьями, заставляя их жить в захолустьях и питаться из мусорных контейнеров, кто обрек их на тяжелую черно-белую жизнь! Он поставит на колени всю эту свору жирных и довольных изотопов, этих дарвинистов в баварских пиджаках, этих гламурных подонков, пафосных улыбашек! Они за все ответят, они будут умолять о пощаде! А всех странников он сделает фараонами. Он реализует в реальности свои фиолетовые фантазии, он построит цивилизацию справедливого счастья!

Примерно так размышлял Сильвин и в тот знаменательный день, когда по собственным подсчетам его состояние перевалило за триллион (золотых условных единиц Сильвина). Он стал самым богатым человеком планеты, архитектоника его прожектов казалась ему безупречной. А в то же самое время за тысячу километров от него и от де-факто суверенного Сильфона знаменитый французский киноактер — уже давно немолодой, но еще тот репейник — разогнался с дельтапланом на ровной площадке и отчаянно шагнул в дымчатую пропасть. Пестрый треугольник сразу же зарылся носом — один раз, другой, сорвался было в пике, но тут восходящие потоки воздуха ударили пружинисто в несущую поверхность, подхватили конструкцию и плавно понесли в сторону раскинувшейся внизу долины. С тревогой наблюдавшие за полетом приятели актера, составлявшие его дружескую свиту, перевели дух и принялись наперегонки кричать и свистеть.

За первым дельтапланеристом последовали еще двое, но артист уже парил где-то над турбазой, ярко окрашенные домики которой с высоты напоминали веселое семейство сыроежек. Вскоре изменчивый ветер задал каждому дельтаплану свое направление, разбросав их над внушительной красотой жидких лугов.

Киноактер, медленно снижаясь, пролетел над рощей, пересек дикую речушку, болотце, в котором копошилась рыжая собака — сильный боковой ветер все время сносил его в сторону от намеченного направления — и тут вновь оказался у горного нагромождения. Планируя между скал, пилот угодил в неприметное ущелье и сейчас же заметил спрятавшийся в нем хмурый бетонный корпус без окон, с россыпью гигантских спутниковых тарелок на крыше. Часть дома вгрызлась в скалу, другая враждебно выставила углы и острые тени; к нему вела идеальная асфальтовая полоса. Француз удивленно повернул голову, но через секунду уже вылетел из ущелья и вновь оказался на равнине, залитой изумрудной благодатью.

А внутри железобетонной тверди, за четырьмя сверхпрочными дверьми, пройдя двумя узкими коридорами и спустившись лифтом под землю, в специальной камере, экранированной динатронным энергетическим полем, за многослойной трехметровой толщей стен сидел на табурете голый и грустный Капитан в своей бессменной фуражке. В помещении не было естественного освещения, здесь оно было ни к чему. Призрака, словно арлекина на арене цирка, выхватывали из темноты пронзительные розовые и неоновые лучи, делая его видимым для обычного глаза.

В примыкающей комнате прямо напротив Капитана, за толстым стеклом одностороннего обозрения расположились у микрофона четверо экспертов. Один потягивал из большой кружки кофе, другой клевал палочками из кулька китайскую еду двое других, один из которых был мрачным чернокожим, о чем-то гневно спорили по-американски, тыча пальцами в страницы распечатки. За их спинами в слабом свете трудилась целая лаборатория — приборы, компьютеры, специалисты в белых халатах; на экранах мониторов отражалась всевозможная информация и, прежде всего, состояние исследуемого энергетического сгустка.

Афроамериканец наконец прервал бестолковую дискуссию и произнес: Окей, поехали! Тот, кто пил кофе, с готовностью отставил чашку, нажал кнопку микрофона, пробормотал в него номер записи и дату и задал Капитану первый вопрос: В прошлый раз мы остановились на том, что Странник поручил вам следить за Германом. Если он действительно обладает тем даром, о котором вы так много нам рассказывали, зачем ему понадобилось еще и ваши услуги?

Капитан тяжело вздохнул и принялся отвечать, безмолвно открывая рот. Впрочем, с опозданием в доли секунды заговорил электронный голос, вполне внятно озвучивая ответ призрака: Герман ведь знал о способностях. Странника. И всеми способами скрывал от него свои мысли. Прежде всего, прятал глаза.

Эксперт. Но ведь вы говорили, что Странник может читать прошлое и будущее человека по фотографии. Почему бы ему элементарно не обзавестись карточкой Германа?

Капитан. Не все так просто. Насколько я понимаю, фотка могла поведать Страннику о прошлом и будущем изучаемого объекта только относительно того времени, когда она была сделана. То есть, старое изображение содержит неполную или неверную информацию, ведь после того, как снимок сделан, человек ежедневно совершает новые поступки и, таким образом, не только добавляет в свою память свежие воспоминания, но зачастую кардинально меняет свой завтрашний день. А это не сложно: одно слово, один неверный шаг и трах — все твое будущее спущено в унитаз, как, например, у меня. Именно поэтому Странник всегда работал только с самой последней информацией. А свежих фоток Германа у него не было, потому что тот всячески избегал каких-либо съемок. А если и попадал в кадр на какой-нибудь пирушке, то в черных очках или с закрытыми глазами.

Эксперт. Вы хотите сказать, что по фотографии, сделанной вчера, Странник не может сказать, о чем думает человек сегодня?

Капитан. Совершенно верно.

Эксперт. Понятно. Следующий вопрос…

Капитан. Простите, но у меня тоже к вам вопрос.

Эксперт. Хм, ну, пожалуйста.

Капитан. Когда вы меня отпустите?

Эксперт. В каком смысле?

Капитан. Ну в каком? В самом прямом. Вы уже две недели держите меня здесь. Мне очень плохо!

Эксперт. Это не от меня зависит.

Капитан. Тогда свяжите меня с тем, от кого это зависит.

Эксперт. Это невозможно.

Капитан. Поймите же, я не человек, я привидение! Вы не представляете, с чем вы связались! Какие последствия для вас и для всего человечества может иметь такое бесцеремонное вмешательство в потусторонний мир! Я душа, у меня есть свой хозяин и только он вправе решать, что со мной делать!

Афроамериканец. Только не надо на нас давить! И не такое здесь слышали! Мы потратили сотни миллионов на то, чтобы вас изловить. И вот теперь, когда мы вас заполучили, неужели вы думаете, что мы вот так вот запросто возьмем и выпустим вас? Нет уж, мой дорогой! Раз уж вы попались, извольте отвечать на наши вопросы. Иначе нам придется вновь попотчевать вас динатронным излучением!

Капитан. Нет, только не это! Хорошо, я слушаю вас…

Запись 16

По самому парадоксальному стечению обстоятельств, в один день, почти в одно и то же время в разных полушариях планеты произошли два важных совещания. Эти две тайных вечери впоследствии оказали решительное влияние на дальнейшую жизнедеятельность как всего человечества, так и каждого индивидуума в отдельности.

Одно из них имело место в предместьях Сильфона, на территории известной мусорной свалки, в сладковатой дымке здешнего смога. Оно было похоже на партийный съезд или, скорее, на карнавал, а председательствовал на нем Странник в окружении своей гротескной, а лучше сказать чудовищной свиты. В ней заметно выделялись Гангрена в кресле-коляске, которого в последние месяцы совсем разбил паралич, кома-тозник Нашатырь с разъехавшимися в стороны глазами, все время нюхающий пузырек, Чернокнижница, скрюченная круассаном (у нее недавно вырезали полжелудка), исключительно трезвая, а посему гремуче угрюмая, и Сатана, изображающий грубую бойцовскую собаку, хотя на самом деле был в высшей степени интеллигентным псом. Но все же наибольшего внимания удостаивались мутанты Бо-бо, которые своей квадратурой и энергичным присутствием настолько гармонично дополняли зловещий образ Сильвина, что съехавшиеся со всех концов света предводители странников тряслись от страха, кушали валидол и занюхивали его алкалоидным порошком.

Несмотря на разношерстность публики, порядок был исключительный, все вели себя комильфо, а действие развивалось строго в фарватере заранее согласованного сценария. И не мудрено, ибо с недавнего времени в штабе Странника заправляли протоколом отнюдь не склеротики и инвалиды детства с цер-ковно-приходским образованием, а полированные гарвардские мальчики, изысканно утонченные интеллектуалы с переизбытком глюкозы в крови, зафрахтованные Сильвином для более эффективного управления своей империей.

После зачтения приветственных телеграмм, в том числе от предводителей Кубы, Северной Кореи и Эритреи (эти суверенные страны Сильвин фактически содержал) и выступлений по утвержденному списку, в повестке еще полагались и прения, в ходе которых, однако, собравшиеся карбонарии отнюдь не дискутировали, а во все прогнившие легкие прославляли своего вождя и учителя. В итоге собрание единогласно постановило (при одном воздержавшемся — Нашатырь все-таки упал в обморок) провозгласить Странника Президентом Мира и обязать все государства отчислять ему не менее десяти процентов от своих доходов.

Далее, выступив из тени своего штандарта, речь держал сам Сильвин, который вначале высказал неподдельное изумление принятой резолюцией, но затем поспешил поблагодарить делегатов за оказанное доверие и клятвенно пообещал, что сделает все от него зависящее на благо человечества и, прежде всего, на благо всех обездоленных.

Сильвин. …Люди малы, но человечество велико. Только все вместе, тщательно взявшись за руки, мы одолеем бедность и болезни, любую поганую несправедливость…

И затем его понесло: чем дальше, тем больше причудливого орнамента слов, путаных доктрин и прочей диареи, однако зачарованные мощью его межгалактической личности странники, все эти бывшие обитатели дна, а ныне крупные региональные вожди, готовы были рыдать в экстазе наконец-то обретенной квинтэссенции бытия.

В пустой бочке звону больше, шепнул один гарвардский мальчик другому, и оба обменялись понимающими взглядами.

Сильвин. …И знаете что, мои милые францисканцы? Пожалуй, сегодня именно тот сакральный день, когда это должно свершиться. Я хочу украсить мою коронацию серпантином новых мудрых решений. Итак, я официально изрекаю, что с завтрашнего дня мы безжалостно покончим с наркотиками во всем мире. Сегодня же я распоряжусь сжечь плантации и склады, ликвидировать лаборатории, а всем нашим братьям, кто по нашей просьбе занимался их производством и сбытом, определить другие, не менее доходные занятия…

Странник притормозил, предвидя, что подпалил бикфордов шнур и сейчас бабахнет, что его последующие слова могут потонуть во взрывной волне благодарных оваций, однако вместо предполагаемого апофеоза, казаки-разбойники, рассевшиеся повсюду на пластмассовых стульцах, в едином порыве ошарашенно промолчали, будто он только что приговорил их к смертной казни. Стало понятно, что неожиданное сальто-мортале Сильвина пришлось по душе далеко не всем. В резиновом воздухе свалки появились тревожные ароматы саботажа.

Сильвин. Что стряслось? Не ожидал от вас подобного обскурантизма. Вы считаете, что эта аброгация неприемлема? Тогда честно срифмуйте свои доводы. Вы что, мне не доверяете? Но не я ли накормил вас чудодейственным корнем мандрагоры, обогрел и пожалел? Не я ли доказал вам всяческими гуманными деяниями безграничную свою любовь и преданность? Ведь это нужно, в первую очередь, не мне — всем вам и миллионам таких же, как вы!

Хунта продолжала перекошенно молчать, будто находилась под действием варварской заморозки после недавнего коллективного посещения дешевого дантиста. В этой драматичной оратории безмолвия только и было слышно, как где-то далеко визгливо работает пилорама.

Сильвин не спеша высморкался, прочистив каждую ноздрю по очереди, потом проверил содержимое своих карманов, будто искал завалившуюся за подкладку таблетку с противоядием от возникшей нелепицы. Он совершенно не знал, что делать, и пытался скрыть свою растерянность бестолковой суетой. Раздражение распирало грудь, в висках громыхал коронарный пульс, в ушах гулким эхом стояло сдавленное перешептывание двух охранников на другом конце площадки. Секунды нависали, градус с каждым мгновением нарастал, уже подпаливая рыжую шерсть на пальцах Бо-бо.

Что ж, стоит признаться себе хотя бы в том, что он давно уже в глубине души ненавидит всех этих бывших бродяг, попрошаек, калек, извращенцев, отморозков — всех тех, кого огульно записал в странникии щедро наделил громкими титулами. Эти сорвиголовы, получив из его рук огромную власть и сопутствующие блага, став в одночасье элитой мирового масштаба, совершенно забыли о той мужественной миссии, которую им надлежало исполнить. Жадность обуяла их до такой степени, что теперь им глубоко плевать на святые заповеди Странника и на продолжающих блуждать в потемках миллионах собратьев. Не нужда, но скорей изобилие порождают в нас жадность.

Пока филантроп Сильвин, опираясь на кучку самых преданных и бескорыстных товарищей, перечисляет состояния на счета благотворительных фондов, возводит дома престарелых и сиротские приюты, круглосуточно борется с голодом и СПИДом, работорговлей и терроризмом, пытается остановить войны, предотвратить религиозные и этнические конфликты, подкупая политиков и генералов, духовенство и владельцев спутниковых телеканалов, его соратники, эти новые странники, на сокрытые доходы кушают отборные протеины, покупают виллы и яхты, содержат сумасшедшей красоты женщин, то есть ведут образ жизни, совершенно несовместимый с выбранным призванием. Конечно, как он сразу не догадался: отбери у них сейчас героин — и завтра яхты уплывут вместе с красавицами в другие голубые лагуны, к более удачливым проходимцам.

Однажды возвысившись, человек довольно быстро перестает ассоциировать себя со своим прошлым. Он начинает презирать его, словно не имеет к нему никакого отношения, и первым делом выправляет себе новую родословную: якобы всю жизнь посещал консерваторию, штудировал Достоевского и коллекционировал добрые дела, а не крутил унылую шарманку в грязной подворотне. Далее он принимается глумиться над теми, кто находится в прежнем, угнетенном положении, сам начинает угнетать и довольно быстро входит во вкус, оглушая всех своим небывалым цинизмом. Циник — человек, который, вдыхая аромат цветов, озирается вокруг, ища гроб с мертвецом.

Кстати, Сильвин специально собрал странников не где-нибудь во дворце, а именно здесь, на этой свалке, чтобы вонь давно забытой родины напомнила им об их подлинном происхождении и предназначении. Впрочем, ему осталось только печально констатировать, что это не принесло ожидаемого воспитательного эффекта. Прибывшие в метрополию странников наместники территорий были крайне удивлены выбранным для заседания местом, морщили носы, будто и не нюхивали никогда ничего более зловонного, и с сожалением косились на свои ботинки, вымазанные в здешней грязи.

Сильвин оглядел единственным глазом животрепещущий вернисаж лиц, и многие из тех, кого он подцепил взглядом, смущенно попрятали бесстыжие глаза в песок. И с этими алкоголиками, кокаинистами, бандерлогами и законченными разложенцами спасать мир? Боже! Он впервые подумал о том, что, возможно, ошибался, что его концепция всеобщего благополучия и тотального милосердия — не более чем катастрофическое заблуждение.

Сильвин. Вы все зеленые дурачки! Я вам надеру уши!

Запись 17

Другое совещание имело статус сверхсекретного и началось часом позже, в рыцарской галерее средневекового замка. За круглым столом сошлись человек десять, все легитимные руководители крупнейших патриархальных держав, за которыми стояла вся власть и сила мира. Законодатели миропорядка, муэдзины демократических свобод, обладатели мегатонных ядерных мышц, владельцы недр, вод, воздуха и космоса, несмотря на гордиев узел внутренних противоречий, сегодня в общении напоминали дружную коммуну, собравшуюся на сентиментальный рождественский ужин. Все они были озабочены появлением опасного внешнего врага, который за несколько лет из умилительного Шрека, героя иронических статеек и телерепортажей, любимца зевающей Европы, превратился в Кинг-Конга и грозил нашинковать старую добрую цивилизацию в мелкую салатную полоску.

Несмотря на тяжелые сводчатые потолки, обилие кованых доспехов и неприветливые взгляды вельмож в череде картин, обстановка в помещении казалась легкой, пасторальной, наверное, из-за дивного сельского пейзажа, который расстилался за широким арочным окном. Политические великаны, конфузливо попрятав свои нимбы в карманы, обменивались распахнутыми улыбками и комплиментарными остротами, всячески доказывая друг другу свою тождественность, и, наконец, создали столь необходимую атмосферу келейного семейного совета.

Заседание клуба анонимных президентов, как ловко пошутил один из присутствующих, открыл Боксер. Этот вдохновитель цветных революций и рачительный хозяин десятков марионеточных режимов отличился перед человечеством прежде всего тем, что растолковал многим невежественным народам при помощи высокоточного оружия преимущества свободного выбора. Вначале он скороговоркой поблагодарил собравшихся за то, что те изыскали возможность прилететь, ибо, положа руку на сердце, дело не терпит ни малейшего отлагательства, а далее сообщил, нахраписто жестикулируя, то, что в той или иной степени было известно всем…

Это чудовище Странник только за последний год приобрел имущества и ценных бумаг более чем на полтриллиона долларов. Фондовый рынок агонизирует: брокеры Странника самым непостижимым образом предвосхищают малейшие изменения курса акций, ежедневно выгадывая на этом десятки миллиардов… Ему удалось подчинить себе несколько государств, пока только карликовых, в том числе законным избирательным способом, причем конкуренты всякий раз за пару дней до голосования снимались без объяснения причин. Но теперь он планирует участие своих кандидатов на президентских и парламентских выборах во многих территориальных образованиях, иногда достаточно крупных, для чего скупает масс-медиа и партии левого толка. Число его сторонников с каждым годом растет, на сегодняшний день в любом регионе это не меньше двадцати процентов электората… В своей деятельности Странник не гнушается ничем; как известно, он монополизировал торговлю наркотиками — самый доходный бизнес за гранью правового поля. Он обнаглел до такой степени, что распорядился фасовать дозы промышленным способом и наносить на упаковку фирменный знак своей организации…

Боксер говорил не менее получаса, постоянно наращивая энергию жестикуляции, словно собирал магическими пасами в один кристалл зла все то, что раньше представлялось разрозненным, почти безвредным, и все время подкреплял общеизвестное конфиденциальными сведениями из личных файлов От веерной демонстрации снимков, изображений, полученных при помощи военных спутников, таблиц, схем, распечаток разговоров у слушателей зарябило в глазах. В результате он живописал столь жуткую картину происходящего, что по спинам железных рыцарей побежали мурашки, а бароны и маркизы на холстах словно порадовались, что все это не их проблемы, потому как ныне они лишь засохшие куски краски.

Изучив острым, как свежая зазубрина на прикладе винтовки снайпера, взглядом настроения слушателей, Боксер остался доволен произведенным эффектом, но в свойственной ему еще со времен профессионального ринга манере добивать, не преминул нокаутировать конгрегацию еще несколькими убийственными фактами.

Боксер. Странник в последнее время слишком интересуется оружием. Мы имеем достоверные данные о контрабандных поставках новейших систем ПВО в некоторые нежелательные страны. Но это только ягодки! По сообщениям экспертов, он поддерживает связь с некоторыми главарями преступных кланов, с агентами Алъ-Кайеды, с высокой долей вероятности является одним из спонсоров терроризма. Представляете, что из этого может выйти при его-то капиталах? Здесь не обойдется двумя башнями, уж поверьте! Кстати, сорок процентов акций спутникового телеканала AL-Jazerra также принадлежит Страннику. К CNN нас много вопросов… Это я к тому, что нам надо еще раз взвесить свое отношение к некоторым электронным средствам массовой информации…

Боксер внезапно замолк, будто услышал гонг на перерыв, откинулся на дубовый трезубец средневекового кресла и про-макнул платком низкий лоб. Серпентарий неподвижно смотрел ему в рот, не смея нарушить молчание хозяина. Через минуту он провел языком по зубам, словно проверил наличие капы, и вновь ринулся в бой.

Боксер. По последним сведениям, Странник начал осуществлять финансирование ядерной программы Ирана. Возможно, скоро в его руки попадет ядерная бомба. Кто из нас, джентльмены, может поручиться, что она не будет доставлена по частям в один из крупных городов, например в Токио, и там взорвана?

Японец, еще минуту назад всем своим видом являвший Годзиллу, от имени своего народа в испуге икнул, будто подавился несвежей суси-креветкой. Другие главы государств, похоже, наглотались горькой микстуры. Боксер задним числом сообразил, что по обыкновению ляпнул исторического лишку и поспешил любезно плеснуть в бокал обиженному самураю популярную в здешних местах марку минеральной воды.

Зачем ему взрывать Токио? Он, прежде всего, бизнесмен, а не сумасшедший! — наконец зажег гирлянды сарказма Парфюмер — в целом, безвредный старикан, балагур и галантный пьяница, который всегда и везде самозабвенно пузырился от гордости за свою нацию, не желая замечать, что гордиться осталось лишь учебником истории, да и то если читать его в розовых очках. Вечный оппонент Боксера, Парфюмер считал того невежей, лгунишкой, шпаной с расплющенными от частых ударов по голове мозгами, дешевым фигляром, нанятым на работу за три цента военно-промышленным комплексом и еврейской олигархической мафией.

Боксер. Вы просто не понимаете! Для кого я здесь целый час бисер мечу? Мы имеем дело не с обычным человеком, а гениальным шизофреником. Очевидно, что в его планах — мировое господство, которого он надеется достигнуть путем экономического превосходства и ядерного шантажа. Если сегодня мы не подкорректируем ситуацию, завтра председательствовать на наших встречах будет он. А нам, равно как и остальному международному сообществу, только и останется, что подхихикивать его плоским шуткам и выполнять его параноидальные указания!

Парфюмер. Нет, в этой роли, пожалуй, нас больше устраиваете вы. Насчет указаний не знаю, но самые лучшие ваши шутки иногда располагаются в нескольких плоскостях…

На эти слова никто не обратил внимания. К беззубым выпадам старого брюзги все давно уже привыкли, тем более что тот, когда доходило до реальной потасовки, неизменно поддерживал сторону Боксера, кулуарно обменивая свой голос на парочку новых подачек для своей давным-давно законсервированной в музейной пыли страны.

Один из президентов, владелец несметного количества нефтяных вышек, удивился: Почему бы нам просто его не арестовать? Материала, погляжу, предостаточно! Тут все оборотились к Титанику, потому что недочеловек, о котором шла речь, проживал в его стране, в одном из крупных городов, и, собственно, в этом же городе родился, вырос и состоялся как предводитель нищих и убогих.

Небольшого роста (шпингалет по сравнению с сидящими рядом крупными мужчинами), тоже бывший спортсмен с бойцовским телом и горячим турбулентным голосом, Титаник представлял здесь промышленно-сырьевой кишечник мировой экономики. Король золота, урана, черных и цветных металлов и конечно, титана, отчего и получил свое ядовитое, но вместительное прозвище, на подобных междусобойчиках всегда держался в привычном национальном стиле: клал я на вас всех с прибором, а если спорил, то делал это на два децибела громче любого оппонента, потому что ко всему прочему владел столькими ракетами с ядерной начинкой, что их запросто можно было солить в бочках вместо огурцов.

Титаник первым делом поведал главам государств все, что знает о Страннике: родился семимесячным, отец неизвестен, мать была шлюхой и алкоголичкой, учился в доме-интернате для умственно отсталых детей, почти никогда не работал, несколько раз проходил курс лечения в психиатрической больнице… Далее Титаник сообщил, что знаком со Странником лично, и, несмотря на явные признаки недоразвития, человек этот действительно весьма и весьма опасный. Возможно, это связано с теми чудесными способностями, которыми он якобы наделен: читает мысли других людей, умеет предсказывать будущее и тому подобное. Иначе как объяснить такой сумасшедший успех, какой ни одному нормальному человеку не под силу? В свое время он (Титаник) недоглядел, упустил массу возможностей упрятать недоноска в тюрьму или в психушку, а теперь это не представляется возможным, поскольку сегодня голыми руками его не возьмешь.

Парфюмер. Пардон, ну так решите вопрос не голыми руками. Мне ли вам объяснять?

Титаник. Что вы имеет в виду? Если незаконное физическое устранение, то это не соответствует нашим принципам построения подлинно демократического общества.

Парфюмер. Да ну?!

После небольшой перепалки, в ходе которой Боксер, втайне обожающий стычки, великодушно разнимал спорящих, а свидетели заподозрили Парфюмера в чрезмерном употреблении полусухого красного за недавним обедом, Титаник продолжил. Он обвинил Странника в сотнях жестоких преступлений, пожаловался, что тот собрал и вооружил целую армию зомби, к тому же окончательно засрал населению мозги и тем самым обеспечил себе в обществе безграничную поддержку. Заявил, что Странник, если захочет, запросто выиграет следующие президентские выборы, следовательно, станет обладателем грандиозного ядерного арсенала; и, в заключение, нарек его чумой двадцать первого века. С ним надо бороться как. с чумой — жестко, решительно, и побольше лепрозориев для его приспешников, этих, как его, странных, то есть странников. И если уж вступать с этим многоголовым драконом в единоборство, то следует одновременно рубить сразу все его головы, иначе схватка не принесет ожидаемого результата. Таким образом, только выступив единым фронтом, мы одолеем беду! — резюмировал он.

Боксер торжествовал: доклад Титаника, вопреки ожидаемым дифирамбам собственному титановому и ядерному величию, на поверку оказался сух и деловит, и его можно было расценить не только как эхо его вступительных слов, но и как безоговорочную союзническую поддержку. При этом Боксер не сомневался, что Титаник, хотя бы в какой-то мере и сам замешан в делишках одноглазого дьявола, поэтому, наверняка, отдал бы полцарства за его мертвую голову. Что ж, тем лучше!..

Добровольно взявший на себя еще в начале встречи обязанности конферансье, Боксер испросил мнения других рыцарей круглого стола и через три часа бдений был достигнут консенсус. Вердикт гласил: Странник безнадежно болен, его следует предать анафеме. Сколько вору ни воровать, а кнута не миновать! …Готовиться к решительной схватке… сформировать объединенный штаб… понадобятся специальные отряды полиции… мобильные войсковые бригады… ввести в некоторых городах и областях военное положение… нанести по некоторым объектам ракетные удары… Боксер окунулся в родную стихию, он давно превратил весь мир в собственный ринг и только успевал вышибать очередного косоглазого за канаты.

Рыцари в углах засобирались в Крестовый поход, их родичи на портретах нехотя полезли в свои увесистые кошели за золотом.

За легким и восхитительным ужином словоохотливый Парфюмер опять ангажировал Боксера на витиеватый разговорчик и использовал при этом слово харизма — Боксер решил, что это харя, мерзкое лицо. Боксер ответил обидчику хлестко, оскорбительно, едва не ударил. Впрочем, Парфюмер даже не пошевелился — он находился в той славной степени подпития, в том философском возрасте и на том магическом уровне жизненного опыта, что, если б со стороны Боксера действительно последовал какой-нибудь апперкот, он остановил бы его одной лишь силой мысленной энергии да парой заклинаний.

После небольшого отдыха, во время которого речь шла об энергетических проблемах Евросоюза, в том смысле, что брак — единственная связь, которую время может упрочить, Боксер, забористо подмигнув, увлек коронованных особ в кинозал.

Оля-ля! Клубничка на десерт? — привычно хохотнул Парфюмер, тайный многоженец и охотник до ухоженных секретарш, но на экране появились кадры очень странного допроса. Вскоре стало ясно, что допрашивают отнюдь не человека, а некое похожее на него мыслящее существо, почему-то голое и почему-то опутанное, словно цепями, слепящими розовыми и неоновыми лучами.

Человек за кадром спрашивал: В прошлый раз мы остановились на том, что Странник поручил вам следить за Германом. Если он действительно обладает тем даром, о котором вы так много нам рассказывали, зачем ему понадобилось еще и ваши услуги?

Существо тяжело вздохнуло и принялось электронным голосом отвечать: Герман ведь знал о способностях. Странника. И всеми способами скрывал от него свои мысли. Прежде всего, прятал глаза…

Боксер время от времени комментировал происходящее.

Сверхсекретные спиритические опыты проводились в лабораториях многих стран, и все присутствующие в рыцарской галерее были об этом прекрасно осведомлены. Не знали об этом только сами народы, поскольку протокол под номером ZW-112/17 Московской хартии, закрывал для них на многие века любую возможность насладиться тайнами сверхъестественного. Финансировались эти исследования по-разному: иногда военными, иногда чудаковатыми богачами, иногда скупердяями из госаппарата, но нескольким поколениям полусумасшедших исследователей так и не удалось явить миру ничего существенного — на понюшку табаку не наберешь. Главное же, что изначальная цель всех усилий (обнаружение устойчивого канала связи с потусторонним миром) так и осталось несбыточной мечтой.

Мир духов, конечно же, существовал, и это было очевидно для тех, у кого был доступ к секретным материалам. Он жил рядом с нами, на расстоянии вытянутой руки, заглядывал в наши спальни и банковские счета, подтрунивал, а иногда повергал в кровавый ужас, часто проявляясь не только необъяснимыми явлениями, но и конкретными призраками. С некоторыми нематериальными ублюдками даже вступали в контакт, добивались от них ответного действия. Но полученные данные были иррациональны: академическая наука хохотала навзрыд, толстосумы складывали пальцы в кукиш и бежали штурмовать аукцион СЯшИез, а одураченные военные, так и не завербовав ни одного привидения, переориентировались на роботизацию. Не нашлось ни одной практической области, где можно было бы использовать полученные знания.

Но пойманное абсолютно внятное привидение, которое еще можно и допросить с пристрастием — совсем другое дело. И фокус-то не просто в разговоре с ним, а в сути этого разговора, вполне конкретном… Боксер, как обычно, вопреки уставу Московской хартии, скрыл от мировых лидеров все самое любопытное, вытащил на свет информацию только сейчас, в виде тугой пачки козырных тузов. Опять всех объегорил, бычащ опять выжал все сливки в свою чашку!

Средневековый вечер за окном догорал волшебным колокольчиком. В креманках с мороженым медленно таяла последняя надежда. Если б сейчас в помещение влетела шаровая молния, от нее лишь отмахнулись бы, как от надоедливой мухи.

После часового просмотра от амбиций кворума не осталось и следа. Все были настолько потрясены увиденным, что напоминали сектантов, готовящихся к массовому самосожжению. Странник раздавил каблуком их половые органы, разделал их на сто порций сасими, выдавил им глазницы и, надев на пальцы глазные яблоки, веселил детвору.

Мысли Парфюмера были черны и трезвы. Он почему-то вспомнил, что один из его предков несколько веков назад гордо застрелился, когда к нему в комнаты ворвались роялисты.

Парфюмер. Получается, что Странник знает о нас все до последнего франка?!

Боксер. Как видите, монсеньер!

Титаник. Ставлю Кумырское месторождение, что он собрал на каждого из нас по три тома всякой дряни.

Боксер. Несомненно. Особенно на тех, кто слишком часто красуется на публике.

При этом неизвестно, кого он имел в виду, но Японец звонко сглотнул слюну и в то же мгновение вспомнил пухленькую четырнадцатилетнюю школьницу в белых приспущенных гетрах, первую из тех восьми, с которыми играл в строгого учителя.

Титаник. Сука! Зря я его тогда отпустил с миром. Что же делать?!

Бронепоезд Титаника уже валялся в кювете и из искореженных вагонов с железным громыханьем высыпались ржавые ядерные ракеты.

Боксер. Не следует так отчаиваться, друзья! За нами власть, деньги, большинство телеканалов, вооруженные до зубов армии. Как бы там ни было, но на сегодняшний день владеем вселенной мы. Так что как-нибудь управимся, что нам какой-то покалеченный идиот?

Японец. А что скажет ООН?

Боксер. Да к черту ООН? Мы и есть ООН!

Японец. А если… А если он успеет…

Боксер. Не успеет. До часа Х мы будем всё держать в строжайшей тайне. Никто из нас не появится перед объективами теле- и фотокамер и никому не расскажет о сегодняшнем разговоре. Заклейте себе глаза, закопайтесь в бункере, как Хусейн, делайте, что хотите, но не дай вам Бог попасться ему на глаза! И тогда Странник не узнает о наших планах…

В ночное окно впорхнула добродетельная сиреневая волна — юная, бодрая, мечтательная, и в помещении как-то сразу полегчало. Парфюмер потянулся за выпивкой.

Свои истинные намерения Боксер, как и всегда, утаил.

Запись 18

«The Sunday Times» «Страннику объявлена война!»

Итак, свершилось. Предводитель странников, называющий себя Сильвином из Сильфона, провозглашен вне закона. Объединенные нации все же вняли голосу рассудка и обрушили остатки былой мощи на заполнившие планету орды черни. Но согласится ли вышеназванный живой бог, уже сполна вкусивший беспредел всевластия, добровольно снять с себя полномочия всечеловеческого кормчего? Согласятся ли все эти старики, бедняки, бездомные, разномастные бездельники, причисляющие себя к странникам, без боя отказаться от настойчиво внушенной им мысли переселиться во дворцы? Не поздно ли опомнились официальные власти?..

Сантьяго Грин-Грим

Мало кто знал, что он уже прошел испытания и совершает боевые вылеты. СУ-37, по классификации НАТО-Terminator, один из трех самолетов, стоящих на взлетной полосе степного военного аэродрома, расчехленный, с подвешенными ракетами, получил разрешение на взлет. Тридцать тонн опережающих технологий, сверхманевренности и возмутительной боевой мощи ценой в годовой бюджет непризнанной мандариновой республики — он совершил с места эффектный спурт, почти сразу оторвался от полосы и взмыл в небо. Теперь с ближайшей сопки он казался просто сумасшедшим красавцем, катастрофой конкурирующих фирм, мечтой гуманоида, таким фантастическим явлением, при виде которого и сам Господь испытал бы благоговейный трепет. Набрав необходимую высоту, СУ-37 встал на крыло и со скоростью, о которой звук и не мечтал, умчался вглубь страны.

— Пилигрим, удачи! Береги аппарат, век, не расплатишься!

— Спасибо, Вулкан-2!

Телеканал АВС News.

Вчера были проведены очередные обыски в офисах, принадлежащих компаниям и общественным организациям, которые, по мнению полиции и спецслужб, осуществляли свою деятельность в интересах Странника. Также продолжается розыск его финансовых активов. Только за последнюю неделю выявлено свыше двух тысяч подозрительных банковских счетов. Общая сумма арестованных средств уже перевалила за триллион евро…

Телеканал EuroNews.

В предместьях Парижа сожжены тысячи автомобилей. Только за вчерашний день семнадцать полицейских убиты, около семидесяти ранены. Взято под стражу более трех тысяч человек. У большинства задержанных обнаружена на груди татуировка странника. Эти пирамидки и звездочки, как известно, символизируют вечное странствие…

Несмотря на перенесенный два дня назад инфаркт, сегодня утром президент Франции выступил с коротким, но страстным радиообращением к французскому народу:

— Французы! Победа в руках, ваших… Странник бросил нам вызов, и мы его принимаем. Он будет уничтожен. Мы преодолеем все препоны. Мы будем сражаться до победного конца! Я с вами. Вооружитесь мужеством, терпением и повиновением. Оказывайте содействие полиции, выявляйте странников, какое бы кроткое обличье они ни принимали. Не сочувствуйте тем, кто, прикрываясь абстрактными идеями справедливости, покушается на ваше имущество, на вашу свободу и безопасность. Кто продает вашим детям наркотики и на вырученные деньги скупает ваши национальные богатства. Ваш жребий — всегда побеждать! УЬое Ьа гапсе!

Через несколько часов после этого заявления в одной из частных бесед президент Франции сообщил, что принял решение уйти в отставку по состоянию здоровья…

Телеканал CNN.

С вами Саманта фокс. Вторая неделя противостояния между так называемыми странниками и официальными властями не принесла каких-либо обнадеживающих результатов. Напряжение с каждым часом нарастает. В большинстве столичных городов царит хаос. Десятки террористических актов, сотни вооруженных столкновений. Власти многих стран теряют терпение и бросают на улицы армейские части. Тысячи убитых. Больницы переполнены ранеными. По всему миру арестовано по различным обвинениям свыше миллиона человек. Основные фондовые площадки закрыты, стоимость барреля нефти превысила триста долларов, мировая экономика на пороге коллапса. Лидеры ведущих держав призывают тех, кто причисляет себя к странникам или поддерживает их, опомниться, немедленно прекратить сопротивление и разойтись по домам.

Сегодня генеральный секретарь ООН выступил с экстренным заявлением…

Широкоэкранный монитор на стене в кабинете Сильвина захлебывался в агонии сообщений. Под аккомпанемент припудренных комментаторов, восставшие толпы громили пятящиеся фаланги полицейских-щитоносцев, забрасывали коктейлем МоСоШ броневики и здания, громили МсЯопа-ОС5, врывались в официальные учреждения, давились слезоточивым газом и валились с ног под градом резиновых и настоящих пуль.

Избитые, арестованные, раненые и убитые; перекошенные от ярости, страха и бессилия лица политиков; только с утра два государственных переворота и одна интервенция; торопливое передвижение войск, барражирование боевых вертолетов, спрыгивающие с лодок на бледный песок безымянного залива десантники с разукрашенными фейсами; а еще бульдозеры, врубающиеся в конопляные чащи…

Сам Сильвин сидел за рабочим столом и пытался смотреть одновременно все ведущие новостные телестанции. В некоторой степени у него это получалось: он разграничил экран телевизора на двенадцать окон, в каждом из которых транслировался отдельный канал, и, по желанию, включал звук то одной, то другой картинки. Если какой-либо репортаж казался ему чрезвычайно интересным, он раскрывал окно с ним на три четверти экрана; одновременно остальные картинки еще больше уменьшались, и он продолжал краем глаза за ними наблюдать.

Сжатые в тугую пружину сводки бегущих строк, спрессованный лаконизм студийных ведущих, восклицания взъерошенных уличных корреспондентов, хроническая галиматья аналитиков, петушиные заявления военных, несусветная ересь растерянных государственных деятелей — все слилось в единую шизофрению обезумевших информационных потоков. События камнепадом сыпались на несчастную голову Сильвина: телевизор рычал, стонал, извергал проклятия, молил о пощаде, вопрошал, заливался слезами и кровью, злорадствовал и припадочно визжал; и каждую секунду упоминал известное всему миру имя…

… Двадцать молодых людей, взявшись за руки, спрыгнули с крыши небоскреба… — … На улицы Рима вышли, по самым скромным подсчетам, восемьсот тысяч человек с зажженными свечами в руках… — …В ФБР считают, что взрывы, прогремевшие в понедельник утром в Нью-Йоркском метро и унесшие жизни свыше четырехсот человек, были осуществлены по прямому указанию человека, называющего себя Странником… — … Венесуэлы и Кубы и ряда других государств признали Странника Президентом мира и выразили готовность… — …В центре Берлина ожесточенная перестрелка между полицией и неустановленными лицами… -

…В Лос-Анджелесе бунтовщики разграбили сотни магазинов… — … НАТО оказалось не готово к подобному развитию событий… — … странники- это профессиональные бездельники, которые не хотят работать!.. — … приказал арестовывать всех, у кого будет обнаружен на груди символ странников… — …Самая массовая забастовка за всю историю человечества… — … Это ужасно! Они бесплатно раздают всем желающим сильнодействующие наркотики… — … Здесь настоящий Сталинград! Город в руинах. Несмотря на это, Странник пока не пойман… — …Что же будет?.. — …И что прикажете делать?.. — … Что дальше?.. — … Что, допрыгались?

Наблюдая за этой информационной вакханалией, Сильвин с возмущением подметил, что все журналисты, освещавшие события, находятся в каком-то неестественном, с трудом скрываемом состоянии эйфории. Если весь остальной мир рыдал над последствиями разверзшейся катастрофы, то у этих лексических тореро, ослепленных внезапно обретенным могуществом, в душе царил самый настоящий Эмми. Конец летаргической спячке! — торжествовали они. — Теперь мы власть номер один. Не четыре, не три, — а именно один! Наш звездный час настал, и мы его ни за что не упустим! — Да, они действительно ликовали (Сильвин видел это в их пламенеющих глазах), в этот трагический момент они ощущали себя в большей степени историей, чем сама история, которая вершилась за их спинами и о которой они трубили.

Сильвин выбрался из-за стола и поковылял к окну. Под ногами захрустело битое стекло — окна в комнате, впрочем, как и во всем доме, на днях выбило взрывной волной. Встав наискосок от оконного проема, чтобы не оказаться мишенью снайпера, он окинул взглядом город, а вернее, ту кошмарную пересеченность, которая от него осталась…

Пятый день в Сильфоне шел яростный бой. Сначала на окраинах города сосредоточили крупные милицейские отряды, доставленные из центральных городов, но они столкнулись с такой изощренной обороной и таким ожесточенным сопротивлением, что под предлогом нежелания стрелять в собственный народ отказались выполнять приказы. Им посоветовали сменить памперсы и с позором отослали восвояси.

Следом явились экипированные под киборгов специальные федеральные подразделения, которые с ходу взяли аэропорт, перекалечив застрявших здесь пассажиров-транзитников, потом зачистили мусорную свалку, а потом попытались стремительным марш-броском пробиться к площади Свободы и к Башне Странника, как этот дом называли в народе. Когда спецназ потерял четверть бойцов и превратил в решето четыре улицы, но не выполнил и десятой доли возложенных на него задач, его отвели, а на пригородных магистралях неожиданно возникли дубленые армейские части, штурмовая артиллерия и танки…

Старикашка еще до начала событий исчез, что, впрочем, никого не удивило (месяц спустя он был арестован в Таиланде), начальник милиции предусмотрительно застрелился, а хитромудрые депутаты заперлись в здании городской Думы и объявили на весь мир, что находятся у Странника в заложниках. Впрочем, все эти карманники и пустозвоны ровным счетом ничего не решали и никем не управляли: в Сильфоне давно уже была только одна власть — власть Сильвина, и до последнего времени он распоряжался в городе, как в собственном королевстве…

По настоянию Сильвина военные позволили населению покинуть Сильфон и даже устроили для беженцев образцово-показательный палаточный лагерь, куда толпами водили журналистов и общественных наблюдателей. Затем они отключили в городе связь, водопровод, газ и электричество. Хорошо еще, что Сильвин догадался установить в доме мощный электрогенератор…

Сильфон не жалели, обстреливая из всех стволов, — молотили из дальнобойных орудий, утюжили с воздуха. Батальоны опытных контрактников рвались к району, где, по их сведениям, находился Странник, и превращали в руины все, что мешало их продвижению. Постепенно баталия приобрела такие братоубийственные масштабы, а разрушений оказалось так много, что, насмотревшись по телевизору душераздирающего реалити-шоу заплаканные международные чиновники пригрозили Титанику тщательнейшим расследованием. Тот, в свою очередь, потребовал от своих расстаравшихся генералов сбавить обороты и посоветовал почаще применять высокоточное оружие, для чего разрешил использовать новейшие образцы военной техники…

Погиб Нашатырь и все его оборванное братство, с ними вся до единого старая гвардия Сильвина и еще три тысячи странников, не говоря уже о съехавшихся со всего мира добровольцах, которых никто не считал. Многие лжестранники, выходцы из криминального мира, поспешили ретироваться (заплатили вскладчину одному неприметному полковнику который обеспечил им двухчасовой коридор), но так называемые политические остались и бились отчаянно, пытаясь отстоять Мекку странников и защитить своего вождя.

Спустя пять дней фронт вплотную приблизился к кварталу, где располагалась ставка Странника. В этом квадрате была организована самая крепкая оборона, продуманная, многоступенчатая, но Сильвин знал, что в его распоряжении осталось не более двухсот мамелюков, голодных и истерзанных (половина из них — старики-инвалиды, упившиеся денатуратом), так что, в лучшем случае, как ни тужься, он сможет продержаться несколько суток, если не несколько часов…

Некогда высокий дородный Сильфон, детина в косоворотке с задиристым вихром, угодив под каток бестолковой и бесчеловечной войны, сейчас захлебывался собственной кровью, задыхался в горниле пожарищ, трещал всеми мышцами и суставами, будто под пытками святой инквизиции. Лопался асфальт под гусеницами танков, молотили по историческому центру минометы, срывая роскошные одеяния старинной архитектуры. Среди пуль и осколков сновали, поймав кураж наживы, мародеры. Искалеченный Марсом до неузнаваемости, Сильфон больше не существовал, далекие стратеги с холодной решимостью приговорили его под снос, будто и не был он колыбелью древнейшей цивилизации.

Бедный, бедный Сильфон! Какая несусветная боль стоять тарантулом и растоптанно смотреть, как гибнет возлюбленный город! А еще страшнее осознавать, что ты, именно ты, хромосом недоделанный, явился причиной его гибели!

Сильвин машинально обернулся на звук телевизора. Впервые за несколько месяцев на экране появился Титаник и не в какой-нибудь просроченной записи, а в прямом эфире, с обращением к народу. Открыто и бестрепетно глядя в объектив, сей государственный муж с пороховой энергией обличал Странника и его зловонную клику, призывал граждан довериться своему легитимно избранному президенту, соблюдать спокойствие.

Сильвин давно не видел его глаз — этих двух обдающих жаром, подвижных угольков, поэтому поспешил открыть картинку на полный формат. То, что он отведал в глубине его раскаленных зрачков, мгновенно вызвало у него сильнейший приступ давления в висках. Не веря тому, что видит, Сильвин использовал функцию увеличения отдельных объектов кадра, и вскоре получил на экране только два огромных гипнотических глаза Титаника, расположившихся по обе стороны распухшей переносицы. Через минуту он в самых мельчайших деталях знал обо всем: и о предательстве Капитана, и о сговоре руководителей крупных стран, — обо всём, что хранилось в бесчисленных папках и файлах изворотливого мозга президента…

Спустя двадцать четыре минуты СУ-37 преодолел около тысячи километров и почти пересек Долину.

Запись 19

Что ж, пора мне уже расставить все точки над всеми и. Моя дружба с Сильвином из Сильфона затянулась. Ему пора возвращаться в ту страну воздушных замков и крылатых оленей, откуда он родом. Ну а мне…

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеяньи,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой,

И прямоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца, пророка,

И вдохновения зажатый рот,

И праведность на службе у порока.

Все мерзостно, что вижу я вокруг,

Но жаль тебя покинуть, милый друг![1]

Время прощаться. Все-таки Сильвин побузил изрядно. Воинственный идальго дал этой планете такого пинка, что она еще долго будет кружиться кубарем, как вокруг собственной оси, так и вокруг светила, потирая стратосферой отбитый зад. И уж конечно, он не был праведен перед Богом, не следовал беспорочно заповедям и уставам Господним, как я намеревался. Наоборот, натворил он дел самых негодяйских и в отменном количестве. А главное, совершил типичную ошибку человекообразных: пытался достичь благоденствия при помощи смертельных инъекций зла.

Хе-хе, я его за это не виню — в нашем мире окончательно утрачено здравомыслие, а истины перевернуты вверх дном, как, к примеру, ведро. Вот сейчас сижу на этом ведре перевернутых истин, заполняю последними откровениями свой дневник, перечитываю рукоблудие прежних строк и лопаю антидепрессанты, а по стенам комнаты гуляют голодные светлячки лазерных прицелов. А еще летит по мою душу какой-то самолет…

Что дальше? Вчера я был богат будущим, но сегодня его ресурс исчерпан, я беден, и мне осталось лишь перебирать прошлое, о котором я сожалею. Сильвину пора уходить, мне — в конце концов, умирать, ну а человечеству — счастливо оставаться!

В мой кабинет настойчиво заглянули Бо-бо. Я никогда не видел своих мутантов с такими обескураженно-нахлобучен-ными мордами (обычно братья производили фантастическое и неизгладимое впечатление Везувия, едва сдерживающего лаву, и этот отточенный образ с юности их кормил, поил и приносил кое-какие дивиденды). В этот момент я чувствовал себя летящим парашютистом с лопающимися на глазах стропами, и все же попытался взять себя в руки и как можно оптимистичнее спросить: Как делищи?

Когда это требовалось, обычно говорила смышленая правая голова, причем довольно членораздельно. У левой же, не считая интеллектуальных проблем, случались нарушения речи, поэтому она предпочитала кивать, мычать и лишь изредка издавала с трудом заученные словосочетания.

Бо-бо. Надо бежать. Здесь нехорошо. Здесь скоро смерть.

К братьям приблизился Сатана, который до этого лежал на своем коврике и удивленно прислушивался к автоматным очередям и разрывам. Он с присущей его породе сдержанной радостью приветствовал двухголового друга, а тот, в свою очередь, с очевидным сожалением в четырех глазах пренебрег его вниманием, видимо, стесняясь меня. Хотя я-то знал, какие между ними трепетные отношения. Я часто наблюдал исподтишка, как во время ежедневной прогулки собака и монстр кружатся по детской площадке в вихре мальчишеской забавы. Эти минуты для Бо-бо, наверное, были сеансами ценнейшего и беспрецедентного взаимопонимания. Только с Сатаной братья могли немного перевести дух, стряхнуть с себя суррогат осточертевшей роли, побыть самими собой — почти детьми, добрыми, открытыми, способными на искренние чувства, какими на самом деле и были.

Сильвин. Я решительно занят. Вы меня отрываете от важного.

Бо-бо. Пойдем в лифт. Потом будем долго идти. Потом спасенье.

Правая голова имела в виду устроенный в одной из обычных лифтовых шахт засекреченный скоростной лифт, ведущий в подвал. Там был оборудован вход в туннель, связанный с канализационной системой, и этим путем можно было не только незаметно покинуть дом, но и беспрепятственно выбраться из города.

Сильвин. Заберите Сатану и отправляйтесь.

Бо-бо. Мы, как и ты. Мы без тебя не будем ходить. Пойдем вместе!

Сильвин. Увы, это невозможно. Так же, как невозможна скарлатина у покойника. Идите сами. Спасайтесь, пока Атлантида окончательно не ушла под воду. На этом наши пути расходятся. Я теперь вам без пользы, я нынче — прошлогодний снег. Мне теперь и сам Гарри Поттер не поможет. Найдите себе нового хозяина.

Я не мог поверить своим глазам: братья так расслюнявились, что готовы были расплакаться. И если правая голова еще сохраняла некоторое самообладание, то левую уже сопливо развезло, как подтаявшее масло.

Бо-бо. Нам не нужен другой хозяин. Мы не желаем, чтобы ты умирал. Мы будем болеть. Очень болеть!

Сильвин. Поймите, у всего есть начало и конец. Как, например, у этого карандаша. И с этим ничего не поделаешь.

Бо-бо. Мы не подчиняться!

Сильвин. Это приказ.

Бо-бо. Ладно, мы слушаться, мы идти одни. Но ты не прав!

Вот и хорошо, — я протянул братьям деньги — сумму, которую они не заработали бы и за десять жизней. Бо-бо принялись было отказываться — такое количество денег и в таких купюрах было им непонятно и не воспринималось как деньги, но я объяснил своему получившему расчет телохранителю, что он их в полной мере заслужил, а помимо этого ему следует позаботиться о Сатане, а это занятие совсем не из дешевых. Наконец, наивные Бо-бо взяли деньги и подцепили Сатану на поводок.

Бо-бо. Хозяин…

Сильвин. Что еще?

Бо-бо. Можно проститься?

Я нехотя кивнул. Бо-бо приблизился ко мне и бережно обнял четырьмя своими лапами. В это мгновение в его глазах была такая гигантская и искренняя боль, что я почувствовал себя уже усопшим. Это был дистиллят душевных страданий, наивной грусти; лавры жалкого комедианта, которые он все это время носил, и носил, надо сказать, с удивительным достоинством, без меня ему были совсем ни к чему.

Прощай и ты, Сатана! — потрепал я собаку, с трудом выбравшись из объятий чудовища. Пес всего-навсего выдал несколько обычных ужимок радости, полагая, что его ожидает обычная прогулка…

Хотя мои мозги совсем разнесло, на тот случай, если эти записки все-таки кто-то прочтет, я не хотел бы, чтобы мне вынесли окончательный диагноз. И, тем более, чтобы токсины моих мыслей попали в чью-то невинную кровь. Поэтому я попытаюсь объясниться яснее.

Всё теперь развивается само собой, и ко всему происходящему я совершенно не причастен. Моя империя Добра, как я сейчас это осознаю, рухнула задолго до сегодняшних событий, а несколько моих последних распоряжений, особенно касательно наркотиков, привели к ее окончательному распаду. Многие лидеры странников фактически перестали мне подчиняться, превратив самое прочное в мире объединение людей в этакую аморфную конфедерацию сомнительных финансовых структур, бюрократических надстроек, продажных партий, обособленных сект, жестоких криминальных союзов. Часть средств на моих счетах была ловко украдена моими бухгалтерами и в особенности гарвардскими мальчиками, а инвестиции в большинстве своем были просто разворованы подрядчиками.

А ведь мы почти победили! Я уже видел на горизонте бирюзовые шпили и золотистые купола волшебной страны, где царит поголовное счастье, где все люди — братья, где нет странников, потому что все по статусу равны, где система милосердна и у каждого есть свой очаг и гарантированный кусок хлеба. Где всепоглощающая любовь превратила каждого человека в маленького ангела. Но боже, эти джунгли человеческих нравов — с ними нет никакого спасу! Большинство почитателей моих идей, которых я наделил хоть какой-нибудь властью, превратились в троглодитов. Что толку от странника, который, возвышаясь над толпой, становится беспощадным поработителем и сам начинает плодить странников? Что толку от воинствующего милосердия, которое воздвигает себе пьедестал из останков тех, кто не разделяет его убеждений? Что толку от богатств, которые не поделены поровну между всеми нуждающимися, а перешли от одной узкой кучки нечистоплотных стяжателей к другой?..

И вот на этой трагической мысли я краем глаза зацепил телевизор и обратил внимание на прямую трансляцию СNN с улиц Москвы. Я развернул картинку на весь экран. По широкой дороге в сторону видневшегося Кремля кипящей лавой двигалась нескончаемая, возможно, стотысячная толпа, которая по большей части состояла из старых и плохо одетых людей. Бедняки и инвалиды прижимали к груди иконы, а над их головами метались на ветру сотни флагов с символикой странников. Судя по содержанию транспарантов, уличным интервью и комментариям журналистов, они шли к Кремлю, чтобы увидеть президента, чтобы сказать ему сокровенное слово, чтобы защитить, спасти своего нового бога, на которого всевозможные злодеи возвели столько напраслин. Президент наверняка не знает, что происходит на самом деле. Когда он разберется — он все поймет, он всех простит. Он реабилитирует Странника, защитит его от недругов, он пожалеет всех несчастных!

Они шли и шли, растянувшись на километры, решительной поступью, окрыленные своей невиданной многочисленностью, готовые любыми средствами отстаивать свои доминанты, и в их помолодевших глазах искрилась непоколебимая уверенность, что их не посмеют игнорировать, что нет такой силы, которая решится встать на их пути.

СNN вела репортаж сразу с нескольких точек, поэтому от камер не ускользнуло скрытное появление на прилегающих улицах тяжеловооруженных подразделений милиции. Прошла минута, другая — и одновременно в нескольких местах произошли первые стычки. Упорство демонстрантов было вознаграждено — первые когорты щитоносцев оказались снесены стремительной и клокочущей толпой, но новые отряды преторианцев все прибывали — перекрывали дорогу на Кремль, перегораживали примыкающие улицы и проулки.

Предвидя ближайшее будущее, я в ужасе закрыл лицо руками и протяжно завыл. Действительно, вскоре послышались первые выстрелы, а потом и грохот жестокого столкновения. Несколько моих сторонников попытались прорваться сквозь милицейские заслоны на грузовике, врезавшись на высокой скорости в строй стражей порядка и передавив несколько десятков человек. Это послужило защитникам власти сигналом: странников принялись без разбору расстреливать из автоматического оружия. И вот уже лилась кровь множества людей, уже падали на асфальт Тверской улицы христианские иконы и скрюченные тела, уже десятки снующих ног — поношенные башмаки и туфли или форменные ботинки на толстой подошве — втаптывали в грязь повергнутые флаги с изображением холмов и звезд.

Титаник уже все решил, обо всем столковался со своими партнерами. Теперь он не остановится ни перед чем…

Запись 20

СNN прервала прямую трансляцию, начался экстренный новостной выпуск: вторая неделя противостояния между так называемыми странниками и официальными властями… Его вела из студии красивая ведьма, как я ее воспринимал, — известная телеведущая, аристократка с безупречным произношением. Имя этой леди я много раз слышал, но запомнить так и не удосужился.

На моем рабочем столе в удивительном беспорядке валялись полтора десятка телефонных трубок: сотовых, с сим-картами нескольких операторов, спутниковых и обычных, предназначенных для общения по проводным сетям. Я схватил первую попавшуюся — связи нет, отбросил ее, сгреб в кулак другую — тоже не работает, и так до тех пор, пока не услышал в трубке увесистого спутникового телефона мелодичное мурлыкание исправных коммуникаций. Я набрал номер и после долгого ожидания, услышал в ухе слащаво-металлический женский голос: Телекомпания СNN. Чем я могу вам помочь?

Я с трудом сдержался, чтобы не отключиться, но все же, сглотнув слюну страха, хрипло заговорил.

Странник. Это Сильвин из Сильфона… Э-э, то есть Странник… Э-э… могу я прямо сейчас выйти в прямой эфир вашей досточтимой передачи?

Голос. Вы с ума сошли?! Это какой-то розыгрыш?

Странник. Я не шучу…

На переговоры с оператором, потом с каким-то недоверчивым администратором, далее еще с несколькими, все время возрастающими должностями, я угробил уйму драгоценного времени.

Должность. Как вы докажите, что вы тот самый Странник? Почему мы должны вам верить?

Странник. Увы, никак. Вам нужно просто поверить. Да, это слепой риск, но пораскиньте мозгами, какой вам предоставляется шанс: на вашем телеканале фактически готов выступить сам Странник, причем абсолютно бесплатно…

Наконец Красивая Ведьма запнулась на полуслове, чтобы выслушать того, кто ей что-то настойчиво наговаривал через спрятанный в ее ухе микрофон. Она даже прижала его пальцами, чтобы лучше слышать, а по ее лицу, несмотря на известную профессиональную выдержку, расползалась тень удивления, даже с некоторыми акцентами замешательства.

Ведьма. Прошу прощения. С нами на связи человек, утверждающий, что он Странник. Он хочет сделать заявление. Мы заранее приносим извинение, если что-то из сказанного выйдет за рамки общепринятых этических норм… Мы слушаем вас, говорите!

В студии послышалось интригующее бульканье далеких эфирных бездн, но не более того. Дикторша еще раз призвала собеседника на другом конце соединения начать, но в ответ заинтригованные донельзя зрители получили только безучастное молчание.

Наверное, это все-таки чья-то шутка, — разочарованно улыбнулась уголком строгих губ и изящными бровями телеведущая.

Странник. Как вас э-э… зовут?

Скрипучий голос с акцентом, внезапность вопроса заставили Красивую Ведьму на мгновение оцепенеть. Она сделала два судорожных вздоха, посмотрела куда-то в сторону, взглядом ища поддержки, и только после этого осмелилась ответить.

Ведьма. Меня? Саманта.

Странник. Могу ли я милостиво попросить вас, Саманта, чтобы ваши режиссеры явили нам символ странников?

Саманта отключила микрофон, прямо в присутствии зрителей коротко посоветовалась с кем-то и через секунду за ее спиной на мониторе возник рисунок, знакомый всем, кто в последние годы пользовался телеприемником.

Странник. Саманта, простите великодушно, не могли бы вы оставить нас на минуточку?

Ведьма вновь прибегла к консультациям с начальством, затем сложила лежавшие перед ней бумаги ровной стопочкой и поспешила покинуть студию, продемонстрировав всю колдовскую притягательность своей ослепительной фигуры. Некоторое время в пустом помещении только загадочно шипели телефонные пространства, по крайней мере до тех пор, пока кто-то в аппаратной телеканала не догадался вывести стилизованные холмы странников на весь экран.

Странник. Братья мои и сестры! Все, кто считает себя странником! Моя любовь к вам безгранична! Все эти годы мы были вместе. Все эти годы мы крепко держали друг друга за руки, опоясывая этой цепью братства нашу планету многократно. Мы отстаивали свои идеалы, не щадя здоровья и не помышляя о личных выгодах. Мы стремились сотворить мир счастья и жить в нем, наслаждаясь каждым вздохом…

Я вдруг подавился болезненным кашлем, а в это время в углу появилось мое фото. К чести сиэненовцев, я выглядел на нем более чем достойно. Видимо, посредством компьютерных технологий недостатки моего облика были сглажены, а присущее моему лицу выражение страдающей и добродетельной личности необъяснимыми штрихами многократно усилено.

Странник. Но не все поддержали наши устремления. Темное еще очень сильно, а люди слишком глупы. Возможно, понадобятся столетия, пока они в своем абсолютном большинстве не осознают истинные ценности, не сделают их основой бытия. Сегодня мир еще не готов принять наши идеи, он раскололся пополам. И одна половина, заблуждаясь, видит в другой лишь угрозу себе и всеми средствами пытается ее уничтожить…

Я разухабисто говорил, фонтаном извергая из горла словесную рвоту, расставляя между словами тяжелые, как гири, паузы, а дрожь в моем голосе имела, должно быть, такой скорбный оттенок, что с эдакими способностями, пропишись я где-нибудь на паперти, запросто сделал бы состояние. Я чувствовал, как в этот сакральный момент все человечество приникло к экранам телевизоров, как на всех континентах воцарилась звонкая тишина. Казалось, сама планета приостановила вращение, чтобы из-за скрипа своих ржавых шестеренок не пропустить чего-нибудь эпохально важного.

Странник. Поверьте, во спасение каждого из вас, даже самого старого, больного и никчемного, я готов пожертвовать своей жизнью! Я весь ваш, без остатка! Но вы не обязаны и ни в коем случае не должны жертвовать собой во имя меня, потому что я для вас, а не вы для меня… Сегодня мы видим кровь и смерть. Тысячи наших собратьев томятся в тюрьмах, истекают кровью на улицах и площадях. Одновременно пали десятки и сотни наших оппонентов. Но ведь нельзя построить город Счастья на могилах насильственно умерщвленных! Поймите это!..

В повисшем безмолвии только одинокий автоматчик бесновался за окном — куда-то все долбил короткими очередями. Звуки этих варварских выстрелов были зрителям отлично слышны и зловеще аккомпанировали моим словам.

Странник. Сегодня мы проиграли. Мы должны смириться, но будущее все равно за нами. Прекратите сопротивление, расходитесь по домам. Простите тех, кто вас не понял, они не ведают, что творят. Оставьте в своих сердцах только память о светлых днях, когда мы были вместе, а еще добро, милосердие и любовь… Я ухожу! Простите меня за все! Я вас люблю! Прощайте!

Тут я заплакал навзрыд, швырнул трубку в пол и телевизионщики поспешили отсоединить линию и выставить на экран фирменную заставку СNN.

Поскольку новостной выпуск оказался сорван, режиссеры телеканала не сразу сообразили, что делать, но вот на экране вновь возникла подрумяненная Саманта Фокс, важная и сдержанная, как и подобает выглядеть в любой ситуации звездному телеведущему, и вещание продолжилось. Впрочем, услышать реакцию на мое выступление мне не удалось: телевизор внезапно погас, а вместе с ним выключились все электрические приборы в комнате. Некоторое время было слышно, как останавливаются турбины принудительной вентиляции, вскоре и она в последний раз громыхнула оцинкованными кишками и испустила дух.

Что ж, я избавился от последних иллюзий: странники, наделенные властью и обретшие внезапное богатство, порождают не меньшую подлость, чем та, против которой они выступают. Власть портит людей, а абсолютная власть портит абсолютно. К тому же, в своем большинстве они необразованные, слабые духом и телом люди, которые руководствуются отнюдь не высшей моралью, а обыкновенными низменными инстинктами. В таком случае, чем они лучше тех несчастных, которым я объявил непримиримую вендетту?..

Да я и сам хорош! Я стал совершенно другим — черствым, мстительным, беспощадным. Я много говорил и много обещал — бедный народ, наверное, подхватил диабет от моих сладких посулов. Но ведь я обманул их! Чем я их облагодетельствовал? Несколькими жалкими подачками? Что я сделал по-настоящему хорошего? Залил брусчатку множества городов кровью невинных?..

Итак, провозгласив эру созидания, я оказался таким же разрушителем, как и мои оппоненты. Вместо райского блаженства, о котором я мечтал и которое я сулил своей пастве, я невольно отворил врата Ада! И оттуда хлынул всеуничтожающий огонь зла…

В эти минуты мое тело еще существовало, но душа агонизировала. Я съежился в кресле и корчился в судорогах самых противоречивых мыслей и самых тяжких переживаний. А более всего мне не давало покоя ощущение бесполезности и даже вредности собственного существования, а также скорбное предчувствие близкой смерти, которое, впрочем, под определенным углом зрения поблескивало ликующим предвкушением…

Зашумел включившийся факс, загорелась подсветка аквариума и в нем привычно забулькали пузырьки. Видимо, еще не покинувшие здание техники сумели перезапустить генератор. Вновь засветился экран, и это опять была Красивая Ведьма.

Звук включился не сразу, что-то заклинило в электронной башке широкоэкранного чудища, но по той откровенной наэлектризованности, с которой Саманта Фокс вещала, я догадался, что произошло нечто невообразимое. Наконец, я вновь услышал ее необычайно женственную и одновременно резкую речь, с огромным количеством острых углов на кончиках фраз. Экстренное сообщение! Странники, по всей видимости, прекращают сопротивление. Это подтверждают сводки всех мировых информационных агентств. Площади центральных, городов пустеют…

Я машинально переключил канал, чтобы убедиться в происшедшем из других источников, и сразу наткнулся на как всегда решительного и артистичного Боксера, выступающего в прямом эфире. За его спиной светились праведным гневом десятки лиц, закрывающих собой весь задник— военных, полицейских и почему-то пожарных. Ценой невиданных, усилий мы одержали победу. Мятежники, называющие себя странниками, разгромлены. Сам Странник, согласно достоверным сведениям, уничтожен…

Я выключил телевизор и опять приблизился к окну. Громадным крематорием курился обугленный Сильфон. Повсюду раскатисто громыхали гусеницы бронемашин, а в ближайших развалинах прятались вооруженные лилипуты, иногда перебегая от укрытия к укрытию. Все вокруг было уныло и безнадежно. Вот он, передо мной — колумбарий моих надежд!

Тут я заметил, что с неба на город сквозь гарь пожарищ спускаются тысячи огромных пауков, волосато-зеленых, с золотистыми брюшками, в высшей степени отвратительных, а само небо вдруг превратилось в гигантских размеров кривое зеркало и с чудовищным искажением отражает то, что творится внизу…

Я вернулся к письменному столу, схватил свои дневники (три тетради — черную, красную и синюю) и нежно прижал к груди.

Мои ласковые птицы, мои вдохновленные ангелы, мои знаки и пробелы, мои слова и словосочетания, мои стенания, мои голограммы… Мы погибнем вместе, потому что мы единое целое. Без вас меня не существует, впрочем, как и вас без меня…

Никогда в жизни я не испытывал столько душевной боли, как сейчас. Моя искореженная и потусторонняя душа, несмотря на многолетнюю привязанность, готова покинуть обреченное тело и переживает при этом невообразимые страдания. Конечно, ей тяжко — сколько пережито вместе, сколько ссор и примирений, сколько совместной, не лишенной духовного начала любви! А может, мое тело для нее — всего лишь тюрьма? Ведь как часто я осквернял ее сделками с совестью, сколько раз заставлял познать всю глубину человеческой низости!..

Я вспомнил мать, Германа, потом, с самой глубокой страстью, на которую был способен, Мармеладку. Далее ретроспективой явились образы многих людей, которые последние годы делили со мной жестокие жизненные уроки. Последней я вспомнил Марину — девчонку, которую когда-то подобрал на улице, а впоследствии признал своей дочерью. Она должна выжить в этой бойне. Я передал ей частицу себя, возможно, этой малости будет достаточно, чтобы продолжить мое дело…

Слез уже не было — я давно их выплакал, внутри меня все вдруг стало чисто и покойно.

Сейчас я думаю о том, что бы еще написать, как эффектнее закончить. Ведь, возможно, эту ахинею кто-нибудь и прочтет. Но не нахожу ничего наилучшего, чем повторить то, что когда-то перед смертью уже заявлял…

Ничто больше меня не держит, к тому же, смерть искушает меня как последнее приключение. Я готов провалиться в эту черную дыру небытия. Простите и не осуждайте меня за инакомыслие — этот мир не для меня. Он слишком горек для натурального странника, я поищу себе что-нибудь послаще, там, за гранью постижимого. И я тоже всех, вас прощаю и ни в чем, ни в чем не виню — этот мир сполна ваш, вы в нем — старожилы, берите его и распоряжайтесь по своему разумению.

А уходя, взберусь на самую высокую вершину и прокричу оттуда сквозь все параллели: я все равно вас люблю! Я люблю, люблю эту истерзанную планету! Я готов сто раз воскрешаться и сто раз умирать во имя ее будущего! Так будьте же счастливы, люди, и, пусть будут счастливы ваши дети и ваши внуки!

Дата

Сильвин из Сильфона

Пилот СУ-37 снизил скорость, опустился на полторы тысячи метров и тут внезапно увидел дымящийся рельеф большого города. Простирающийся на десятки километров, этот черный город показался ему фантастическим могильником — настолько он был изуродован…

— Вулкан 2, подлетаю к, квадрату 16. Приказ подтверждаете?

— Пилигрим, задача прежняя — высотный жилой дом в южном квартале…

При помощи четырех дисплеев летчик отслеживал показатели полета и всю обстановку. На одном из экранов появился отличающийся высоким качеством спутниковый видеосигнал с изображением мишени.

— Вулкан 2, цель захвачена, разрешите запуск ракет? — Разрешаю, Пилигрим!

— Вас понял…

Пилот набрал на табло управления пароль, откинул защитный колпак, поднес палец к красной кнопке и, после секундного промедления, решительно нажал…

Эпилог

Телеканал CNN, программа Larry King Life

ЛарриКинг. О трагических событиях десятилетней давности сказано и написано больше, чем о сотворении мира. Однако о самом Страннике мы знаем, по-прежнему, ничтожно мало. Непроницаемая завеса таинственности продолжает скрывать многие аспекты этой удивительной личности. Кто же этот загадочный Сильвин из Сильфона? Сегодня мы поговорим с автором книги «Заветы Странника», ведущим экспертом в области, так сказать, стран-никоведения господином Сантьяго Грин-Гримом. Здравствуйте!

Грин- Грим. Здравствуйте! На самом деле мне очень жаль, что Странника сейчас с нами нет. Я знал его лично, можно сказать, что мы были хорошими друзьями. В личных беседах он часто поверял мне свои сокровенные думы, порой мы жарко дискутировали. Кстати, некоторые мои соображения впоследствии стали частью его идеологической концепции. При всей своей патологической скромности, почти детской ранимости, вопиющей противоречивости, а зачастую полной неадекватности, это все же был человек острого ума, необычайной воли, потрясающей харизмы. Настоящий лидер мирового масштаба.

Признаюсь, он часто производил впечатление душевнобольного. Но однажды я понял: на самом деле безумец не он, а все мы. Потому что давно утратили возможность воспринимать бытие широким ретроспективным взглядом, окончательно погрязли в мировоззренческом примитивизме, разучились чувствовать, мыслить, жить. Нам, всем жителям этой многострадальной планеты, как воздух был необходим хотя бы один такой человек — с неистощимыми запасами света и любви в своем сердце, абсолютно свободный от предрассудков, правил и догм, подпитывающий свои жизненные и духовные силы непосредственно от солнца и космоса.

Знаете, в каком-то смысле он был не иначе, как посланцем Бога. Или сам явился новым Богом. Немудрено, что власти поспешили трясущимися руками распять его на кресте. Но такова, видимо, судьба богов: чтобы обрести истинную свободу духа, надо сначала в муках умереть!..

По петляющей лесной тропке ковылял безобразный старик в выцветшей сутане. Его од-ноглазость вкупе с прочей изумительной безобразностью заставили бы вздрогнуть любого встречного. Он бормотал себе под нос какую-то иноземную тарабарщину и производил впечатление человека не от мира сего. Впрочем, старик был чистенький, благопристойный, безмятежный и ничего, кроме стыдливой жалости к себе, не вызывал. В руке он нес ивовую корзиночку, доверху заполненную малосъедобными грибками, какие водились в здешних зарослях.

Шагов через двадцать старик услышал шум ссоры, повел ухом, прибавил ходу, подволакивая кривую ногу, и вскоре увидел трех разгоряченных подростков, вцепившихся в сверкающий велосипед. Один — помладше, с тонкими ручками и ножками, видимо являлся хозяином двухколесного чуда, двое других — на голову выше — пытались отнять у первого его имущество и делали это довольно грубо, сопровождая возню весьма неделикатной бранью.

— Это мой! Вы не смеете! — мужественно защищался хилый мальчик, из последних сил удерживая велосипед за рулевые дуги.

— Не дрейфь, мы просто покатаемся и отдадим! — отвечали обидчики, удивляясь неожиданному упорству слабака и все больше распаляясь.

Казалось, подростки сейчас разорвут алюминиевого щеголя на две части.

— Оставьте его в покое! — вмешался старик. — Сейчас же, кашалоты!

Старшие мальчики испуганно оглянулись, прекратили тянуть, но продолжали держать велосипед за сиденье и раму.

— Дед, свалил, пока мы добрые! — в конце концов ответил один из них, с презрительно оттопыренной нижней губой и массивным нагрудным амулетом в форме мерзкого паука, уразумев, что перед ним незнакомец, к тому же чрезвычайно смехотворный в своей уродливой немощности.

— Это что за брадикардия? Неужели в школе вас не выучили, как надо разговаривать со взрослыми?

Старик был спокоен, необычайно уверен в себе, к тому же говорил пригвождающим к земле менторским тоном, что категорически не вязалось с его шутовской внешностью и захолустным видом.

Вместо ответа владелец паука с насмешливым видом приблизился к нему и ударил ногой по корзинке. Грибы разлетелись, а их правообладатель растерянно заглянул в опустевшее лукошко и не на шутку расстроился, даже, показалось, всхлипнул. Парень на этом не успокоился и поспешил раздавить ногой несколько самых крупных шляпок.

— Если сейчас вы с миром уйдете, то никто не узнает, что десять минут назад вы делали в кустах, — невозмутимо сказал странный старик.

Мальчишки вытаращили глаза и густо покраснели.

— Мы ничего такого не делали!

— Впрочем, коллективная мастурбация — действо хотя и неприглядное, но присущее отрокам вашего возраста, — продолжал таинственный незнакомец, — а вот куда на прошлой неделе подевалась свинья почтенной мадам де Сегюр — это уже на-а-много монументальней. Еще никто не узнает, что ты, Филипп, подглядывал на днях в окна своей одноклассницы, ее зовут, кажется, Мишель, и тем паче никто не сможет обвинить тебя, Франсуа, в краже денег из кошелька собственного отца…

Малолетние разбойники переглянулись, бросили велосипед и попятились. Только оказавшись на безопасном расстоянии, один из них — с амулетом — немного осмелел:

— Мы еще с тобой встретимся, старый колдун! Пошли, Филипп, этот велосипед никуда от нас не денется!

Через секунду на тропинке остались старик и худой мальчик.

— Это… это фантастика! — изумился подросток. — Вы маг?

— Маг? — Старик скептически усмехнулся, с кряхтением поднял ближайший гриб и сдул с него земляную пыльцу. — Ты не поверишь, но когда-то я им был. Однако ныне я исключительно обыкновенный человек… Ты не поможешь мне?

Мальчик с готовностью положил отвоеванный велосипед на землю и принялся собирать разбросанные повсюду грибы.

— Тогда откуда вы все про них знаете?

— Очень просто. У одного из проказников на штанах кое-что подсохло. Поэтому я и догадался, какому занятию они предавались до встречи с тобой.

— Но их имена?

— Это еще легче. Они написаны у каждого на бейсболке.

— Точно! Как я сразу не сообразил?.. А про свинью и прочее? Ведь вы не из деревни?

— Нет, я из монастыря. Позволь, я тебе объясню. Отец Франсуа каждый второй день доставляет нам из города кое-какие съестные припасы. Он весьма словоохотлив и не устает хвастаться тем, что его сын похож на него, как две капли воды. Сегодня я имел возможность в этом убедиться. Так вот, он несколько раз жаловался на то, что из его кошелька пропадают деньги. Он же позавчера рассказывал, как неделю назад у его соседки, мадам де Сегюр, самым загадочным образом исчезла свинья. Нетрудно предположить, кто приложил руку к этим происшествиям. Что же касается Филиппа, то какой мальчик не мечтает подсмотреть за сверстницей, которая ему приходится по сердцу? В деревне две девочки одного с Филиппом возраста. Одну из них зовут Мишель. Говорят, что, несмотря на юный возраст, она уже весьма и весьма привлекательная девушка.

Мальчик лишь восхищенно присвистнул…

Часом позже Сильвин, а это, несомненно, был он, уже проделал опушкой леса несколько лье, пересек заболоченную речушку, воспользовавшись античным каменным мостом, поросшим травой, который возвели, кажется, древние римляне, и приблизился к средневековым стенам мужского монастыря Сент-Шатори. Главные ворота, у которых пыхтел комфортабельный автобус с туристами, он проигнорировал, зато обогнул стену с южной стороны и постучал железным обручем в рассохшуюся калитку. В решетчатое оконце кто-то заглянул, звякнул засов и дверь приоткрылась. Сильвина встретил пучеглазый монах с одутловатым лицом пьяницы, который определенно порадовался его возвращению. Заметив корзину, полную грибов, он изобразил на лице удушье от отравления:

— О боже, брат Клемент! Ты опять будешь их жарить и есть?

— Буду, причем с превеликим удовольствием. И был бы несказанно рад, если б кто-нибудь разделил со мною сию чудесную трапезу.

— Нет уж, спасибо! Я лучше налопаюсь мухоморов, чем отведаю хотя бы щепоть твоей дьявольской стряпни. Ты же знаешь, что ты единственный человек в округе, который пользует эти чертовы поганки.

— Мне же лучше. Все окрестные леса и поля в моем пол-ном-преполном распоряжении.

— Что ж, мы будем молиться за тебя, брат!

Сильвин, он же брат Клемент, поблагодарил монаха дружеским кивком, показав, что не обиделся, а, наоборот, по достоинству оценил шутки, и двинулся в сторону монастырских построек. В этот момент во двор высыпала ватага мальчишек в одинаковых штанишках и рубашечках — воспитанники монастырской начальной школы. Появился волейбольный мяч, двое озорников встали на руки и пошли наперегонки. Заметив брата Клемента, многие мальчики изъявили желание прикоснуться губами к его руке, другие тотчас остановились и выразили ему почтение смиренными взглядами и учтивыми поклонами.

Сильвин зашел на кухню, оставил там корзину с грибами и поднялся в свою келью. Это было узкое помещение с каменными сводами грубой кладки, тесной кроватью, прикроватной тумбочкой, табуретом и занавешенной нишей, используемой вместо платяного шкафа. Мутное оконце проецировало на стену пятно задиристого летнего света; если приблизиться к стеклам, можно было увидеть толщину наружных стен — не меньше полутора метров.

Брат Клемент устало опустился на кровать — та приветливо скрипнула — и не меньше получаса оставался неподвижным, лишь едва заметно раскачиваясь в такт своим мыслям. Неожиданно вздрогнув, он сполз на пол, отодрал под кроватью две половицы и извлек на свет запыленные тетради, перевязанные куском толстой бечевки…

С каждым годом воспоминания о прошлом посещали его все реже и реже. Новое бытие, сытое и размеренное, в окружении чудной природы и приветливых людей настолько завладело его сознанием, что временами ему казалось, будто ничего прочего с ним никогда и не происходило. Не было матери, шлюхи и алкоголички, Сильфона с его задыхающимся ритмом жизни и гильотинами на каждом шагу, замаскированными под святыни, не было бесконечных мытарств по казенным домам, ночлежкам и съемным углам, не было Германа, его сурового импресарио и всей той несусветной истории, которую он описал шаг за шагом в трех тетрадях.

Возможно, если б не эти засаленные листы, Сильвин окончательно убедил бы себя, что ничего и не было. Что он не обладал самым могущественным даром, который только может подарить судьба, что он не владел материально половиной мира и что сердца миллионов людей не принадлежали ему на правах абсолютной собственности.

Конечно, эти страницы многого не вместили, особенно того, чего не выразишь убогой схематикой человеческой речи, но любая строка, какую б не выдернул блуждающий глаз из нагромождения знаков, вдруг оживала живописным между-строчием, начинала дышать особенным, известным только Сильвину содержанием. Здесь витало столько недосказанного, столько закодированного, столько энергетики пережитых эмоций, что перечитывать эти тетради можно было бы безостановочно и каждый раз открывать все новые и новые смыслы.

Брат Клемент вскользь пролистал последнюю тетрадь и уткнулся в заключительный абзац. Он вспомнил, как, поставив последнюю роковую точку, вдруг затрясся всем телом и сильнейшая головная боль швырнула его на пол — лицом в битое стекло, а из носа ручьями хлынула кровь. Далее он потерял сознание и очнулся в сильных руках Бо-бо, которые, пригнув головы, несли его по земляному туннелю, слабо освещенному редкими лампочками. В душном полумраке попискивали крысы, пахло канализацией, с потолка на лицо падали капли влаги, обжигая свежие порезы. В арьергарде молчаливо, наверное, уже ничему не удивляясь, шлепал по воде Сатана…

На следующий день на заброшенном складе Сильвин обнаружил, что утратил свои чудодейственные способности. Странно, но при этом он не испытал даже элементарного сожаления, а вот острое чувство избавления от непосильной ноши доставило ему неописуемую сладость. Всё, баста! Больше не нужно сопереживать чужим страданиям, ежедневно быть свидетелем чудовищных преступлений, невольно накапливать в себе гигабайты человеческих тайн, а главное — не надо корчить из себя Господа Бога!

Потом была гибель Сатаны, которого загрызли волки, чуть позже естественная смерть братьев Бо-бо, которым от рождения предписывалась короткая жизнь и мучительная кончина. Далее долгие странствия, голод, лишения и бескорыстная помощь разных людей, которым и в голову не приходило, что они помогают самому разыскиваемому преступнику на планете. Совершенно случайно Сильвин оказался в этом монастыре и вот уже десять лет молился, возделывал монастырский огород и преподавал мальчикам-сиротам всемирную литературу…

Единственное, чего Сильвин так и не смог понять, так это почему военный самолет, который послали уничтожить Башню Странника и приближение которого он чувствовал, так и не выполнил боевую задачу. Он не знал, что произошло, и часто задумывался на эту тему. А дело было так…

Десять лет назад, в тот самый день, ближе к вечеру полковник авиации, командир элитной части стоя выслушивал раскаленную телефонную трубку. Черная пластмасса трубки лоснилась от влажных пальцев смятенного мужчины. Было очевидно, что на другом конце засекреченной связи — весьма высокий армейский чин, а также и весьма взбешенный, так что все нюансы происходящего разноса отражались на бывалом лице полковника: раскрасневшиеся скулы, крупинки пота на жилистой шее, вздрагивающая бровь…

Через десять минут после этого разговора перед командиром части предстал капитан лет двадцати семи в облегченной форме — летчик, только что пилотировавший СУ-37. Его сопровождали два вооруженных младших офицера роты охраны, и было непонятно, то ли капитан уже арестован, то ли еще не арестован.

— Рассказывай! — надвинулся хмурой массой вышедший из-за рабочего стола полковник.

— Я уже объяснил комиссии… — нехотя ответил летчик. — Я сделал все необходимое. Я произвел запуск. Дважды. Ракеты не отделились…

Хозяин кабинета впился холодным и ядовитым взглядом в светлое лицо капитана. Что-то всегда не нравилось ему в этом молодом офицере, еще с тех пор, как тот прибыл сюда, на базу из рядовой эскадрильи. Красавчик, примерный семьянин, отличник боевой подготовки, на сегодняшний день асс, каких в полку по пальцам пересчитать, но некоторые, едва уловимые его особенности неизменно смущали, прежде всего вот эти противоречивые глаза. Вот и сейчас, он кажется таким честным, безропотным, открытым… но что у него с глазами? В их глубинах прячется слишком много скрытого смысла, самостоятельности, двойственности…

— Техники утверждают, что все исправно. Мы, конечно, проведем дополнительную экспертизу пусковых механизмов, но у меня нет оснований не доверять нашим специалистам. Что скажешь, родной?

— Не могу знать!

Сей солдафонский ответ разочаровал полковника. Задание не выполнено, Странник бежал, завтра полетят головы всех, кто это допустил, а мальчишка имеет наглость прикидываться невинной овечкой и еще смотрит как-то непонятно — какой-то окрошкой из сарказма, страха и ненависти. Странно!

— Постой! Какой твой позывной?

— Пилигрим…

— Пилигрим… — Полковник задумался. — Пилигрим… Что это значит?

Один из сопровождавших летчика офицеров поспешил подсказать:

— Паломник, путник.

— Хм, то есть странник… — Командир части побагровел. — А ну-ка, ребята, держите его крепче!

Пилот уперся, но тренированные офицеры быстро заломили ему руки, а полковник поспешил собственной рукой расстегнуть ему куртку и приподнять футболку. И в этот самый момент присутствующие оцепенели от увиденного: на груди летчика были выгравированы синими чернилами пирамидки и звездочки — знак странников.

— Арестовать! — прошипел полковник и после короткой паузы добавил: — Это тюрьма, капитан!

Тот странно улыбнулся.

— Странник жив и это главное! — неожиданно произнес он, сверкнув заносчивым взглядом. — Теперь вам его не достать. Придет время и он вернется! Рано или поздно! И тогда вы за всё поплатитесь!

— Пусть так, родной. Но пока ты посидишь! — осклабился полковник. — На нарах, с уголовниками. Увести!

Офицеры, продолжая выкручивать капитану руки, вывели его в приемную, а командир части вернулся к столу и в ворохе бумаг отыскал приказ, поступивший с фельдъегерем накануне происшедших событий. В нем предписывалось немедленно произвести у ста процентов личного состава осмотр поверхности тела на предмет выявления каких-либо подозрительных татуировок. Этот приказ поначалу показался полковнику настолько нелепым, если не оскорбительным, что он поспешил запихнуть его подальше, с глаз долой. И вот теперь он с досады бухнул тяжелым кулаком по столу и густо выругался…

Что ж, как бы то ни было, своей нынешней жизнью Сильвин доволен. Он сыт, у него есть кров, он относительно здоров и к тому же он все время проводит в сладостном одиночестве или в обществе людей простых, непорочных, далеких от городских страстей, если не брать во внимание их безобидные слабости. К тому же, его со всех сторон окружают дети, эти озорные ангелы. Несмотря на то, что он утратил способность ковыряться в чужих мозгах, однажды познав людей, сейчас он многое в них разумеет. Он улавливает связь между внешними человеческими проявлениями — пусть даже эти признаки ничтожны — и духовным состоянием. Сильвин любит общаться с детьми, потому что чувствует наверняка, что, несмотря на маленькие шалости, которые порой кажутся чудовищными, они удивительно чисты. Каждый день он пьет их ангельские души, и этот живительный нектар, как ничто иное, смягчает его душевные и телесные страдания…

Эпилог. Окончание

После скромного ужина брат Клемент вернулся в свою келью, и тотчас к нему осторожно заглянул мальчик арабского происхождения, поманил: Пора!

Сильвин с готовностью закутался в плащ, накрыв при этом голову широким капюшоном, и последовал за мальчишкой, благо тот, хотя и торопился, все время оглядывался и нехотя притормаживал, зная, что старому хромому монаху нипочем за ним не угнаться.

Не нарушая гулкой тишины тяжелых сводов, они скользнули мимо десятка дверей, спустились по узкой каменной лестнице и оказались в неосвещенных подвальных помещениях. Тут провожатый Сильвина откинул несколько корзин, покопался в куче тряпья и вскоре в его руках оказалась древняя керосинка. Он поспешил запалить ее.

Подгоняемые собственными тенями, они двинулись дальше, и, преодолев замысловатым маршрутом шагов сто, уперлись в кирпичную стену. Мальчик осветил кладку, нажал рукой на один из кирпичей, тот поддался, и сразу же стена сдвинулась, обнаружив еще одну лестницу, деревяную, ведущую вниз. Воспользовавшись ею, они очутились в старинных катакомбах, которые, согласно преданиям, не раз выручали в смутное время монахов-основателей при многочисленных осадах. Через пятнадцать минут старик и мальчик выбрались на поверхность.

Они оказались в лесу, в окружении старых дубов с необхватными стволами; арапчонок тщательно замаскировал ветками дупло могучего дуба, из которого они только что выбрались, и, схватив Сильвина за полу широкого рукава, потащил в чащу: «Скорее, мы опаздываем!»

Вечер ускользал, превращаясь в тихую ласковую ноту. Его фиолетовый язык последний раз лизнул травы — те в истоме благодарно зашелестели и все вокруг будто растворилось в сизой густоте. На одной из прогалин мелькнули меж редких стволов молчаливые формы монастырских строений, но чаща сразу же надвинулась, оставив путников в окружении угрюмых великанов.

Впрочем, дерзкий мальчишка спешил и спешил, видимо, не раз проделывал подобное, и вскоре вытолкнул Сильвина на просторную поляну. Чья-то властная рука тут же сунула арапчонку купюру, он поцеловал эту щедрую руку и спрятался за спиной Сильвина.

Яркий свет ударил в его единственный глаз, на мгновение ослепил. Слегка поддерживаемый под локоть всë той же властной рукой, он ступил вперед, в своем жалком балахоне, убогий, согбенный, и оказался в плотном облаке жаркого света, который нагнетали факелы в руках сотен людей.

Тут были мужчины и женщины, самого разного возраста, национальности и социального положения, и с ними дети, все в одной толпе, в схожих белых одеяньях. При виде этого истлевшего заживо старика, их пламенеющие лица выражали одни и те же чувства: одухотворенность, благодать, годами намоленное смирение, готовность к любому приказу и самой смерти.

Блаженной радостью, которая щедро струилась из глаз этих людей, наверное, можно было бы наполнить море святой воды, и источником тому, очевидно, был этот удивительный человек, превращенный неумолимым временем в чудом не разлетевшийся пепел. Диковинное ночное сборище пало ниц перед ним и вопль безумного счастья вихрем поднялся над поляной, срывая с дубов переспевшие желуди.

Далее произошло и вовсе невероятное. Толпа двинулась к старцу, гусиным шагом, на коленях или ползком, сбилась в кучу и началась давка — каждый старался приблизиться первым. Брат Клемент смущенно оглянулся на того, кто все время стоял рядом с ним, но металлическая требовательность ответного взгляда вернула ему самообладание.

Одновременно перед Сильвином из ниоткуда выросли ранее никем не замеченные три крепыша, в тех же одеяниях, что и остальные. Они живо превратили неуправляемую толпу в некое подобие колонны, так что желающие поцеловать сандалию старца, прикоснуться к его одеждам или облобызать его сморщенную десницу вынуждены были делать это в строгой очередности. Мало того: перед тем, как быть допущенным к монаху, каждый бросал к его ногам деньги, и чем крупнее оказывалась сумма, тем больше времени страждущий проводил вблизи своего кумира. Подношения большинства были весьма внушительны.

«Доллары не берем, желательно евро!» — категорично советовал начальственный женский голос. Арапчонок проворно собирал пачки банкнот в школьный рюкзак.

Процедура длилась около получаса. Наконец, все были удовлетворены и заняли прежние места; кто-то крикнул: «Слово!» — и все дружно поддержали: «Слово! Слово!»

— Ну что же ты! — Марина больно ткнула острым кулачком в дряблый бок Сильвина. — Решил мне и тут все изгадить? Я день и ночь только и потакаю твоим дурацким прихотям, — шептала ему на ухо, — а ты, старый пень?!

Сильвин в испуге отшатнулся от молодой женщины. О, господи, как могла та чумазая десятилетняя девочка с дистрофичной фигуркой и безобразным ртом в пол-лица, в сердце которой тогда произрастало целое поле чудеснейших диких цветов, превратиться в эту несносную стерву, в этого ухоженного монстра, стяжающего грязным мошенничеством злато?!

— Я не хочу! Мне все это радикально надоело! — захныкал Сильвин.

— Ты что, опять не выучил?!

— Не выучил? Выучил! Но почему я должен каждый раз распинаться перед этим быдлом?

— Опять за старое?! Потому что ты все мое наследство просрал, идиот! — прошипела Марина. — Не говоря уже о том, что эти несчастные люди… они очень в тебе нуждаются!

— Единственное, в чем они нуждаются — это в хорошей порке, а некоторые в психушке и полицейских наручниках. Мне не требуется обладать особым даром, чтобы видеть их прежалкие душонки!.. И зачем здесь дети?!.

Впрочем, Сильвин препирался недолго. Он стащил с головы капюшон, дополнительно явив пастве отборные увечья и вызвав общий возглас жалости и умиления, а затем проникновенно загнусавил хорошо заученной полурелигиозной-полумистической вязью:

— Я не знаю, верю ли я в Него. Я даже не знаю, существует ли Он — доказательств не вижу. А если и существует, кто поручится за то, что всë не обман лукавый, что зло, творимое на земле, не Его рук дело? Ибо вижу под Его знаменем лишения безмерные, страдания бесконечные и всеобщее моральное разложение, болезни, кровь, смерть — всеобъемлющее и непобедимое торжество зла! Но я верю в себя! Я чувствую в себе силы! Добрые силы! Я питаю этими силами весь мир, и, возможно, от того он еще не пошел ко дну. Имя мое Странник!..

Сильвин говорил неумолимо складно, преобразуя фразы в мощный психический поток красноречия. Все, кто находились на поляне, очевидно впали в божественный экстаз: внимали его словам с величайшей болью и радостью. Некоторые глупо улыбались, другие ушли в себя, замерли в прострации, а иных бешено трясло.

После речи и заключительного ритуала всем было приказано расходиться. Брата Клемента отвели в сторону. Поляна быстро опустела, хотя два десятка паломников нарочно канителились с детьми и ношей в желании подольше лицезреть живое божество, ради которого проделали долгий путь и разорительно потратились.

Марина, подкрашивая при помощи усыпанного бриллиантами зеркальца тонкие змейки губ, сообщила Сильвину:

— На следующей неделе поедешь в Аквитанию. Тебя желает видеть принц Эдуард Третий.

— Я не хочу, — запричитал Сильвин и просительно схватил Марину за руку. — Я не могу! Меня не отпустит настоятель, у меня же уроки!

— Хватит! — Марина зло вырвала руку. — Ты уже однажды не поехал в Сингапур — я потеряла не меньше миллиона. Его заработал один из тех проходимцев, кто выдает себя за Странника! Давай теперь не будем спорить! Что же касается твоей монастырской школы, то ты сам знаешь — она финансируется мной. Кто посмеет мне перечить?! Твой настоятель — этот обжора, пьяница и развратник, которому я поставляю отборных шлюх?!

Сильвин сник:

— Хорошо. Все что угодно… Ты принесла, что я просил?

— На! — Она протянула монаху пакет с душистыми пончиками. Он схватил его в охапку, извлек первый пончик и жадно впился безобразным ртом в сладкую мякоть.

— Теперь послушай меня, папочка! — Последнее слово она произнесла не без едкого сарказма. — Принц Эдуард Третий сказочно богат. Его можно раздеть лимона на три, не меньше…

Сильвин продолжал поглощать пончики, сладкая начинка текла по подбородку, — едва ли прислушиваясь к словам не по годам циничной наставницы. Заметив это, Марина рассердилась:

— Отвернись хотя бы, идиот! Не видишь, на тебя люди смотрят!.. Итак, нам известно, что принц сочувствует идеям Странника. Этим мы и воспользуемся. Ты должен его обаять, затмить, закрутить его мозги в такой морской узел, чтобы никакая церковь не распутала. Понял меня?!

Сильвин нехотя прервал трапезу и преданно облобызал слепнущим от слезы глазом косметически безупречное лицо Марины.

— Как скажешь, моя принцесса!

Примечания

1

У.Шекспир

Content

Дмитрий Стародубцев
СИЛЬВИН ИЗ СИЛЬФОНА

Пролог

Черная тетрадь

Запись 1

Запись 2

Запись 3

Запись 4

Запись 5

Запись 6

Запись 7

Запись 8

Запись 9

Запись 10

Запись 11

Запись 12

Запись 13

Запись 14

Запись 15

Красная тетрадь

Запись 1

Запись 2

Запись 3

Запись 4

Запись 5

Запись 6

Запись 7

Запись 8

Запись 9

Запись 10

Запись 11

Запись 12

Запись 13

Запись 14

Запись 15

Запись 16

Запись 17

Синяя тетрадь

Запись 1

Запись 2

Запись 3

Запись 4

Запись 5

Запись 6

Запись 7

Запись 8

Запись 9

Запись 10

Запись 11

Запись 12

Запись 13

Запись 14

Запись 15

Запись 16

Запись 17

Запись 18

Запись 19

Запись 20

Эпилог

Эпилог. Окончание

Примечания