Дмитрий Стародубцев

СЕМЬ КОЛОДЦЕВ

Предупреждение автора

Первую распечатку этой книжки я вручил одной знакомой эстетствующей девушке с филологического факультета, скромной владелице несметного количества добродетелей, которая долго меня умоляла дать почитать что-нибудь мое неизданное. Она так меня допекла, что я решил (против своих правил) уступить. Однако, как человек веселый и глубоко порочный, я подсунул этому сущему ангелу не ля-ля-ля и не бла-бла-бла из раннего, а аж «Семь колодцев».

На следующий день она прибежала ко мне с таким видом, будто ее всю ночь насиловали в казарме Таманской дивизии. Вернув мне с брезгливым видом, словно что-то совершенно непотребное, прочитанную за ночь от корки до корки рукопись, она поспешила перечислить длинный список всех моих не только литературных, но и личных качеств. Графоман, извращенец, алкоголик, демагог — оказались самыми беззлобными достоинствами моей неунывающей героической личности.

А я-то и не догадывался!

В заключение своего драматического спича она заявила, что больше не хочет со мной знаться, и потребовала, чтобы я при ней стер из своего мобильника номер ее телефона.

Памятуя об этом случае, я решил дополнить «Семь колодцев» следующим весьма актуальным предупреждением:

Дорогой друг! Эти страницы содержат материалы, которые могут быть неадекватно восприняты, не приемлемы или даже опасны для некоторых категорий граждан.

Продолжая чтение, ты тем самым подтверждаешь свое соответствие следующим требованиям:

1. Я уже давно в теме, чтобы читать книги, ориентированные главным образом на продвинутую аудиторию.

2. Я, как дееспособный гражданин, имею неотъемлемое право обойтись без сопливых — читать то, что сам выбрал, и утверждаю, что страницы подобного рода не содержат оскорбительных или неприемлемых для меня материалов, а также не будут таковыми мной впоследствии истолкованы.

3. Я несу полную ответственность за возможные последствия этого чтения и не собираюсь переносить ее на автора (как девушка, о которой сказано выше).

4. Автор снимает с себя всякую ответственность, если данный материал станет доступным, по моему недосмотру, наивным ангелам, добродетельным личностям, а также ханжам, чистюлям, критиканам и людям впечатлительным, с несформировавшейся или неустойчивой по жизни психикой.

Если вы не согласны хотя бы с одним из вышеперечисленных пунктов, пожалуйста, закройте навсегда эту книгу и читайте мое ля-ля-ля и бла-бла-бла из раннего!

Та милая девушка дулась на меня примерно полгода. Однако вскоре она отказалась от очков, закурила, стала довольно сносно ругаться матом. Что помогло ей так измениться? Прочитанная рукопись, филологический факультет или просто жизненные обстоятельства — не знаю.

Я встретил ее в три часа ночи в модном клубе в сопровождении прирученного блондина из какого-то микроскопического европейского государства. Узнав меня, она вдруг восторженно бросилась мне на грудь.

Мы хряпнули по жгучему Б-52. Блондина тоже угостили, чтобы перестал скулить. Потом повторили.

«Знаешь что, — сказала она с хмельной развязностью, когда настало время прощаться, — я горжусь тем, что первая прочла тогда эту твою гребаную книгу!»

Дм. Ст.

1

Я загорелся желанием сразу, как только ЕЕ увидел. Странно. В ней вроде бы не было ничего примечательного: лет двадцать семь, крашеная, невыразительные черты… В общем, совсем не то. И все же ее формы, а чуть позже все ее движения и повадки и низкий голос с притягательным тембром, показались мне необыкновенно сексуальными. И этот якобы безразличный взгляд, на самом деле цепкий, опытный, ищущий. Он поначалу представился мне уж очень надменным, но одновременно чрезвычайно порочным…

«Похотливая сучка!» — ласково подумал я.

Она была создана не для высоких чувств, а для жаркой любовной схватки. Она вся излучала эту плотскую жажду. Она была сам соблазн. Ее незаурядное сексуальное обаяние было настолько вопиющим, что я даже оглянулся. Но, в отличие от меня, никто из посетителей-мужчин ничего особенного не замечал.

— Что вы хотите? — наконец спросила она требовательным голосом, когда мое присутствие вблизи ее стола слишком затянулось.

— Я много чего хочу, — шутливо начал я, — но не уверен, что вы сможете… вернее, захотите мне помочь…

Она явно не была расположена флиртовать с первым встречным. Весь офис, частью которого она была: кожаные диваны, картины по стенам, основательный дядька-начальник в стеклянном кабинете, компьютеры и импортная канцелярия, в конце концов, строгая бирка на ее груди, — настраивали исключительно на делопроизводство. Но ее глупый вопрос заранее предполагал такой же несуразный ответ, которому я по привычке придал ироничную и пошловатую форму.

Она бросила на меня почти бесчувственный взгляд и отвечала очень громко, настолько громко, что ее слова услышали все, кто в помещении находился.

— Здесь туристическое агентство, молодой человек. Путевку будете брать?

«Удивительно, почему сегодня меня все принимают за какого-то проходимца?» По магазинам я не любил ходить, одевался, как придется, поэтому не все угадывали во мне героя нашего времени, способного запросто купить не только несчастную путевку, но и все это турагентство вместе с кожаными диванами, компьютерами и прелестным персоналом.

— Буду. Собственно, я за этим и пришел.

На шум из стеклянного кабинета выглянул начальник. Дорогой костюм и шелковый галстук с пальмами. Интеллигентный. У него был очень умный вид, как у профессора-математика. Про себя я его почему-то обозвал Мозгоправом.

Она ошиблась. Это был явный непрофессионализм. Она не угадала во мне потенциального клиента, решила, что я случайно сюда забрел, ведь этот офис располагался внутри многолюдного торгового центра, и теперь заметно смутилась.

Она кивнула начальнику: все в порядке, я справлюсь, потом очень мило мне улыбнулась и поспешила указать на стульчик напротив своего стола.

— Меня зовут Вера. Я буду вас обслуживать. (Как же удачно она это сказала!) На самом деле, у нас есть замечательные путевки в Сочи, — и она, качнув тугим бюстом, вытащила из ящика стола и вывалила передо мной пачку буклетов.

— Сочи меня не интересует. — Я кашлянул и покосился на пепельницу.

Мой ответ окончательно заинтриговал ее, она разрешила курить и предложила кофе.

«Послушайте, Вера! Раз вы решили меня обслуживать… Встаньте, повернитесь ко мне задом и предъявите вашу попку. Знаете ли, я очень хочу как следует ее рассмотреть. Мне ужасно интересно, какая у вас попка. Если она плоская и угловатая, я буду страшно разочарован. Мой интерес к вам пропадет, и я, пожалуй, встану и уйду. Но если она той формы, которой я ее уже наделил в своем воображении, ведь в паре с таким потрясающем бюстом должна быть соответствующая попка, держитесь…»

— Послушайте, Вера! — обратился я, отгоняя похабщину, которая крутилась в голове. — Меня интересует что-нибудь эдакое, экзотическое. Может быть, индивидуальный тур куда-нибудь на необитаемый остров.

— Вау! — ляпнула она.

В этом нечаянно соскользнувшем с ее губ возгласе было и удивление, и восхищение, и все-таки недоверие.

— Ведь у вас же написано в рекламе: любые путешествия, насколько хватит вашего воображения?

И я предъявил качественный цветной буклетик, который сегодня утром вытащил из своего почтового ящика. В буклете был вложен купон на пятипроцентную скидку.

Вера сосредоточилась: не разыгрываю ли я.

— Индивидуальные туры очень дорогие…

— Не сомневаюсь…

Она впервые постаралась меня рассмотреть. Я, как мартовский кот, размяк под воздействием магии ее распутных глаз. Блаженствовал в лучах ее неподдельного любопытства.

От ее пристального взгляда наверняка не ускользнули и несколько существенных деталей: краешек тяжелых золотых часов из-под манжеты рубашки, да и сама белоснежная рубашка с темным итальянским галстуком в проеме только что распахнутой куртки.

— Одну секундочку! — Голос ее теперь был совершенно другим: заискивающим, почти томным.

Она кокетливо поднялась и направилась к стеклянному кабинету. Я жадно впился глазами в ее заднюю часть. Как я и предполагал, ее ягодицы были великолепны: тугие, правильной выпуклой формы. Оттопыренная попка полностью соответствовала фигуре, глазам, всей той притягательной сексуальной ауре, которая ее обвивала.

Я облизал губы.

Она вернулась через несколько минут. Видимо, получила от Мозгоправа подробные инструкции.

— Я уточнила: мы располагаем всем необходимым, чтобы вам помочь. Но для того чтобы выбрать наилучший вариант, я хотела бы задать несколько вопросов. Если, конечно, вы не возражаете…

Я не возражал. С чего мне возражать? Я давно мечтал о необитаемом острове. С детства. И вот сейчас, благодаря неожиданно пробудившимся во мне предпринимательским талантам, я был в силах осуществить свою заветную мечту.

— Вы действительно хотите на необитаемый остров или ограничитесь просто островом? Знаете, у нас договор с великолепным пятизвездочным отелем на острове Крит. Если есть желание, вы можете арендовать самый дорогой номер, с индивидуальным бассейном…

— На Крите я уже был. Два раза… — Я скривил губы. — Мне хочется именно на необитаемый остров. Чтобы там никого не было…

— Хорошо, — она постучала пальцами по столу. Вернее, не пальцами, а длинными ногтями, покрытыми темно-вишневым лаком. Клац-клац. — Вы поедете… один?

— Ну что вы… Я и две дамы. Нет, три: Маринку я тоже возьму…

Она поверила.

— Шучу, не пугайтесь!

— Чего мне пугаться? На самом деле, мы обеспечим любую вашу прихоть.

Я вздрогнул. «Любую прихоть! Здорово!» В ее устах подобные словечки воспринимались особенно пикантно.

Я посмотрел ей в лицо, оценил лоб, нос, губы. Оттолкнувшись от подбородка, мой взгляд съехал, как на санках с горы, — на грудь, подпрыгнул на этом олимпийском трамплине и опустился на голые коленки, нарочито выставленные напоказ. Показывать было что.

— Любую прихоть?

В моем вопросе, вернее, интонации был намек. Такой крохотный, крохотный. Но конкретный.

— Да, любую, — запнувшись, подтвердила она.

— А если я хочу поехать с вами?

Теперь это был не только официальный разговор. Я с бесцеремонностью афганского контрабандиста перешагнул хрупкую границу, отделявшую деловую сферу от личной. Дело за пограничниками.

«…Что скажет товарищ Жжуков?»

Я бы не стал утверждать, что мои слова явились для нее уж слишком большой неожиданностью. Я не первый такой и не последний. И все же Вера явно запуталась в своих привычных заготовках, долго подбирала нужные слова.

— Я еду в другую сторону!

Фу, как грубо. Невоспитанная девочка! Так можно и клиента потерять. Пограничники поймали нарушителя, заломили руки и дали прикладом автомата по башке.

«…Я думаю, товарищ Сталин, что враг получит достойный отпор!»

— Я могу вам чем-то помочь?

К столу подошел благожелательный Мозгоправ.

— Вера, прими, пожалуйста, уважаемых клиентов. — Он указал на вошедшую уже немолодую пару.

Она с готовностью устремилась навстречу новым посетителям. Я с сожалением проводил взглядом подвижные половинки попы. Очень сексуальная штучка!

Мозгоправ занял Верино место и инициировал долгий и нудный диалог. Этот мужчина был пластичным, находчивым, дружественным, невероятно покладистым. Он готов был всю свою жизнь посвятить организации моего отдыха. А взамен ему не требовалось почти ничего: он только тогда получает удовлетворение от своей работы, когда его клиенты довольны. В подтверждение он предъявил несколько благодарственных факсов.

Грамотная логичная речь, доказательные доводы. Действительно, мозгоправ. Однако я всегда очень тонко чувствовал людей, и сейчас уловил в его словах и поведении какую-то заученную неискренность. Скорее всего, это игра. Игра убедительная, по Станиславскому, но все же игра. Впрочем, любой бизнес и есть игра. Чем достоверней играешь свою роль, тем больше зарабатываешь…

Мозгоправ всецело меня поддержал. Он и сам давно мечтает о необитаемом острове. Вот это настоящее путешествие!

Вскоре мы обо всем договорились.

2

Они ушли ранним утром. Было часов пять, наверное…

Вот уже две недели Вовочка, его нынешняя подруга Лена — по паспорту еще молодая женщина, когда-то имевшая все: и дом, и мужа, и детей, и работу, а теперь бездомная алкоголичка со спитым и старым лицом, и двое их знакомых: Петя и Жанна — точно такая же бедовая парочка, — жили на даче у Деда. Дом был запущенный, но достаточно большой. Все они, включая хозяина дачи, были последними пропойцами и помышляли только об одном: сначала, как бы выпить, потом, как бы похмелиться. Потом опять, как бы выпить… И так до бесконечности. День за днем.

Деньги давно кончились, но голь на выдумки хитра. «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих!» — как любил говорить в минуты вдохновленного просветления Вовочка, пересыпая фразы густым, но не очень выразительным матом, свойственным людям, не обремененным высоким интеллектом. С утра до вечера новоиспеченные «дачники» слонялась по поселку и близлежащим деревням в поисках живительной влаги.

Дед по своей немощности никогда не сопровождал гоп-компанию, лежал на продавленном топчане, укрывшись стеганым одеялом, тяжело кряхтел и терпеливо дожидался возвращения «жильцов».

Ближе к ночи компания появлялась. Всегда вдугаря и всегда с несколькими бутылками водки или трехлитровой банкой белесой, будто смешанной с молоком, самогонки.

Деду достаточно было двух стопок, чтобы брякнуться с копыт, и происходило это всегда одинаково: он внезапно терял сознание. Причем, даже если в этот момент он писал в ведро, которое заменяло ему ночной горшок, он все равно, словно подстреленный, валился замертво на пол и при этом, в большинстве случаев, ведро с грохотом опрокидывалось… Однако проспиртованные насквозь, словно в кунсткамере, гости из города могли продержаться намного дольше немощного старика и, несмотря на происшествие, гуляли обычно еще часа три-четыре. Просто брали Деда за руки, за ноги и враскачку, заливаясь гоготом, швыряли его на топчан.

Праздник жизни продолжался. Пили, слушали сквозь дребезжащие колонки раскуроченного магнитофона Пугачеву и Машу Распутину, играли в карты, громко ругались. Иногда дрались, оставляя друг другу на утро синяки и отшибленные бока, и тут же мирились. Допивались до такого состояния, что все вместе попадали в какой-то диковинный мир измененного сознания, где возникающие иллюзии становились намного ярче и достовернее, чем сама матушка-реальность.

Нередко дело доходило до секса. Поднимались на мансарду, расстилали на полу одеяло и пытались трахаться. Долгие возлияния, конечно, самым печальным образом сказывались на мужских способностях, но благодаря неутомимым на выдумку женщинам иногда что-то получалось. Особенно тогда, когда пользовали извращенные формы совокупления или менялись парами…

В этот день из колоды приключений творец раздал честной компании исключительно козыри. Как только мрачный Вовочка и его обезвоженные собутыльники вышли за калитку дачи, им навстречу попался низкорослый подвыпивший мужичок, бредущий со стороны железнодорожной станции и разговаривающий сам с собой. Было странно в шесть утра в этом захолустье встретить такого удивительного типчика. Мужичок носил перебитый нос и большие наполненные каким-то мистическим страданием глаза. У него в сумке что-то заманчиво позвякивало.

Опытный аферист Вовочка сразу раскрутил этого заморыша на знакомство, тем более что тот и сам жаждал с кем-нибудь пообщаться. Вскоре выяснилось, что у него с собой три бутылки цивильной водки. Вовочка вцепился в него мертвой хваткой: весь заулыбался, стал называть «дружбаном» и «братишкой», застрочил автоматной очередью свежих анекдотов. А уж слушал своего собеседника так внимательно, как не слушал бы нотариуса, который зачитывает ему завещание умершего в Канаде дяди-миллиардера.

Новые знакомые мужичка вели себя весьма дружелюбно и были необычайно веселы, несмотря на весь свой помятый вид и тяжелейший колотун, который их сотрясал. Это не могло не прельстить. Мужичок решил их немного похмелить. Вскоре первая бутылка водки была взахлеб опустошена и с хрустом и чавканьем заедена водянистым соленым огурцом, величиной с кабачок. За первой бутылкой последовала вторая, а затем и третья. Пили водку, как воду: жадно, крупными глотками, будто много дней скитались по пустыне без капли влаги и вдруг встретили среди барханов колодец.

Мужичок с перебитым носом поплыл и разговорился, словно на допросе в НКВД. Тут выяснилось, что у него еще остались бабульки, в смысле деньги, и вся компания вприпрыжку направилась в продмаг.

День задавался серый, грязный, пустопорожний.

У магазина встретили знакомых: такую же синюшную шайку, из местных. Кто-то из них продал чуркам из палатки женские сапоги, и на руках было рублей триста. И пошло, закрутилось…

Уже к восьми утра Вовочка, Лена, Петя и Жанна стояли на полусогнутых и, чтобы немного передохнуть, завалились в гости к тому самому невзрачному мужичку, с которым с утра познакомились. Тот был горожанином, но «ра-зосрался», как он выразился, с женой и с горя решил нажраться, а заодно посетить свой деревенский дом, в котором родился и прожил первую часть жизни. В доме была полуглухая бабка, которая с кудахтаньем выставила на стол подсохшие пироги и пузырь поддельного крепленого вина.

В полдень проснулись. Надавила суровая действительность. Что, блин, делать?! Вновь отправились на охоту. Все, как вурдалаки: с выпученными огненными глазами. Мужичок с перебитым носом был уже «пустой», и его хотели «кинуть», но он, чувствуя, что сам не найдет опо-хмела и в одиночестве умрет от тоски, жалостливо увязался. Из доброты непомерной временно приняли мужичка в свое сплоченное братство. (Может быть, помогли его «страдающие» глаза?)

Все тряслись, Вовочка еле шел, тяжело дышал, часто останавливался. Наклонялся, едва не теряя сознание от прилива крови к голове, снимал перевязанные веревками бесформенные ботинки, двумя размерами меньше своей ноги, и разминал набухшие пальцы с желтыми скрюченными ногтями. Лена визгливо материлась, подгоняла его сильными пинками, за что однажды заработала крепкую мужскую затрещину.

Часа два ничего не происходило. Все были в отчаянии. Выпить хотелось до одури. Казалось, нет сил больше держаться. Каждый готов был отдать все, что угодно, за полбутылки любой бормоты. Хоть тело продать на органы врачам-убийцам, хоть душу заложить дьяволу.

Но козыри, выпавшие сегодня на долю собутыльников, еще не были до конца скинуты. В соседнем дачном поселке попались хохлы-строители. Одолжить «до завтра» они наотрез отказались. Пришлось прибегнуть к последнему аргументу. Вовочка переложил нож из потайного кармана в рукав и отправился на переговоры:

— Если я не вернусь — считайте меня коммунистом!

Хлопцев было двое, вот уже три месяца они безвылазно работали на одном из садовых участков. Справиться с «одиночеством» им помогал журнальный разворот с обнаженной полногрудой блондинкой, которой украсили внутреннюю стенку двери уличного сортира, а по выходным дешевая местная шлюха Лера. Однако глянцевая блондинка давно приелась, а деревенская красавица вот уже две недели не показывалась. Кто-то сказал, что Леру покалечили заезжие бандиты — те самые, которые под видом ментов шарили по всей округе на тонированной «девятке» и обирали строителей из ближнего зарубежья. Сейчас она в районной больнице и неизвестно, когда появится, и появится ли вообще.

Вовочка отсутствовал почти час. Его ждали с чувством обреченности. Вернулся он радостный, со свежим запахом десертного вина изо рта.

— Я договорился! — сообщил он не без гордости. — Лена, иди отсоси у обоих за сто рублей.

Сто рублей — около трех бутылок местной водки. Полная реабилитация. Праздник с фейерверком!

— Ты что, бля, офонарел?! — оторопела Лена. — Свою бабу продавать?! Пошел к черту, козел! Если хочешь, иди, подставь им свою грязную жопень, пидор гнойный!

Мужичок с перебитым носом расстроился, но остальные, зная Лену не первый день, уловили в ее гротескном поведении фальшь.

— Че ты дергаешься, манда? Матюгальник свой поганый разеваешь! А по зубам?! Ты же знаешь, что я за тебя любого загрызу! — взревел Вовочка, и на его глазах навернулись слезы.

Перепалка продолжалась недолго. Все боялись, что хохлы успеют передумать и похмедрон не свершится.

— Делов-то, взять в рот! — встряла Жанна. — Пять минут работаешь — всю ночь тащишься. Тем более, мальчики молоденькие… Давайте я пойду.

Мужчины пришли в восторг, однако Лена почувствовала, что переиграла и инициатива выскальзывает:

— За тебя они и десяти рублей не заплатят, соска потная… Ладно, я сама…

И она с таким героическим видом двинулась вперед, будто перед ней вражеская амбразура, которую нужно закрыть собственной грудью.

— Сама ты вафлерша обоссанная! — огрызнулась ей вслед Жанна.

Лены не было минут двадцать. Пришла надменная, с блеском в глазах. Подвиг совершен! Отдала Вовочке сто двадцать рублей — больше, чем договорились.

— А за что двадцать? — подозрительно спросил он.

— За то, что глотала…

Вечером хохлы отыскали их у продмага. Завидев недавних «клиентов», Вовочка почувствовал недоброе и опять полез в карман за ножом.

— Мы все уже пропили, денег нет! — выпалил он приближающимся парням.

— Да нет. Мы еще хотим…

Пошли в лесок. Парни немного выпили и повели Лену в кусты. Ставки росли. На этот раз нужно было отрабатывать триста рублей. Лена с прежней решимостью и завидным самообладанием принесла себя в жертву горячим украинским жеребцам. Безразлично, будто ничего не чувствуя, принимала их одного за другим, остальные стояли в пяти шагах и сначала с любопытством прислушивались к возне и вздохам, однако вскоре принялись за водку и теперь уже громко о чем-то спорили, перебивая друг друга.

Лену сменила Жанна (еще двести рублей). Часов в одиннадцать вечера сильно пьяные хохлы чего-то не поделили, схватились друг с другом в жарком кулачном бою и после, помирившись, опухшие, в изодранной одежде похромали восвояси.

Мужичку с перебитым носом тоже захотелось женской ласки — бесплатно. Он давно уже делал Лене недвусмысленные намеки, притирался к ее попе, под шумок хватал за мясистую грудь. Он напомнил присутствующим, что с утра поил всех за свой счет и потратил на угощение все, что имел. Теперь он совершенно официально требовал компенсации. Лена к тому времени едва ворочала языком, онемевшим после тяжелых трудов и заплетающимся из-за выпитого, и все-таки нашла в себе силы подначить своего кавалера:

— Вова, он что, за проститутку меня держит, козлина мелкий?

Вовочка страшно разозлился и крепко поколотил негодяя. Разбил ему лицо, выбил зуб. Крови было много — наверно, Вовочка повредил мужичку его слабый нос.

С незадачливого компаньона стащили почти новые джинсы, бросили несчастного в кусты и отправились «на базу». По дороге купили водки. Несколько бутылок распили в компании расхристанных местных ментов с автоматами. Вовочка окончательно затуманился, и последние метры до дачи Деда его пришлось волочить. Звонкое эхо канонадой разносило по погрузившемуся в сон дачному поселку изощренный московский мат.

3

Они ушли ранним утром. Было часов пять, наверное…

Вовочка очнулся от сильного стука в груди. Испуганно открыл глаза и прислушался к себе. Сердце долбило, словно молотом по наковальне. Вместе с этим стуком по всей груди разливалась ноющая боль.

Он с трудом приподнялся и огляделся: лежит одетый на дедовском продавленном топчане. Ни Лены, ни Пети с Жанной. Да и Деда нет. Только посреди комнаты в луже мочи опрокинутое ведро.

Вовочка прислушался — тихо. Во всем доме пусто.

«Ушли! Без меня, — с тоской подумал он. — Наверное, отправились продавать джинсы… Но где Дед? Он же с нами никогда не ходил? А наверное, его заставили! Только он знает, кому можно предложить шмотки… Но почему же меня не взяли?!»

Вовочка не знал, что его пытались разбудить. Зажимали нос, поливали водой. Наконец, по сигналу Лены, оставили его в покое, быстро собрались, не забыв пихнуть в рюкзак вчерашний трофей — джинсы побитого мужичка, и ушли. А Дед сам навязался. Уж больно не терпелось ему похмелиться. Ведь он вчера набрался так, как никогда раньше.

Головная боль, помойка во рту, тупая резь в боку. И загнанное, из последних сил трепыхающееся сердце.

Весь этот смрадный дух мочи, старых вещей и протухшей пищи, который забивает ноздри.

Вовочке стало невыносимо пусто.

Он попробовал подняться, долго разминал онемевшие ступни. Еле встал, доплелся до двери, но подумал, что не знает, куда ОНИ направились и поэтому их не найти. Да и ноги совсем не ходят.

Опираясь о стену, поплелся назад. По пути глотнул из заварного чайника заварки. Почувствовал на языке отвратительную кислоту, тут же стошнило, прямо на пол. Вспомнил, что вчера всю ночь сам же бросал в заварник бычки. Этого крепчайшего чифиря, настоянного на вонючих окурках «Примы», и довелось отведать.

Вовочка вернулся на топчан. Целый час лежал без движения, только прислушивался к собственным ощущениям. Тупая боль постепенно захватила всю левую часть груди. То вроде как проходила, то возвращалась и усиливалась.

«Господи! Спаси, помоги, святая Богородица! Все отдам за стакан водки!»

Вовочка знал, как укротить сердце. Он знал, что всего лишь двести граммов излечат его от всех недугов, вернут былую силу и настроение. Он будет бодр, полон свежих идей!

Но, Боже! Как трудна ноша тяжкого похмелья!

Если бы здесь еще кто-нибудь был… Например, Дед. Вдвоем всяко легче мучиться.

Чувство страха усиливалось. Угнетала боль, одиночество, безысходность.

Вовочка свернулся калачиком, словно беззащитный ребенок, и заплакал навзрыд. Никогда еще не было так плохо и телу и душе.

Сердце не отпускало. А потом добавился странный жар в центре груди. И липкий ком в горле.

Впервые за прошедшие развеселые дни вспомнил он о Сашке, Александре Владимировиче. Своем, наверное, единственном настоящем друге. Сашка был новым русским, с которым связывала старая добрая школьная дружба. А еще много всяких удивительных историй.

«Сашка бы помог!» — мелькнуло в голове.

Боль обострилась. Будто сердце сдавили раскаленными щипцами. Вовочка задергался, попытался подняться. Почувствовал, что не в силах даже пошевелиться, и стал звать на помощь. Орал изо всех сил.

Что-то хрустнуло в левой половине груди. Боль сразу ушла, и одновременно теплая волна разлилась внутри. Это было странное ощущение. Почти философское. Невероятное облегчение — испытания закончились, и при этом ясное понимание того, что и жизнь закончилась. Потому что произошло непоправимое. Сердце лопнуло, и горячая кровь разлилась по всему телу.

Внутри все затрепетало, он стал задыхаться. Опять вспыхнула боль. Грозная, всеобъемлющая. Будто тело пронзили тысячи игл.

Сильно затряслись руки.

Пропал голос.

Ужас не отпускал.

Вовочка подумал об умершей недавно матери и об отце. Потом опять вспомнил Сашку, вспомнил его слова, которые тот неоднократно повторял: «Когда ты отбросишь коньки, поскольку жить тебе осталось недолго, наш ты ликеро-водочный, я закачу потрясные похороны. Целый грузовик водки подгоню. И всех твоих дру-зей-алканавтов приглашу. И будут все пить, сколько душе угодно. Но только тебя там, увы, не будет!..» И Вовочка действительно подумал: «Как жаль, что меня там не будет!»

4

Дело в том… дело в том, что я графоман, как справедливо заметила однажды одна молодая девушка. Я не могу не писать. Зуд в одном месте такой, что хоть волком вой.

Эта книга ни о чем и одновременно обо всем. О моей жизни, о людях, которые встретились на моем пути. Это экспромт, без плана и набросков. Просто пишу, о чем хочется писать, и тем манером, как Бог на душу положит.

Название «Семь колодцев»? Об этом позже…

Много грязи зачерпнуто с самого дна?

Хочешь, читай, а не хочешь — отвали. (Не в обиду!)

Много мата? Опять же смотри предыдущий совет. Это, знаешь, как в военном уставе:

1. Командир всегда прав.

2. Если командир не прав, смотри пункт 1.

Так вот: автор всегда прав, чтобы он ни написал, пусть он даже графоман. И зарубите себе это на носу!

А вообще, что такое графоман? Любая мысль — отражение духовной составляющей человека — и эта мысль, сколь бы банальна она ни была и как бы невежественно ни была сформулирована, хотя бы кому-то непременно покажется свежей, интересной.

Ты, конечно, скажешь, что не графоман, то бишь писатель, это человек, который владеет словом, то есть обучен ясно выражаться, потом еще мастерски заправляет сюжетом, в общем, знает определенные принципы, внутренние механизмы, без которых невозможно компетентно выполнить задачу.

И я с тобой, конечно, где-то соглашусь… Но… Но ведь в наш век всеобщей грамотности таковыми являются практически все. И потом человеку, как высшему биологическому существу, то есть существу относительно совершенному, свойственно быстро самообучаться. А ведь за свою жизнь мы прочитываем сотни книг. Неужели, пролистав даже всего десяток современных детективов, типа «Неистовое безумие», «Кровь и расплата», «Смертельное убийство», мы с вами не поймем, по каким законам они существуют, каким довольно простым набором-конструктором пользуются их авторы, в принципе нахально нас дурача. Я уверен, к примеру, что ты, лично ты, если чуть-чуть поднапряжешься — напишешь более-менее сносную книжку, ну а что не получится — жена-муж подскажет, друг подсо-ветует, редакторы подрихтуют, издатели подлакируют. И получится на выходе вполне съедобный продукт.

Так что к какому я веду тебя выводу? Дело совсем не в словосочетаниях и не в сюжетных конструкциях. На прилавках сейчас тысячи и тысячи авторов. Во всем мире — миллионы. Шаблоны душат, издательства дурят, зевота решительно грозит стать самой заразной человеческой болезнью. Книги похожи одна на другую, как пирожки у бабы Маши. Впрочем, не будем бабу Машу обижать…

Это я иду, значит, как-то по Афинам. Как раз у них там время свободной торговли на центральных улицах. Ну там маечки всякие, другие шмотки, жратва кустарная, аппаратура китайская. И кругом какие-то негры, азиаты, арабы, турки. Я и говорю своему другу Димке Газину: «Ну, блин, три дня мы с тобой уже в Греции, а ни одного чистокровного грека так и не видели. Кто мне покажет хоть одного настоящего грека, — кричу, — сто долларов дам!» Он мне и говорит: «Вон впереди бабка идет в национальном греческом костюме — она наверняка стопроцентная гречанка. Приготовь мои сто баксов! Только без лажи!» Мы догоняем, значит, эту бабку, собираемся обогнать, чтобы хорошенько рассмотреть, и вдруг она оборачивается и кричит нам в лицо во все горло: «А вот пирожки с мясом и с капустой!» И акцент такой рязанский…

Ну так вот… Мы с тобой приходим к выводу, что мастеров пера так много, что это уже совсем не мастера, а просто такие же люди, как и мы. И никакими особыми знаниями они не обладают. Так? А? Так что же у нас остается?!

МЫСЛЬ! Здесь-то мы и возвращаемся к началу логической цепочки, как бы замыкая ее в бесконечный круг. Важна только мысль — в любом виде, вся ее творческая безграничность, бесцеремонность, откровенность, лживость, пафосность, пусть даже хаос этой мысли, а все остальное — полное фу-фу. Поскольку же каждый человек — существо мыслящее — за редким исключением, конечно, — например, вряд ли можно считать таковым Юра-сика из соседнего подъезда, — то графоманов просто не существует в природе — это выдумки издателей, которыми движет одна только нажива — им нужен повод, с помощью которого они отделываются от талантов, чьи работы, возможно, даже гениальны, но не приносят прибыли.

Окончательно подытоживая свои рассуждения, скажу, что графоманом, скорее всего, надо считать человека, который не может не писать, — все прочие тонкости не важны. Возможно, даже это психическая болезнь, которая когда-нибудь будет всерьез изучаться медиками. Так вот именно с этой точки зрения я — графоман.

* * *

Долгое время я шел к некой цели. Я посвятил ей, по сути, всю жизнь. Эта была большая и сложная работа. Кропотливая и часто кажущаяся бесполезной. Наконец я добился результата. И теперь, утвердившись на личном пьедестале всецело исполненного перед самим собой долга, «с чувством глубокого удовлетворения», потому что жизнь моя теперь приобрела некий законченный смысл, с чувством беззаботности, потому что более не вижу перед собой других важных целей, и с гнетущей тоской в груди, потому что собственно все уже, ёпрст, невозвратно позади, я могу полностью отдаться лености, порочной мысли и темпераментности свободного пера, не знающего правил и меры.

Это ли не кайф?!

Истории, которые ты прочтешь в этой книге, перемешаны во времени так, что сложно не запутаться, да еще и связаны с большим количеством разных людей. Но зато объединяет эти сюжеты моя жизнь, моя душа, мои чувства и главное — моя МЫСЛЬ, и в этом я вижу основополагающий смысл написанного.

И еще. Несмотря на то что эти страницы — чистейшая и даже документальная правда, все совпадения имен героев повествования с реальными людьми за редким исключением случайны. Честное слово, никого не хотел обидеть! Я вас всех люблю! Даже мужчин. Аминь!

Короче, если будут вопросы — звоните мне на сотку — я всегда на связи! Или заходите в «Сити-Гриль» на Маяковской — я там два раза в неделю кушаю карпаччо из лосося с укропно-горчичным соусом.

* * *

Стоял я как-то у магазина обоев и раздраженно ждал свою подругу. Не люблю я магазинов! Она — эта совсем юная, блондинистая, очень ухоженная шлюшечка, за которой я имел глупость поприударить, решила в очередной раз обновить гостиную своей съемной квартиры и никак не могла выбрать нужную фактуру и расцветку обоев. Я со скукой наблюдал сквозь витринное стекло магазина, как она, прячась за распахивающиеся рамы с образцами, флиртовала с симпатичными мальчиками-консультантами — с одним, с другим, — возможно, договаривалась с ними не только о покупке обоев… потом расплачивалась у кассы моей кредитной карточкой VISA-gold, вновь возвращалась к мальчикам и опять вела бесконечные «консультации»…

«Шустрая попалась», — подумал я с равнодушным отвращением.

Узбеки у метро нагло жарили свою абракадабру, бестолковая мясная вонь обволокла все вокруг, сбивая с пути истинного множество прохожих.

Солнце зависло над самой головой и плавилось. Асфальт проминался.

Хорошенькие женщины смотрели на меня с неподдельным интересом, но я никогда не умел и до сих пор не умею знакомиться на улице. Мне оставалось лишь ненасытно ловить их таинственные взгляды, глаза в глаза, передавая свои беснующиеся флюиды, и потом с легким сожалением, к которому давно привык, провожать их милые фигурки в бесконечное прощай.

Интересно, почему женщина никогда не подходит первой? Вот было бы здорово! Стоишь себе, балдеешь, а к тебе одна за другой подваливают всевозможные «варианты»… Ах, какие бы открылись возможности! Разве стал бы я тогда терпеть со своим горячим глубоким взглядом, мягкими чувственными губами, настежь распахнутым широким сердцем, щедрым кошельком и замечательным кое-чем еще (по мнению посвященных) эту циничную стервочку, которая считает из-за каких-нибудь…цати лет разницы, что я всего-навсего спонсор — грязный навозный жук, взобравшийся на тонкий прелестный едва тронутый цветок. Я, видите ли, должен быть бесконечно благодарен за одно то, что мне позволили оплатить огромный счет в бутике, сопроводить в модный клуб, представить друзьям. Я уже не говорю о сексе! Кто кому, черт возьми, должен быть благодарен?!

А я любить хочу! И хочу быть любимым!!!

Да ну вас всех со всеми вашими говорящими взглядами, прическами, голыми пупочками, стрингами под белыми, почти прозрачными штанишками, упругими попочками, проступающими сквозь одежду сосочками грудей…

Я отошел от витрины магазина обоев и вновь закурил, скорее по привычке — на жаре курить совсем не хотелось.

Вдруг я обратил внимание на рыжую девочку лет двенадцати в коротком топике и набедренной юбке. Нет, не подумайте ничего плохого — я детьми в этом смысле не интересуюсь, но девочка была уж очень выразительна и противоречиво непосредственна.

Во-первых, в ее руке был красный воздушный шарик.

Ну и что? — скажешь ты. Мало ли в городе девочек с красным шариком в руках, тем более летом?

Согласен. Но я не видел ниточки, за которую она его держала! Шарик будто сам парил рядом с ней, словно был домашним летающим песиком!

Во-вторых, она была невероятна худа, как палка, и очень-очень длиннонога.

В-третьих, у нее на голове пылал целый пожар жгуче-рыжих волос, отчаянно рыжих, а о ее глазах, обрамленных щедрой горстью веснушек, я подумал так: две звездочки, а почему так подумал — ума не приложу.

При всей своей неказистости, угловатости, дистро-фичной тонкости ручек и ножек она была заметно крепка, настолько крепка, что мне показалось, что ее не сможет обидеть даже взрослый.

Конечно, она была такая удивительная, смешная в своей подростковой переходности, и все же этого мало… Отчего она вызвала во мне такое острое любопытство?

Рыжая девчонка тем временем в своей детской наивной задумчивости, чуть кривляясь, гримасничая, нарочито мешая прохожим, приблизилась к автобусной остановке и было села в подошедший «Икарус», но в последний момент передумала и осталась стоять у дороги. Воздушный шарик был рядом.

Окончательно заинтригованный, я выбрал место в тени, с которого удобнее всего наблюдать.

Забавная такая!

Внезапно рыжая девчонка резко повернулась и быстрым шагом направилась прямо ко мне. Я сделал вид, что впервые ее вижу.

— Ты что, педофил? — нарочито громко спросила она. — Думаешь, я не вижу, как ты за мной исподтишка наблюдаешь?

— С чего ты взяла, девочка?! — испуганно зашипел я. Я так удивился, что на мгновение мне показалось, что все это мне только кажется.

У нее был голый плоский живот и маленькая золотая горошина в пупке.

— Да ладно, дядя, не вешай мне лапшу! Вот сейчас как закричу на всю площадь, тогда и посмотрим!

Я почему-то разозлился:

— Ты бы лучше в зеркало посмотрелась! Ты же пугало огородное! Не один педофил тебя не захочет, даже если наверняка будет знать, что останется на свободе!

Девочка примирительно ухмыльнулась и ковырнула пальцем в носу. Я в это время украдкой поискал ниточку от шарика — ее действительно не было. «Наверное, какая-нибудь специальная нить — невидимая», — подумал я.

— Ладно, я шучу! — призналась маленькая проказница. — Вы не обижайтесь!

Я облегченно вздохнул.

— Семь колодцев, — сказала она.

— Что семь колодцев? — переспросил я.

— Так будет называться ваша будущая книга — я так решила. Вы должны немедленно поехать домой и сразу сесть ее писать. Поняли?

— Понял… А ты кто?

Она заглянула мне в глаза каким-то золотистым бесноватым уколом, и я понял, что не получу ответа на свой вопрос. «Сумасшедшая, что ли?» — подумал я.

— Я не сумасшедшая, — тут же парировала она. — Делайте, что я сказала! И бросайте эту… Ничего, кроме разочарования, она вам не принесет! Нате!

С этими словами рыжая девочка протянула мне шарик. Я не видел нитки, но все же ухватился за предполагаемую линию. Девочка отпустила руку, и воздушный шарик броском устремился в небо. Через секунду он ушел в облака.

Она рассмеялась громко, радуясь удачной своей шутке, качнула головой — от ее золотых волос потянуло мятой и лимоном.

Она дружески коснулась моей руки и сказала:

— Прощайте.

В следующее мгновение она вскочила в отходящий автобус и, улыбаясь во весь рот, помахала мне рукой.

5

Сегодняшний день.

Надо сказать, очень омерзительный день. Чужой, бездушный. Я недавно проснулся, а уже темнеет. За окном все покрыто инеем.

Почему я не родился в Рио-де-Жанейро? Парусиновые штаны, солнечные очки, хорошая сигара, утренний грейпфрутовый фреш с нежным омлетом в кафе на залитой щедрым солнцем набережной. У ног плещется ласковый океан с розовыми медузами, пахнет водорослями, а на горизонте белеет парус одинокий. Вечером беззаботный амиго терзает гитару, извлекая чудесные переливы, и душа блаженно тоскует о той любви, которой еще не испытал, но которая обязательно будет, стоит только немного подождать. А карнавал, кастаньеты, весь этот буйный задор, голые груди и знойные бедра похотливых латиноамериканок?..

Не хочется вставать, не хочется вообще двигаться. Зачем? Не хочется ни есть, ни пить, ни что-либо чувствовать. Хочется уйти в небытие и никогда, никогда не возвращаться!

Жаль, что спать до бесконечности невозможно, ибо сон — самая совершенная иллюзия, самый оптимальный и почти безвредный уход от безнадежной действительности. А проснулся — и что? Все сначала? Ты один-одинешенек, дел у тебя никаких, и до тебя никому нет дела. В сердце отчаяние, в голове хаос, а точнее сказать, вакуум. Даже подрочить не хочется, как обычно, потому что с некоторых пор наступила беспросветная сексуальная апатия. Все уже давно атрофировалось, я уже давно стар, хотя еще и молод.

Кто я? Что я? Зачем я продолжаю рефлексировать, когда уже давно все кончено?!

Только курить хочется. И только это заставляет выползти из-под одеяла и немощным стариком, ковыляя, добраться до кухни…

Кофе, сигарета, отлить, кофе, сигарета…

Натянув через голову толстый английский свитер и упаковавшись в многослойную американскую куртку, я выхожу на улицу.

В подъезде сталкиваюсь с молодой женщиной, сильно прихрамывающей на одну ногу.

Когда-то, лет десять назад, она была мечтой всей моей жизни. Юная, красивая, какая-то одухотворенная. Недоступная. Тогда за этим гордым обаянием молодости, за блеском чистых глаз, еще не вкусивших всех зрелищ пошлой жизни, совсем не замечались ее неизгладимые физические недостатки. Хрупкая девушка-хромоножка была для меня сказочной принцессой, воспетой трубадурами. Несбыточной мечтой. Она была желанна. Я испытывал к ней самые теплые, самые нежные чувства, которые только можно представить. Мы встречались в подъезде или у лифта почти каждый день, но я так и не нашел в себе силы с ней заговорить. И она не узнала о моей тайной страсти.

Теперь же она хромая. Толстая хромая женщина-инвалидка. Щекастое лицо, глупая прическа, дешевая одежда с ближайшего вьетнамского рынка. Глаза неживые, тусклые. Огонь угас.

Взгляд скользкий, заинтересованный и несколько угодливый.

Я равнодушен. Лишь воспоминания. Нынче недоступен я…

На улице темно, слякотно. Сладковато. Промозгло. С ходу на меня набрасывается ротвейлер (или еще какой-нибудь терьер, я в этих тварях не разбираюсь). Без поводка и намордника. Хозяйка — ухоженная женщина, экипированная дорого и со вкусом, едва ли обращает внимание на проделки своего питомца.

Собака яростно наступает. Мощные челюсти, холодный презрительный взгляд.

Мне так обидно, будто меня матом обложили.

Я ненавижу эту дорогостоящую тварь со всеми ее родословными. Я готов сам наброситься на этот сгусток мышц и злобы. Вцепиться в глотку. Выколоть пальцами глаза и душить, душить, душить… Как Шариков — кошек.

Я сам сгусток мышц и злобы. Я — Воин, хотя уже и отчаявшийся победить, но еще сохранивший последние остатки мужества. Так что мы с тобой одной крови, маленький кровожадный ублюдок! Не того парня ты цепляешь!

— Другого места не нашли выгуливать? Почему без намордника? — говорю хозяйке пса начальственным тоном. — В следующий раз я пристрелю вашу собаку!

Я вполне серьезен. Да и что мне стоит? Я же теперь совершенный отморозок!

Хозяйка начинает визжать на всю улицу, будто угроза относится непосредственно к ней. Поток ее гнусностей бесконечен. Грязь, оскорбления сыплются одно хлестче другого.

Ненавижу отмороженных баб, глупых, непорядочных. Пусть внезапно разбогатевших, но оставшихся смердящими плебейками. У них не только отсутствует чувство справедливости, но и, как ни странно, чувство самосохранения. Потому что сейчас нет на свете человека опаснее меня!

Я мысленно мощно и протяжно выдыхаю, как каратист, и с внешней невозмутимостью прохожу мимо.

Собака за спиной заливается лаем. Кажется, что вот-вот вцепится в ногу. Ей вторит хозяйка, которая решила, что она победила: враг, поджав хвост, бежит…

6

Алеша возглавлял филиал моей фирмы в Санкт-Петербурге. Этот город я по старинке, а может быть, из-за упрямства и противоречивого отношения к всему происходящему в стране упорно продолжаю называть Ленинградом.

В Москву Алеша приезжал два-три раза в год. Официальным поводом служили важные совещания или срочно затребованный отчет о деятельности филиала. Впрочем, о делах мы говорили мало — для того чтобы составить исчерпывающее впечатление о деятельности ленинградского офиса, вполне хватало телефонной связи и электронной почты.

Как правило, я встречал Алексея на вокзале и вез его в ресторан или к себе домой. Чтобы скорее покончить с делами, он передавал мне тяжелый газетный сверток с деньгами — частью доходов своего подразделения. Деньги периодически возил специальный курьер, но если директор филиала сам ехал в Москву, он из соображений экономии непременно выполнял эту весьма опасную функцию.

— Какие будут вопросы? — серьезным тоном спрашивал Алеша.

— Да нет у меня никаких вопросов. Все и так ясно! — весело отвечал я, небрежно откладывая сверток с деньгами в сторону.

Алексей значительно старше меня, ему почти сорок. Он среднего телосложения, выглядит молодо, интеллигентно. У него добрый одухотворенный взгляд и обезоруживающая улыбка. Благодаря его почти ангельскому лицу и светлому характеру к его имени никак не клеится отчество, да и имя его хочется произносить как-то по-доброму, по-отечески — Алеша.

Он родился в Ленинграде, окончил Ленинградский институт культуры и уехал по распределению в маленький сибирский городок. Поднимать, так сказать, культуру. В этом периферийном таежном городке, где минус сорок — оттепель, я случайно его и обнаружил, в смешном полушубке, зачуханного, словно он прожил здесь всю свою жизнь, не зная размаха и темперамента большой цивилизации, на краю земли, с подлой и жадной стервой по имени Юля. Он ее почему-то любил, даже боготворил, вознес до уровня маленького личного божка и находился всецело в ее черной власти.

Юля, познакомившись со мной, стала усиленно меня охмурять. На глазах у мужа. Муж, казалось, ничего не замечал. В ход пошли лучшие наряды, химические прически и колдовское, как ей думалось, обольщение, которое в моих глазах выглядело жалкими ужимками. Иметь в любовниках московского коммерсанта, тем более роскошного мужчину, было в этих местах, наверное, более чем престижно, но дело не в этом. Однажды я понял, что движет ее неуемной натурой.

Есть такой тип женщин: сначала они всячески преследуют мужчину, могут часами подкарауливать его, изображая безразличие и даже легкую сонливость, но при первой же возможности набрасываются на свою жертву, пытаясь проглотить целиком, даже если потом придется очень долго переваривать. В любом мужчине, если поискать, можно обнаружить слабинку, поэтому заарканить его опытной охотнице не составляет труда. Почти любая женщина по своей природе в совершенстве владеет гипнозом и к тому же обладает волчьим чутьем. Загнанный в угол различными, якобы случайными обстоятельствами, мужчина чаще всего не находит в себе сил сопротивляться и становится заложником этих обстоятельств. А чуть позже, когда у жертвы по отношению к совершившей насилие возникает устойчивая симпатия (стокгольмский синдром), женщина пытается выжать из сложившейся ситуации все до последнего пени. В ход идут любые инструменты интриги и коварства, включая соблазнение, слезы, обиды и прощения, нравоучения, отпущения грехов, упреки, шантаж, угрозы… Следует бесконечная череда вымогательств и повинностей. Обязательства мужчины растут как на дрожжах.

Ступив однажды на тропу войны, такая амазонка всегда идет до конца, добиваясь безусловного подчинения мужчины, его полного превращения в ручное безвольное существо. Самое удивительное, что часто такие женщины выглядят хрупкими безобидными пташками, способными на первый взгляд лишь созидать твое счастье, но никак не наоборот. В конце концов они разоряют твой дом, изгоняют из твоей жизни преданных друзей и бескорыстно любящих женщин, опустошают тебя без остатка…

Жена Алексея вызвалась курировать меня в моих поездках по городу. Когда об этом зашел разговор, я был погружен в свои мысли и нечаянно согласился. Теперь она всегда была рядом, постоянно надоедая мне своим присутствием, своими провинциальными повадками, своей «утонченностью», а главное, своим очевидным, с моей точки зрения, уродством и, прежде всего, огромными навыкате глазами.

Однажды я, изрядно намотавшись, изъявил желание погреться в сауне. Юля увезла меня в тайгу, где на поляне высился новенький спортивный комплекс из стекла и бетона. Я оставил ее в фойе пить кофе, заперся в сауне, быстро разделся, принял душ и прыгнул в бассейн. Наплававшись, я перешел в парилку и улегся на сосновой полке. Внезапно дверь открылась, и в парную ступила она.

Я же заперся?!

Я смутился и невольно прикрыл причинное место рукой. Юля была только в раздельном купальнике, но я понял, что она готова тотчас скинуть и его, стоит мне только намекнуть.

— Можно я тоже погреюсь, вы не против? — спросила она.

— Конечно. — Я натянуто улыбнулся.

Юля села на ту же полку, коснувшись бедром моей ноги, и украдкой глянула на мое тело.

— Меня можно не стесняться, — сказала она. — Я уже повидала…

Я перевернулся на живот.

— Ой, что-то здесь жарко! — И она скинула лифчик. — Ничего, что я в таком виде?

— Ничего, — буркнул я. Ее груди были хороши.

Ситуация получалась глупейшая. Только вчера вечером Алеша в баре два часа кряду рассказывал мне о своей жене, как он ее любит, как он ей признателен за все, что она для него сделала, какая она вся такая благородная и возвышенная… И на тебе! Вот они, бабы, во всей своей неприкрытой наготе!

Прошло минут пять. Внезапно я почувствовал прикосновение к своим бедрам.

— У тебя такая нежная кожа! — мечтательно похвалила Юля.

— Не жалуемся…

Ее пальцы, едва касаясь моего тела, скользнули от крестца вниз по ложбинке между ягодиц.

Я почувствовал, что возбуждаюсь. Еще мгновение — и будет поздно. Я поднялся, вышел вон и через минуту вернулся в плавках.

Она минут пять посидела в раздумье и надела лифчик.

«Какого черта, в конце концов! — мелькнула мысль. — Ну и оприходовал бы эту козу, дурак! Страшненькая? Ну и что! Раком поставил бы, да и впиндюрил от души… Все равно через три дня уезжать и никогда больше не увижу ни ее, ни Алексея…»

Я отогнал грязные мысли и постарался снять возникшую напряженность:

— Извини, я вчера перебрал, хочется отдохнуть!

Вообще, интересно, насколько разняться мысли человека и его поступки. Мысли его часто низки и безобразны, но поступки при этом могут быть чисты и благородны…..

В следующий раз все произошло за день до моего отъезда. Поздно вечером я сидел один у себя в номере люкс и лениво перебирал телевизионные программы. На одном из местных каналов рекламировали симпатичных и доступных массажисток-фотомоделей. Я засмотрелся на юные похотливые попки.

Раздался телефонный звонок.

— Александр Владимирович? Моя жена не у вас? — послышался голос Алексея.

— А почему она должна быть у меня? — изумился я.

— Она к вам поехала. Сказала, что какие-то документы забыла передать. Вот я и волнуюсь…

— А, понятно. Стало быть, еще не доехала. Как увижу, попрошу, чтобы она тебе перезвонила.

— Спасибо большое, Александр Владимирович!

Юля заявилась часом позже. Она знала, что я не запираю дверь номера, поэтому бесцеремонно проникла внутрь и, не обнаружив меня в гостиной, смело двинулась в спальню. Только ласково постучалась, будто между нами уже была какая-то нежная связь.

Она была одета как проститутка: короткая юбка, черные колготы сеточкой с широкой ажурной резинкой. Полупрозрачная кофточка вздулась полными, сочащимися похотью, грудями.

Она была преисполнена решимости.

Я лежал в кровати с двумя юными девицами. Еще одна наяда весело выпорхнула из уборной в одних колготках.

На столике у кровати стояли початая бутылка знатного коньяка и использованные гостиничные стаканы.

— Александр Владимирович! Что вы тут делаете? — Юля была поражена.

— Я-то? Как что? Я у себя в номере… А что ты тут делаешь?

— Я?.. Документы… вот… хотела…

Когда она ушла, девушки быстро оделись и потребовали, чтобы я немедленно рассчитался. Сто долларов!

— За что сто долларов? Я даже до вас пальцем не дотронулся! Полчаса полежали, коньячку попили…

— Ладно, жмот, — переглянулись фотомодели. — Давай пятьдесят, и мы уходим.

Я было полез в кошелек, но раздумал.

— Знаете что? Я даю вам триста, и оставайтесь на всю ночь!

7

Как только в стране начался капитализм, мне очень захотелось стать «индивидуалом». То есть заняться частной индивидуальной деятельностью. Печь пирожки и продавать у метро, торговать на рынке турецкими тряпками, оказывать какие-нибудь услуги населению — все, что угодно, лишь бы взмахнуть на гребень волны, стать неотъемлемой частью новой благодатной жизни. А потом, заработав первые деньги, замахнуться на что-нибудь и покруче. Например, открыть молодежный центр или вообще зарегистрировать кооператив. Я не мыслил себя обычным инженером. Почему я, дипломированный строитель, работоспособный парень, должен был получать почти в три раза меньше пьяницы и прогульщика Вовочки, работника шиномонтажного цеха автобазы? Да и к черту любую государственную работу! Вон, люди сейчас за день гребут столько, сколько иной профессор и за десять лет не заработает.

Капитализм уже давно начался, а я все еще скитался. Нищий, в стоптанных ботинках, с бесполезной мелочью в кармане.

В те дни я был в полной жопе.

(Нет сомнений, что редактор посчитает своим долгом вычеркнуть это слово, но я ему не позволю. Я был именно там, где указал, и точнее не скажешь. Так что пардон пар-ле франсе!)

Но желание выйти в люди было огромным. Мои амбиции устремлялись к таким вершинам, что знакомые изумленно крутили у виска.

Начал я с того, что выписал газету «Коммерсант» и от корки до корки штудировал приходившие номера. Я уже чувствовал себя частью этого нового волшебного мира. Дело за малым: осталось лишь начать и кончить.

Мать звонила каждый день (я жил отдельно от родителей в маленькой холостяцкой квартирке). Она хотела, чтобы я устроился на «нормальную» работу, пусть даже на девяносто рэ. «Тебе нужен стаж! Сейчас ты тунеядец!» Упреки были бесконечными. Отец ей вторил. Когда я приезжал к родителям, чтобы поесть и стрельнуть очередной трешник, падре смотрел на меня так презрительно, как только он один и умел. Тяжело, уничижительно. «Иди работай!» Он, ветеран Великой Отечественной и заслуженный производственник, уже разочаровался во мне. Он списал меня на свалку истории. Он не мог понять: в кого я такой уродился?

В конце концов, мне стало стыдно. Я слишком близко к сердцу принял слова отца. Теперь я не хотел ни денег просить, ни даже объедать несчастных пенсионеров, и так обалдевших от начавшегося в стране безобразия. В магазинах тогда было шаром покати. Вскоре я перестал навещать родителей.

Мать все время зазывала, страдала. Отец хмурил брови и по субботам фанатично ходил на шумные коммунистические сборища.

Несколько попыток открыть свое дело закончились крахом. После этого неприятности посыпались, словно из рога изобилия.

Появились долги.

Я вынужден был то разгружать вагоны на плодоовощной базе, то спекулировать французским дезодорантом, то толкать дефицитные книги у книжного магазина.

За книги меня один раз загребли в отделение, отняли «товар» и настучали по печени. В КПЗ я провел три дня. Сокамерник, опытный спекулянт со стажем в две ходки, деловито объяснил, что я не «прописался», поэтому «книжная мафия» и сдала меня ментам.

Я был вечно голодный и всегда сексуально неудовлетворенный. Я как сейчас помню эти два мощных животных чувства, которые всегда были при мне.

С горя я все чаще и чаще прятался от действительности в безмятежных пространствах Бахуса. Иногда гулянки длились целыми неделями. Ну знаете, как это бывает по молодости: водка, девочки, всякие безумства, потом пустота в душе и, что не менее важно и даже взаимосвязано, в кармане и глубокая прострация тяжелого похмелья… Но об этом как-нибудь потом…

Однако удача появилась совершенно не из-за того угла, за которым я ее подкарауливал.

Однажды, раздобыв где-то целых двадцать пять рублей, я заехал на автобазу к Вовочке.

В воздухе пыльного помещения почему-то стоял приторный запах рыбьего жира. В конце рабочего дня слесари шиномонтажного цеха были уже мутноватыми. Свои трудовые подвиги они не забывали периодически праздновать, о чем красноречиво свидетельствовала батарея пустых бутылок в углу, прикрытая от глаз главного механика старой газетой. Я знал, что каждое отремонтированное колесо «зилка» или КамАЗа обходится водителю в два, три рубля. А сколько за день можно починить колес?

Впрочем, Вовочка, в отличие от своего напарника Буржуя, был еще вменяем. При своих ста пятидесяти килограммах он мог опустошить несколько бутылок водки и остаться на плаву.

Я принес пива. После того как с ним было покончено, сбегал за водкой. Выпили. Буржуй, чувствуя, что сил осталось только на то, чтобы добраться до дома, поспешил попрощаться: «Меня мама ждет!» Разошлись и халявщики, которых при моем появлении набежало видимо-невидимо.

— Не пора ли нам навестить мистера Азикоффа? — предложил я.

Вовочка нехотя согласился.

Азикофф был старше меня лет на десять, высокого роста и добротного телосложения, но все жизненные силы он давно растратил на бестолковые скитания по стране, на неоправданно рискованные эксперименты с собственной судьбой, на женщин и частые возлияния, поэтому к середине жизни оказался у разбитого корыта: один, без работы, без денег, в скромной коммунальной комнатушке, лишь в компании своих романтических воспоминаний.

И все же он был удивительным типом. Этакий отъявленный интеллигент. Прежде всего, он любил Америку и все американское, за что я и прозвал его мистером Ази-коффым (произносится с фальшивым акцентом, как в дешевых постсоветских фильмах). Но при этом он обожал русскую поэзию и в легком подпитии мог наизусть читать огромные куски из поэм известных и забытых авторов. Чем меня и радовал.

Он боготворил Цветаеву.

Вы, идущие мимо меня

К не моим и сомнительным чарам, —

Если б знали вы, сколько огня,

Сколько жизни растрачено даром!

Бывший комсомольский лидер, герой БАМа, последние годы жизни окончательно опустился, много пил, воровал продукты в ближайшем универсаме, ходил по улице в рабочей одежде, чтобы менты не распознали в нем тунеядца, которых тогда отлавливали и привлекали, но при этом не уставал мечтать о крупном шальном заработке.

Он был непорядочным. Врал, мог обворовать друга, крепко подставить. И все же в его компании было как-то забавно. Уж очень он был интересным человеком. Он знал всех, и его знали все. Он был некоронованный король всех пьяниц и тунеядцев своего микрорайона. Такой крестный папа бутылки и стакана.

Азикофф, небритый, с легким водочным амбре, открыл дверь и стремглав зашлепал тапочками обратно в свою комнату, где разговаривал по телефону. Было слышно, что он предлагает кому-то по самой низкой в Москве цене сахар, музыкальные центры и мочевину. «Мочевина» тогда была на слуху, ее предлагали все, но мне так и не довелось узнать, что это за странный продукт…

Мы вошли вслед за Азикоффым и выложили на стол гостинцы: водку, колбасу, лимонад. Новоиспеченный биржевой брокер благосклонно кивнул и поспешил закруглить разговор. На маленьком столике на колесиках появились хлеб и хрустальные рюмочки. Вовочка обиделся: он признавал только граненые стаканы.

Однако Азикоффу звонили без остановки: металл, лес, масло — сотни вагонов и тысячи тонн всякой всячины, и вскоре он выдернул из телефонной розетки шнур: на сегодня хватит.

Я рассказал свежий анекдот:

«Встречаются два брокера. Один предлагает вагон сникерсов, другой — вагон сахара. Они договорились продать друг другу свой товар. И разошлись. Один пошел искать вагон со сникерсами, а другой с сахаром».

Азикофф натянуто улыбнулся. Анекдот был о нем.

Вскоре Вовочка замертво рухнул на диван, и мы с Азикоффым долгое время спокойно и вежливо беседовали. Рюмочки время от времени наполнялись и смачно опрокидывались. Заметив, что Вовочка не способен в ближайшее время прийти в сознание, мой щедрый приятель вынул из холодильника баночку чешского паштета.

— Откуда?!

— Бартером заплатили за сделку. У меня, ёклмн, целый ящик!

— О, тебе удалось что-то продать?

— Две фуры этого паштета… Вернее, я его еще не продал… Я только обещал, что сразу же его продам…

В этом Азикофф был весь: брал все, что плохо лежит, а потом врал, всячески выкручивался, месяцами скрывался.

Я в сомнении почесал затылок. Ведь за это могут и побить. Или вообще убить.

Мы мазали крошечные бутерброды и с блаженством их поглощали. Было действительно очень вкусно. Ази-кофф, как часто и бывало в подобной обстановке, то и дело окунался в свои трепетные воспоминания.

Далекий холодный Норильск. Воробьи на лету замерзают и безжизненной ледышкой падают с высоты. Люди скользят вдоль окоченевших кварталов, словно тени. Галина, у которой Азикофф приютился. Рано утром он взваливает на спину рюкзак и уходит обивать дерматином двери квартир, а поздно вечером возвращается с полной сумкой продуктов в руке. Галина его встречает. Добрая нежная Галина…

Ночь. На улице минус сорок. Нырнешь в постель к Галине, прижмешься к ней всем телом и греешься как у калорифера. Тепло, хорошо! Чего еще желать?..

Ты проходишь своей дорогою,

И руки твоей я не трогаю,

Но тоска во мне — слишком вечная,

Чтоб была ты мне — первой встречною.

Сегодня о Галине мне слушать неинтересно. Меня больше интересует обивка дверей.

— И много можно на этом заработать? — спросил я.

— До хрена! Можно стать Рокфеллером! Хоть в Америку потом переезжай, ёклмн! Вот смотри. Обить одну дверь стоит двадцать рублей. На одну дверь нужно дерматина на три рубля, еще железной нити и гвоздей на рубль. Остальное — чистоган.

— А сколько за день можно обить дверей?

— Да сколько угодно, хоть двадцать. Полчаса — одна дверь. Главное, дерматин достать и чтобы клиенты были…

Я быстро посчитал:

1 дверь = 20 — 4 = 16

20 дверей = 16 х 20 = 320

Триста двадцать рублей за день! Сумасшедшие деньги!

— Почему же ты до сих пор не Рокфеллер? Вопрос закономерный. Азикофф надолго задумался.

— Всему виной тому любовь… Недурственный отмаз.

— Знаешь, сколько я на Галину просадил? — продолжает он, поймав мой недоверчивый взгляд. — Целое состояние!

Ну что ж, звучит достоверно.

— Мне бы достать, ёклмн, рублей двести, — мечтательно продолжил Азикофф. — Уехал бы к черту в Норильск, к Галине. Вот где раздолье… И во всем городе толком не одной двери не обито!

— Куда так много денег?

— Билет, хороший подарок Галине. Да и дерматина надо рулонов десять. На первое время…

Я уже на крючке. Тем более что пьяный. Мне не дает покоя загадочное слово «дерматин». Я представляю себе рулон этого материала, развертывающийся в сторону голубой дали. Я иду по гладкой дерматиновой дорожке, навстречу своей судьбе, а впереди маячат волшебные образы моего светлого будущего, украшенные пурпуром победных знамен. Там есть место для радостной любви, для воплощения всех сокровенных желаний и даже для благодатной заповедной Америки.

Я тоже хочу в Норильск!

без номера

Если книга мне совсем не нравится, я загибаю угол страницы, на которой остановился.

Вроде обыкновенно, но вместе с тем кощунственно, с глубоким пренебрежением к автору и написанному им.

Правда, сейчас, при капитализме, бумага пошла тоньше волоса, так что загибать приходиться сразу по пять страниц, чтобы потом найти, где читал.

Если книга мне просто не нравится, я использую в виде закладки кусок газеты или туалетной бумаги.

Если книга так себе, я могу заложить страницу карандашом или зажигалкой, то есть предметом, более-менее ценным.

Далее, если книга мне нравится, я ищу красивый календарик или настоящую закладку.

А если книга мне очень нравится, могу вложить между страниц десятирублевую бумажку, стольник или даже тысячерублевку.

Помню, один раз воспользовался стодолларовой купюрой.

Что это была за книга, я не скажу, а то вы вмиг бросите читать мое бессмертное творение и побежите в книжный.

Я никогда не нарушаю вышеприведенных последовательностей и закономерностей.

И происходит все это не умом, не логическим расчетом, а сердцем и духом.

Вы спросите: «Ну а если книга кажется тебе просто отвратительной, омерзительной, прямо-таки до тошноты? Как же тогда? А? Очень интересно!»

Что ж, могу ответить.

Я, дорогие товарищи… как вы сами-то, блин, думаете?.. я, мои скорбные друзья, мои ублюдочные рожицы, мои пустотелые, пустоголовые, малодушные уродцы, я бы даже мягко добавил — мои пустозвонные,

ПРОСТО ЕЕ НЕ ЧИТАЮ,

а зашвыриваю куда-нибудь подальше, чтобы наткнуться на нее лет эдак через пять, не раньше, когда мое мировоззрение, мои вкусы и взгляды трансформируются в абсолютно новые психоделические субстанции.

8

В туристическое агентство я позвонил спустя неделю. Как и посоветовал Мозгоправ. Правда, он просил связаться прямо с ним, но я предпочел ограничиться скромным звонком одной из его милых подчиненных.

Я ждал этого разговора, я готовился к нему, я предвкушал его. Перед тем как набрать номер, я целый час ходил из угла в угол и выстраивал фразы, вслух проверяя их благозвучность и оттачивая интонацию.

Вера была не в духе: на заднем плане приглушенный мужской фальцет закатывал форменный скандал. «Я по вашей милости два часа проторчал у гостиницы на чемоданах! — срывался на визг голос. — Я подам на вас в суд! Я напишу заявление в Общество потребителей Москвы, я сообщу в налоговую полицию!» — «При чем тут налоговая полиция? — обиделся кроткий басок Мозгоправа. — Вы же знаете, что мы не виноваты, что мы сделали все возможное…» — «Единственное, что вы сделали, — перебил скандалист, — это по полной программе содрали с меня за путевку, за визу, за медицинскую страховку, за срочность, да еще за трансферт, который в полном объеме не предоставили!» — «Во всех возникших неурядицах виноваты не мы, а наши партнеры — итальянское турагентство», — мягко отбивался директор. «Но это же ваши партнеры, а не мои…»

Вера, выяснив цель моего звонка, сразу меня вспомнила и после короткого замешательства попросила перезвонить позже.

— Здесь клиент скандальный пришел, — объяснила она. — Четвертый раз через нас отдыхает и каждый раз после этого приезжает и дебоширит.

Она говорила со мной неожиданно доверительно, как со старым знакомым.

— Если ему так не нравится, почему он не обратится в другое агентство?

— Так в том-то и дело, что все ему нравится. На самом деле, это у него такой характер. Просто в Риме микроавтобус, который должен был отвести группу в аэропорт, немного задержался. Вы, наверное, догадываетесь, какие там пробки?

— Хорошо, я перезвоню через полчаса, — сказал я и отключился.

Через пять минут мой сотовый телефон призывно запиликал. Это была Вера. На этот раз ей никто не мешал разговаривать. То ли со скандальным мужчиной удалось быстро разделаться, то ли она уединилась в другом помещении.

— Александр Владимирович? Извините, что не смогла с вами разговаривать. Вы в прошлый раз оставили свой телефон, и я решила перезвонить. Ничего? Я слушаю вас…

Ее грудной голос с легкой хрипотцой и едва различимым провинциальным акцентом, вкрадывающимся время от времени в ее достаточно чистый московский говор, звучал весьма заманчиво. Я, запинаясь от волнения, объяснил:

— Я… э-э… по поводу своей поездки, на…мм… необитаемый остров…

Моя идея с островом казалась мне уже совершенно дурацкой.

— Я так и подумала… Ну что ж… На самом деле, с вами хотел поговорить наш директор… Но если вы желаете, я сама вам все расскажу…

— Давайте…

— Мы подыскали подходящий остров. Это в Тихом океане. Знаете Гавайские острова?

Я вспомнил что-то такое про американцев.

— Знаю. Но разве они необитаемые?

— Там есть и абсолютно ненаселенные, полностью дикие острова. Совсем небольшие, но для современных робинзонов вполне подходящие. Их сдают в аренду всем, кто в состоянии платить. Единственное, в чем проблема, очень долго лететь. До Гонолулу двадцать часов, а оттуда еще час на вертолете…

— Меня это не пугает…

— Очень хорошо!

Вера еще минут пять рассказывала обо всех нюансах перелета: техническая остановка в Сиэтле для дозаправки, пересадка в Сан-Франциско… и закончила на душещипательной экологической ноте:

— Некоторые российские туристы убивают редких животных и потом подвергаются уголовному преследованию со стороны местных властей…

— Я еду туда не охотиться, а отдыхать, — успокоил я Веру. — Лучше расскажите, что там получается по деньгам…

— Теперь по деньгам, — подхватила она. — Мы тут прикинули, получается двадцать пять тысяч долларов.

Здесь уже все включено: аренда острова на две недели, перелет, туда и обратно, вертолет… Хижина там уже есть… На всякий случай у вас будет рация… Это вместе с услугами нашего агентства и встречающей стороны… Сумма меня не смутила.

— А если я все-таки поеду не один?

— Каждый следующий человек — еще пять тысяч… С моим путешествием все было ясно. Мне это подходило.

— Вера, извините за нескромный вопрос… — На том конце ощутимо напряглись. — В прошлый раз вы мне уже сказали, когда я предложил вам поехать вместе со мной, что вы отправляетесь в другую сторону. И все же мне хотелось бы повторить свой вопрос. Не хотите ли вы составить мне компанию?

Она выдержала тягучую, как настоящий деревенский мед, паузу.

— Но мы же едва знакомы?

— Ну и что? Разве это проблема? Давайте познакомимся поближе. Что вы делаете сегодня вечером?

Вера была занята и сегодня, и завтра, и послезавтра. И вообще у нее очень напряженный график… Нет, она не замужем, но это ничего не значит…

— Вы меня расстроили! — страдальчески сообщил я. — Ну что ж…

Я даже покраснел от огорчения.

— Впрочем, — Вера что-то вспомнила, — в субботу вечером у меня есть несколько свободных часов…

— Отлично!

9

С Вовочкой я познакомился в седьмом классе. Его привели в аудиторию во время урока и сказали, что теперь он будет учиться с нами. Это был неопрятный, очень толстый, но весьма подвижный парень с тяжелыми, как спортивное ядро, кулаками.

На первой же перемене он обыграл в трясучку всех чемпионов школы, даже Паскея и Фому, а потом взялся за мелюзгу, очень быстро наполнив карманы форменного синего пиджака тяжелым лязгом меди. Я тоже лишился своего обеда.

После этого Вовочка выкурил под лестницей папиросу, угостив нескольких своих новых приятелей, а потом в туалете на третьем этаже написал на стене огромными буквами известное нехорошее слово.

И тут я понял: это тот самый Вовочка. Ну ВОВОЧКА! Прототип забавных сюжетов «Ералаша», гроза всех учителей и учеников, а также их родителей. А еще герой знаменитых анекдотов про Вовочку, которые я знал тогда в бесчисленном количестве:

«В школу на урок английского языка приходит проверяющий из РОHО и садится на заднюю парту рядом с Вовочкой. Учительница, недавно начавшая преподавать, очень волнуется, но урок вести надо.

— Я сейчас напишу на доске фразу, — говорит она, — а вы ее переведете на русский.

Пишет. У нее падает мел, она нагибается, поднимает его и дописывает.

— Кто переведет?

Вовочка изо всех сил тянет руку. Учительница боится его вызывать, но делать нечего. Вовочка:

— Была бы юбка покороче…

— Что?! — возмущается учительница. — Вон из класса!

Вовочка собирает портфель и с размаху отвешивает проверяющему подзатыльник:

— Блядь, не знаешь — не подсказывай!»

Или вот:

«Вовочка приходит в школу на новогодний карнавал в красном костюме, в красной шапке и ботинках, и с лицом, выкрашенным в красный цвет.

Классная руководительница спрашивает его:

— Ты, наверное, нарядился в костюм помидора?

— Нет, я — гнойный нарыв нашей школы, — гордо отвечает Вовочка, выдавливая изо рта сметану».

И еще:

«Учительница литературы дает задание:

— Дети, придумайте стихотворение: начало — ваше, конец из классики.

В классе тишина, один Вовочка тянет руку. Учительница неохотно:

— Ладно, Вовочка, отвечай.

Тот встает и с пафосом декламирует:

— Я любил ее сегодня. Нежно сиськи ей крутя…

— Вовочка, опять?! Марш за директором! Вовочка уходит, возвращается с директором. Директор:

— Ну что он опять натворил? Учительница:

— Я задание дала сочинить стишок: начало ваше, конец из классики.

Директор:

— Вовочка, рассказывай. Вовочка:

— Я любил ее сегодня. Нежно сиськи ей крутя… Директор:

— Вовочка, а классика здесь где? Вовочка:

— То, как зверь, она завоет. То заплачет, как дитя». А вот:

«Мама укладывает Вовочку спать, красивым голосом поет ему колыбельную. Наконец Вовочка не выдерживает:

— Мама, я понимаю, ты зашибись поешь, но мне бы поспать!»

— Вы знаете, — объяснил он родителям, — я дал их дедушке с маленьким мальчиком. Малышу так хотелось прокатиться с горки!

Родители умилились доброму поступку сына.

Вскоре раздается звонок. Появляется старик с малышом, возвращает санки и начинает отсчитывать деньги. Вовочка берет деньги, тщательно пересчитывает и вынимает из кармана наручные часы.

— Все в порядке, получите ваши часы».

И самый последний:

«Ругаются Вовочка и Машенька.

— Ты сорока! — говорит Вовочка.

— А ты толстожопая обезьяна! — отвечает Машенька. Вмешивается учительница:

— Машенька, зачем ты так? Вова же про тебя ничего такого не сказал, только назвал тебя сорокой!

— Ага, ничего не сказал! Он ведь щю ту соpокy, которая этому дала, этому дала и этому дала…»

И вдогонку:

«Почтальон приносит заказное письмо и звонит в дверь. Открывает Вовочка с бутылкой пива в руке, попыхивает здоровенной кубинской сигарой. Повсюду валяются пустые бутылки, девчачьи трусики и колготки, использованные презервативы.

Почтальон в изумлении выдавливает:

— Э-э… мальчик, родители дома?

Вовочка небрежно стряхивает пепел с сигары прямо на ковер.

— А ты сам-то, бля, как думаешь?..»

И вот этот:

«— Иван Петрович! — с нахальной улыбочкой обращается Вовочка к учителю. — Я не могу разобрать, что вы написали в моей тетради.

— Я написал: пиши разборчиво!»

И еще раз:

«Вовочка вернулся домой без своих санок.

Все эти уморительные анекдоты были теперь не про абстрактного мальчика-подростка из народного фольклора, а про вот этого колоритного парня с задней парты, который сначала грозил кулачищем Кузе, который осмелился не дать ему списать домашнее задание, потом играл с Яцеком в морской бой, потом читал «Три мушкетера», положив книгу на колени под партой, а затем отпросился в туалет по причине поноса и одновременно запора и вернулся только к концу урока, насквозь пропахнув табаком. Он казался мне живым олицетворением всего хорошего и плохого, смешного и трагикомичного, что было в этих анекдотах, он виделся мне почти знаменитостью, ибо какой советские школьник — черт побери! — не знал, кто такой Вовочка!

С первых же минут Вовочка будто пытался всячески укрепить это мое первое впечатление. Он продавал в школьном туалете по пять—десять копеек черно-белые порнографические фотки, ходил по школе с косметическим зеркальцем, привязанным к ботинку, и рассматривал, что у девчонок и даже у учительниц под юбкой, изо всех сил прогуливал, придумывая в кабинете директора самые невероятные оправдания, хватал кол за колом, ибо чаще всего двойка не в полной мере отражала истинный объем его знаний, водил дружбу с самыми отъявленными негодяями близлежащих окрестностей, которых все боялись до дрожи в коленках.

На пятый день пребывания новичка в нашей школе его поймали в универсаме на краже вина — в его школьном портфеле обнаружили двойное дно. Директор, которого называли Гудвин, приказал собраться всем классам в актовом зале школы, выстроиться по стойке «смирно», как на пионерской линейке, и, окончательно рассвирепев из-за вдруг сломавшегося микрофона (а он любил, чтобы его речи транслировались на все помещения школы), набросился на Вовочку со всей яростью, на какую был способен. Тот лишь низко опустил свою нечесаную репу и виновато мычал в ответ. Директор наорался и успокоился, тем более что заметил, как по щеке неудачливого воришки скользнула крупная слеза раскаяния. Ему понравилась Вовочкина покорность, и на первый раз он его простил.

Парадокс состоял в том, что Вовочку все обожали. И ученики и учителя. Несмотря на имидж последнего разбойника, чему способствовал в основном внешний вид и удивительная способность попадать во всевозможные переделки, он был добродушным, открытым, славным парнем, и его хулиганская физиономия, при виде которой на отдельных отличников нападал столбняк, уже никого не страшила. Надежда, наш классный руководитель, часто про него говорила так: «Ничего страшного, что двойки, зато из него получится хороший рабочий. Мы его вытянем!»

«Мы его вытянем!» — вторили все учителя и втихаря, видимо по общей учительской договоренности, подсовывали ему на государственных контрольных готовые ответы.

Я почему-то Вовочке сразу понравился.

— Слышь, корефан, пойдем гардероб обшманаем? — предложил он однажды.

— Что сделаем? — не понял я.

— Глупый, что ли, совсем? По карманам пошарим. Если обыскать все пальто и куртки, обязательно рубля два наберем! Не дрейфь — не обману, деньги пополам.

— Так ведь это воровство! — изумился я.

— А я думал это воровство! — ухмыльнулся он. — Так пойдешь?

Я покраснел. Отказать лидеру класса (а он им стал в первый же день своего появления) было совсем не просто, но согласиться на его предложение — реальная возможность влипнуть в весьма неприятную историю.

— Там физичка постоянно шьется, поймает! — Я попытался отговорить Вовочку.

— Волков бояться — в лес не ходить! — отвечал он убедительным тоном. — Погнали!

Мы пошли в гардероб. Вовочка показал, как это делается. После минутных поисков он извлек из девчачьего полушубка, висящего на крючке, двадцатикопеечную монету.

— Давай теперь ты! Не дрейфь, не зажопят! Зажопили. Только я сунул руку в чужой карман, как появилась учительница физики…

Моя репутация в школе была раз и навсегда испорчена…

— Спасибо! — на следующий день сказал мне Вовочка.

— За что? — изумился я.

— За то, что не сдал…

Когда меня схватили на месте преступления, Вовочка спрятался за куртками в дальнем углу гардероба и остался незамеченным. Меня повели к директору и целый урок допрашивали: «Кто тебя надоумил, кто с тобой был?» — «Я сам все придумал, — отвечал я, стыдясь больше не своего проступка, а своих пылающих ушей. — И делал это один!» Я был на хорошем счету, и Гудвин отказывался верить моим утверждениям. Он злобно угрожал, сладко упрашивал, но так и не смог от меня ничего путного добиться…

— Давай брататься! — предложил Вовочка.

— Как это? — удивился я. Он объяснил…

Вскоре мы сидели у меня дома, на маленькой кухоньке шириной в два шага и пили яблочное вино. Я первый раз в жизни попробовал алкоголь, и мне, честно говоря, очень понравилось. Особенно то состояние неописуемого блаженства, которое меня тут же охватило.

— Хочешь анекдот расскажу? — предложил он. Вовочка знал два миллиона анекдотов, правда, половина из них были про зону и уголовный мир.

— Давай! — Я уже чувствовал к этому толстому и сильному парню искренние дружеские чувства и готов был с ним не только шарить по карманам в гардеробе, но и красть вино из универсама.

— Значит, интеллигента в очках в тюрьму посадили. Заходит он в камеру и видит: сидит на койке, скрестив ноги, пахан, весь в наколках…

И Вовочка, жирный, потный, сам с несколькими шрамами на лице и наколками на теле, изобразил этого пахана: уселся по-турецки на полу и принял властную позу. Его лицо перекосила натуральная гримаса матерого преступника. Это выглядело так убедительно, что я разинул рот от удивления.

— «Конфетку хочешь?» — спрашивает пахан. Интеллигент обосрался, не знает, что ответить, — продолжал Вовочка, не уставая гримасничать и менять голос. — Думает, скажу «нет», обидится пахан, скажу «да», мало ли какой здесь подвох. Дрожит от страха… Думал, думал и наконец говорит: «Хочу!»

Никто так здорово не умел рассказывать анекдоты, тем более про зеков. Я, давясь от смеха, с нетерпением ждал развязки.

— «А нету! — заревел Вовочка. — Хе-хе-хе!»

Я схватился за живот и в изнеможении осел на пол…

10

Это было недели через три после того, как я вернулся из армии. Мы с одной девушкой сидели на перевернутой лодке у воды, на Левом берегу и пили прямо из бутылки крепленое вино. Она, всасывая сквозь губы, делала несколько глоточков и передавала вино мне. Я запрокидывал бутылку над открытым ртом и вливал в горло не меньше полстакана дрянного пойла. Потом долго приходил в себя: занюхивал рукавом, глубоко затягивался сигаретой, стараясь перебить подкатывающую тошноту.

Ночь. Светлое звездное небо.

Воды залива тихо шелестели. На другой стороне, над сгорбленной избушкой лодочной станции, мерцала умирающая лампочка. Будто передавала в космос азбукой Морзе сигналы о помощи.

Мы были одни. Я жарко поцеловал ее в губы, бесцеремонно помял груди, жадно пощупал попу, потом грубо задрал ее юбочку, сорвал трусики и сильно вошел. Четвертый раз за этот день.

Трахаться она любила и умела. К тому же она была нимфоманкой. Ей всегда мало. А между ее ножек всегда мокро.

Я быстро вскипел, спешно отпрянул и разрядился на песок. Она с сожалением посмотрела на мой опавший предмет.

Мы познакомились только вчера, но уже сегодня были закадычными друзьями и щедрыми любовниками. Она была опытным и спокойным человеком. В свои семнадцать лет она уже повидала такое, что мне и не снилось, поэтому относилась к жизни с философской скукой, безмятежностью и смирением.

Моя спутница захотела писать и тут же у лодки запросто присела. Трусики ей не пришлось снимать — они, разорванные мной, белели на песке в нескольких шагах. Ударила струя. Ее пузырь был полон, и облегчалась она долго, с заметным удовольствием.

Я наблюдал за ней с легким любопытством.

— Тебе интересно? — спросила она.

— Что?

— Что-что. Смотреть, как я ссу?

— Ну так…

— Подойди. — Журчание из-под нее прекратилось. Я неохотно слез с лодки и подошел.

Она взяла мою руку, потянула ее вниз, заставив меня присесть, и сунула ее под себя, ладонью вверх. Потом вновь стала писать. Горячая струя ударила по пальцам.

Мы искупались. Голышом. Вылезли на берег. Она дрожала от холода. Я откупорил последнюю бутылку вина. Она выпила, согрелась, и ее язык развязался.

Долгое время у нее был друг. Ему было около пятидесяти. Он трахал ее, когда хотел и как хотел, но зато всегда подкидывал денег. Впрочем, стоял у него плохо. Больше всего он любил смотреть, как она писает на толчке, и при этом подставлять под ее струю свою ладонь. Со временем она так к этому привыкла, что, опустошая мочевой пузырь в одиночестве, ощущала, что ей чего-то недостает. Приучил, гад!

Три часа ночи. Вдруг, как в кинофильме, раздается мощный взрыв, и лодочная станция на другой стороне залива, вместе с огненным облаком, взлетает на воздух. А потом, будто на рапиде, деревянные обломки вперемешку с комьями земли медленно осыпаются в воду. Старой лодочной станции больше нет.

Я не могу поверить своим глазам.

Она с фатальной невозмутимостью смотрит на этот кусочек крутого боевика, случившегося взаправду, и говорит, притворно зевая:

— Скучно, поручик!

11

Азикофф проявил чудеса ловкости. Пока трое угрюмых молодцов боксерского вида в дорогих кожаных куртках поджидали его у первого подъезда, где он жил, Азикофф, воспользовавшись чердачным люком, взобрался на крышу, перешел в другой конец дома и вскоре выскользнул из последнего подъезда, рыбкой нырнув в кусты. Его маневр остался незамеченным.

— Кто такие? — спросил я, когда мы дворами и закоулками поспешали в сторону хозяйственного магазина.

Я не был удивлен: с Азикоффым постоянно что-то такое случалось.

— Владельцы паштета ко мне подослали, — озлобленно отвечал он. — Я тогда, кроме паштета, еще занял у них сто пятьдесят рублей.

Я присвистнул.

— Ни фига! Ну ты даешь!

— Да пошли они… Кому, на хрен, ихний тухлый паштет нужен?!

Он постоянно оглядывался.

Я едва за ним поспевал. Он, высокий детина с пустым рюкзаком на спине, широко и мощно вышагивал, будто дядя Степа из детского стишка, все время срезая путь через газоны и нещадно топча толстым армейским ботинком одуванчики с хрупкими белыми шапками.

— Лысого им по самые гланды! Уеду в Норильск, ёклмн, пусть ищут! Ха-ха! Да, Сашок?

Как влюбленность старо, как любовь забываемо-ново: Утро в карточный домик, смеясь, превращает наш храм. О мучительный стыд за вечернее лишнее слово! О тоска по утрам!

В хозяйственном магазине Азикофф сразу юркнул в дверь с табличкой «служебное помещение». Прошло десять минут. Вскоре он вышел с тяжелой ношей за спиной. Из раздутого рюкзака высовывались заветные дерматиновые рулоны.

Азикофф был моим новым компаньоном. Его идеи — мои деньги. Мои деньги — его идеи. Пятьдесят на пятьдесят. Фифти — фифти. Мы решили быстренько, не отходя от кассы, заработать первый капитал здесь, в ближайшем Подмосковье, а затем купить вдоволь материала и уехать в Норильск, на крупные заработки.

Норильск. Галина. Бордовый дерматин и гвоздики с золотыми шляпками. Сотни, тысячи пока не обитых дверей.

Я поехал к матери и взял у нее пятьдесят рублей. Сказал, что устроился на хорошую работу и мне нужна новая куртка. Эти деньги и пошли на закупку дерматина.

Я провел скрупулезные подсчеты и сделал однозначный вывод: наше предприятие будет процветать. В тот момент меня даже больше заботило, куда я потрачу такую кучу денег. Мечтать здорово. Когда ничего нет за душой, когда ты еще ничего в жизни не видел, когда ты еще не успел вкусить и тысячной доли тех удовольствий и сладчайших пороков, которыми наслаждаются богачи, предаваться мечтаниям так сладостно, так увлекательно! А как потом весома победа!

Неделей позже я встал в четыре утра, как на рыбалку, и поехал на железнодорожную станцию. На перроне уже маячила знакомая долговязая фигура в рабочей одежде песочного цвета.

Мой компаньон был вдохновлен.

Вовочки до сих пор не было. Его мы пригласили поучаствовать в нашем замечательном предприятии на правах наемного рабочего.

Мы подождали полчаса, пропустив несколько электричек, и уехали одни.

Это были Мытищи. Уютный подмосковный городишко. Все, как в Москве, только преобладают пятиэтажки.

Азикоффу дали наколку, что здесь больше половины дверей квартир вообще не обито, и вскоре мы смогли убедиться, что это действительно так. Неведомая азикоффская агентура, как и всегда, оказалась на высоте.

Маленький нюанс: у меня была сломана рука. Несколькими днями раньше, ночью, во дворе собственного дома, я показывал девушкам на уличном турнике «солнышко». Мы были пьяные. Никто не верил, что я вот так вот, запросто, смогу выполнить это сложное гимнастическое упражнение. Особенно девушки. Но я-то знал, что это мне по силам. Я раскрутился на перекладине, что было сил, но вдруг сорвался и кувырком полетел на землю… Могло быть и хуже.

Увидев меня в гипсе, Азикофф позеленел. Это означало, что ему придется корячиться одному. Я вынужден был уступить ему часть своей доли от будущих доходов, и он постепенно успокоился.

Мы разделили обязанности. Я хожу по подъездам, звоню в квартиры, входные двери которых до сих пор не обиты или обивка требует обновления, и от имени несуществующего кооператива «Стрела» предлагаю срочную обивку двери. Азикофф выполняет всю черную работу.

Для начала мой учитель поставил план сделать за день пять дверей. Вскоре я убедился, что это не так-то и просто. Я обошел подъезд за подъездом целую пятиэтажку, но не нашел ни одного желающего. Одни соглашались обновить дверь, но у них не было сейчас денег, другие имели деньги, но не хотели тратить их на такой, по их мнению, пустяк. Два раза меня едва не покусала собака. Особенно трудно было выкручиваться, когда просили предъявить какие-нибудь документы. Большинство попросту отсутствовали или не открывали. Наверное, время было не совсем удачное.

Глухие бабки, алкоголики, сломанные звонки, злобные псы… Я был почти разочарован.

Азикофф сидел на детской скамеечке во дворе дома, довольно нагло водрузив ноги на свой рюкзак, и разгадывал кроссворд. Вскоре он стал совсем скучным и предложил прекратить поиски.

Я разозлился.

С ранних лет я чувствовал, что наделен неким даром убеждения. Люди ко мне прислушивались, и мне не сложно было направить их по тому или иному пути. Комсомол только подтвердил мои таланты. К тому же у меня светлое интеллигентное лицо, проникновенный взгляд. Все это необыкновенно помогало в жизни, расширяло возможности.

Я, наученный горьким опытом, изменил тактику, а вместе с ней и название кооператива. Вместо «Стрелы» я стал представителем частного предприятия «Уют». В первом подъезде соседнего дома я нашел сразу двух клиентов, в следующем — еще трех. Азикофф был ошарашен. Я понял по его реакции, что я проявил чудеса предприимчивости.

Мой дневной план был выполнен, но, окрыленный первыми успехами, я не остановился на достигнутом. В течение следующего часа я сорганизовал еще четыре обивки, и вскоре Азикофф вынужден был меня осадить:

— Хорошо, Сашок, успокойся! Я не смогу один обить столько дверей. У меня, ёклмн, не десять рук!

Закончив с клиентами, я превратился в подмастерье. Неловко, одной рукой, я помогал своему компаньону снять дверь с петель и разложить ее на лестничной площадке. Азикофф мерил, резал, прибивал… Учил меня.

Он работал быстро и умело, можно было предположить, что за свою жизнь он обил бесчисленное количество дверей.

Дело шло споро. Я приноровился работать одной рукой и вскоре ловко натягивал позолоченную нить и вколачивал золоченые гвоздочки с широкими рельефными шляпками.

Наблюдая за тем, как я мучаюсь, не в силах использовать вторую, временно неисправную руку, и удивляясь моему упорству, клиенты сочувствовали, иногда добавляли к обычной плате чаевые. Три. Пять рублей.

Мы были очень довольны.

Однако до меня дошло, что мой лукавый товарищ, рассказывая мне об обивке дверей, несколько преувеличивал. Найти клиентов было не так просто, к тому же на обивку одной двери уходило около часа, плюс нелегальная деятельность, за которую могут привлечь к ответственности. Да и материалов на одну дверь нужно вовсе не на четыре рубля. На все пять, потому что он забыл упомянуть о стекловате.

Впрочем, это меня не смущало. Невооруженным глазом видно, что дело стоящее, кооперативное. Совсем в духе новых времен. Если удасться обить все девять дверей, хозяева и хозяйки которых безвылазно дожидаются по моему указанию прихода «старшего мастера», дневная прибыль на двоих будет равна ста тридцати пяти рублям. Ста тридцати пяти рублям! То есть месячному окладу, который мне предлагали в одном из государственных учреждений.

12

Девятую дверь заканчивали уже к ночи. Хозяйка квартиры, симпатичная женщина лет двадцати пяти, была дома одна, может быть, и жила одна. Мы с Азикоффым все время на нее косились, благо она дефилировала перед нами всего лишь в халатике, который иногда при резком движении взметался, оголяя аппетитные ляжки. Я сподобился на незатейливый комплимент. Ей понравилось.

Пока мы вешали дверь на место, женщина накрыла на кухне стол и выставила бутылку крепленого вина. Мы, переглянувшись, ускорили работу.

Вскоре мы уже сидели за столом и с жадностью поглощали жареную картошку с колбасой, запивая еду вином. Хозяйка смотрела на нас почти нежно и то и дело подкладывала добавки.

Было очевидно: она хочет, чтобы один из нас остался, и я уже догадывался, кто этот счастливый избранник и какая благородная миссия ему предстоит.

Я поплыл. Мне вдруг стало тепло, сладко. Не хотелось уходить в чужую сиротливую темноту. Я желал навсегда остаться в этой сытной квартирке, рядом с хлебосольной и обворожительной хозяйкой. Сквозь тонкую материю халатика я угадывал крепкие покатые плечи и редкой величины и упругости грудь, не защищенную лифчиком и соблазнительную до одурения. Меня влекла эта похотливая грудь с проступающими твердыми сосками и все это основательное тело с ядреными ягодицами.

«Оставайся, — шепнул мне Азикофф на ухо, — она тебя хочет!»

В его глазах мелькнула обычная мужская ехидца.

Я уже подбирал подходящие фразы, чтобы выразить гостеприимной хозяйке признательность за оказанный прием и при этом намекнуть, что при взаимном желании мог бы несколько задержаться, как вдруг вспомнил о заработанных сегодня деньгах, которые мой подельник спрятал в носке. Что-то смущало меня в его поведении, в его желании покинуть эту квартиру одному. Уж не хочет ли он от меня отделаться, слинять с моей честно заработанной долей?

Мы уходили вместе. Владелица обновленной двери стояла в прихожей и сверлила меня каким-то унылым и упрекающим взглядом. Она была расстроена и не скрывала этого. Выходит, зря поила и кормила.

Я ощущал неловкость и торопил Азикоффа: «Опоздаем на электричку!» Он, пошатываясь от усталости и выпитого, никак не мог зашнуровать свои высокие ботинки, и мне пришлось обменяться с хозяйкой парой бессмысленных слов, которые лишь добавили в мизансцену грустной комичности.

На улице я потребовал от Азикоффа, чтобы он немедленно рассчитался. Прежде всего, мне нужно было получить пятьдесят рублей, которые я надеялся завтра же вернуть матери, а потом уже и все остальное. Мой приятель, однако, отказался делиться.

Я готов был наброситься на своего недавнего учителя и в гневе толкнул его в грудь. Азикофф в страхе попятился. Несмотря на свои физические данные, он знал, что связываться со мной нельзя, даже если одна из моих рук скована гипсом. Дрался я в основном ногами, и делал это достаточно хорошо, в чем он имел возможность много раз убедиться, когда мы с ним сражались у винного магазина за место под солнцем.

— Сашок, бля, чего ты дергаешься? — Азикофф оглянулся по сторонам. — Сейчас менты загребут, почки отобьют и все деньги отнимут…

Действительно, по другой стороне улицы крался наряд милиции. Было уже поздно, и два странных парня с тяжелым рюкзаком, о чем-то настойчиво спорящие, могли привлечь их внимание.

— Слушай сюда, ёклмн, — продолжал Азикофф, проводив стражей порядка чутким взглядом. — Отложим эти бабки на Норильск. Завтра еще поработаем… В конце недели купим дерматину, гвоздей, билеты на самолет и тютю, к Галине. У нее трехкомнатная квартира. Тебе выделим отдельную комнату. Понял, бля?

— Я хотел матери должок вернуть!

— Да успеешь еще…

Под лаской плюшевого пледа

Вчерашний вызываю сон.

Что это было? — Чья победа?

Кто побежден?

Всё передумываю снова,

Всем перемучиваюсь вновь.

В том, для чего не знаю слова,

Была ль любовь?

Азикоффу удалось меня убедить. В его носке деньги будут целее, чем в швейцарском банке. Вот зуб. Дело задумано серьезное, и к нему нужно подходить со всей ответственностью…

Пятью минутами позже, когда мы стояли на автобусной остановке, я горячо сплюнул на асфальт и огорченно произнес:

— Эх, черт! Зря я у этой сучки не остался! Видал, какие груди? Как в порнушке!

— Делов-то? Вернись. Шлюшечка действительно чумовая. Одна жопа чего стоит! И отсасывает небось, как пылесос! А как она на тебя смотрела — мама дорогая!

Азикофф умел, сволочь, подначивать.

— Да чего я к ней пустой, что ли, пойду? Надо хотя бы бутылку взять…

Я умоляющим взглядом посмотрел на своего бережливого компаньона.

— Ладно! — сжалился Азикофф. — Вот тебе червонец. Вычту из твоей доли. Купи у таксистов бутылку водки и действуй…

Я вернулся, был с изумлением встречен и прямо на пороге обласкан. В эту ночь мне досталось все: и упругая грудь, и аппетитные ляжки, и ядреные ягодицы. И вся нерастраченная энергия молодой одинокой самочки…

С тех пор я Азикоффа не видел. Наверное, он улетел в Норильск. Но сквозь тусклые пространства прошедших лет я больше на него не обижаюсь. Надеюсь, что он добрался до своей Галины и привнес в ее существование нежность своих чувств и так необходимый всем нам достаток.

Правда, помнится, кто-то однажды в пивной рассказывал, что его грохнули за должок у винного магазина…

Любовь, любовь!

И в судорогах, и в гробе

Насторожусь — прельщусь — смущусь — рванусь.

О, милая! Ни в гробовом сугробе,

Ни в облачном с тобою не прощусь…

13

О чем это я? А, ну вот…

Школьные годы… Кто не вспоминает о них с замиранием сердца? Время самых глубоких переживаний, самых возвышенных чувств и самых искренних поступков.

Восьмой класс. Экзамены позади. Мы идем в прощальный поход. Доезжаем на электричке до Снегирей, а оттуда пешком до Истры.

Вовочка впереди всех с огромным рюкзаком за плечами. Чего он только не взял с собой в дорогу! Сразу за ним двигают налегке трое расхристанных хулиганов. Их сумки несут слабаки, так что им только и остается, что развлекаться. Это Паскей, Фома и Яцек. Все трое, вместе — маленькая, известная всей школе шайка. На их счету немало полноценного шухера, разве что на стенде «Их разыскивает милиция» они пока не висят, так что школа, в лице великого и ужасного Гудвина, счастлива наконец выдать путевку в жизнь троим именитым воспитанникам. Даю голову на отсечение, что у пацанов, несмотря на тщательный обыск, где-то припрятано спиртное.

Сзади плетутся девчонки. Половина из них — писаные красавицы. Особенно за последнее время похорошела Света. Это улыбчивая девушка с красивыми пепельно-золотистыми вьющимися волосами. Здоровый румянец не сходит с ее щек, на губах светлая, приветливая, чуть игривая улыбка. Ее спелые грудки и стройные ножки вот уже какую ночь не дают мне покоя.

Замыкаю колонну я в сопровождении старинного друга очкарика Кузи, сына известного дипломата. Проживший большую часть жизни за бугром, в капстранах, Кузя знает толк в английском, хорошей выпивке и запрещенном диссидентстве.

Итак, расклад следующий:

1. Вовочка до остервенения любит Свету. Именно «до остервенения», никаким другим словом и не выразишь его мощные, звериные и пока безответные чувства. Чтобы сделать для нее хоть что-нибудь хорошее, он втайне защищает ее младшего братика.

2. Паскей без ума от Людмилы, может целый урок смотреть на нее сладким маслянистым взглядом. Но на большее не способен.

3. Фома и Яцек вдвоем бегают за белокурой фигуристкой Танюшей — стройной скромницей с романтической родинкой на щеке. Они отводят ее в школу, провожают домой, встречают после тренировки. Слушаются ее во всем. Горе тому, кто посмеет ее обидеть. Как они делят одну любовь на двоих, остается для всех загадкой.

4. Сама Танюша крутая, она уже ездила на соревнования в Италию. Она не в силах отвязаться от двух уличных негодяев, но научилась ловко эксплуатировать их азбучные чувства. На самом деле ей нравится сын дипломата Кузя. Он такой самостоятельный и продвинутый, может часами рассказывать о загранице. У него всегда есть жевачка. А курит он исключительно «Мальборо».

5. Кузя, в свою очередь, тоскует о Танюше и одновременно о Свете. Но боится гнева своих одноклассников и внешне беспристрастен. К тому же относительно женского пола ужасно закомплексован.

6. Людмила поощряет молчаливую влюбчивость хлюпика Антона. Иногда они нежно воркуют на дополнительных занятиях. Если бы Паскей почаще бывал в школе, он, несомненно, это бы заметил.

7. Мне нравятся все: и Танюша, и Людмила, и Света. Но Света особенно. В ванной или в кровати, стоит мне только представить ее у школьной доски, пишущую какие-то формулы, и ту заветную границу, где кончается ее короткая юбочка и начинаются крепкие ляжечки, как я сразу могу выстрелить, даже без помощи рук.

Но я не смею и взглянуть в ее сторону.

Однажды Вовочка привел меня в подвал, где уже были Паскей и Фома. У них было две бутылки «Кавказа». В тот день я был в фаворе: у меня в портфеле лежала пухлая стопка порнографических фоток, которые я сам и напечатал с найденных на остановке негативов. Мы выпили, заговорили о девчонках и решили все вместе подрочить.

— Я буду думать о Свете, — заявил Вовочка.

— А я о Людмиле, — сообщил Паскей.

Фома, естественно, решил представить себе Танюшу. Я промолчал.

Когда мы уже достали свои корешки и быстро их взбодрили, Вовочка вдруг остановился и подозрительно спросил:

— Сашок, а ты-то на кого дрочишь?

Я испугался. Мне показалось, что он прочитал мои мысли.

Замялся, покраснел.

— Так, на одну девчонку в нашем дворе, — нашелся я. — Вы не знаете…

Вовочка успокоился, опять углубился в свое занятие и вскоре первый дал хлесткой нескончаемой очередью в кирпичную стену…А я продолжал фантазировать о девочке у школьной доски.

8. Света никого не любит. По крайней мере, мне на этот счет ничего не известно. Правда, несколько раз я ловил на себе ее изучающие взгляды…

В этом причудливом лабиринте первых чувств неизбежны и антипатии. Их много. Главная же интрига похода заключается в том, что Фома и Яцек что-то прознали о предпочтениях Кузи и теперь мечтают набить ему морду. Только Вовочка безмятежен. Кто посмеет с ним связаться, может сразу заказывать себе гроб и белые тапочки.

Все знают: этот поход не только веселое приключение, но и проверка сложившихся хитросплетений. Пришло время развязке. Другого момента не будет. Ведь многие после этого похода больше не увидятся. Кто-то остается в школе, а кому-то придется поступать в техникумы и ПТУ. Вовочке, например, уже забронировано место в училище, где учат на автослесаря. Поэтому все необычайно взбудоражены и замысловато переглядываются.

Что из всего этого получится?

Пришли на место, разбили лагерь. Пообедали, погоняли мяч. Стемнело.

Вовочка с Паскеем стали разводить костер, а Надежда приказала всем собирать хворост.

Кузя многозначительно поманил меня кивком, и мы отошли в сторону.

— Хочешь посмотреть, что у меня есть? — заговорщицки спросил он.

— Ну?

Я ожидал увидеть толстую кубинскую сигару или на худой конец пачку «Мальборо», но Кузя задрал на животе свитер, и я увидел у него за поясом необычной формы иностранную бутылку с фирменной закручивающейся пробкой.

— Ух, блин, веселуха!

Я невольно огляделся. Кузя поспешил опустить свитер.

— Шотландское виски. У фазера спиздил из бара! — гордо сообщил он.

— А если узнает?

— Не узнает. Я налью в бутылку чая и поставлю на место. Андестенд?

— А если захочет выпить?

— Не захочет. Он вообще не пьет — у него язва. Он эти бутылки коллекционирует.

Я почесал затылок. Свои две бутылки пива, которые еще минуту назад казались мне бесценным сокровищем, теперь я готов был просто подарить Вовочке.

— Какой план? — поинтересовался я.

— Как какой? Выпить!

— Вдвоем? А может, кого-нибудь угостим?

— Кого? — Кузя насупился. — Этих, что ли? Он покосился на Вовочку и его друзей.

— Да нет, зачем они нам сдались. Тем более что у них свои расклады. По моим разведданным, у Фомы водка, у Паскея бормота, у Вовочки «Шипр». Надо девчонок угостить. Только тех, кто не заложит.

У Кузи загорелись глаза. Я понял, что он не мог об этом и мечтать.

Мы долго взвешивали кандидатуры. На самом деле мы ничего не обсуждали, а только друг друга морочили. Все было заранее ясно.

— Ладно, пригласим Танюшу и Светку! Переговоры беру на себя, — решительно подытожил я.

Кузя вроде бы обрадовался, но поправил пальцем очки — это свидетельсвовало о том, что он весьма разволновался.

— Чревато! — выдавило он, покусывая губу.

— Да брось! Кто не рискует, тот не пьет шампанского! Мой довод показался Кузе достаточно веским.

Костер с треском разгорался. Посыпались искры. Вовочка взял гитару и ударил по струнам.

— «Девять граммов в сердце, постой, погоди. Не везет мне в смерти…»

Класс подхватил…

— А вот еще… — Вовочка заглянул в свой потрепанный блокнот. — «Гоп-стоп, я подошел из-за угла…» Или вот: «Таганка, все ночи, полные огня…»

Языки пламени пожирали густую, как кисель, черноту.

Вскоре Надежда, устав от заунывной тюремной лирики, стала позевывать и вдруг решила прилечь на полчасика. Ее с радостью проводили до палатки и даже поделились одеялами.

— Так, пацаны! — Фома деловито принял на себя командование. — Кто-то должен идти за хворостом. А то костер потухнет.

Он сразу посмотрел на Кузю. Тот аж съежился под его взглядом.

— А с ним пойдет…

И Фома, поискав глазами, остановил взгляд на Антоне, который от перспективы прогулки по ночному лесу едва не расплакался.

— Я пойду! — поднялся я и поймал на себе благодарный взгляд Антона.

Я завел Кузю глубоко в лес, насчитав ровно пятьсот шагов, и остановился на маленькой опушке. Слабый свет фонарика едва высвечивал окружающие крючковатые формы.

— Что-то здесь стрёмно! — огляделся владелец благородного напитка.

— Фигня. Зато сейчас девчонки придут!

— Ты уверен, что они придут?

— Сто пятьдесят пять процентов по Форингейту. Ты встречал хотя бы одного, как ты говоришь, пипла, который отказался бы дринькнуть на халяву шотландского пойла?

— Нет.

— Ну вот и я о том же…

Ждали долго.

Послышался хруст веток. К нам кто-то приближался. Мы затаились.

— Мальчики! — позвал несмелый голос. — Саша!

— Мы здесь!

На поляне показались девушки: Света и Танюша. У меня заколотилось сердце, а Кузя от радости вообще оцепенел.

— Уф, чуть не заблудились! — обрадованно выдохнула Света.

— Ты сказал пройти пятьсот шагов, а мы уже шестьсот прошли! — пожаловалась Танюша. — Думали, что уже не найдем вас!

— Что ж, с нас причитается! Кузя, доставай!

Помимо виски в карманах у Кузи оказались: пластмассовый раскладной стаканчик, лимон и перочинный ножик. Еще шоколадные конфеты. Все предусмотрел, капиталист чертов.

Девчонки сделали по осторожному глоточку. Их щеки сразу загорелись.

14

Сегодняшний день.

Настроение гнусное. Сначала призрак хрупкой девушки-хромоножки из моего далекого прошлого, потом эта безумная собака и ее не менее безумная хозяйка.

Напиться, что ли, с горя?

Нет уж, с меня хватит!

Стемнело окончательно. Грязь под ногами. Ветер хлещет в лицо.

Я выхожу к дороге, которая ведет к метро, и долго плетусь вдоль нее, рассматривая прохожих, попадающихся навстречу. Все они озабочены какими-то мелочами, бегут в своем направлении, едва ли меня замечая.

Мимо остервенело проносятся автомобили, выбившиеся из сил в патологических московских пробках, и свет их фар больно бьет в глаза.

Куда вы все спешите? В чем смысл вашей бесполезной суеты?!

Мне грустно, одиноко, задумчиво. А еще тошно, будто съел червяка, причем какого-нибудь опарыша.

У меня сейчас такое ощущение, что я из какого-то другого мира и что к этим озабоченным людям и к этим автомобилям имею лишь косвенное отношение. Просто два параллельных мира случайно соприкоснулись. Однако все это лишь видимость контакта, иллюзия. Мы ЧУЖИЕ, конечно в космическом понятии этого слова, мы находимся в разных измерениях, и ничто не сможет нас соединить в одной реальности…

Над головой повис мрачный туман с паутиной красных прожилок. Совсем низко. Кажется, мой мирок закован в это угнетающее пространство разбитого асфальта, холодного бетона и свинцового тумана. И ничего другого больше в жизни нет. Будто это декорации сцены, где я играю долгую нудную пьесу, а за их пределами промозглое ничто.

Я поднимаю глаза и вдруг, сквозь дымку, вижу в вышине над самой головой яркий свет. Этот свет завораживает меня, я останавливаюсь и долго смотрю вверх.

Меня нарочито толкает плечом какой-то злой мужик: хрен ли встал на дороге, осел! И проносится мимо. Успевает на двойной «Икарус», который, перегруженный, медленно отползает от остановки. И мужик с откровенным ехидством смотрит на меня через запотевшее стекло задней площадки.

А я продолжаю стоять.

Что это за свет? Светит ли он только мне или его может увидеть каждый?

Внезапно ветер сгоняет в сторону тучное кроваво-черное облако. Декорации моей пьесы разверзаются, и я отчетливо вижу в небе длинный клюв строительного крана и светящийся прожектор, закрепленный на его конце.

Я невесело улыбаюсь своему заблуждению, испытываю что-то похожее на разочарование и двигаюсь дальше…

15

В своем таежном городке Алексей был не последним человеком. Все его знали, уважали, без него не обходилось ни одно мало-мальски значимое событие. Собственно, он сам все эти шумные празднества и режиссировал, будучи по образованию организатором массовых мероприятий. Он был специалистом талантливым, фанатично преданным делу, его отличали ответственность и удивительное бескорыстие.

Несмотря на свои колоссальные связи во властных кабинетах, на которые он прежде всего и пахал, обеспечивая отцам города всенародную любовь и политическую поддержку, он, нередко забывая в порыве творческого экстаза о хлебе насущном, зарабатывал копейки. Жена его пилила, обзывала бомжем, заставляла вести занятия на курсах повышения квалификации, вместо себя готовить еду и выполнять работу по дому. До своего же драгоценного тела допускала лишь тогда, когда он приносил домой деньги или дорогой подарок.

Алексей разрывался между работой и женой. Эти две основы его жизни давно вошли друг с другом в противоречие. В последнее время он ходил потерянный, грустил, мог внезапно забыться, пропустив многое из того, что ему говорил собеседник. По ночам, несмотря на дикую усталость, он читал на кухне древних философов, пытаясь отыскать у Цицерона или Сенеки ответы на свои безрадостные вопросы.

И все же он выглядел энергичным, исполнительным, покладистым. Поэтому я и выбрал именно его для организации разовой, но весьма ответственной пиар-кампании по продвижению моего товара на местный рынок. Были презентации, новости по местному телевидению, броские газетные заголовки, переговоры с администрацией города и бизнес-семинары. Все прошло на ура.

За два часа до моего отъезда в Москву Алеша прибежал ко мне в номер взволнованный и потерянный. Я сразу все понял.

— Тебя Юля прислала? — спросил я.

— Да, — честно ответил он. — Она хочет, чтобы у меня было будущее. Или…

— Или она тебя бросит?

— Да…

— А как же твои спартакиады и праздничные демонстрации?

Алексей потупился, но вдруг вспыхнул, и глаза его засветились фанатичной уверенностью.

— Она очень хорошая! — жарко заговорил он. — Вы ее совсем не знаете, Александр Владимирович! Она заботится обо мне, как мать не заботилась. Я готов ради нее…

— Понятно! — перебил я. — Хорошо. Я вскоре пришлю сюда своего помощника. Он временно возглавит здешний филиал. Я могу взять тебя на место его заместителя. Назовем это, коммерческий директор. Устраивает?

— Конечно!

— Сколько ты сейчас зарабатываешь?

— Ну, в переводе на валюту, долларов пятьдесят.

— Не густо. Я буду платить тебе пятьсот. Согласен?

Алексей прослезился, долго благодарил, порывался проводить меня в аэропорт, но мне хотелось остаться одному, и я поспешил избавиться от него.

«Наверно, Юля, — думалось мне, — сначала сама хотела устроить мужа в солидную московскую фирму, немного поработав собственным передком. Не получилось. Пришлось наудачу послать его самого…»

Я представил, как Алеша приходит домой и с порога гордо заявляет о том, что теперь он коммерческий директор филиала моей фирмы с окладом аж в пятьсот долларов. Как они радуются, веселятся, даже откупоривают бутылочку, а чуть позже укладывают ребенка спать, и Алексей получает долгожданную и честно заслуженную награду…

Мой новый друг не был материалистом, он постоянно витал в каких-то розовых облаках, но неожиданно обнаружил в себе много новых талантов и быстро заработал для меня приличный капитал. Присланному мною из Москвы менеджеру оставалось только подписывать документы и наблюдать, как пополняется банковский счет.

Однако я уже привык к тому, что, когда все слишком уж хорошо, что-то обязательно случается. Однажды до меня дошли кое-какие слухи.

Я и раньше получал информацию о том, что в дела филиала моей фирмы постоянно вмешивалась жена Алексея. Она старалась везде сопровождать своего мужа, быть в курсе всех дел, особенно финансовых. Несколько раз Алеша просил взять ее на работу, с пеной у рта доказывая мне, какая она способная и как много пользы принесет общему делу. Все это время она ему серьезно помогала, без ее поддержки он ни при каких обстоятельствах не смог бы добиться таких блестящих результатов. Я сухо отказывал.

Потом я узнал, что Алексей все-таки пристроил Юлю. Сначала он сделал ее каким-то внештатным бухгалтером, затем консультантом, далее «главным экспертом». И все за моей спиной. Я начал нервничать.

И вот мне намекнули, что мой московский посланник, менеджер, которого в Москве дожидалась жена и двое детей, периодически встречается с Юлей на арендованной квартире. Это была катастрофа! Я должен был предвидеть! Ведь я успел на себе ощутить всю силу «дьявольского обаяния» Юли.

Что делать?

Я задумал перевести менеджера в другой город и приказал ему вернуться в Москву. Этим опрометчивым шагом я лишь ускорил события…

Все открылось. Вскоре Юля выставила Алексея и стала открыто жить со своим новым любовником. При этом оказалось, что мой филиал по документам принадлежит вовсе не мне, а моему предприимчивому сотруднику и Юле. Я не мог ничего поделать. Не убийц же к ним подсылать?

— Алексей, что ты натворил?!

Телефонная трубка долго молчала. По тысячам километров проводов, разделяющих нас, докатывалось лишь далекое бульканье.

— Они меня обвели вокруг пальца! — Эхо донесло дрожащий голос. — Я хочу покончить с собой!

— Не вздумай, дуралей! Нам еще предстоят великие дела!

Алексей остался без семьи, без жилья, без работы. Он действительно превратился в бомжа. Сердобольная женщина, бывшая его уборщица, приютила несчастного у себя на кухне. Возвращаться на государственную службу не имело никакого смысла: система агонизировала, все пошло прахом. Ему даже не на что было купить билет до Ленинграда.

Ленинград. В этом легендарном городе у меня как раз все только начиналось.

Я пожалел Алешу и вновь взял его на работу, поручив руководить рекламным отделом ленинградского филиала. И он поехал в Ленинград начинать с нуля.

Я помог ему с квартирой, поспешил познакомить с одной миловидной девушкой, дабы он скорее отвлекся от тяжелых мыслей.

Через месяц Алексея прорвало: он наконец прозрел. Потом он часто мне говорил, что все последние годы жил как во сне, а вернувшись в Ленинград, будто пробудился…

Обобрав Алексея дочиста, Юля к тому же затеяла против него какие-то суды. Наглые провинциальные юристы названивали ему в новый кабинет и, угрожая судом, требовали денег. Но больше всего Алеша мучился оттого, что бывшая жена настраивает против него ребенка, учит вымогать у отца деньги и щедрые подарки.

Однажды Юля, узнав от дочери, которая на каникулах гостила у отца, что тот назначен директором ленинградского филиала с окладом в три тысячи долларов и обзавелся трехкомнатной квартирой с видом на набережную Невы, а также иномаркой с личным водителем, взялась за старое. К тому времени уворованный у меня бизнес уже развалился, а любовник сбежал, вернувшись с повинной в Москву к своей жене и детям.

Юля попыталась вновь войти в доверие, часто звонила Алексею, подолгу верещала, обволакивая сознание бывшего мужа душевной теплотой, сексуальной игривостью и прелестью воспоминаний, а потом приехала к нему без приглашения в Ленинград.

Она застала его в обществе новой симпатичной жены с грудным ребенком на руках…

без номера

Страна, то есть миллионы людей пытаются научиться жить красиво и богато.

Есть каждый день красную и черную икру, одеваться в дорогие меха, ездить на удивительных заграничных машинах.

Но ни черта не получается.

Ведь по-настоящему арбайтен круглые сутки, самозабвенно, до одури никто не привык.

Все думали, что стоить лишь победить путчистов да убрать Дзержинского с одноименной площади, и дары капитализма сами посыплются с неба.

Эта святая простота, граничащая с детской наивностью, — главное, что меня всегда поражало в русском человеке времен раннего Ельцина.

Впрочем, кто-то добивается своего.

Кто-то взлетает к вершинам бытия.

Но только этих везунчиков, этих пионеров непаханых капиталистических пространств, этих мозговитых мальчиков с дворянскими лицами и замашками очень мало, они разобщены, и их каждый день уничтожают.

Одного за другим.

Им на смену приходят сметливые бандиты со своим собственным языком и жизненным укладом.

Менты с хохляцким акцентом, деревенской прямотой, беспринципностью и жесткостью самых отъявленных негодяев.

Бесконтрольные и всемогущие, как в прежние времена, спецслужбы.

Чиновники, пока в дешевых костюмах и пока с трясущимися от страха руками.

Новые кланы, которые в будущем будут управлять огромной страной.

У каждого клана своя власть, своя сила, свое мировоззрение…

Но основная масса людей, запутанная противоречивыми лозунгами фальшивых демократов, столь же утопическими, как и прежние коммунистические, собственноручно расправившись со всеми завоеваниями социализма, так и не нашла дорогу к светлому будущему.

Разрушив до основания старый мир, странный, противоестественный, но — и это мое убеждение — совсем не такой плохой, как принято считать, добрый, хлебосольный и сплоченный, эти слепые воинствующие массы так и не построили на обломках «новый мир».

Кругом бардак, предательство, воровство, ужасающая преступность и повальное пьянство.

И коршуны на черных «Мерседесах», скупающие за бесценок страну.

Всеобщий хаос.

Все друг друга ненавидят.

Бури проносятся одна за другой, оставляя после себя трупы и исковерканные судьбы.

Натворив бед, стихия уносит твои последние надежды.

И ты сидишь у разбитого корыта и не знаешь, что тебе делать: напиться или сразу повеситься. Всю свою энергию ты уже растратил. Получается, что впустую. И сил больше нет. И ничего не добился.

Ты жил во имя великих идей, тебя влекли яркие лозунги.

Ты заботился не только о себе, но и о судьбах всего человечества.

И в одночасье все рухнуло.

Ты беден, несчастен, брошен на произвол судьбы…

16

За окном бушует революция. Народ негодует, а тебе все по барабану: что красные, что белые. Ты вырван из этого исторического общественного процесса. Под воздействием сладкого дурмана ты попадаешь в иное измерение, которое сам же и выдумал. Здесь интереснее, ярче, быстрее. Будто проживаешь за день целую жизнь. Яркую, вдохновенную, остросюжетную. Постепенно тебе начинает казаться, что этот мир более реален, чем тот, за окном. Тем более что тебя окружают настоящие герои нашего времени: цельные натуры, точно выписанные персонажи, очень яркие, эксцентричные. И слова у них правдивые, и чувства самые взаправдашние: ненависть монолитная, любовь самая искренняя.

Мне примерно двадцать три. Мы гуляем уже четвертый день. Я, Вовочка, хозяин квартиры, пожилой пенсионер Александр Иванович по прозвищу Костыль, и еще трое парней. Последние появились вчера. С нами две девушки из Крыма — дальняя родственница Костыля черненькая Гала, со своей светленькой подругой Олей. Они приехали поступать в какой-то институт. Очень симпатичные девицы, особенно Оля, в короткой юбочке, с умопомрачительными бедрами, спортивная, свежая, загорелая. Галу я давно знаю и уже успел один раз утешить, а также обещал по пьянке, после двадцатого разлива, на ней жениться. Но Оля для меня совершенно новый неизведанный объект, и я все время украдкой на нее поглядываю. Пока безрезультатно.

Утро. Похмелье. В воздухе непроветренной комнаты плавает дурь вчерашней оргии. На столе валяются пустые бутылки, тарелки с засохшей закуской и засаленные грязными пальцами хрустальные рюмки. На клеенке мазки крови, в сковородке — гора выкуренных до фильтра окурков.

Девушки закрылись в своей комнате и не подают признаков жизни.

Хозяин квартиры лежит на диване и тихо стонет — вчера бедному пенсионеру слишком часто наливали, к тому же у него больные колени. Рядом, на полу, валяются костыли.

Собутыльники мрачно собираются вокруг стола — помятые, с налитыми кровью глазами и пытаются решить извечный русский вопрос: ту би, ор нот ту би. Однако ни у кого ни копейки и идей никаких.

В ход идет последняя сигарета. Все тяжело молчат. Это красноречивое молчание топором или скорее дамокловым мечом висит над нами.

— Дядя Саша! — наконец говорю я. — Одолжи червонец. Ты меня знаешь — я отдам!

Костыль знает, что я действительно отдам, но вчера под влиянием Вовочки он проявил излишнюю щедрость, и его пенсия растворилась без следа. Он в ужасе, как ему жить целый месяц?!

— Ничего! — успокаиваю я. — Заграница нам поможет!

И он верит, что я действительно ему помогу. Так уже было.

— Нате, бля, подавитесь! — встает со стула один кент с подозрительно солидной кликухой Злодей (наверное, он сам придумал себе такое погонялово, для авторитетности).

Мы удивленно на него смотрим, а он почему-то схватился за палец руки и тянет его изо всех сил. Постепенно до всех доходит…

Пьяному человеку не нужно заканчивать театральное училище, чтобы уметь входить в образ. Он и Станиславского поучит. Взять хотя бы Алика. Этому парню лет тридцать. Он уже сто лет нигде не работает. Он вежливый, обходительный, но иногда взрывается. Он, как и все вокруг, очень любит выпить и ради полного стакана водки готов на все.

Алик в совершенстве владеет наукой перевоплощения. Поэтому за него не нужно беспокоиться. Мы торжественно вручаем ему золотое обручальное кольцо, которое Злодей с горечью стягивает с наслюнявленного пальца, и посылаем к чуркам на рынок. Алика не следует инструктировать, придумывать для него какую-нибудь душещипательную историю. Мы знаем, что он будет самозабвенно врать, изворачиваться, брать на жалость, прямодушно клясться и, в конце концов, получит в руки то, ради чего все представление затеяно: пятьдесят или семьдесят рублей — эквивалент целого ящика водки.

Через час Алик возвращается с победой. С ним тяжелая сумка бутылок и под мышкой огромный арбуз.

— Только за сорок взяли! — виновато сообщает он.

Слишком мало за целое золотое кольцо, которое стоит в магазине для новобрачных не меньше ста двадцати рублей. Но это уже никого не волнует, потому что на столе появляются священные сосуды. Уже полдень, и неопо-хмеленное братство сразу забывает обо всем на свете.

Вовочка хватает бутылку и граненый стакан, но я разъяренным движением останавливаю подлеца, отбираю пустой стакан и со всей силы швыряю на пол. Девчонки, только что покинувшие свое убежище и присоединившиеся к компании, взвизгивают от неожиданности.

— Ты, сволочь пузатая! — гневно говорю я Вовочке. — Сколько раз я тебе объяснял, что мы пьем только по малу, из рюмок…

Первая «штрафная», конечно, Костылю, как хозяину квартиры. Вторая — бывшему владельцу золотого кольца. Злодей опечален — еще не смирился с потерей дорогого предмета, который носил на руке много лет, и к тому же предвкушает крупные неприятности дома. Но горечь утраты и муки похмелья быстро сменяются радостью первого толчка разогретой веселящей крови в голову. И вот он уже в эйфории лопочет что-то невнятное.

Я уже довольно хорошо знаю Алика, поэтому про себя отмечаю, что он наверняка что-то заначил — не меньше двадцатки. Эта информация в скором времени пригодится…

Вечер. Злодей якобы засобирался домой — сдаваться. Его приятель вызвался его проводить. Судя по их перешептываниям и загадочным знакам, которыми они обмениваются, наверняка у них появился «вариант», но они не желают посвящать в него остальных. Хвосты обрубают, суки.

Из мужского населения остались Костыль, Вовочка, Алик и я. Все, кроме меня, в жопу пьяные. Я никогда не напиваюсь до беспамятства, предпочитаю растягивать удовольствие. Когда девчонки отлучаются на кухню, чтобы нажарить картошки, я подбираюсь к Алику, который свернулся калачиком на диване и уютно спит. Я проверяю его карманы — пусто.

Я расстроенно кусаю губы.

Вовочка, который еще мгновение назад храпел прямо за столом, вдруг приподнимает голову. Я понимаю, что он видел, что я делал.

— Проверь в серванте! — говорит он.

— Откуда знаешь?

— Видел, как он возле него крутился…

Мы с Вовочкой, черт побери, всегда заодно. Нас, в натуре, слишком много связывает.

Я отодвигаю стекло серванта и начинаю изучать содержимое старых сервизов. Вовочка с интересом за мной наблюдает. Алик по-прежнему дрыхнет.

Клад сокрыт в пузатом заварном чайнике. Я вытягиваю из него пачку денег и стремительно прячу ее в карман. Спустя пять минут украдкой пересчитываю. Пятьдесят рублей! Ни фига себе!

И что характерно: я не вор. Я лишь наказал вора, который всех нас обманул. Я восстановил, так сказать, справедливость.

Я захожу на кухню и счастливо обнимаю сразу обеих девчонок за плечи.

— Бросайте эту фигню! Прошвырнемся в центр. И показываю деньги.

Гала и Оля с радостью помогают друг другу избавиться от кухонных фартуков.

Вовочка с нами. Остальные брошены на произвол судьбы.

Москва. Центр. Революция.

Я прошу таксиста остановиться напротив «Детского мира». На площади огромная толпа пытается свергнуть памятник Дзержинскому. Много «революционеров», но большинство — развлекающаяся молодежь, всякие анархисты и бузотеры. Почти все, как и мы, подвыпили.

Я и Вовочка бросаемся к веревкам, которыми опутано железное изваяние, и изо всех сил помогаем разгоряченному люду опрокинуть Дзержинского наземь. Даешь свободу!

И страшно и весело.

Ночь. Уж не помню, как так получилось, но я лежу в постели сразу с Галой и Олей в их комнатке. Из-за двери на фоне тихой музыки доносится скрипучий голос Костыля и бесцеремонный басок Вовочки: оба коротают время за бутылочкой. Гала обозлена: ее лучшая подруга вступила с ней в конкурентную борьбу, но не в силах ничего поделать. Обе, будто соревнуясь, страстно меня ласкают, а я, страшно возбужденный невероятностью происходящего, стараюсь по мере возможности уделять внимание сразу обеим.

Вскоре мы уже совершенно голые. Мой дымящийся от возбуждения барабашка оказывается то в руке Галы, то Оли, словно эстафетная палочка. Обе пьяные, разгоряченные, мокренькие. Их соперничество вот-вот перерастет в открытое противостояние. Мне уже боязно за главный предмет их распри.

— Еще подеритесь здесь! — говорю я барским тоном.

Постепенно мне удается навести порядок и даже перехватить инициативу. Оля мне нравится больше — у нее самые сладкие губы на свете, — и я засандаливаю ей.

Жарко. Пот по спине.

Ах, как хорошо! Какая же она сочная, гостеприимная! С каким нескрываемым торжеством воспринимает она мои беспощадные порывы! А в ее стоне столько мучительного счастья!

Гала вынуждена смириться. Сражение проиграно. Она отворачивается к стенке, накрывает голову одеялом, тяжело дышит, на глаза наворачиваются слезы. Все рухнуло в одночасье. Парень, который столько всего ей наобещал и на которого она возлагала столько светлых надежд, предпочел лучшую подругу. Теперь он достанется ей! Сука эта Ольга, подстилка дешевая! Сикуха, тварь! Ведь договаривались же!

Глупенькая! Фишка в том, что я не достанусь ни тебе, ни твоей подруге — никому! Просто врать, изворачиваться, клясться в вечной любви, обещать девушкам черта лысого и обручальное кольцо на палец в придачу мне не впервой — не убудет! Да и куда мне спешить? Все еще впереди! Я просто трахну Ольгу, потом пойду выпью с Вовочкой водки, потом, если останутся силы, займусь тобой, Гала. А завтра, глядишь, и повторим. После же мы, наверное, расстанемся, и, скорее всего, навсегда…

17

Суббота. Вечер.

Я дождался Веру у метро, подсадил в свой джип и привез в шикарный грузинский ресторан. Нас радушно встретили и усадили за лучший столик, который уже был сервирован красным вином, боржоми и легкими закусками. Администратор называл меня по имени-отчеству.

Вера обескуражена.

— А что взамен? — Она безучастно перелистывает меню с удивительными блюдами и не менее удивительными ценами.

— Взамен? — Я даже расстроился от такой прямизны. — Это в каком смысле?

— Будто не понимаете? Когда мужчина приводит малознакомую женщину в ресторан, тем более такой, м-м, крутой, он, наверное, делает это не просто так? Он, наверное, что-то хочет получить?

Я, стараясь не обнаружить смущения, неторопливо расстилаю салфетку на коленях.

— Вы мне просто понравились… Я не считаю, что, покормив женщину в ресторане, можно требовать от нее компенсации. И запомните: что бы я в дальнейшем для вас ни сделал, вы никогда и ничем не будете мне обязаны.

— Первый раз такое слышу! — подняла брови Вера. — Вы играете в благородного рыцаря?

— А вы не можете предположить, что я и есть благородный рыцарь?..

Мы обменялись задиристыми взглядами.

— Всю жизнь ищу принца на белом коне, а попадаются одни уроды… — Вера опять углубилась в изучение блюд. — Может быть, на этот раз мне повезет? — И она расточительно улыбнулась.

Подошел официант с блокнотом в руках. Вера так и не смогла разобраться в меню, и я помог ей, сделав заказ по своему усмотрению.

Играла «живая» музыка, между столами разгуливали живые курицы. За соседним столиком намазывал черную икру на хлеб мордатый депутат Государственной думы. Рядом с ним поглощала окрошку на кефире то ли жена, то ли любовница. Скорее всего, любовница — уж больно молода была и хороша собой.

Я исподтишка поглядывал на свою новую знакомую. Ее губы, шея, подвижная грудь… Они были такими заманчивыми! Я готов был поклясться, что она наверняка женщина чувственная, пылкая. Не мог же Бог наделить самое соблазнительное существо на свете бездушным сердцем и бесчувственным телом. В каждой линии ее фигуры, в каждом завитке волос, да и во всех ее движениях я находил завуалированные признаки внутренней жажды плотских наслаждений.

Она любит мужчин. Несомненно.

Она замечала мои взгляды. Ей было приятно.

— Мне кажется, вам нужно хорошенько поесть?

— ?

— Вы смотрите на меня таким голодным взглядом!

— Простите. — Я уткнулся в тарелку с салатом.

— Нет, почему же… Просто вы еще не научились скрывать свои чувства. Ваш взгляд слишком откровенен, он будто раздевает…

— О… Верьте, я не хотел… Забылся… Если честно, только не обижайтесь, пожалуйста, вы меня очень-очень возбуждаете…

Вера не смутилась.

— Обижаться не на что. Я уже давно, извините, не девочка. В моем возрасте можно только радоваться тому, что мужчины продолжают обращать на тебя внимание…

Я заерзал.

— И много мужчин обращают на вас внимание?

— Почти все. — Она непринужденно повела плечом. — Вы можете мне не верить, но у меня много поклонников. Значительно больше, чем хотелось бы…

— Так в чем же проблемы?

— А кто сказал, что у меня есть проблемы? Я прикусил язык…

Весь вечер обменивались впечатлениями, шутками, легкими колкостями. Вера общалась прямолинейно, раскованно, это был ее стиль, который весьма ей шел. Вино разукрасило ее щеки и придало ее словам простоту, а взгляду — игривость.

— Как поживает ваш Мозгоправ? — спросил я между первым и вторым жареным перепелом.

— Мозгоправ?

— Ваш директор. Я так его прозвал. Вера рассмеялась.

— Мозгоправ, ха-ха! На самом деле ужасно точно подмечено. Кому хочешь мозги вправит…

Тут она осеклась и поспешила сменить тему.

К концу вечера мы перешли на «ты».

Когда сели в машину, я сказал:

— Кстати, я живу совсем недалеко отсюда. У меня большая уютная квартира. Джакузи есть… Хочешь, съездим на экскурсию? На полчасика.

Вера полминутки помолчала.

— А что ты говорил в самом начале?

— Так я ничего не прошу. Только предложил… Без всякой задней мысли…

— Ну, может быть, у тебя была передняя мысль?

Я вздрогнул и удивленно посмотрел на Веру. Она улыбалась, и румянец на щеках подсвечивал ее легкую открытую улыбку.

А вы, оказывается, любите пошлости, сеньора!

— Если серьезно, — она уже не улыбалась, — то мне пора домой. Рано утром надо в аэропорт, провожать группу.

— Сами, что ли, не разберутся? — буркнул я.

— У меня на руках все их документы: паспорта, путевки…

— Ну хочешь, я потом отвезу тебя в аэропорт?

— Потом?

— Ну… после того, как мы выпьем чаю или кофе…

— Мы будем пить чай до утра?

Она издевалась. Я приоткрыл боковое стекло и закурил.

— Не обижайся! — Она прильнула к моему плечу. — Я должна ехать…

Я подвез Веру к ее дому. Жила она черт знает где, я с трудом разобрался по карте. Я бросил машину на проезжей части и вызвался Веру проводить.

— Так как насчет поездки на необитаемый остров? — спросил я.

— Вряд ли…

— Почему?

— На самом деле у меня совершенно нет времени.

— Но хотя бы еще раз встретимся?

— Посмотрим…

Я был разочарован. Вера остановилась и повернулась ко мне.

— Ты такой обидчивый? Никогда не воспринимай слова женщины всерьез. Мне же нужно немного пококетничать… Чтобы не показаться слишком доступной?

И она чмокнула меня в губы. Я прижал ее к себе, довольно сильно, почувствовал ее грудь и бедра и продлил поцелуй.

Мой прибор встал и пружинисто уперся в ее ногу. Она отстранилась.

«Пока!» И убежала.

Я проводил взглядом ее оттопыренную попку и побрел к своей машине.

18

Шотландское виски оказалось таким же вонючим, как Вовочкины промокшие носки у костра, но я все же ухитрился проглотить целый стаканчик. Стало так сла-а-авно!

Мы уже раскованно беседовали, как близкие друзья, не избегая и личных тем.

— Он мне надоел, как геометрия! — говорила Света про Вовочку. — Привязался, Квазимодо! Из-за него меня за километр все обходят! На себя бы сначала посмотрел, прежде чем за мной ухаживать! А пахнет от него, как от козла! Еще и брата мне испортил, теперь целыми днями со шпаной слоняется…

— А мои придурки, Фомин и Яценко, думаешь, мне не надоели? — вторила ей Танюша. — Зачем мне нужны эти бандюги! По ним тюрьма плачет, а я в Италию хочу!

— Плюнь на них! — Захмелевший Кузя положил руку на плечо Танюши. От его забавной застенчивости не осталось и следа. — Я с ними разберусь! Вот увидишь!

— Правда? — Танюша совсем растаяла.

— Конечно! А Италия — не проблема. Я уже был там: Рим, Венеция, привато, резервато. Если хочешь, я увезу тебя в этот солнечный рай, май лав. Моего отца собираются в следующем году туда послать…

— Честно?

— Честное пионерское!

Я не ожидал подобного поворота событий. Может быть, втайне о чем-то и мечтал, но вряд ли всерьез надеялся. Думал, выпьем чуток в тесном кругу, расслабимся, поболтаем. Но уже после первых тостов, славивших великое событие, происшедшее в нашей жизни: окончание восьмилетки, пошли такие откровенные разговоры, что мне оставалось только изумляться и пользоваться моментом.

Между нами четырьмя вдруг возникло нечто. Какой-то тайный заговор. Это уже была не просто маленькая гормональная вечеринка на опушке леса. Мы чувствовали себя самыми настоящими заговорщиками, участниками секретной сходки этаких вольных каменщиков, утаивающих свои истинные убеждения и цели от окружающего мира. Это было тревожное и вдохновляющее ощущение.

Не знаю, как это получилось, но вскорости я уже обнимал Свету и наивно тыкался губами в ее щеку.

А совсем осмелевший Кузя радостно и слюняво тискал и целовал Танюшу. Свой фонарик по забывчивости он продолжал держать в руке, и мутный луч витиевато прыгал по сторонам, выхватывая из черноты слайды таинственной лесной чащи.

«Кузя! — донеслись издалека истошные крики. — Кузя, твою мать!»

Я вздрогнул, и моя добыча выскользнула из моих рук.

— Нас хватились! — упавшим голосом констатировал Кузя. — Что делать?

— Да выключи ты свой фонарь! Сейчас свет заметят! — нервно бросил я Кузе.

Он долго тыкал заевшую кнопку и, отчаявшись, ударил фонарик о ствол дерева. Лампочка погасла. Мы затаились. Девчонки заметно волновались.

«Кузя! Кузя!» — кричали по всему лесу.

Я почувствовал себя защитником и обнял Свету за талию. Меня переполняло воодушевление и подогревало ощущение опасности.

Я должен был действовать. Я готов был на любой подвиг.

— Я пойду на разведку, — сказал я.

Меня пытались удержать, но я был непреклонен. Глотнув для храбрости виски, я отправился навстречу приближающимся голосам.

Под ноги попалось упавшее ветвистое дерево. Я приподнял его и с шумом поволок в сторону лагеря. Через пару минут я нос к носу столкнулся с Вовочкой и Фомой.

— Ты где был?! — подскочил разъяренный Фома. Вовочка положил тяжелую руку на его плечо:

— Подожди, Фома, не гони!

— Как где? — удивился я. — Вот дерево нашел. На всю ночь хватит.

Фома недоверчиво оглядел мою находку.

— А где этот раздолбай Кузя?

— А черт его знает. Я его сразу же потерял… Ребята потоптались, закурили.

— Ладно, молодец, тащи к лагерю. — Фома протянул мне сигарету. — На, покуришь потом. А мы этого недоноска очкастого пойдем искать…

Я притащил дерево в лагерь, кинул несколько веток в затухающий костер и бросился назад. По пути встретил заспанную Надежду в окружении веселых и возбужденных одноклассников. Она пыталась руководить поисками.

— Ну-ка, ребята, еще раз все вместе крикнем: «Кузнецов!» На счет три…

Она была почти в истерике.

Тут я понял, что ищут одного лишь Кузю. Отсутствия Светы и Танюши пока никто не заметил.

Соблюдая осторожность, я вернулся на полянку и рассказал друзьям обстановку.

— Я пошел! — сказал Кузя, поправляя пальцем очки.

— Фома злой, как черт! — предупредил я. — Может, не стоит рисковать?

— А другого выхода нет. Чего теперь всю ночь в лесу сидеть?

Я пожал плечами: действительно, он прав.

— Не ходи! — жалостливо всхлипнула Танюша. Она вдруг оступилась и, наверное, упала бы, если б Света не успела ее поддержать.

Я удивленно заглянул Танюше в лицо. Она была совершенно пьяна.

— Света! — сказал я. — Ты должна отвести Танюшу в лагерь и уложить спать. Чтобы никто ничего не заметил. А мы будем отвлекать…

Мы сердечно попрощались — так, будто нам не суждено было больше увидеться…

Кузя объявился. Надежда его крепко отругала, быстро успокоилась и пошла спать. Вовочка и Фома проводили класснуху взглядом, тут же вцепились в Кузю и поволокли его в темноту, на распаханное поле. Я и десяток ребят последовали за ними.

В кругу возбужденных зрителей Кузю крепко держал сзади за руки Паскей. Все молчаливо одобряли: одноклассник серьезно провинился и должен был понести жестокое, но справедливое наказание.

— Ты где, ё, шлялся, курва очкастая? — орал Фомин ему в лицо.

— Говори, блядь! — вторил Вовочка, нанося Кузе беглые удары по печени.

— Я гулял…

— Не надо пи-пи! А почему пьяный?

Тут приблизился подавленный Яцек, которого раньше здесь не было, и тихо сказал, обращаясь к Фоме:

— Танюша в жопу пьяная… Всю палатку заблевала… Тот аж подпрыгнул.

— А кто, бляха-муха, Танюшу напоил? — заревел Фома. — Ну все, ты труп! Признавайся, гондон, у тебя с ней чего-нибудь было?

— Не твое дело! — Кузя пошел вразнос.

Мне вдруг стало очень стыдно, что я трусливо стою в стороне, бездеятельно наблюдая, как мучают моего друга.

Хотелось растолкать ребят, выйти на середину и объявить себя виновником всего происшедшего. Но… я поспешил тщательнее спрятаться за спинами зрителей. Фому трясло от злобы.

— Ах ты тварь! Ну-ка сними стекляшки!

Паскей отпустил Кузю, тот с готовностью снял очки и тут же получил сочный удар в ухо. Он лишь покачнулся, но из-под его свитера вдруг выскользнула бутылка и глухо шлепнулась в борозду.

Паскей вновь схватил Кузю за руки, а Фома поднял бутылку.

— Ни хрена себе! — Он покрутил добычу в руках. — Половина уже отпита…

— Ну-ка дай! — Вовочка протянул руку.

Он сделал несколько внушительных бульков, довольно рыгнул, глубоко втянул носом рукав и вернул бутылку Фоме:

— Самогонка вроде бы… Крепкая, падла!

Фома тоже попробовал (нет, не самогонка — фирма!). За ним последовали Паскей и Яцек. Бутылка оказалась пуста.

— Значит, это ты Танюшу напоил? — опять надвинулся Фома. — Говори, кто еще с вами был?

— Мы одни, больше никого…

— Ну, тогда получай!

Фома с разворота заехал Кузе в челюсть. Виновнику добавили Вовочка и засуетившийся Яцек.

— Палачи! Вам меня не сломить! — Кузя упал, сломал свои очки и теперь, с трудом поднявшись, подслеповато разглядывал обломки. Его подбородок был измазан кровью.

Я не выдержал и решительно шагнул вперед.

— А тебе чего? — удивился Фома. — Тоже хочешь?

— Хватит! — сказал я твердо.

— Чего-о?!

Разъяренный Фома было шагнул ко мне, но на его пути встал Вовочка:

— Не надо — он свой!

Фома тут же охолонул. С Вовочкой даже он не хотел связываться.

— Ладно, пацаны, разошлись. Никто ничего не видел. А тебя, Кузя, еще раз с Танюшей увижу, на клочки порву!

В три часа ночи мы купались в холодной Истре, мелководной речушке с быстрым течением. Ночь была светлая, ласковая. Многие уже видели десятый сон, но кучка самых стойких не хотела успокаиваться.

Играл магнитофон.

Света стояла в одиночестве на берегу. Она, единственная из всех, не решалась заходить в воду. Может быть, забыла взять с собой купальник?

Краем глаза я ни на секунду не упускал ее из виду.

Речку пересекал деревянный мост. Я вбежал на него, подлез под поручень и взобрался на подпорную балку.

— Ты чего, Сашок, разобьешься! Слезай! — закричали одноклассники.

Я посмотрел на Свету. Она не сводила с меня глаз.

Я сильно оттолкнулся и сиганул вниз. Вошел в воду ногами и сильно ударился о галечное дно. Но ничего.

Вынырнул. Огляделся. Девчонки зааплодировали.

У Фомы от зависти аж челюсти свело. Он было двинулся к мосту, но передумал — страшно.

Света сияла.

— Ну-ка разойдись! — зарычал Вовочка.

Он потопал на мост, неловко перелез через поручень, отчего тот затрещал, ступил на балку и примерился.

Все тревожно замолчали. Это уже было целое состязание.

В последний момент Вовочка поскользнулся и неловко оттолкнулся. Крупная туша неуклюже плюхнулась в воду. Взметнулся фонтан брызг.

Получилось невероятно смешно. Все от хохота схватились за животы и попадали на землю.

Вовочка вылез злой. Его взгляд не предвещал ничего хорошего. Он снова пошел на мост, и теперь прыгнул достаточно чисто.

Что ж… Я тоже оказался на мосту, но на этот раз взобрался на поручень и вытянулся во весь рост. Сейчас мне нужно было пролететь до воды на несколько метров больше.

Я с диким криком сиганул в бездну, а перед самой водой поджал ноги. Получилось здорово. Вышел на берег тяжело дыша.

— Чего, Юрий Гагарин, что ли? — нахмурился Фома. — Тоже мне, герой нашелся!

Света, никого не стесняясь, смотрела на меня родным влюбленным взглядом. Я был на вершине счастья.

Соревноваться со мной больше никто не захотел…

Через полчаса в нескольких шагах от речки, в кустах я крепко обнимал податливо размякшую Свету. Со мной что-то происходило, я весь горел, но одновременно я чувствовал, что и с девушкой что-то происходит. Вся она была какая-то покорная, обессилевшая, будто под гипнозом.

Широкие глаза с влажным искристым блеском…

Прикосновение груди, запах волос…

Я поцеловал Свету в губы. Это был первый настоящий поцелуй в моей жизни.

Наконец-то я понял то, чего раньше никак не мог понять. Почему рыцари из романтичного и жестокого средневековья, всякие там донкихоты, готовы были пожертвовать всем и даже жизнью ради всего лишь одного поцелуя дамы своего сердца. Во дураки! Но теперь я и сам был готов отдать все взамен неописуемого наслаждения.

Поцелуи и сопутствующие им переживания были до меня описаны неоднократно. Наверное, тысячу или миллион раз. Как же быть? Повториться? Размазать сопли по щекам? Пустить одинокую слезу умиления? Вот, блин, мол, так и так… Или выпендриться технической стороной дела, заодно обнаружив знание вопроса? А может быть, удариться в словесную эквилибристику? Но что это даст? Лишь в очередной раз распишусь в собственном бессилии (имеется в виду литературном), что уже и так делаю на протяжении всех этих страниц.

Ах, братишка! Все тлен, пустота! Чапаев и пустота!

Как подобрать те волшебные слова, которые наиболее ярко и точно выразят то, что происходило? Где отыскать те обороты, которые представят мой случай с самой увлекательной, незабываемой точки зрения?

Что сделать, чтобы описать поцелуй лучше всех на свете?

А?!

Не буду и пытаться. Скажу только, что это был пусть недолгий, неумелый, поверхностный, но самый счастливый поцелуй в моей жизни.

Когда мы вернулись на берег Истры, стояла предрассветная немота.

Уже выпала роса, клубилась над водой молочная пенка.

Вдруг вспыхнула зарница и……… чего-то там… бла-бла-бла… разукрасила небо.

Я не мог и представить, что мне когда-нибудь доведется встречать рассвет вместе с этой чудесной девушкой.

Это была сказка.

Вскоре Света поежилась и предложила идти спать. Она первая направилась к своей палатке.

Мне не хотелось спать. Сердце в груди бешено колотилось. Я решил не ложиться и встретить утро на берегу. Для подобного случая у меня было припасено несколько сигарет.

На песчаном пляже, за ивовым кустом, я вдруг обнаружил Вовочку, Фому, Паскея и Яцека. Рядом валялись пустые флакончики «Шипра». Ребята хмуро курили.

— Вот ты и попался! — спокойно сказал Вовочка. — Мы вас тут уже давно поджидаем.

Фома предъявил мне свою знаменитую финку и сделал ей несколько залихватских движений. Паскей с ехидной улыбочкой подбросил в руке короткий ломик. Подлый Яцек, в свою очередь, незаметно отделился от компании и обошел меня сзади.

У меня затряслись ноги. Я не в силах был ничего сказать.

Вовочка отстранил Фому: «Я сам!» и подошел ко мне вплотную. Только я собрался все-таки что-то представить в свое оправдание, как получил сильнейший удар в висок и покатился на траву.

Дрался я нередко, но еще никогда не испытывал на себе столь мощного удара. Будто железной гантелей по башке треснули. Я на мгновение потерял сознание. Придя в себя, я решил не подавать признаков жизни.

— Ты его не убил случайно? — натурально испугался Фома.

Он уже проходил по уголовному делу, и ему не хотелось вляпаться в новое.

Яцек пощупал мой пульс.

— Жив! — радостно сообщил он. — Может, водой плеснуть?

— Пошли дрыхнуть, сам очухается, — махнул содранной рукой Вовочка и первый покосолапил по тропинке, ведущей к лагерю.

Утром Надежда поспешила всех разбудить и отдала распоряжение немедленно сворачиваться. Она уже многое знала о вчерашних происшествиях и была вне себя от ярости. Особенно из-за Кузиных синяков. Мы затормо-женно скрутили палатки и поплелись под конвоем Надежды на станцию…

Прикол был потом, когда Кузин папа подарил директору школы Гудвину шотландское виски — лучшую бутылку из своей дипломатической коллекции…

19

По случаю мне удалось достать несколько рулонов черного дерматина, и я принялся обивать двери квартир в подмосковных пятиэтажках. Чтобы освоить азы профессии, мне вполне хватило тех девяти дверей, которые на моих глазах и при моем участии обил скрывшийся в неизвестном направлении мистер Азикофф.

Первые два десятка дверей я, разумеется, запорол (о чем не сразу догадались клиенты), но потом меня прорвало. Несуществующий кооператив «Уют» стал процветать.

Сначала я хотел припахать Вовочку. Обещал ему золотые горы, а вернее, водочные реки, если он, хотя бы по выходным, будет сопровождать меня в моих подмосковных походах. Однако Вовочка остался верен своему дражайшему идолу, которому поклонялся с четвертого класса. Он то пребывал в сильном подпитии и плел несусветную муть, то находился в длительном анабиозе после беспощадной попойки, то его колотило жестокое похмелье, и он был не в состоянии подняться с кровати, не говоря уже о старых знакомых: маленьких зеленых человечках, которые время от времени его навещали.

Черт с ним…

Помогал мне парнишка шестнадцати лет — мой сосед. Он состоял в какой-то уличной банде, проигрался в карты, и ему срочно понадобились башли, то есть деньги. Речь шла о довольно крупной сумме. У подростка было всего два способа: честно заработать или украсть. Со вторым вариантом он был знаком не понаслышке, поэтому склонялся к проторенному пути.

Тем не менее я предложил ему для начала размяться со стамеской и молотком. «Ты ничего не теряешь, украсть всегда успеешь. Заодно научишься за полсекунды любую дверь выставлять. Но только, чур, на квартиры моих заказчиков дружков не наводить!» Он нетерпеливо выслушал мои доводы, будто я читал ему нотацию, и согласился попробовать.

Он много курил, сплевывая после каждой затяжки, — кто-то ему сказал, что таким способом можно избежать рака губы. Так что после нашего ухода весь подъезд оставался загаженным. Я установил сухой закон, платил ему десять рублей в день, и мальчишка меня зауважал, стал беспрекословно подчиняться. На третий день у него засветились глаза. Он, поначалу недоверчиво усмехающийся, стал испытывать искреннее удовольствие от усталости. От того, что порезаны пальцы и нестерпимо чешутся руки из-за стекловаты, которой он набивал двери. От того, что впервые в жизни держит в руках честные, собственным трудом заработанные деньги.

— Рассчитаюсь с пацанами, только они меня и видели! — мечтал он.

— Молодец! Держи краба, — радовался я, протягивая для рукопожатия свою ладонь.

Однако он не успел. День, когда он должен был вернуть карточный долг, неумолимо приближался. Я хотел ему помочь, уже приготовил деньги, но опоздал…

Его повязали прямо в угнанном автомобиле. Он получил три года. Я был на суде…

Я вынужден был сам возиться с тяжелыми входными дверьми, снимать их с петель и возвращать на место. Иногда сердобольные хозяева помогали мне, но чаще приходилось канителиться самому.

Прошел месяц, и мне надоели незамысловатые узоры из золотых нитей, которые я приторачивал к только что обитым дверям. Я стал фантазировать, во мне проснулись художественные таланты, и в результате я добился необычайных успехов. Помимо этого мне удалось найти завод, который производил столь необходимый мне дерматин. Теперь я получал материал за полцены из рук рабочего склада, с которым раз в неделю встречался на платформе заброшенной железнодорожной станции. Любые расцветки и любое количество.

Я работал всего три месяца, без выходных, и положил в карман чистыми пять тысяч рублей. Это было целое состояние. В то время у Горбачева была зарплата девятьсот рублей.

20

Ну вот, мы потихоньку подбираемся к самому главному. Аннушка уже пролила свое масло. Потерпите еще немного, и вы будете с лихвой вознаграждены. Русские, как известно, долго запрягают, зато потом…

Ах, мои уси-пусиньки, что вас ждет впереди! Пальчики оближешь! Какие лакомые сцены! Какие неожиданные повороты, какие судьбоносные события! Ураганы, извержения, землетрясения! Полное безумие!

Я — реактивный бульдозер, разгребающий мусор в твоих засранных мозгах.

Я — твой единственный спаситель.

Я реанимирую твое высохшее сердце, наполню его свежей кровью, заставлю его трепетать, как прежде.

Внимание! Разряд!

Я — чудовище, имя которому Чужой-2.

Я — Бог, которому ты будешь поклоняться, как минимум, ближайшие несколько дней.

Все мои конкуренты отдыхают. Самые смекалистые из них быстренько бросают писать книги и бегут на биржу труда занимать очередь. Потому что все без исключения читаем «Семь колодцев» — настоящий блокбастер, хит хитов, роман века, самое потрясающее произведение, какое когда-либо выносилось на суд читателя!

Так что до поры, мои ненаглядные мордочки, мои голодные глазки, похотливо бегущие по волнам этих строчек, не расслабляйтесь, а то в угол поставлю и лишу сладкого на неделю!

И еще: грузите апельсины бочками!

Итак, даю установку читать дальше! Раз, два, три…

Два года назад мне понадобилась одна редкая книга. Не помню, какая и для чего. Я заехал в крупный книжный магазин, который до потолка был набит разнообразными изданиями, обшарил все, но нужной книги не нашел.

На следующий день я вспомнил о наших бесплатных районных библиотеках и направился в ближайшую, где когда-то, в какой-то прошлой светлой и беззаботной жизни, был записан и охапками брал читать всякие умные книги.

Оставив старичку в гардеробе свое кашемировое пальто, я прошел в зал.

Все по-старому. Те же фикусы с крупными мясистыми листьями, те же гигантские стеллажи, та же гладкая холодная плитка под ногами. И кругом книги, книги, книги. Новые и совсем трухлявые. Нетленка, типа Пушкина и Достоевского, и новомодные книжоночки сегодняшних обладателей больших тиражей и сумасшедших гонораров. Тысячи книг. Ничего не изменилось, разве что подвесной потолок спрятал высокие облезлые своды, да вместо тяжелых коричневых занавесей появились горизонтальные жалюзи. Хотя они сюда явно не шли.

За столом-стойкой — две библиотекарши: одна пожилая, опытная, в очках — совсем серенькая, но неотталкивающей наружности и очень подвижная, другая — бросающаяся в глаза, примерно двадцати лет симпатичная брюнетка с обаятельной улыбкой. Обе сосредоточены на посетителях, внимательны, корректны. Очень быстро и слаженно работают, что довольно странно для этой богадельни.

Среди посетителей у стойки две школьницы-отличницы — вроде бы сестры, с одинаковыми русыми волосами, очень длинными, собранными сзади в лошадиные хвосты. Обе высокие, в штанах, зады худые, с кулачок. У девочек вялая бесцветная кожа и воспаленные глаза. Они целыми днями сидят дома, прочли уже половину этих книжных залежей. Рядом с ними стопки, это они прочитают в ближайшие дни. Они шепотом взахлеб переговариваются, скорее всего обсуждая прочитанное накануне. Шли бы лучше с мальчиками в кино или на дискотеку!

Еще стоит мужичок — книжный червь, в мятой двойке покроя двадцатилетней давности. Наверное, вот такие отвратительные безработные типы, вместо того чтобы делать план издательствам, штудируя книжные лотки и магазинные полки, всю жизнь халявят по библиотекам, мороча голову хорошеньким библиотекаршам. А ведь тем так хочется отдышаться от всей этой книжной пыли где-нибудь в ресторане с мужественным заботливым мужчиной или на переднем сиденье стремительной иномарки, уносящейся в перспективу вечерней иллюминации. Или, может быть, оттянуться в Турции, на пляже с фужером фруктового коктейля в руке.

Замыкает очередь черненький джинсовый парнишка восемнадцати лет с двумя крупными прыщами на лбу и наушниками в ушах. Заметно, что библиотека совершенно не то место, где он рад был бы провести остаток жизни, но какая-то неведомая злая сила заставила его посетить сей скорбный храм тлена и скуки, это кладбище человеческих знаний и мыслей. Он явно из другого мира, где молодость торчком, где реальная тусовка, где есть тема и кто-то все время бегает за пивом. Здесь же он брезгливо озирается, тяжело вздыхает и нетерпеливо переступает с ноги на ногу. «Гадство, скорее бы покончить и вырваться на волю!» — написано в его глазах, полных безнадеги.

Я из вежливости любезно скользнул взглядом по лицу старой библиотекарши и тут же невольно уставился на молодую. Чистый покатый лоб, правильный нос, идеальный овал подбородка. Черные шелковистые волосы с естественным каштановым отливом зачесаны назад и прихвачены пучком. Очень интересные глаза: выразительные, чуть ироничные. В общем, притягательное лицо, от которого трудно оторваться.

Меня охватила внутренняя сладкая щекотка. Как-то все внутри собралось, напружинилось, возрадовалось.

— Здравствуйте! Я хочу записаться, — сообщил я таким тоном, будто принес счастливую весть о крупном спонсорском взносе.

Старая библиотекарша даже не подняла глаз, зато понравившаяся мне девушка бросила короткий служебный взгляд, однако не лишенный женского смысла.

— Мы очень рады! — И указала рукой в конец очереди.

Я в черных лаковых ботинках, безупречных черных брюках и тонкой черной кофте с элегантным воротом на трех пуговичках. Я крепкий, подтянутый, с приятным мужественным лицом и проницательным взглядом. Еще стальные часы «Картье» на запястье и тонкий сладковатый аромат хорошей туалетной воды. В руках черный кожаный портфель на бронзовых пряжках. В нем помимо прочего документы и две десятитысячных пачки долларов (на текущие расходы).

Школьницы оформили книги и, сдержанно щебеча, упорхнули. Тип в мятой двойке, оказавшийся каким-то поэтом федерального значения (я как в воду глядел насчет безработного), пытался понтоваться, морочить библиотекаршам голову, но они его, видимо, знали, быстро приструнили и послали далеко-далеко… в конец зала на самостоятельные поиски понадобившейся ему книги.

Настала очередь парня с плейером и прыщами на лбу. Он был косноязычным и с трудом подбирал слова.

— У вас есть это… типа… как его… «Витязь в тигровой шубе»?

Библиотекарши растерянно переглянулись и, не выдержав, прыснули. Я тоже коротко хохотнул. Парень понял, что сказал что-то не то и обиженно набычился.

— Может быть, «Витязь в тигровой шкуре»? — переспросила моя брюнетка.

— А, да, точно…

Парню объяснили, где найти нужную книгу. Он с отчаянием в глазах посмотрел на бесконечные ряды стеллажей, сначала чуть было не ушел, но все-таки собрал остатки воли и поплелся на поиски.

Я сказал, что мне нужно. Брюнетка внимательно выслушала. Куда-то пошла и вернулась с книгой, которую я искал.

— Эта?

— Так точно! Можно ее купить?

Обе библиотекарши замерли в недоумении.

— Как это купить? Это библиотека! — недовольно сказала старая в очках. — Идите в магазин.

— Я понимаю, что библиотека. Но мне эта книга нужна насовсем. А в магазинах я уже был…

Я с надеждой посмотрел на милую владелицу хорошего носика и вынул из портфеля кошелек. Под руку попалась рублевая купюра самого высокого достоинства.

— Извините, но это невозможно. Уберите деньги. Она была спокойна, ее голос был мягким, с приятным тембром. Красивая улыбка не сходила с ее губ, и я заметил ровные жемчужные зубы.

Над верхней губой и на скулах поблескивал легкий бесцветный пушок.

Я виновато спрятал кошелек.

— Но что же мне делать?

— Вы пока возьмите эту книгу и продолжайте поиски, — посоветовала моя милая библиотекарша. — Постойте! Я знаю один специализированный магазин, там по этой тематике два отдела.

И она немедленно потянулась за справочником, нашла нужную страницу и набрала номер телефона. Ей ответили, она быстро узнала все, что нужно, и сердечно поблагодарила. Потом написала что-то на бумажке и протянула мне.

— Можете прямо сейчас туда ехать и приобрести вашу книгу.

— Спасибо! У вас великолепный сервис!

Мне не хотелось уходить, но меня уже беспардонно теснили те, кто пристроился за моей спиной. Я даже как-то огорчился, что все закончено и милая брюнетка уже переключилась на следующего посетителя.

И вот в этой застенчивой растерянности, в этой ноющей вдохновленности, в этой сладкой тревоге, вызванной губами, глазами, носиком, пушком над губой, весь в сомнениях и угрызениях, я недовольно попятился, вышел в вестибюль и рассеянно протянул старому гардеробщику номерок. Он выдал мне пальто, я машинально сунул ему чаевые.

— Это еще зачем? — отдернул он руку, будто я протянул ему дозу героина.

Я опомнился. Но впрочем, все равно.

— Берите, берите…

Он несмело взял деньги, испуганно поблагодарил…

21

Обивка дверей многому меня научила. Я получил первый опыт сравнительно несложного и, главное, честного перемещения дензнаков из чужих карманов в свои.

Глядя с изумлением на кучу денег: пять тысяч рублей, сумму, за которую мои родители должны были вкалывать несколько лет с утра до вечера, — я думал о том счастливом времени, которое вдруг настало и к которому я поспел в самый раз. Ведь я уже получил хорошее образование, отслужил в армии, молод, полон сил и высоких устремлений. Готов к труду и обороне!

Тогда я сделал три потрясающих умозаключения, которые впоследствии изменили всю мою жизнь:

1. Товар или услуга должны стоить ровно столько, сколько за них готовы платить. Не больше, но и не меньше.

2. Самый эффективный способ приобретения новых клиентов — честное, качественное выполнение своей работы.

3. Самый лучший вид вранья — правда.

Сейчас, конечно, это звучит банально, по-детски. Но тогда, когда никто совершенно ничего не понимал и все, живя предрассудками и старыми догмами, ежедневно совершали безумное количество глупостей, эти три простых правила звучали почти революционно. Они оказались в высшей степени доходными.

Вооружившись новыми тезисами, я бросился в самое пекло «зарождающихся капиталистических отношений». Но прежде я поспешил навестить родителей и высыпал на пол из трех увесистых сумок кучу вещей и подарков, которые приобрел на знаменитом Рижском рынке. Часть шмоток я купил себе, часть матери и отцу. Я ожидал триумфа или, по меньшей мере, слез счастливого умиления на родных морщинистых лицах. Ведь сын оказался не таким лодырем и тунеядцем, как они представляли.

— Что это? Откуда ты это взял? На какие деньги? — испугалась мать. — Ты это не украл?

Я сделал обиженную рожу. На тебе! Вкалывал, вкалывал…

Отец оказался еще более категоричен.

— Убирай это все! Нам ничего не надо!

Как же так? Я постарался объяснить родителям, что я честно трудился, что каждую копейку заработал собственными руками. Бесполезно…

Потом я понял, что они просто были не в состоянии так быстро осознать происшедшие перемены. Они элементарно ревновали свой героический труд и свои скромные, но честные доходы к моему нахальному и не совсем законному шабашничеству.

Они прожили длинную тяжелую жизнь, где была голодная война и нелегкий послевоенный труд. Постепенно страна поднялась из руин, появилась возможность есть досыта, хоть как-то одеваться, ходить в кинотеатр, иногда посещать ресторан или даже ездить на курорт. И все же год они копили на ковер, два года на новый холодильник, три — на чешскую стенку и по-прежнему ненавидели капитализм, поскольку были приучены к этой ненависти с детства. Они свято верили пусть не в светлое будущее, но в торжество и незыблемость социалистической системы.

Но все в одночасье рухнуло. Старые идеалы, которым была посвящена вся жизнь, были объявлены утопическими, даже вредоносными. Все внезапно перевернулось с ног на голову. Сын-бездельник, который ни во что не верит, ничего еще в жизни не видел и думает только о женской дырке да о бутылке, всего за несколько месяцев заработал на какой-то пустячной работе целое состояние. Где же справедливость?

Родители отвергли мои дары и мою сыновнюю любовь и были твердо убеждены, что поступили правильно. Наверное, они думали, как и большинство советских людей в те дни, что времена нового нэпа быстро пройдут и все вернется на круги своя. А те, кто слишком зарвался, подвергнутся справедливым репрессиям, и их нетрудовые доходы будут, естественно, конфискованы. И их идейные вдохновители предстанут перед судом истории…

Двери обивать больше не хотелось. Во-первых, рабочего, который поставлял мне дерматин, арестовали (слава богу, что он ничего обо мне не знал). Во-вторых, имея на руках начальный капитал, я больше не хотел заниматься мелочевкой, тем более вкалывать круглые сутки, как последний батрак.

Натянув новенькие джинсы-варенки, которые купил за двести пятьдесят рублей у знакомого барыги, я, едва ли не впервые в жизни, направился в «Долину», завшивелый полукриминальный ресторан недалеко от моего дома. Должен был еще подъехать Вовочка и несколько моих друзей, которых я собирался крепко угостить…

Напились мы тогда здорово. В приступе щедрости я засовывал в лифчик симпатичной официантке однодолларовые банкноты, от чего она, с одной стороны, ужасно смущалась, но, с другой — все время старалась держаться поблизости. Потом приперлась какая-то банда, и была драка — событие совершенно рядовое для тех лет, — из которой я, как обычно, вышел, словно сухим из воды. Спасибо Вовочке. Но дело не в этом…

В ожидании товарищей я занял свободный столик, заказал водки, всяких закусок и разговорился с парнем, который угощал шампанским худую плоскую стеснительную девушку с болезненными чертами лица.

— Почем джинсы оторвал? — спросил он меня. Я сказал.

— О, брат, да тебя кинули!

— Почему?!

— Такие джинсы стоят не больше полтинника. А сварить ты бы смог их и сам. Дело-то плевое. Получается, что ты переплатил почти двести рублей…

И парень подробно объяснил мне, как в домашних условиях «варить» джинсы, чтобы получить модные белесые потертости…

— Неужели все так просто?

— А ты как думал?..

Прошел месяц. У меня дома развернулось целое производство джинсовых брюк. Очень сложно было добиться настоящего «импортного» качества, но я старался изо всех сил. Мне помогали несколько моих трудолюбивых помощников. Раз в неделю приезжали два мрачных кавказца и по оптовой цене забирали весь товар.

Еще через месяц я уже хозяйничал в прачечной, которую арендовал для собственных нужд. Оформился при каком-то молодежном центре. Ушлые ребята — «афганцы» — привозили самодельные джинсы с пришитыми заграничными лейблами мешками. Я их загружал в мощные и вместительные агрегаты прачечной и «стирал». Через несколько дней ребята возвращались и закидывали мешки с подготовленным товаром в багажники своих «жигулят», честно платя за каждое изделие по пятьдесят рублей. Они говорили, что я «варю» джинсы лучше всех в Москве. Я возгордился.

А тут в стране как раз начался бум этой «варенки». Все до единого хотели ходить в псевдопотертых джинсах и готовы были отдать за них любые деньги.

Я богател на глазах. Купил дубленку, видеомагнитофон, импортный телевизор, а вскоре в комиссионном магазине приобрел свою давнишнюю мечту — легковой автомобиль.

«Афганцы» — справные парни в «протертых» джинсовых костюмах — наведывались почти ежедневно. Вскоре главный из них — Игорек, — энергичный парнишка-каратист с лучистой обезоруживающей улыбкой, предложил мне работать на него или, по крайней мере, серьезно снизить цену.

Я отказался.

— Смотри, как бы не пришлось пожалеть! — полушутя предупредил Игорек, солнечно улыбаясь.

— Пути Господни неисповедимы, — философски отвечал я, закрывая за ним тяжелую железную дверь.

«Афганцы» перестали со мной работать, а вскоре объявились их главные конкуренты — «студенты» и предложили мне весьма выгодную сделку…

Я нанял человек десять. Вкалывали они посменно круглые сутки и получали по пятьдесят рублей в день. О вредных парах никто и не думал — я платил сумасшедшие деньги.

В то время полгорода было завалено именно моей продукцией.

Об «афганцах» я и забыл…

Когда мною было изготовлено свыше тридцати тысяч джинсовых брюк, кто-то ночью поджег прачечную. Сгорело товара на триста тысяч рублей и все дефицитные химикаты. Хорошо еще, что рабочие успели разбежаться.

В пять утра я стоял посреди пепелища, вдыхая нестерпимую аммиачную вонь, и задумчиво ковырял ботинком в куче пепла…

На следующий день у моего подъезда меня поджидали двое. Агрессии в их высоких крепких фигурах было хоть отбавляй. Я узнал «афганцев».

— Игорек просил напомнить, что ты ему должен сто тысяч деревянных. Ему, конечно, жалко, что у тебя все так случилось. Но сам понимаешь, кого ебет чужое горе? Он дает тебе два дня, чтобы ты полностью рассчитался. Ну, максимум неделю, с учетом твоих неприятностей…

Я не знал, что и сказать. Невиданная наглость!

— Я ничего Игорьку не должен! С чего он взял?

— Он тебе переплатил. Вы договорились по тридцать за одни джинсы, а он рассчитывался по пятьдесят. Теперь он хочет, чтобы ты вернул ему разницу.

— Мы не договаривались по тридцать. Он только предложил, да и то — потом, но я сразу отказался. Цапля свидетель!

— Знаешь, это уже не наши проблемы. Иди и сам с Игорьком разговаривай…

Ребята держали руки в карманах, будто готовились в любую секунду извлечь неведомое мне оружие, и глядели во все стороны. Я заметил черную «шестерку» с тонированными стеклами и заляпанными номерами, которая поджидала их на углу дома.

— Это уже рэкет!

— Понимай, как знаешь. Нам-то что? Главное деньги отслюнявь!

— У меня нет ничего, все сгорело! Я еще «студентам» триста штук должен остался…

— Сказки не рассказывай! По нашим подсчетам, ты заработал около миллиона.

Я нервно рассмеялся.

— Ну, пусть не миллион, — согласился мой собеседник, — с учетом «студентов» и всяких издержек, половину от этого. Пятьсот тысяч. Так почему бы тебе не поделиться с нами? По-братски! Ведь мы были твоими друзьями, помогли тебе организовать дело, достали химикаты?

Я все понял.

— Ладно, я подумаю…

— Подумай, но только очень крепко…

И парень, не привлекая внимания, показал мне то, что лежало у него в кармане. Это был пистолет…

без номера

Я ругаюсь матом. Часто.

Про себя и вслух.

Иногда, в сильном эмоциональном порыве, я думаю матом, плотно пересыпая отрезки мыслей почти хрестоматийным набором нецензурщины.

Мне стыдно, но я ничего не могу с собой поделать.

Я родился в своей стране, которая без мата не ступила ни одного шага, я люблю ее и собираюсь здесь умереть.

Я впитал в себя с молоком матери все хорошее и все плохое, что присуще моему отечеству.

Нашему великому народу.

Потом я понял… даже не понял, а почувствовал, что к месту вставленное матерное слово как никогда усиливает мысль, которую ты высказываешь людям, придает ей необходимую эмоциональную окраску, делает ее насыщеннее, ядренее.

Нецензурное слово, особенно три-четыре самых распространенных, напоминают знаки препинания.

И не просто знаки препинания, а знаки, усиленные особым акцентом, знаки, отображающие длину необходимой паузы — как в нотной грамоте, — знаки, абсолютно точно регулирующие эмоциональную нагрузку.

Особенно они хороши в устной речи.

Ведь в самом деле не скажешь же в конце своего взрывного монолога: «Три восклицательных знака»?

Или на полуслове: «Три запятых»?

А еще каждое из этих трех-четырех слов можно произносить по-разному.

Десятками интонаций.

А потом все многочисленные производные от этих слов.

Или синтез «нормальных» слов с нецензурными. Вот маленький пример:

Председатель на партийном собрании: «Прекратить смех!»

Он же, чуть позже: «Что за смехуёчки?!» Почувствовали разницу? Слышите, как зазвучало? Как заискрилось слово?

(В моей карманной записной книжке десятки примеров, но чувство меры не позволяет мне продолжить.)

Знаете, однажды в Риме мне пришла одна, наверное, банальная, но для меня вполне неожиданная мысль: русский мат и жестикуляция итальянцев — абсолютно тождественные вещи.

И вот еще.

У меня большой опыт работы с людьми.

И я не мыслю этот опыт без нецензурщины.

Мат, примененный к месту, в соответствующей ситуации, оказывает на русских людей невероятное воздействие.

Они так к нему привыкли, что без него палец о палец не ударят.

Его ничто не может заменить.

Чего не выдумывай и какие американские книжки об управлении людьми не читай!

Мат хорош и в письменной речи. Опять же из-за недостатка знаков препинания.

Русский мат — это концентрация чувств, эмоций, колоритное, адекватное отражение наболевшего, самое выразительное средство общения на свете.

Это русское, свое, родное.

Когда я слышу русский мат где-нибудь на другом конце света, я с нежностью вспоминаю о родине.

Смысл матерных слов для культурного человека отвратителен, хотя произносим мы их, часто — машинально, не подразумевая суть, чувствуя лишь экспрессивную силу сказанного.

Поэтому-то они и сильны.

Такой силой не обладает ни одно слово из «литературной речи».

Вот вам самое простое доказательство.

Вы слышали, как ругаются матом русские писатели?

А я слышал, и первый раз не поверил собственным ушам.

Вот это отборщина, скажу я вам!

Русский мат во многих случаях — это не отсутствие способности человека говорить разнообразно, выразительно, убедительно — как часто хотят представить дело, а сугубо национальный, дополнительный и очень мощный инструмент устной и письменной речи.

В конце концов: Это язык клоаки.

Улицы, любого двора, каждой квартиры.

Это язык элитных особняков и закрытых клубов.

И это всегда был язык Кремля.

Это язык Пушкина, если хотите.

Всяк, пуншу осушив бокал,

Лег с блядью молодою

И на постели откачал

Горячею елдою.

А. Пушкин

Он звучит на всех площадях мира, и его без перевода понимают все до единого.

Это в некотором роде наше национальное достояние.

Русский мат — это такая якобы нелегальная и вроде бы запрещенная кем-то вещь, без которой, поверьте, оскудел или вовсе омертвел бы русский язык.

22

Примерно через неделю после посещения в компании Веры грузинского ресторана мне захотелось выпить.

Была пятница, я возвращался с работы. На дорогах была обычная гнусность последнего рабочего дня недели: весь центр Москвы превратился в одну сплошную пробку. Этакое месиво из затравленно рычащих машин, управляемых одуревшими водителями, готовыми после нескольких тяжелейших часов, проведенных в пробке, на любой отчаянный шаг. Гаишники, по обыкновению, попрятались. Я рвался вон из этого зловонного мегаполиса, где, казалось, сам воздух пропитан ненасытной жаждой наживы и взаимной лютой ненавистью. Выезжал на встречную полосу, проскакивал на красный сигнал светофора…

Отвратительно было на душе, да и неприятностей, которые сыпались на меня со всех сторон, с лихвой хватило бы на десятерых бравых новых русских. Я еще подумал о том, что надо наконец нанять охрану, а то добром это все не кончится. Ведь я дожил до того, что с опаской входил в собственный подъезд, настороженно косился на темные углы, готов был в любую секунду вступить в схватку с поджидающим меня наемным убийцей. По телевизору каждый день показывали трупы бизнесменов, расстрелянных киллерами у подъезда или у дверей собственной квартиры. Рыдающие жены, напуганные маленькие дети, в одночасье лишившиеся отца. Я смотрел по всем телевизионным каналам эти жуткие репортажи и радовался, что у меня нет семьи и некому будет горевать, если со мной что-нибудь случится.

В спортивный клуб, который я посещал два-три раза в неделю, ехать не хотелось. Не то настроение. Да и не прорваться.

Я не стал, как обычно, оставлять свой джип у подъезда, на небольшой охраняемой стоянке, а отогнал его в подземный гараж, где у меня было собственное место. И позвонил Вовочке.

Вовочка еще ни разу не был в моей новой квартире. С ней я возился, по меньшей мере, три года, три года выпало из моей светлой и единственной жизни, и под конец уже ничего не хотелось. Довольно долго я искал подходящий вариант, перезнакомившись с половиной московских риэлтеров, затем оформлял сделки купли-продажи, далее собирал при помощи своих помощников тонны документов. Помимо прочего мне потребовалось разрешение на объединение шести квартир, а еще разрешение на перепланировку, которое удалось сделать только благодаря звонку из мэрии. Потом еще полтора года я занимался ремонтом и покупкой мебели.

Последнее время мы с Вовочкой общались нечасто, примерно раз в полгода. Я был все время занят, выпивал редко, к тому же у меня появилось в последние годы много новых друзей, совершенно иной категории. А Вовочка давно бросил работу и целыми днями трескал с дружками ханку. То и дело попадал в милицию, где ему регулярно отбивали почки и все время пытались завербовать. Однажды он отсутствовал в моем поле зрения целый год — с его слов, жил в глухой деревне у родни (наверное, прятался от кредиторов), пил чистейший самогон и дрался у сельского клуба на осиновых колах деревня на деревню. Причем в этих стычках выступал наемным бойцом: кто больше нальет, за тех и сражается. Он знал, что я переехал на новую хату, и при случае всегда старался напроситься в гости. Но я пригласил его сюда в первый раз.

Он робко вошел, прикрыл за собой тяжелую бронированную дверь, обшитую красным деревом, и с любопытством огляделся.

— Вот это да! Прямо дворец шейха!

И действительно, он оказался внутри просторных хором, зашитых в зеленый мрамор. Колонны с капителью, статуи, лепнина, китайские вазы в человеческий рост, персидские ковры, изящная мебель. Мягкий зеленоватый свет и удивительная тишина. Впрочем, еле слышно играла музыка, что-то из классики.

С его стоптанных ботинок грязь стекала прямо на холеный глянец плитки. Заметив это, он побелел от ужаса и вскочил на коврик у порога.

— Ничего страшного, — сказал я, — раздевайся, проходи.

Он снял ботинки, оставив их на коврике, скинул тонкую замызганную курточку и, не смея претендовать на вешалку и на место в шкафу, бросил ее поверх ботинок. Правильно решил. Не могу же я эту заразу повесить в шкаф, рядом со своими великолепными шмотками.

Я критически оглядел старого друга. Он был одет по-приколу, в какие-то бесформенные обноски, и к тому же ужасно вонял. Под мышками зияли окружности от выступившего пота. Я с трудом преодолел отвращение.

— Ну ты прямо бомжара настоящий!

— Что поделать! — Вовочка виновато пожал плечами. — Жизнь тяжелая…

— Подожди-ка!

Я сходил в ванную комнату, взял первый попавшийся флакон туалетной воды, вернулся и густо побрызгал своего гостя. Он заблагоухал сладкими ароматами, повел носом и изобразил на лице почти неземное блаженство:

— Райский запах!

— Теперь проходи!

Я показывал ему квартиру, а он, не переставая, охал и ахал. Такое ему доводилось видеть только в кино. Прихожая сама собой переходит в огромную гостиную с домашним кинотеатром, картинами, диванами, столиками и букетами живых цветов. Зимний сад в пальмах, где журчат фонтанчики. Столовая, заставленная почти музейной мебелью…

Мы поднялись по лестнице на второй уровень, и его глазам открылась спальная комната с размашистой кроватью и зеркалом на потолке. Тут же ванная комната и в ней джакузи, напоминающая маленький бассейн. Дальше по коридору тренажерный зал, набитый оборудованием.

Вовочка был в шоке.

— Ё! Обосраться — не встать! — только и выдавил он.

Мы вернулись в гостиную. Прежде чем предложить другу располагаться, как дома, я прикрыл диван старой простыней, которую нашел в кладовке. Он тут же со смехом вспомнил, как в седьмом классе нас возили в музей-усадьбу Ясная Поляна, где все стулья и диваны были обернуты светло-серыми чехлами. Я тоже вспомнил об этой поездке, и мы немного похохмили.

Вскоре на журнальном столике появился французский коньяк пятилетней выдержки в пузатой матовой бутылке, дольки лимона на блюдечке и тонкие бутерброды с сыром и ветчиной, нарезанные специальной машинкой.

— Ну, за школьную дружбу! — сказал я, поднимая бокал.

— За дружбу, бля! — согласился Вовочка.

Мы выпили: я — в два-три глотка, нежно смакуя, мой гость — залпом и скривившись.

— Ну как?

— Ох… охерительно!

— Слушай, что у тебя со словарным запасом? Из зоопарка, что ли? Давай в моей квартире не выражаться. Будем учиться великому и могучему! Ну, так как коньячок?

Вовочка задумался.

— М-м, о… охренительно!

— Опять ты за свое!

— Ни фига: хрен — литературное слово!

— Да, но не в этом значении…

Сначала Вовочка стеснялся, продолжая глазеть по сторонам, но вскоре освоился, и вот уже мы взахлеб вспоминаем доброе старое время и, прежде всего, школку.

— А помнишь, как тогда в походе? — смеялся я. — Когда ты мне морду набил?

— Конечно, помню! Из-за Светки…

— Признайся, теперь-то уж все равно. Ты ее любил тогда? Или просто перед ребятами выпендривался?

— Конечно, любил! Бля буду! — В подтверждение своих слов Вовочка с силой стукнул себя в грудь кулаком. — Еще как любил! Не веришь?

— Верю!..

— Недавно я ее встретил на улице, — вспомнил Вовочка. — Толстая какая-то, мордатая, с двумя детьми…

— Подожди-ка секундочку…

Я поднялся и вышел из гостиной. Через несколько минут вернулся и протянул Вовочке гитару. Простую советскую гитару ленинградского производства. На грифе метки, оставленные ножом, и еще на самом видном месте несколько черных пятен от затушенных о лакированное дерево сигарет.

Вовочка подскочил.

— Откуда!!!

Он узнал свою старую «балалайку», как когда-то мы ее называли, ту самую, на которой выучился играть, которая была рядом с ним многие годы и которую он брал в школьный поход, приуроченный к окончанию восьмого класса.

Я хитро улыбнулся.

— Я давно хотел тебе ее отдать. Где-то полгода назад я заехал на старую квартиру, чтобы забрать последние шмотки. В подъезде встретил Рыбу…

Рыба был нашим корешом-одногодком, этаким хитропопым ростовщиком с рыбьими бесцветными глазами, которому вечно были все должны. И не только ребята нашего двора, но и всего микрорайона. Он назначал дикие проценты, но зато почти никогда не отказывал. Конечно, если предоставлялся надежный залог. У этого Рыбы Вовочка постоянно кредитовался, оставляя ему в залог то паспорт, то военный билет, то какие-нибудь ценные вещи.

— Рыба пожаловался на тебя, что ты не отдаешь старые долги, прячешься от него. Что у него до сих пор лежит твой паспорт, какие-то меховые шапки, гитара… Я спросил, сколько ты ему должен, и тут же за тебя рассчитался. Он принес все твои вещи. Так что получи и распишись. Это тебе подарок от меня…

— Здорово! Спасибо!

— Не за что!

Вовочка жадно вцепился в гитару, привычными движениями быстро ее настроил и с жаром ударил по струнам.

— «И по трупам убитым, как по тряпкам ненужным, разрядив карабины, три чекиста прошли…»

Я стал подвывать Вовочке — все песни, его в основном блатного репертуара, я знал наизусть… Разлили, вздрогнули. Другая песня:

— «Постой, погоди, не стучите колеса. Кондуктор, нажми на тормоза. Меня засосала опасная трясина, и жизнь моя глупая игра…»

Была уже ночь, и, казалось, нужно было заканчивать со всем этим, но нашей пьянке было еще далеко до кульминации. В ход пошла свежая бутылка коньяка. На этот раз армянского. По сложившейся традиции, я не позволил Вовочке сразу напиться, плескал ему по чуть-чуть и между тостами делал внушительные паузы. Только один раз мой друг воспользовался моментом, когда я вышел, и смачно глотнул коньяка прямо из бутылки. Но и это ему не помогло — известному чемпиону по-прежнему требовался, по меньшей мере, литр крепкого пойла, чтобы дойти до нужной кондиции. Что ж, он покорно подчинялся заведенным мной порядком.

Разговор зашел о женщинах. Я как раз был уже в той самой стадии, когда одного собеседника, тем более своего пола, уже мало, когда хочется, помимо бурного веселья, чего-то запретного, возбуждающего. В общем, настоящего отрыва.

— Может, по девочкам? — предложил я.

— Есть ли смысл среди ночи заморачиваться, — скривился Вовочка. — Так хорошо сидим!

— Зачем? Да с тобой никуда и не пустят. Пригласим их сюда!

Я сходил за ноутбуком и подключился к Интернету. На одном из порносайтов предлагались девушки легкого поведения. Тратить время на изучение фотографий красоток не хотелось, я поспешил переписать телефоны. Через несколько минут я уже разговаривал с каким-то диспетчером, обладающим сексуальным женским голоском.

— Да, двух девушек, — попросил я, — желательно помоложе… Мне все равно, блондинки или брюнетки, лишь бы симпатичные были… Сколько, говорите, стоит в час?.. Тогда на всю ночь…

Через час к нашей теплой компании присоединились две скромницы лет двадцати. Обе были вроде ничего, но на меня не произвели особого впечатления. Девчонки были ошарашены видом квартиры, в которую попали, и первое время молчали, затравленно озираясь.

Появилась водка, вино.

Вовочка раскраснелся, завелся, зашустрил, подливая жрицам любви рюмку за рюмкой. Их глаза быстро посоловели, они освоились и в два голоса стали рассказывать нам какую-то жуткую историю про ментов, про «субботники», про то, как их подругу кавказцы насиловали три дня во все дыры, а потом остригли наголо и выкинули на улицу. Вовочка тоже не переставая и часто невпопад па-тефонил.

Все это тупоумное общение сильно отличалось от тех представлений, которые я имел о веселом застолье и теплой компании. Мне вдруг стало как-то совсем тоскливо.

Прошел час. Все было дерьмово. Я был почти взбешен. О моем настроении никто не догадывался, мои собутыльники продолжали со скоростью турбонадува опустошать мои дорогие напитки и гнать гнилой базар.

Я почему-то вспомнил о Вере — сотруднице туристического агентства. Как хорошо было бы, если бы сейчас рядом были не эти шалавы из потустороннего мира подлых сутенеров, алчных ментов и садистов-извращенцев, а эта соблазнительная кошечка с цепким, опытным, ищущим взглядом! Ее сочные груди, превосходная попка! Достанься мне сейчас все это богатство, с каким бы толком я им распорядился…

Три часа ночи. Я уже испытывал отвращение и к этим двум проституткам, и к самому Вовочке. Все трое были увлечены щедрой гулянкой, а меня — по идее главного виновника торжества — почти не замечали. Такой жесткий гнор, как любила говорить одна моя знакомая. В смысле наглое игнорирование.

«Ну я вам сейчас покажу, твари!» — решил я.

— Все, девочки, хорошего понемножку! — Я убрал со стола недопитые бутылки и запер их в баре. — Теперь баиньки…

— О'кей, — безропотно согласились «дамы», — кто с кем?

— Расклад на сегодня такой, — поспешил сообщить я. — Мой старый друг (я указал на Вовочку) только что откинулся с зоны и соответственно давно не спал с женщинами. Я решил оказать ему содействие. Так что сегодня вы обе спите с ним одним.

— Как?! А ты?

— Я? Я из другой оперы. Понимаете, у меня невеста, любовь и все такое… Так что без меня. Извиняйте! Пардон, парле франсе!

Девушки впервые посмотрели на Вовочку не как на веселого собутыльника, а как на мужчину, к тому же мужчину, с которым придется переспать. Их напудренные мордочки заметно потускнели, они были в высшей степени растеряны. Я поспешил на всякий случай предупредить:

— Я уплатил по двойному тарифу! Так что давайте без шуток! И обслужите парня по первому классу. На самом деле он настоящий отморозок, если что, церемониться не будет…

Делать нечего. Девушки подчинились. Вовочка порхал от счастья. Он смотрел на меня благодарным преданным взглядом. Еще бы! Ведь сегодня ему предстояло переспать не с какой-нибудь старой пьяной бродяжкой, у которой отвисшее вымя и огромная це-люлитная задница, а с двумя юными смазливыми шлюшками, обладательницами крепеньких грудяшек и маленьких твердых задков. Крашеные губки, белые зубки… Кайф! Просто Вова-чума!

Я отвел своих гостей в комнату для прислуги, все показал им, как и чего, и запер дверь на ключ. А сам, не раздеваясь, улегся в гостиной, прикрывшись пледом. Уже утром, сквозь сон я слышал, как в душе, смежном с комнатой прислуги, долго шумела вода. Шумела и шумела, твою мать! Девушки, наверное, никак не могли отмыться, после того, как их возлюбил после продолжительного воздержания великий и ужасный Вовочка.

23

Проститутки, весьма разобиженные, поспешили ретироваться. Выполз Вовочка. В жутких трусах-парашютах с безобразным, болтающимся на уровне паха животом, покрытым венозной паутиной. Взлохмаченный, небритый, с землистым лицом и налитыми кровью, заплывшими, гноящимися глазами. В натуре, зомби.

— Ну как дела, Казанова?

— Все тип-топ, Сашок!

Несмотря на бодрый ответ, Вовочка был крайне подавлен, будто не он насиловал всю ночь двух молоденьких симпотных шлюшек, а они его. Впрочем, я знал, в чем причина этого утреннего недомогания.

— На, похмелись. — Я плеснул в коньячный бокал немного водки.

Его сотрясал такой зверский колотун, будто ему в задницу вставили 220 v, да и оставили для профилактики.

— Ой, с-с-спасибо!

Он дрожащими руками ухватил бокал и выпил, мучительно, постукивая стеклом о зубы (или зубами о стекло?). Едва не отрыгнул выпитое, корчась в ужасных судорогах. Боролся, боролся, а водка по-прежнему стояла у горла. Спас вчерашний подсохший бутерброд.

Когда водка наконец провалилась в глубины желудка и сознания, ломка почти сразу прошла, Вовочка воодушевленно крякнул и удивленно меня спросил:

— А ты?

— Еще чего! Я не похмеляюсь!

Несколько лет назад, после одной новогодней истории в Египте, я дал себе слово больше никогда в жизни не похмеляться и с тех пор стоически держался, как бы иной раз не хотелось поправить здоровье. Однако сегодня мне было почему-то все по хрену. Хотелось забыться, отгородиться ото всех проблем и неприятностей, мысли о которых само собой лезли в голову. Да и башка трещала, как спелый арбуз.

— А, была не была!

Я нацедил себе на донышко коньяка и мелкими глоточками выпил. Закусил лимончиком.

— Ну вот это другое дело! — обрадовался Вовочка. Он по-домашнему плюхнулся на диван и потянулся за мои сигаретами.

— Простыня! — предупредил я.

— О, ёксель-моксель, извини! — Вовочка поспешил расправить под собой импровизированный чехол.

Я позвонил домработнице, которая вела все мое хозяйство: готовила еду, стирала одежду и убиралась в комнатах, — и попросил ее сегодня не приходить. И вообще, я потом позвоню и скажу, когда прийти. Она разволновалась: не хотят ли ее уволить, но я поспешил ее успокоить.

Часов до трех мы накачивались водкой и коньяком. Слушали музыку, смотрели на DVD последние голливудские блокбастеры.

Случайно зашел разговор об интересных путешествиях, и я рассказал Вовочке о своей мечте: пожить на необитаемом острове.

— Одному, наверное, скучно будет, — пожал плечами мой собутыльник. — Не с кем выпить.

— Да я не пить туда еду! — возмутился я. — У тебя одно на уме, алкаш чертов… Ну, хочешь, я тебя с собой возьму?

— Не-а, чего я там забыл? Мне и здесь хорошо. Ты лучше телку какую-нибудь возьми!

И тут я вспомнил о Вере.

— О, идея!

Я схватил сотовый телефон и набрал номер Вериного офиса. Трубку взяла ОНА.

— Привет!

— Здравствуйте! Вы по поводу поездки? Вера была официально холодна.

— Нет, я по личному вопросу. У тебя есть для меня минуточка?

Она замялась.

— Ну разве что минуточка.

Я напряженно подбирал слова.

— Я хотел… хотел еще раз у тебя узнать, полетишь ли ты со мной на Гавайи?

— Ну, я же уже сказала… — Она было со мной почти резкой.

Разговор не клеился. Я обиделся и уже готов был сухо попрощаться. Она, видимо, почувствовала перемену в моем настроении и сбавила тон…

— Подожди секундочку… Перешла на «ты». Уже неплохо… Через пять минут она вновь взяла трубку.

— Извини, тут миллион дел…

— Слушай, приезжай ко мне прямо сейчас, — вдруг предложил я. — А? Посидим, отдохнем, выпьем…

— Чего, не с кем выпить? — съязвила она.

Я понял, что она разгадала по голосу мое не совсем адекватное состояние.

— Нет, при чем здесь это? Просто я очень хочу тебя увидеть!

Она тяжело замолчала.

— Подожди, пожалуйста… Ее опять что-то отвлекло.

— Послушай, на самом деле, у меня работа, — вернулась она на связь, — меня не отпустят. Перезвони мне завтра. Кстати, на следующей неделе надо будет уже платить за поездку…

— С оплатой нет проблем… — Я сунул в рот сигарету, а Вовочка услужливо щелкнул зажигалкой. Я пыхнул густым табачным дымом. — Вера, я действительно должен прямо сейчас тебя увидеть… Это вопрос жизни и смерти… Поверь, все будет здорово… Тебе нечего опасаться, если это тебя волнует…

Мы разговаривали очень долго. Я просил, умолял, шутил, обещал, намекал, объяснялся в чувствах, что-то выдумывал и даже декламировал стихи…

— Остапа понесло! — ухмыльнулся Вовочка, под шумок опрокидывая одну за другой рюмашки с водкой.

— Ладно, попробую у шефа отпроситься, — вдруг сказала Вера.

— Есс!!! — Я сделал соответствующий жест рукой.

Я прождал не меньше получаса. Уже хотел отключиться. Вдруг трубка зашуршала и знакомый мне грудной голос устало сказал:

— Он разрешил уйти пораньше. Только мне надо прежде кое-что доделать…

До приезда Веры было достаточно времени, и я решил разыграть маленькую комедию. Мы с Вовочкой быстро собрались и вышли на улицу. Сначала заскочили в парикмахерскую, где моего друга коротко и модно постригли: а-ля член организованной преступной группировки. Потом пять минут на такси, и мы уже были в модном магазине одежды для толстяков. Я одел Вовочку с ног до головы: джинсы, вельветовая рубашка, классная кожаная куртка, крутые ботинки, не говоря уже о всяких мелочах… Целую штуку зеленых на все про все угрохал. Старые Во-вочкины вещи я попросил продавца выкинуть, и он брезгливо сложил их в пластиковый мешок и куда-то унес.

В подземном переходе я приобрел у нагловатого подростка с серьгой в ухе толстую золоту цепь и швейцарские часы «Ролликс». За все отдал двадцать долларов.

— Это чего, настоящие? — Новоиспеченный денди изумленно примерял сверкающие побрекушки.

— Дурак, что ль? Настоящие ролликсы тысяч десять тянут. Конечно, подделка! Зато какая!

Теперь Вовочка был упакован по полной программе и со своей перекошенной рожей и огромными кулачищами напоминал то ли не вылезающего из разборок криминального бычару, то ли бывшего бойца спецназа, нанявшегося на работу в солидную охранную фирму.

— Будешь моим телохранителем! — сказал я Вовочке.

— Это как?

— Я дам тебе свой парабеллум. Будем отстреливаться…

И я подробно объяснил Вовочке, что ему надо делать.

Вера подъехала в условленное место на частнике. Я помог ей выйти из машины и щедро расплатился с водителем. Потом познакомил с Вовочкой:

— Это один из моих телохранителей…

Вовочка постарался всем своим лицом подтвердить мои слова: сузил глаза, грозно напряг скулы. Потом стал сосредоточенно оглядываться по сторонам — наверное, насмотрелся боевиков по телевизору. Секундой позже он властным жестом оттолкнул в сторону нерасторопного пешехода. Тот испугался и припустил.

Обновка сработала, Вера поверила…

Вскоре мы были у меня дома, сидели за огромным круглым столом, накрытым розовой скатертью, а Вовочка в переднике моей домохозяйки, с белоснежной салфеткой на руке подавал нам эксклюзивные блюда на фарфоровых тарелках, которые часом раньше я заказал с доставкой в ближайшем ресторане, и неуклюже подливал напитки. По комнате сонно плавали медовые звуки скрипок.

Вера с удовольствием поглощала утку по-пекински, маленькими глотками отпивала сливовое вино. Молча слушала меня и все время настороженно косилась на Вовочку. Тот же с упоением играл отведенную ему роль. Когда Вера отошла в туалет, я плеснул другу водки. Он стремительно выпил, довольно крякнул и поблагодарил.

— Нельзя ли от него избавиться? — шепотом спросила Вера, когда Вовочка отвернулся. — Мне страшно!

— Извини, но это невозможно. — Я развел руками. — Впрочем… Вова, спасибо. Теперь мы справимся сами. Можешь идти отдыхать.

Вовочка отложил тарелки, глупо поклонился и удалился в комнату прислуги.

— На самом деле, какой-то он странный. — Вера проводила Вовочку хватким взглядом. — Будто бродягу с иголочки одели…

— Может быть, и так. Но ты еще не видела его в деле!

— Надеюсь, не увижу… Стемнело.

— Как тебе моя берлога? — спросил я Веру, налегая на коньяк.

— У тебя великолепные апартаменты. О таких можно только мечтать.

— Ты еще не видала спальни…

— Ах, ну понятно!.. Кто о чем…

— Прости…

— Ты прямо какой-то озабоченный.

— Не озабоченный мужчина — импотент, — парировал я. — Да и как можно тобой не озаботиться?

Ей понравилась моя игра слов.

— Так что ты мне там по телефону говорил? — Вера с удовольствием потягивала приготовленный мною коктейль.

— Что я говорил? Что хочу тебя… видеть.

— Только видеть? Или еще что-то?

Я внимательно посмотрел на Веру. На ее губах играла странная улыбка.

— Нет, не только… Я хочу тебя. С тех пор как я впервые тебя увидел, я не могу ни о чем другом думать… — признался я. — Ты мне уже снишься… Я бы все отдал за одну ночь с тобой!

Вера усмехнулась.

— Ну это ты, конечно, махнул: все отдать. Я столько не стою.

— Неправда! Ты стоишь значительно больше!

Я придвинул к ней свой стул и обнял за талию. Она не оттолкнула меня, я осмелел и поцеловал ее в губы. Она ответила на мой порыв. Некоторое время мы жарко целовались. Моя рука прошлась по ее груди, споткнувшись о вздутый сосок, пробежала по упругому животу и скользнула вниз в заманчивую тесноту. Вера судорожно вздохнула, сжала колени и качнулась в сторону.

— Можно коктейль допить?

Меня словно ударило током. Ведь это прозвучало, как согласие. Я был на вершине счастья. Теперь меня трясло от предвкушения близости с ней.

— Пойдем, где тут твоя хваленая спальня? — Вера поднялась.

Она была уже достаточно пьяна. Сказался мой хитрый коктейль.

Я с готовностью вскочил и бросился показывать дорогу.

— Вот так всегда! — шутливо пожаловалась она. — Не успеешь даже задуматься о чем-нибудь высоком, как сразу надо ножки раздвигать… Эх, не хватает романтизму!

— Тебя никто не заставляет этого делать! — Я обиженно остановился. — Все должно быть взаимно!

— Расслабься! — Вера потянула меня дальше по коридору. — Все хорошо…

Мы долго плескались в джакузи. Голая Вера была столь желанна, что я едва не терял сознание, целуя ее губы, шею, груди, лаская руками все ее тело и пальчиками — аккуратное заповедное местечко. Несколько раз она порывалась ответить мне такой же нежностью, а она оказалась опытной и действовала весьма изощренно, но я, возбужденный до крайности, сторонился ее ласк, опасаясь преждевременного исхода.

Она не была фотомоделью — в ее фигуре были недостатки, но ее необъяснимая сексуальность просто нокаутировала меня. Несколько часов я находился в каком-то наркотическом забытьи, приправленном еще и добрым коньяком, а когда опомнился, все уже было кончено. Мы находились в спальной комнате, на кровати, вся постель была всклокочена, кругом валялись запечатанные презервативы, которые я в спешке рассыпал.

Я включил успокаивающую музыку, зажег свечи, собрал презервативы и сунул их в коробку.

Довольно долго мы разговаривали. Она рассказывала о себе, о работе, о своем боссе — Мозгоправе. Сама она из Владивостока, приехала девчонкой в Москву, покорять, так сказать, олимп славы. Устроил ее на эту работу один продвинутый родственник. Сам Мозгоправ, владелец и директор турагентства, — умный и кристально честный человек, очень талантливый предприниматель. По итогам прошлого года их фирма была награждена престижной государственной премией. Что-то в ее рассказе показалось мне не совсем правдоподобным, но я не стал выяснять.

Вскоре Вера первая проявила инициативу. Она была совсем не против повторить.

— Подожди, пожалуйста. Я сейчас приду, — сказал я. Я с трудом поднялся и натянул трусы.

— Ты куда?

— Пойду Вовочке кое-что поручу.

— Свечку, что ли, подержать?

— Нет. — Я улыбнулся шутке. — Нужно, чтобы он сделал один срочный звонок…

Был час ночи. Вовочка в комнате для прислуги смотрел музыкальное шоу. Он был вне себя от обиды. Ему так хотелось выпить, а я запер все бутылки в бар. Еще друг называется!

Боже, я про него совсем забыл!

Я выдал своему телохранителю целый пузырь водки, и он тут же успокоился.

Потом в столовой я приготовил Вере еще один волшебный коктейль. Себе плеснул коньяка и вернулся в спальню…

Наступило утро, а мы еще бодрствовали. Вера в конце концов утомилась от моих бесконечных притязаний и стала постепенно забываться сном.

— Так ты едешь со мной на необитаемый остров? — спросил я требовательно.

— Еду, еду… — отозвалась она сквозь негу сладкой дремоты.

— Отвечаешь за базар?

— Отвечаю, отвечаю… Дай поспать!

24

Эпопея с «варенкой», то есть с джинсами, принесла мне одни лишь напряги. Мне угрожали «афганцы», с которыми я никак не хотел поделиться прибылью, меня доставали «студенты», обвиняя в срыве поставок. В черной подворотне на меня несколько раз набрасывались неизвестно кем нанятые мордовороты; первый раз я успел убежать — когда-то я даже выступал на легкоатлетических соревнованиях, а во второй раз со мной был мой друг, каратист с нунчаками, он жестоко отметелил нападавших. Потом угнали мой автомобиль. Через несколько дней я обнаружил его на заброшенной строительной площадке, в нескольких километрах от дома. Автомобиль сожгли, теперь это был лишь обгоревший железный остов.

Меня часто вызывали на допрос к следователю, который часами меня «колол», желая выудить все, что я знаю. Казалось, его мало беспокоит пожар в прачечной, по факту которого и было заведено уголовное дело, — ему подавай весь расклад о бизнесе и, главное, о полученных доходах. Я ему так ничего толком и не сказал, морочил его, что было сил, а потом случайно узнал, что этот капитан непосредственно связан с моими недругами. Он оказался отцом одного из подручных главного «афганца» — Игорька.

Долгое время за мной следили. Я вынужден был хитрить, изворачиваться. На улице, видя, что за мной увязался «хвост», я неожиданно вскакивал в уходящий автобус или останавливал такси. Постепенно у меня развилась мания преследования.

Потом один мент, майор Еременко, с которым я как-то познакомился в очереди за вином, пообещал мне помочь по дружбе, однако настоятельно рекомендовал на время исчезнуть. Я последовал его совету. Две недели я прожил у родителей, две — на даче у друга, а потом целый месяц пьянствовал у Костыля, в компании Вовочки, возложив на алтарь низменных пороков и пламенных страстей не одну зарплату академика.

Впрочем, мое долгое отсутствие не принесло результата…

Хотя уголовное дело, благодаря содействию Еременко, закрыли, часть денег, оставшихся у меня после пожара в прачечной я все-таки отдал Игорьку, с которым решил не связываться, вследствие чего он на радостях и в знак примирения пригласил меня в ресторан и после третьей бутылки водки обещал оставить в покое. Остальные деньги я поспешил беспечно растратить, в том числе купил взамен угнанного автомобиля новенький ВАЗ, шестую модель.

Прошел год. Долго рассказывать обо всех моих приключениях. Поверьте, каждое из них достойно отдельного повествования. В общем, через год я уже сидел в собственном кабинете и распоряжался сотней человек. У меня было два арендованных магазина, около пятнадцати палаток и две точки на Рижском рынке.

Работа кипела. Народ сметал с прилавков все, особенно к праздникам. Выручку мешками свозили в головную контору. Я круглые сутки проводил на работе. «Делать бизнес» оказалось настолько увлекательно, что мне и в голову не приходило провести вечер где-нибудь в театре или уехать на выходные за город. Только работа, без обеда, на полную выкладку.

Чуть позже я занялся внешнеэкономической деятельностью. Ездил то в Германию, то на Тайвань. Договаривался с таможенниками. Заграничные товары нескончаемым потоком хлынули в страну. Я обзавелся двумя сотнями постоянных оптовых покупателей, которые примерно раз в месяц выкладывали на бочку кругленькую сумму.

Постепенно стала поднимать голову конкуренция. Битва ожидалась жестокая. Но я был готов к ней, уже видя себя в недалеком будущем богатейшим человеком, сосредоточившим в своих руках необъятные капиталы.

Чувствуя себя хозяином жизни, я сильно изменился. Забросил родителей, совсем забыл о друзьях, стал наглым, циничным, заносчивым. Ездил на иномарке с водителем, одевался в дорогие костюмы, прикуривал от золотой зажигалки.

Однажды ко мне в кабинет, легко преодолев хилые заслоны, ввалились бандиты. Не те дешевые рэкетиры, типа «афганцев», или какие-нибудь залетные мудаки, которыми в то время кишела Москва и с которыми приходилось разбираться по три раза на дню, а самые настоящие члены известной преступной группировки. Их было трое молодых широкоплечих парней в золотых цепях и браслетах. Было видно невооруженным глазом, что за ними стоит реальная сила.

Главный представился Олегом. У него были повадки кобры, настигшей белого пушистого кролика. Он сверлил меня пронзительным взглядом, а его в общем-то чистая и логичная речь была нарочито разукрашена воровским жаргоном и похабной лексикой.

Я заметно расстроился.

— Не дрейфь! Дружи с нами, и все у тебя будет как у людей! — сказал Олег.

— Двадцать пять процентов доходов за крышу — это, по-моему, слишком много! — ответил я. — Неужели кто-то соглашается?

— С одной стороны, это, конечно, не мало, — кивнул Олег. — Но с другой стороны… э-э… мы ведь можем и просто все отнять. Возможностей у нас более чем достаточно, поверь мне. Ты думаешь, кто-нибудь сможет нам помешать? Ошибаешься! Нас очень много. Мы вооружены, как десантная часть. И у нас все схвачено. До самого верха! И менты и прокуратура. Даже депутаты. Так что выбора у тебя нет…

— Ты еще будешь торговаться с нами, фуфло?! — Один из сопровождающих Олега, с огромной квадратной головой, угрожающе вскочил, едва не упершись головой в потолок кабинета. — Тебе, кажется, сказали: двадцать пять процентов!

Олег придержал своего товарища, попытался успокоить его. Впрочем, тот еще долго нервничал, выражая желание немедленно разорвать в клочки несговорчивого предпринимателя.

Мне показалось, что они ломают комедию, которую уже играли много-много раз.

— И потом, — продолжил Олег, — на этих условиях с нами работают многие фирмы. — И он назвал два десятка известнейших московских кампаний и даже несколько банков…

— Ну, если двадцать пять процентов отдавать вам, то что же останется на налоги? — удивился я.

— А ты не плати налоги, — посоветовал Олег. — Мы тебя научим, как это сделать, а если чего — прикроем…

После двухчасового разговора я наконец сказал:

— Хорошо, я подумаю и с вами свяжусь…

— Подумай, — согласился Олег. — Мы тебя… э-э… не торопим. Две недели хватит?

— Только крепко подумай! — бандит с квадратной головой опять вскипел. — А то потом думать будет нечем! — И он приставил к своему виску палец: — Кых!

25

Когда Алексей приезжал в Москву, я лично встречал его на вокзале и сразу вез к себе домой. Чтобы скорее покончить с делами, он спешил передать мне тяжелый газетный сверток с деньгами.

— Какие ко мне вопросы? — серьезным тоном спрашивал он.

— Да нет у меня к тебе вопросов. Все и так ясно! — весело отвечал я, небрежно откладывая сверток с деньгами в сторону.

На этот раз Алексей был не в меру задумчив.

— Что с тобой? Опять Юля встала на твоем пути?

— Нет, с ней покончено раз и навсегда.

— Тогда что тебя тревожит?

— Да так, всякие мысли в голову лезут…

— Расскажи какие?

— Тебе вряд ли будет это интересно.

В личной беседе с моей подачи он теперь переходил на «ты», но в офисе, на совещании или при официальном разговоре всегда возвращался к Александру Владимировичу.

— Но все же, — настаиваю я.

Алеша шумно отхлебнул горячий чай. Обжегся, скорчил гримасу. Нацедил немного в блюдце. Опомнился, покосился на меня — я смотрел в другую сторону, снова наполнил чашку — решил подождать, пока остынет. Задумчиво разглядывает мои огромные китайские вазы, которые так поразили его в первый раз.

— Как быстро все исчезает в вечности! Мы, любая материя, память о нас! К чему же тогда вся эта борьба? Ведь нами движут совершенно примитивные мотивы. Мы более чем ничтожны в своей бренности, в своих глупых устремлениях. А как смехотворно наше тщеславие!

Похоже, это был камень в мой огород. Я давно привык к подобным разговорам с Алексеем. Живя в окружении пустых людей, утомившись от их скудоумия и жалких устремлений, измордованный всеобщим унынием бытия, я как глотка свежего воздуха жаждал встречи с Алексеем. Когда удавалось пообщаться, мой мозг просыпался, начинал радостно набирать обороты. Все быстрее, быстрее. Эти беседы заставляли меня думать, учили воспринимать происходящее с философским спокойствием, помогали жить!

— Мне кажется, ты несколько преувеличиваешь. — Я раскрыл створки шкафа, и перед гостем разверзся необъятных размеров алкогольный бар. — Будешь?

— Нет, спасибо. Я последнее время предпочитаю не употреблять.

— Похвально. Тогда я тоже не буду. — Я разочарованно закрыл бар и пододвинул к себе банку с кофе.

— Так вот, — продолжал мой собеседник, — наша бездумная жизнь вряд ли имеет смысл, не только для нас самих, но и для высшей истины. Мы дышим, ходим, мечтаем, страдаем, питаем надежды, наслаждаемся богатством и властью либо влачим жалкое существование — все равно. Для вечности мы — всего лишь мертвецы!

Против столь крепкого довода было довольно сложно возразить. И все же я ввязался в полемику:

— Все это субъективно. Зависит лишь от угла зрения. Вот допустим такое суждение… Каждая человеческая жизнь обладает высочайшей ценностью. Не только для нас самих, перефразируя тебя, и даже в меньшей степени для нас самих, но, прежде всего, для Вселенной. Вселенной, если хочешь, в значении Вечности.

Чай Алексея наконец остыл, и он принялся дробно прихлебывать из чашки. Я подумал, что он все-таки голоден, и предложил ему бараний шашлык, приготовленный моей домработницей. Он ограничился куском пирога.

— Для вечности не может быть ценной всего одна человеческая жизнь, — возразил Алексей. — Миллиарды миллиардов организмов населяют пространство. Живя мгновение, по меркам Вселенной, умирают, но и бесконечно воспроизводят себе подобных. Какой смысл в заботе высшего разума или высших структур всего лишь об одном биологическом объекте? И что этот объект может полезного сделать в масштабах бесконечности со всеми ее измерениями?

— Хм… Ты судишь о предмете категориями своего восприятия. То есть категориями низшего, с позиции иерархии мироздания, биологического, как ты говоришь, объекта. Восприятия довольно узкого, потому что не обладаешь всеобъемлющей информацией о материальном и нематериальном. Но ведь Высший разум наверняка в своих суждениях руководствуется иными отправными точками. Иными смыслами, которые неподвластны нашему пониманию. Да и количество — не аргумент. Думаю, для Высшего разума что десять, что миллиард миллиардов — одно и то же. Он в состоянии одновременно все осмыслить, все охватить… Что касается человека, то он просто еще не понял своего предназначения…

— И никогда не поймет. Это ему не дано!

Алексей уже расправился с пирогом, допил чай и теперь, разомлев от сытости, все же попросил налить ему бокал вина.

— Не уверен, — отвечал я. — Когда-нибудь перед человечеством откроется портал храма Истины!

— И это будет самый трагический день за всю историю существования нашей популяции. Может быть, даже последний день! Апокалипсис!

Я усмехнулся. Закурил.

— Мы с тобой, как в том анекдоте. Выпивают два человека: оптимист и пессимист. Оптимист говорит, что стакан наполовину полон, а пессимист — что наполовину пуст. Кто прав?..

— Правы оба. Этот спор относится не к математическим категориям, а эмоциональным. Следовательно, Истина заключается всецело в индивидуальном восприятии каждого…

Я знал, что Алеша прочитал огромное количество книг и продолжает запоем их читать. Те книги, в которых иной и слова не поймет. Он мог дискутировать на любую тему и ставить перед участниками диспута такие неожиданные вопросы, на которые — кто знает? — даже все живущие и жившие философы мира, объединившись, ответили бы с огромным трудом.

Я ничего такого не читал, да и задумывался о смысле жизни редко, но мне все это было понятно, легко и интересно. Это так ново и так захватывающе по сравнению со скукой бытового общения. Ведь люди в целом действительно страдают скудоумием. Их мозги давно уже заплыли жиром. У них чего-нибудь спросишь и слышишь железный скрежет с трудом проворачивающихся ржавых шестеренок. Это они думают…

— Хорошо. — Я затушил сигарету. — Давай начнем сначала. Как ты это сказал?

— Я сказал, что жизнь человеческая коротка, как миг. Что все наши усилия тщетны, тем более что в большинстве своем они направлены на добывание материальных и нематериальных благ и их последующее поглощение…

Мне думается, я понимаю состояние Алексея. Понимаю, что не дает ему покоя, что день и ночь точит его сердце. Ему за сорок — сложный, тяжелый возраст, когда человек считает, что почти все уже позади и больше ничего в его жизни не изменится. Все, о чем он раньше мечтал, будучи молодым, здоровым и жизнерадостным, оказалось лишь иллюзией. Вот она жизнь в своей голой откровенности! Почти все прошло, вся физическая и духовная энергия растрачена впустую, а из тех грез, которые когда-то так сладко тревожили юное сердце, ничего не осуществилось. Мир не перевернут, новые вселенные не открыты, тебя никто не знает и ты никому не нужен, кроме нескольких ненасытных баб. И теперь остается превратиться в стареющего нытика, сожалеющего о несовершенных деяниях и несделанных открытиях. Вот это его и терзает.

Впрочем, Алексей вполне уравновешенный человек, со здоровой психикой. И в целом — оптимист… А у меня свои проблемы — мне за тридцать…

После двух часов напряженных прений наш разговор заходит о дружбе. Об идеалах дружбы.

Мне кажется, что Алеша уже давно мой самый лучший друг. Как жаль, что наши отношения зиждутся на бизнесе и деньгах…

без номера

До тридцати кажется, что у тебя времени вагон и спешить совершенно некуда.

Ты еще все успеешь, еще всего достигнешь.

Большая-пребольшая ЖИЗНЬ еще впереди, и совсем не беда, что ничего не сделано, — не сделан ребенок, не посажено дерево, не построен дом, выражаясь восточным языком.

Можно посидеть в компании с друзьями и девчонками, выпить, можно поехать на дискотеку до утра, можно сыграть в футбольчик, в шахматишки или поджарить шашлычок в лесу.

В конце концов можно спать до полудня, объедаться до желчной отрыжки, смотреть все подряд сериалы…

Но вот однажды — бац!

Это бывает обычно на следующий день после тридцати.

Вдруг отчетливо понимаешь, что молодость безвозвратно прошла и больше никогда не повторится. Что время упущено. Что шансов вырваться уже нет.

Да и той энергии, которая раньше била из тебя ключом, тоже нет.

Что жизнь совсем не так длинна, как раньше казалось.

Что твои друзья — дерьмо, и на самом деле ты зверски одинок, что твоя работа — гетто для недоносков и твоя зарплата — унизительная подачка, что свою жену ты глубоко ненавидишь, и она тебя ненавидит, да ты и сам себя ненавидишь…

И тогда в твоей душе происходит окончательный слом.

Ты сдаешься, ты больше не способен сопротивляться. Ты превращаешься в тряпку и останешься ею до конца жизни…

26

Мне чуть за тридцать. Я не женат. Не сложилось. Дети есть. Я им помогаю.

Один раз я едва не женился. Тогда я работал инженером на рыбокомбинате и занимался в основном комсомолом, а вернее, комсомолками.

Девушки у нас работали особенные: очень красивые и смешливые. Почти все они были немосквичками и жили в многоэтажном общежитии квартирного типа. Попасть постороннему в это общежитие было совсем не просто, еще труднее проникнуть туда незамеченным. Ну а о том, чтобы остаться там на ночь, не стоило и мечтать.

Но моя святая обязанность была расковырять этот муравейник. Знаете, как в детстве: втыкаешь в муравьиную горку, в эту маленькую модель мира, толстую палку и проворачиваешь ее широкими кругами. Муравьи мечутся в панике, не могут понять, в чем дело: их славный город мастеров, который они возводили денно и нощно, не покладая, так сказать, рук или, точнее, лапок, рушится им на головы, а ты наслаждаешься всей этой агонией и своим божественным всемогуществом…

И так цели ясны, задачи определены.

Первый раз попал я в это общежитие под предлогом проведения комсомольского рейда. Я сошел с автобусной остановки и долго стоял на пригорке, глядя на одноподъ-ездное здание общежития. Я представил себя Наполеоном, собирающимся взять непокорную Москву и пленить ее жителей. (Главное, чтобы потом не пришлось уносить ноги!)

Перед штурмом нужно все тщательно разведать. Я вместе со своими заместителями обошел все квартиры, интересуясь, естественно, чистотой и порядком, и сделал один поразительный вывод. В непринужденной домашней обстановке, в легкой уютной одежде мои комсомолки оказались во много крат более привлекательными, чем я думал.

Особенно мне понравилась девушка N из Краснодарского края. В обтягивающем трико, улыбчивая, с искристыми, наполненными необычайным очарованием глазами, она показалась мне пределом мечтаний любого героя. В квартире, где она проживала вместе с подругой, я задержался дольше всего, проверяя все до последней мелочи. Даже в унитаз заглянул, белоснежный глянец которого позволил мне и моим активистам принять окончательное решение: я вручил милым хозяйкам переходящий вымпел «Лучшая квартира», а потом сам повесил его на внутренней стороне входной двери.

Прошло месяца два. К тому времени я уже сделал три зазубрины на прикладе своей винтовки. Три симпатичных комсомолки побывали в моих, хотя и недостаточно опытных, но весьма жарких объятиях. В то время я почти не вылезал из общежития рыбокомбината, но меня никто никогда там не видел. В связи с этим отдельное спасибо моему другу Рафику, который жил на втором этаже дома и в любое время дня и ночи впускал и выпускал меня через балконную дверь своей квартиры, не требуя ничего взамен. Взобраться же на балкон второго этажа не составляло для меня никакого труда. Таким образом, я, минуя все линии обороны, беспрепятственно проникал в самое сердце запретной зоны и находился там столько, сколько хотел.

После первого моего посещения общежития я все время помнил об N. Она работала в административном здании рыбокомбината, в бухгалтерии, и я часто, как бы по делу, заходил туда и обменивался с ней короткими репликами. Чем дальше, тем больше времени я проводил у ее стола. На это многие обратили внимание.

Узнав, что она учится в институте на заочном факультете и что ей предстоят экзамены, я тут же вызвался помочь ей по одному из предметов.

— Давай после работы сходим в кино, а потом пойдем к тебе и позанимаемся, — предложил я. — Эту тему я знаю как свои пять пальцев.

— В кино, конечно, можно сходить, — глаза N чудесно заискрились, — но насчет занятий…

— Не бойся, я не буду к тебе приставать, — заверил я. — Честное комсомольское! Ну, разве что чуть-чуть…

— Я тебя сразу предупреждаю, что у тебя ничего не получится! Если тебя интересует только ЭТО, лучше пригласи Тамару. Она давно тобой интересуется… (N не знала, что с Тамарой, одной из секретарш директора, уже давно покончено.) А позаниматься, конечно, было бы неплохо… Но только после семи тебя не пустят в общежитие. Да и потом слухи пойдут… Нет!

Я настаивал:

— Не бойся! Я не запятнаю твою честь. Предоставь это мне. Никто меня не заметит.

— Каким образом ты собираешься это сделать?

— Узнаешь…

Вечером мы сидели в кинотеатре и смотрели какой-то душещипательный фильм. N нервничала. Я взял ее кулачок, разжал и стал медленно перебирать ее пальцы. Я взволнованно мял ее кисть и касался своими пальцами самых чувствительных мест ее ладони. Это было очень эротично. Я почувствовал, что и она разнежилась.

— Какие у тебя ласковые руки! Мне было очень приятно! — призналась она, когда мы вышли на улицу.

— Мне было тоже очень приятно! — искренне ответил я.

Между нами что-то возникло.

В общежитие я попал через балкон Рафика. N восхитилась столь изощренной техникой проникновения в хорошо охраняемую цитадель, но при этом заподозрила, что я проделываю это далеко не в первый раз.

Мы поужинали. Я было начал приставать к своей новой подружке, но получил категорический отпор. Кроме этого, заявилась соседка N, и пришлось действительно заняться подготовкой к экзаменам. Тут выяснилось, что я не бельмеса не понимаю ни в том, ни в другом, ни в третьем…

Мы встречались довольно долго. Рафику дали от предприятия комнату в коммуналке, он покинул свой пост на втором этаже, и я перестал скрываться: шел в общежитие напролом, договаривался с вахтерами. По рыбокомбинату поползли слухи, что N от меня беременна. Это была неправда, но к тому времени мне было уже на все наплевать, и я даже не отрицал эти слухи. Я переживал такие чистые, такие искренние чувства, какие, наверное, больше никогда в своей жизни не испытывал.

А секса у нас по-прежнему не было: оказалось, что N была готова отдаться только законному мужу и все эти годы всеми силами блюла свою девственность. От горячей южанки я такого не ожидал! Впрочем, были поцелуи, объятия, раздевания и разные, в том числе изощренные, ласки. Иногда, когда я был уже не в силах совладать с собой, она помогала мне. Я кончал долго, бурно, выплескивая целые фонтаны брызг. Я был ей очень благодарен!

Она не такая, как все. Сказано, конечно, банально, но именно так я ее воспринимал. Если раньше я относился к женитьбе, как к абсолютной глупости, то теперь мои мировоззренческие устои дали глубокую трещину. Все чаще и чаще я подумывал о том, чтобы сделать ей предложение…

У нее был другой парень. Вадик. Он жил там… откуда она родом. Время от времени он к ней приезжал и звал замуж. Она ему говорила: «Подожди немного! Мне надо закончить институт!» Я не придавал этому серьезного значения: разве это конкурент? — а ведь именно это и сыграло роковую роль…

N закончила институт. Недели через две после этого мы сидели у нее на кухне и пили самогонку, которую ей прислала мать. Вернее, я пил самогонку, крепкую, настоянную на коре грецкого ореха, а она кокетливо, маленькими глотками потягивала мое сухое вино и терпеливо слушала мои бесконечные байки.

Я был уже пьян. Как-то совсем незаметно мы поссорились. Я хотел, чтобы она наконец-то мне отдалась, без всяких условий. N ответила, что я очень милый, но она считает наше знакомство бесперспективным. Мне нужно от нее только одно… Мол, я — москвич, и этим все сказано… А ей нужно заботиться о жизни…

Слово за слово, я вспылил и ушел, хлопнув дверью.

Я приехал домой и столкнулся на пороге с Леней. Старый друган. С этим парнем мы вместе служили в армии, и между нами было много общего. Леня жил в Харькове, но в Москве у него были кое-какие дела.

Леня был «мрачным философом». Так, по крайней мере, я его называл. Долгими ночами на боевых дежурствах мы любили с ним порассуждать о разных сложных материях.

Мы пили с ним три дня кряду и все три дня говорили о смысле жизни и о природе вещей. В конце концов его желудок не выдержал, и он заблевал мне всю квартиру.

(Два года спустя Леня повесился. В шкафу на ремне, подогнув колени. Настенные часы он остановил, а дверцу шкафа, с зеркалом на внутренней стенке, приоткрыл так, чтобы видеть свое лицо, когда смертельная петля сдавит его шею…. Философ, твою бога душу мать!..)

Проводив Леню рано утром на вокзал, я с ужасом вспомнил о ссоре с N. Мне попалась клумба у кинотеатра, я нарвал нарциссов, рискуя оказаться в отделении милиции, и бросился в общежитие.

«Сделаю ей предложение! Лучшей жены и не найти!» — твердо решил я.

Дверь открыла соседка N.

— А она уехала.

— Как уехала?! Куда?!

— Домой.

— ?!

— Пришел ее, этот Вадик, она собрала чемодан, и они уехали.

— А как же работа в бухгалтерии?

— А она уволилась.

Я никак не мог поверить.

— Зайди и сам посмотри! — Соседка пропустила меня в квартиру.

Я вошел. Действительно, ее вещей не было. Только на спинке кровати висел маленький кулончик на позолоченной цепочке, который я подарил ей на день рождения. То ли забыла, то ли нарочно оставила.

Я приблизился к соседке и сурово посмотрел ей в глаза. Она даже испугалась.

— Она ничего не просила мне передать?

— Нет. Честное слово! Я заплакал.

27

Она спит. Спит глубоко. Лежит поперек кровати. Разметалась во сне, будто ребенок. Одеяло съехало в сторону. На ней моя белая спортивная майка, едва прикрывающая бедра. Ночной свет изумрудным лучом проникает сквозь единственную щель в наглухо закрытой жалюзи и высвечивает в темноте часть ее лица.

Поздно ночью меня вызвали на работу. Пожар на одном из складов в Подмосковье, где хранился мой товар. Пожарники все быстро потушили, не позволили огню проникнуть в основные помещения, но содержимое моих транспортных поддонов, на которых штабелем стояли коробки с бытовой техникой, было безвозвратно испорчено — все покрылось липкой зловонной гарью. Мне сразу вспомнилась прачечная… К счастью, убыток сравнительно небольшой. Быстро выяснив все обстоятельства дела и размер ущерба, я спешу обратно. И вот я уже опять в спальне, где несколько часов назад оставил Веру.

На прикроватной тумбочке фужер с недопитым коктейлем. Тем самым коктейлем, которым я угощал возлюбленную в тот день, когда впервые заманил ее в свое холостяцкое логово. С тех пор она не может жить без этого чудотворного эликсира. Выпивает за вечер два-три бокала. Я уже подумываю о том, чтобы наладить производство этого напитка.

Сегодня из-за Веры я опять не попал в спортивный клуб. Черт, тренер меня проклянет! Мне уже и звонить ему стыдно. «Надо ему что-нибудь подарить к празднику!» — соображаю я.

Спать не хочется.

Я разглядываю лицо Веры. Медленно, подробно. Останавливаю взгляд на губах, которые так люблю вылизывать, всасывать, особенно нижнюю губу, и вдруг отвлекаюсь на участок шеи с ярко выраженной линией вены. Ох, как я понимаю вампиров! С каким жаром я сейчас впился бы зубами, впиявился в этот кровеносный сосудик…

Загадочная тишина. В этой таинственной обстановке кисельной черноты, в этой гипертрофированной атмосфере теней и полутонов она мне видится во сто раз прекрасней, чем есть на самом деле.

Спящая красавица.

Вера переворачивается на бок. Будто в насмешку, она выставила свою попку. Такую призывно оттопыренную, доступную. Бери — не хочу. А ведь я не в состоянии равнодушно смотреть на эту ее часть тела. Я разглядываю ее, едва прикрытую майкой, вижу малиновый кусочек промежности между пухлых ляжек, и внутри меня уже взметается кровожадное пламя.

Затаив дыхание, я протягиваю руку и медленно сдвигаю ее майку на спину. Моему алчному взору предстают ее поджарые ягодицы. На одной из них вижу четкие отпечатки зубов. И это последнее, что я вижу в здравом рассудке…

В прошлый раз при помощи наручников, приобретенных в специальном магазине, я распял Веру на кровати и более часа наслаждался ее мнимой беспомощностью. Со мной происходило что-то невероятное. Я так распалился, что нечаянно укусил ее за ягодицу. Она дико взвизгнула, обиделась и потребовала немедленно освободить ее от пут. Ну ничего. Это ей за то, что она неделей раньше исцарапала мне всю спину.

… Я переворачиваю Веру на живот, раздвигаю ее ноги и, изловчившись, прохожусь влажным языком по ее безмятежно сомкнутой плоти. Вера что-то сквозь сон бормочет. Не позволяя ей опомниться, я оказываюсь сверху и медленно вхожу в тугую, еще не успевшую намокнуть норку. Она приподнимает бедра, чтобы было удобнее…

28

Сегодняшний день.

В душе мерзкая отвратительная немота.

Я плетусь вдоль дороги к метро и машинально разглядываю людей: их поношенные лица, их сгорбленные спины, их спешащие ноги. И думаю о том, что эти люди, несмотря ни на что, продолжают жить — дышать, ходить, есть, работать, желать, страдать, ссориться, мириться. Может быть, они пережили в сто крат более ужасные трагедии, чем я, но жизнь им, как ни странно, еще любопытна: они жадными глубокими глотками пьют ее, не зная пресыщения, и никак, никак не могут напиться. Почему им все нипочем? А я уже смертельно устал, ничего не хочу, едва передвигаю ноги и испытываю тоску и скуку от всего того, чем они живут, что их волнует…

Да, я знаю: я не такой, как все. Я изначально родился этаким изгоем. Еще с детства я ненавидел коллектив, а коллектив ненавидел меня, потому что мы с ним были совсем разные. Все, что интересовало моих сверстников, было мне глубоко безразлично, и наоборот.

В детском саду, когда все дети дружно кружили хороводы или играли в мяч, я в стороне задумчиво чертил на песке загадочные знаки, и никто не мог понять, что я делаю, о чем я думаю. Воспитатели бесились и часто мстили мне: то в угол поставят, то обеда лишат. А однажды, когда я залез на крышу беседки и просидел там до вечера, разглядывая небо, пока меня искали три десятка взрослых людей, воспитательница Ирина решила наказать меня по-особому: поставила на стол, при всех сняла с меня штанишки вместе с трусиками и приказала не двигаться, пока не разрешат. Девочки зажмурились от испуга, увидев мой детский писюн. Мне стало ужасно стыдно, и я навсегда запомнил эту сцену…

В школе коллектив почему-то решил, что я ставлю себя значительно выше его. Все идут в кино, а я в лес. Все в лес — я в кино. Сначала они со мной не разговаривали, наивно полагая, что смогут меня этим образумить, заставить уважать и подчиняться, а потом решили побить и выбрали для этого заснеженную школьную горку. Бой был жестокий, неравный. Пол-урока мы барахтались в снегу, но им все-таки не удалось сломить мою волю…

Я всю жизнь был одиноким волком. Я бродил по полям и лесам, избегая встреч с большими стаями себе подобных и задирая всякую мелкую тварь, наслаждался волей, покоем и свободным полетом мысли.

Почему так? Почему я настолько не похож на других людей, будто прибыл из космоса? Может быть, Создатель наделил меня высшим Знанием для выполнения какой-то особой миссии? Тогда в чем эта миссия? И когда наконец я приступлю к ее выполнению?..

Я уже подходил к метро…

29

Когда я оперился, став для всех Александром Владимировичем, я почувствовал в себе педагогическую жилку и попытался взять Вовочку на буксир. Вряд ли из благотворительных побуждений, скорее для собственного развлечения. Из этого, конечно, ничего хорошего не вышло — к тому времени в голове моего школьного товарища произошли уже необратимые изменения. И все-таки было довольно весело. Несколько самых удивительных историй достойны и твоего внимания, мон шер.

Замечательное перевоплощение Вовочки из бича в моего телохранителя было лишь логическим продолжением многолетней многоуровневой постановочной игры, где главный герой, он же лабораторный испытуемый, всегда действовал наугад, никогда не зная, что произойдет с ним в следующую секунду, а автор пьесы, он же Вершитель, он же ваш покорный слуга, часто вмешивался в процесс, неожиданно появляясь из-за кулис, чтобы личным участием изменить ход событий: предотвратить беду или, наоборот, придать сюжету дополнительную гибкость, глубину и остроту. А началось с того, что однажды я решил Вовочку женить. По нынешним временам дело не хитрое, можно даже сказать — совершенно плевое, но, беря во внимание облико морале моего друга и его более чем скверные привычки, — весьма хлопотное.

Как-то около полуночи я подъезжал к своему гаражу. У меня была тогда «бээмвуха» пятой серии, черный бу-мер — как сейчас говорят, которую я держал на кооперативной стоянке. Настроение было хай-класс — мне удалось подписать с розовощекими европейцами пару космических контрактов, которые в перспективе могли удвоить, а то и утроить мои и без того не хилые капиталы. У въезда в гараж я заметил мрачную грузную фигуру в синем замызганном плаще.

Вовочку я не видел месяца три. Он выглядел так, будто только что вернулся из Бухенвальда. От его некогда пышущего силой и здоровьем стапятидесятикилограммо-вого тела осталось не больше ста тридцати. На грязном осунувшемся лице замерла печаль всего человечества. Узкие глазки слезились от холодного ветра.

Узнав мою машину, Вовочка аж подпрыгнул от радости. Он, видимо, потерял всякую надежду дождаться меня.

Я скривил губы и подал ему знак рукой — мол, подожди меня здесь, стой, где стоишь, а сам заехал на территорию стоянки.

— Что у тебя? — Я вышел за ворота стоянки и быстрым шагом направился в сторону своего дома.

Вовочка засеменил следом.

Была слякотная весна. К запаху набухающих почек и влажной затхлости, поднимающейся от земли, примешивались свежие струйки далеких южных ветров. Сердце сладким возбуждением реагировало на эти символы предстоящего цветения.

В заброшенном яблоневом саду собачники выгуливали своих питомцев. Время от времени собаки разражались заливистым лаем.

— Я хотел… хотел попросить…

Его голос был дрожащим, интонации заискивающими.

Я учуял присущий только Вовочке острый отвратительный запах, где были ясно различимы две главных составляющих: тяжелый дух большого хищного животного, а также убийственная кислая вонь лежалых вещей. Медовое очарование посвежевшей природы безвозвратно исчезло.

— Ты же знаешь: я по четвергам не подаю! Я ускорил шаг.

Вовочка тоже прибавил.

— А сегодня среда! — в надежде напомнил он.

— Ну это я так, образно… И вообще, надоел ты мне, попрошайка хренов. Бросай пить, иди, блин, работай!

— Обязательно, обязательно! — клятвенно заверил мой провожатый. — Я уже ищу… Как только, так сразу…

— Плохо ищешь… Как с твоей автобазой?

— Не берут туда больше. Мне прогулов насчитали в общей сложности двести дней. Главный механик сказал, что я поставил всесоюзный рекорд…

— Значит, теперь вся халтура достается Буржую? — вспомнил я Вовочкиного напарника по шиномонтажному цеху. — Небось теперь в одну харю всю ханку трескает?

— Нет, Буржуй больше не пьет… Он коньки отбросил.

— С чего бы это? Он ведь был такой правильный, маму слушался?

— Водкой отравился…

Вовочка едва различимо взгрустнул.

— Ну что ж, — я цинично пожал плечами, — жизнь такова, какова она есть, и больше ни какова!

Навстречу из кустов выскочила волосатая кобелина со свирепой мордой. Я выхватил из кармана приборчик, похожий на пейджер, направил красный глазок на собаку и нажал кнопку. Ничего сверхъестественного не произошло, но псина вдруг взвизгнула и бросилась наутек.

— Что это?! — изумился Вовочка.

— Последняя разработка… Удар высокочастотной звуковой волны… Оборонные технологии…

— А почему я ничего не слышал?

— Звуки в этом диапазоне человек не слышит…

— А, понятно. Вот бы мне такую штучку!

Я знал, что на Вовочкиных ляжках запечатлены следы челюстей всех собак округи. Эти друзья человека почему-то очень недолюбливают пьяных.

— Так, что у тебя? Только быстро, мне некогда!

— Я не ел уже три дня. Купи хлебушка. А? Я так удивился, что даже остановился.

— Как?! Тебе нужна не водяра, а хлеб? Боже, что с тобой случилось? Сдается мне, что ты действительно очень голоден.

— Да! Очень-очень голоден! Есть хочу!

— А как же водка?

— Да пошла она! Я почесал затылок.

— Ладно, выбирай: или хороший ужин с минеральной водой, или три бутылки водки. Делайте ставки, господа!

Вовочка мучительно задумался.

— А нельзя…

— Нет нельзя! Вовочка аж зажмурился.

— Водка! — невнятно выдавил он.

— Так, братишка, с тобой все ясно…

Вскоре мы сидели в небольшом частном кафе, всего на пять столиков, которое располагалось на первом этаже соседнего с моим дома. Кафе работало до последнего клиента, иногда до утра, поэтому персонал не удивился, когда в половине первого ночи зашли два припозднившихся посетителя. К тому же меня знали в лицо — я захаживал в эту полукриминальную офшорную богадельню.

Я заказал самые дорогие блюда и пару бутылок воды. Вовочка слупил три салата, выхлебал две тарелки борща и умял с горчицей все содержимое хлебницы. Наконец, крепко рыгнул и сыто откинулся на спинку стула.

Официантка, девушка-подросток кавказкой внешности, принесла тушеную курятину. Вовочка немедля сунул в рот ножку, шумно всосал ее и секундой позже вытянул изо рта голую косточку. Потом и ее неистово разгрыз и махом проглотил — я знал, что его луженый желудок при необходимости легко переварит хоть килограмм гвоздей. Наверное, та собака, которую я напугал замысловатым приборчиком, точно так же сожрала бы этот кавказский деликатес.

Вовочка опять громко рыгнул и только сейчас первый раз отхлебнул минералки. Тут он весь скривился, будто глотнул керосина.

— Вода… я пил ее однажды. Она не утоляет жажды! — намекнул он.

— Да черт с тобой! — Я заказал бутылку фирменной водки.

Вовочка мгновенно расцвел.

— Эх, женить бы тебя! — мечтательно бросил я, наблюдая за тем, как мой товарищ опрокидывает рюмку за рюмкой. — Может, тогда бы ты остепенился.

— Да я и сам об этом мечтаю! Только нет подходящих кандидатур. Да и кому я нужен! Вот если бы бабы сами за мной табунами бегали…

— Ишь чего захотел!

Неожиданно я задумался. А что, если… О! Почему мне эта идея раньше в голову не приходила! Конечно, ничего не получится, пока он квасит, но и эту проблему можно попробовать решить. Мне ли бояться неразрешимых задач?

Бутылка была уже пуста. Вовочка выжал в рюмку последние капли, выпил и даже залез языком внутрь рюмки и все там тщательно отполировал. Потом жалостливо посмотрел на меня:

— Митька умирает, ухи просит! Я показал ему двойную фигу.

— Эхма! — Вовочка горестно вздохнул, поняв, что добавка не светит. — Как было бы здорово, если б по щучьему веленью водка лилась из крана прямо дома!

30

После посещения бандитов я две недели ходил как пришибленный. Все размышлял. Отказаться от их предложения? Но ведь они просто так не успокоятся! Оказать открытое сопротивление? Но что я могу противопоставить десяткам уголовников и качков, собранных в одну крепкую структуру, вооруженную и жестокую?

В то время город был разбит на двадцать—тридцать районов, территории преступных группировок, которые именовались обычно сообразно местности: ореховские, люберецкие, солнцевские, и, казалось, уже не существовало в этом огромном мегаполисе другого территориального деления и другой власти. Москва была словно охвачена пожаром, и, как и в 1812 году, она была подожжена изнутри нами же самими. Этот пожар преступности разгорался с каждым днем, охватывая все новые и новые сферы жизнедеятельности человека, а безвольное государство, с лицом почти невменяемого алкоголика, вместо того чтобы бросить все силы на борьбу с разрушительной стихией, казалось, наоборот, во все легкие дуло на огонь. И вот уже языки всепожирающего пламени взметаются к небу, прожигая небосвод кровавым заревом.

Любой человек чувствовал себя в такой обстановке абсолютно беззащитным. По телевизору каждый день показывали убитых предпринимателей. В подъезде и на рабочем месте. Взрывали машины, расстреливали из гранатометов офисы и автосалоны. Каждый четвертый, каждый третий и второй рубль отбирался в пользу бригад, обща-ков и воровских кланов. Огромные капиталы стекались ручейками, речками и бурными волжскими потоками в карманы преступных воротил и в основном, после конвертации, уплывали за рубеж.

Почти никто не платил налогов — было не до этого. Да и как можно платить сто двадцать процентов от дохода? Да еще при этом делиться с бандитами?

Молодые парни в золотых цепях были вездесущи. Вот драка прямо на середине дороги в центре города: из автомобиля выскакивают мускулистые «быки» и набрасываются с кулаками на интеллигентного мужчину, который по неопытности их подрезал. Гаишник поворачивает свою лживую красную ряху в другую сторону. Ему нет дела до того, что сейчас честный гражданин на всю жизнь останется инвалидом, а его автомобиль обзаведется новыми номерами и новыми хозяевами. Вот маленькая сценка в модном магазине: все продавцы-консультанты собрались вокруг необъятной мышечной массы, увешанной золотыми побрякушками, которая в оскорбительной форме, будто ему все должны, требует самого пристального внимания. Он сверлит всех презрительным взглядом, и никто не решается дольше мгновения смотреть ему в глаза. Два десятка других посетителей со смирением ожидают, пока бандит удовлетворит свое любопытство и позволит и им что-нибудь рассмотреть и примерить. Наконец, «бык» выбирает остроносую пару обуви, и тут все понимают, что он не собирается за нее платить. «Скажете хозяину, — говорит бандит, — что Циклоп взял. Вот мой номер телефона, если чего». Девушки-продавщицы не решаются из-за пары ботинок встать на пути ужасного Циклопа, а охранник у двери, минуту назад преисполненный власти, вдруг становится маленьким и незаметным и безропотно выпускает разбойника на улицу. После этого все облегченно вздыхают: и продавцы и покупатели. В магазин возвращается обычная жизнь: посетители, толкаясь, бросаются к прилавку, консультанты обретают присущую им медлительность и спесь, к охраннику возвращается горделивая осанка и острый взгляд…

Так жила вся страна, и не видно была конца и края царившему вокруг беспределу. Почему она была отдана на «разрыв» всякой нечисти? Правительство, депутаты, милиционеры, компетентные органы, где вы были в то время? Чем занимались? Каковы были ваши помыслы? Почему вы оставили ваших граждан один на один с этой сворой голодных кровожадных псов!

Врите больше! Мы-то (народ) знаем, чем вы занимались! Вы делили между собой власть, ресурсы, влияние. Коммунисты, демократы, либералы и просто генералы… Какая, твою мать, разница — все одна рвань! Вы лизали задницу западным банкирам и их хозяевам, брали у них кредиты под геометрические проценты и тут же разворовывали, оставляя в наследство нищей стране одни долги. Вы придумывали все новые и новые налоги, соревнуясь в абсурдности суждений, вы унижали и запугивали бизнес, насаждали информационную вакханалию, потворствовали преступным деяниям нуворишей. Вы предавали армию, русских в странах ближнего зарубежья, стариков и детей, село и город, лес, поле и реку. Вы тоннами, грузовиками отправляли деньги в Швейцарию и Лихтенштейн, строили на Рублевке замки и приобретали «шестисотые». Вас самих покупали и продавали, передавали по наследству, выставляли на трансферт. Во всей этой благостной суете, свалившейся на голову сумасшедшей наживе, вы совершенно забыли о своем предназначении и о своей стране, которой должны были просто служить!

Черт со мной! Но погибли десятки, сотни тысяч невинных людей! Бизнес был дважды-трижды полностью уничтожен! Экономика в одночасье лопалась, как воздушный шарик, поставленный на перо. И главное, после всего этого была навсегда утрачена вера, вера в справедливость. Вы втоптали совесть страны в грязь. И за это гореть вам в аду. Вечное вам проклятье!

«Пафос прекрасен! — скажете вы с ехидным пред-вкусием. — Только что изменилось?»

Я почешу репу и отвечу вам: «Ну… блин… это… как его… в общем… м-м… Жить стало лучше, жить стало веселее!»

Я позвонил Олегу — бандиту, который предложил мне крышу своей преступной группировки, и сказал, что отказываюсь от «сотрудничества» с ним. Мне нелегко это было сделать, и я страшно трусил, но какая-то злобная решимость с некоторых пор поселилась в моем сердце, и я готов был чуть ли не с оружием в руках защищать себя и свою только начинающую вылупляться из яйца торговую империю.

— Ты отвечаешь за свои слова?! — прошипел Олег.

— Да, — твердо засвидетельствовал я.

— Ну что ж! Тебя за язык никто не тянул…

Они тут же прилетели на трех машинах — Олег, его короткостриженый напарник с квадратной головой и еще с десяток выкормышей криминального мира. Но здесь их встретили бойцы ОМОНа, которых я нанял для охраны офиса, и бандиты вынуждены были ретироваться, во всеуслышанье пообещав вернуться с гранатометами…

Я ходил подавленный, все время оглядывался. Каждый день менял маршруты движения по Москве, следил, чтобы мне не сели на хвост. С трепетом прислушивался к мрачным разговорам знакомых коммерсантов: на какого-то «конкретно» наехали, у кого-то отняли весь бизнес, кого-то просто убили. В то время каждый день в каждом административном здании по нескольку раз появлялись хмурые ребятки в золотых цепях, не только свои — русские, но и нацмены, смело заходили в любой начальственный кабинет и, в упор расстреливая предпринимателей колючими взглядами, предлагали «крышу». С одними они вежливо церемонились, на других грубо наезжали и, не давая им опомниться, брали «аванс» (не помню, как это на их жаргоне называлось). Если хоть рубль дашь, считай, что сделка заключена и обратного пути уже нет. Город был в шоке, всех трясло от страха.

Некоторые деловые люди уже обзавелись «крышами» и счастливо порхали по жизни, думая, что теперь им уже ничего не угрожает, и с ехидцей и превосходством смотрели на тех, кому только предстояло столкнуться со злом и насилием. Многие спешили воспользоваться новыми возможностями и с удовольствием насылали новых «друзей» на своих деловых партнеров, которые вовремя не возвращали деньги или не выполняли в точности условия заключенных соглашений.

Сначала кто-то сжег мой микроавтобус-«фольксваген», потом жестоко избили на даче одного моего помощника, который, кстати, всеми силами убеждал меня не связываться с бандитами и согласиться на все их условия. Он умер в больнице от кровоизлияния в мозг. У него осталась мать, жена и ребенок. Далее к дверной ручке моей квартиры, в которой теперь я появлялся крайне редко, прикрутили липкой лентой учебную гранату.

Через неделю омоновцы слиняли — сказали, что им теперь запрещено «халтурить». Я понял, что они испугались. Одно дело халявить «на воротах» в офис, заворачивая бомжей и всяких просителей, а другое — связываться с известной всему городу преступной группировкой, о которой даже по телевизору говорили уважительно.

Почувствовав беду, разбежались почти все мои сотрудники. Кто-то прихватил деньги или часть имущества моей фирмы, другие увели с собой самых лучших клиентов. По коммерческой Москве поползли слухи, что со мной связываться нельзя — я уже не жилец на этом свете и из-за дел со мной можно ненароком и самому нарваться на крупные неприятности.

Я остался один на один со своей бедой.

31

Мне опять снится этот кошмар про армию. Это один из самых неприятных снов, которые я когда-либо видел. Он преследует меня уже много лет. Сон, будто меня во второй раз забирают в армию.

Это не мистический триллер и не кровавый ужастик. Вряд ли подобные сюжеты смогли бы произвести на меня большее впечатление. Нет там ни живых мертвецов, ни Фреди Крюггера, ни пожирателей душ. Просто опять несвобода.

Да, для меня самое страшное в жизни — несвобода!

Где-то за забором, там, где кончается военная власть и начинается свободолюбивая гражданская жизнь, все свободны и вольны делать все, что заблагорассудится. Но ты теперь раб, ты подчиняешься всеобъемлющей силе, которая, будучи изначально античеловечной, выворачивает тебя наизнанку, пытается подавить твою волю, уничтожить твою самобытность, вылепить из тебя нечто себеподобное.

Ты как куриная тушка на конвейере птицефабрики. В начале пути ты еще нахохлившийся петушок, который, не считаясь с правилами игры и жизненными устоями, собирается всем показать, ху из ху, но на последнем этапе ты всего лишь содержимое консервной банки, которую в ближайшее время употребят по назначению.

Тебя берут пинцетом за холку, приподнимают и одним точным движением скальпеля вспарывают твое нутро. Содержимое твоих мозгов и души вываливается на специальный стол и подвергается тщательному осмотру и выборочному анализу. Ненужное тут же изымается и мгновенно на твоих глазах уничтожается, а к остаткам добавляют новое. После этого тебя вновь, словно куклу, набивают новой субстанцией и зашивают.

Этакая машина по клонированию бездушных и подлых существ.

Теперь ты один из них. Твоя роль в этом сверхмощном громадном механизме быть маленьким винтиком, песчинкой. День и ночь ты тихо скрипишь, в отчаянии кусая губы, но, переделанный и к тому ж намертво вкрученный в резьбу, ничего не можешь.

Изо дня в день продолжается одно и то же. Тебя давят, давят, давят. Кто-то сдается, кто-то ударяется в бега или сходит с ума, но ты держишься, всех обманываешь, прикидываясь в доску своим. Ты в одиночку борешься с системой и иногда даже побеждаешь в небольших тактических схватках…

В общем, очень неприятно.

И что характерно! Всегда одни и те же рожы. Полковник Куц по кличке Нацист, майор Веремеев по прозвищу Доберман…

Единственная отдушина — капитан Сабитов, которого лишили очередного воинского звания только за то, что в его портфеле обнаружили книгу Булгакова «Собачье сердце». Встречая его на боевом посту, я по ошибке всегда называю его вместо капитана товарищем майором, а он каждый раз с доброжелательной ухмылкой меня поправляет…

32

Недалеко от моей новой квартиры — этого роскошного замка с мраморными колоннами, статуями и лепниной на потолке — возвели шикарный торговый центр, где на первом этаже располагался огромный продуктовый супермаркет. Построили его достаточно быстро — почти за год, на том самом месте, где раньше, распространяя по округе стойкий смрад, располагалась известная всем забулдыгам Москвы пивнушка, в которой я еще студентом провел немало счастливых часов в компании своих бесшабашных сокурсников.

Однажды я решил посетить этот магазин, и на то у меня появились весьма веские причины. Дело в том, что моя домработница почти всегда сама закупала продукты и сама готовила. Поначалу я составлял ей список продуктов, которые требуется купить, и перечень блюд, которые необходимо приготовить, а также проверял все расходы, заставляя ее составлять подробные отчеты. Однако через полгода мне это надоело, и я пустил дело на самотек. Женщина оказалась не очень изобретательной и чаще отдавала предпочтение привычным с советского времени комбинациям блюд, а также, по моим прикидкам, слегка подворовывала, а на такие дела у меня давно выработалось особое, почти мистическое чутье. Но меня все устраивало, тем более что появились хорошие рестораны, клубы и я часто в них зависал в компании деловых партнеров. И все же иногда мной овладевал некий поварской зуд, когда хотелось собственноручно приготовить что-нибудь вкусненькое. И тогда я намечал, что буду готовить, потом штудировал рецепты в поваренной книге и затем отправлялся за продуктами.

На этот раз я возмечтал о харчо из баранины. Благоуханные соки нежной бараньей грудинки смешиваются с густым простодушием лука, тугим дурманом чеснока, прелестной вкусовой ноткой кислой сливы; потом еще рис, томатная паста, всякие приправы… Добавить к этому триста граммов труда, щепоть врожденного чутья, каплю экспромта, настоянного на чувстве меры, еще на кончике чайной ложки толику волшебства, без которого не обойдется ни одно заслуживающее внимание кушанье, и получаешь чудесную композицию манящего запаха и задушевного вкуса…

Итак, я оказался в новом торговом центре и, побродив по этажам, кишащим магазинами, закусочными и мини-кинотеатрами, спустился в супермаркет и обзавелся на входе внушительной продуктовой тележкой.

Торговый зал был огромным, мне показалось, что и за час его невозможно обойти. Продуктов же было столько, что оставалось лишь догадываться, какой нужен сверхмощный механизм, чтобы обеспечить все эти бесконечные нагромождения на полках.

Я никогда не любил магазины. Вот и теперь перспектива поисков необходимого в этом океане деликатесов меня так напугала, что некоторое время я в нерешительности стоял у входа, борясь с желанием все бросить и бежать. Ну его к лешему, это харчо! Но тут в зал хлынула новая волна покупателей, почти насильно подхватила меня, понесла в глубь торгового зала, затянула в самый омут продуктовой вакханалии и вскоре выплюнула на отмель, посреди душистых фруктовых пирамид, возведенных на широких прилавках.

Я пришел в себя и осмотрелся. Вокруг громоздились непролазные продуктовые джунгли, пестрота и разнообразие которых потрясали. Везде, не поднимая глаз, копошились маленькие работящие обезьянки — весь персонал был явно завезен из какой-то далекой и необычайно трудолюбивой страны.

Боже! Прямо холестериновый рай! Тут есть все для самого разнузданного чревоугодия! Вот где истинный гурман мечтал бы провести последние дни своей жизни!

Я успокоился, любопытство пересилило. Я тараном двинул свою тележку вперед и не успел опомниться, как наполнил ее до краев. Я безвольно, без разбора хватал все подряд, хаотично бросаясь из стороны в сторону, и, только пройдя с километр полок, остановился и тяжело задумался. Я еще ничего не нашел из того, что мне нужно, а уже набрал продуктов долларов на двести. К тому же кто это все будет есть? Сам я после того, как стал ходить в спортивный зал, старался не переедать, а если и ел, то нежирные, низкокалорийные продукты. Да и свое харчо я собирался лишь попробовать полтарелочки, а остальное отдать голодающим Поволжья — несчастному Вовочке, которого уже зазвал в гости, наказав ему не приезжать без самой большой кастрюли, которую он у себя дома найдет.

Поразмыслив, я решил разгрузиться, но советский хапательный рефлекс оказался во мне сильнее, и я выложил на полку всего пару маленьких баночек.

Наконец мясной отдел. Я напихал в тележку расфасованной баранины, уже было направился к кассе, но тут увлекся живой рыбой в аквариумах и вкуснейшими производными рыбной продукции. Потом заинтересовался алкоголем, специями, сладостями и далее меня, ошалевшего от невиданного изобилия и голода, занесло в хлебную зону магазина. И я понял, что никогда еще не видел такого вкусного хлеба и такого мучного разнообразия, тем более что при супермаркете была своя хлебопекарня.

— Мне, пожалуйста, вот этот батон и вот этот, а еще вон тот… — озадачил я служащую на раздаче хлеба, жадно поедая глазами пышные булки и против воли желая непременно попробовать каждую из них.

И тут я увидел нечто, что заставило меня забыть и о хлебе, и о своей продуктовой тележке, и вообще обо всем на свете. Из сладковато-пьянящих ароматов выпечки выплыла знакомая восхитительная головка классической древнеримской формы, с пучком прихваченных на затылке черных волос.

Я сразу ее узнал. Это лицо с красивым чистым лбом, правильным носиком и идеальным овалом подбородка я не мог не запомнить. Да, это была та самая девушка из районной библиотеки, которая некоторое время назад помогла мне приобрести нужную книгу.

Она тоже была с тележкой, но, в отличие от моей, в ней лежало всего два пакета молока, брикет масла и пакетик с несколькими мандаринами.

Я необъяснимо разволновался, и только голос работницы супермаркета привел меня в чувство:

— Так хлеб будете брать?

Я машинально протянул руку и принял большой полиэтиленовый пакет с горячими батонами.

— Спасибо…

Хлеб уже не помещался. Я неловко повесил пакет на ручку тележки, но вскоре он соскользнул вниз, упал и я вынужден был наклониться, чтобы его поднять.

Я чувствовал, что ОНА где-то рядом и, возможно, уже заметила меня и, конечно же, вспомнила. Я даже покраснел.

Наконец я разобрался с хлебом и метнулся цепким взглядом туда, где мгновение назад находилась девушка. Увы, моим надеждам не суждено было сбыться. Милая фея уже растворилась в перекрестных потоках слоняющейся публики.

Я рассеянно встал посреди дороги.

Удивительно все это. Я часто ее вспоминал. Несколько раз порывался наведаться в библиотеку, может быть, даже записаться и взять пару книг. А что? Я давно ничего приличного не читал. Взял бы, к примеру, «Витязя в тигровой шубе», как сказал тогда тот парнишка. Или, гулять так гулять, замахнулся бы на «Анну Каренину». Заодно понты перед ней проколотил бы. Надо же не только, блин, думать о деньгах, но и к культуре, ёксель-моксель, потихоньку приобщаться! А то тогда выступал на Съезде предпринимателей России, два слова связать не мог. Хорошо еще, что там все такие были несвязные… Но невероятная для такого ухаря, как я, застенчивость настолько ограничила мои поступки, что несколько раз, уже подъезжая к библиотеке, я разворачивался и с облегчением газовал в противоположную сторону.

Вскоре я уже не мог вспомнить ее лица. Прошло слишком много времени. Но я отчетливо помнил то впечатление, которое она на меня произвела. Ее чудесная улыбка, легкий пушок на ее скулах, ее голос, взгляд… И сейчас, лишь только я ее увидел, это старое впечатление вернулось, стало ярче, острее, больнее.

Наконец я ее обнаружил. Она выбирала булочки с начинкой у соседнего стеллажа. Она была одета неброско, но очень приятно, с этакой интеллигентной утонченностью, и я получил возможность дополнительно отметить, что она стройна, что прямая ее спина придает ее фигуре этакою волнующую ноту, что у нее твердая выпуклая попка и хорошей формы средних размеров грудь. Момент, и я со своей грузной тележкой был уже рядом и с острейшим любопытством осматривал пироги, слоечки и всякие марципаны, делая вид, что сейчас что-нибудь возьму.

— Мне, пожалуйста, один пирожок с капустой и один с грибами, — сказала моя библиотекарша работнице супермаркета.

Я сосредоточенно соображал, как «подъехать», с чего бы начать, но в голову ничего связного не приходило, кроме самого дурацкого: «Девушка, вы меня не помните?» Но такой дешевый заход претил моему самолюбию, к тому же вряд ли произвел бы впечатление на столь начитанную особу.

Я заметил родинку на ее щеке и стал рассматривать ее, не в силах оторвать взгляд. Эта родинка на грациозном изгибе ее скулы оказалась столь притягательной, что прошло довольно много времени, прежде чем я опомнился. Она заметила, повернула голову, и наши взгляды встретились. Ах, ее глаза! Необыкновенны! Сколько в них глубины, блеска, смысла, интриги! Как чудесно их бодрое выражение! Я был в восторге!

Что-то дрогнуло в ее взгляде, вроде бы она меня узнала, но лишь легкая улыбка вежливости на ее лице отметила наш вроде бы случайный визуальный контакт. А я, скованный по рукам и ногам почти детским смущением, только что-то промычал почти про себя, потом ужасно покраснел, мое лицо, наверное, исказила глупейшая гримаса, и далее я неуклюже повернулся и задел свою тележку. Пакет с хлебом вновь очутился на полу. Я со злости едва не пнул его ногой. Наверное, со стороны я выглядел последним идиотом.

Она получила свои пирожки и устремилась к кассам. Пока я собирался с мыслями, она бесследно исчезла.

Весь оставшийся день я находился под впечатлением этой встречи. Я варил харчо, но восхитительные запахи теперь меня мало волновали. Я думал о НЕЙ, о ее глазах, и не уставал проклинать свое безволие. «Ты должен был, бестолочь, заговорить с ней, подвезти до дома! — внушал я себе. — Хотя бы, дурачок, выяснил, замужем ли она? Стоит ли о ней вообще думать?»

Вскоре приперся Вовочка. Вместо кастрюли он предъявил две трехлитровые банки. Еще с порога он радостно повел носом в сторону мясной струи, пришедшей с кухни, в экстазе прикрыл глаза и цокнул языком: «Хар-чо-о-о!»

Я угостил его только что приготовленным яством, густо посыпав оное свежей зеленью. Он съел четыре тарелки. Я так порадовался такому отношению к своей стряпне, что даже выставил на стол бутылку водки.

— Как в ресторане! — облизал Вовочка ложку и опрокинул одну за другой три рюмки подряд.

— Круче! — обиделся я. — Им и не снился такой навар… Водку-то мечи пореже!

— Да под такое харчо можно целый ящик выпить и не опьянеть.

— Спасибо, братан, хоть ты меня утешил!

— А что сам не ешь? — опомнился наконец Вовочка, заметив, что я не составил ему компанию.

— Не хочу. Пока готовил, нанюхался. Вот весь аппетит и отбило…

— Но ты же не клей нюхал?.. Что-то ты какой-то грустный?

— Да тут девушку одну встретил — библиотекаршу…

— Библиотекаршу? — Вовочка уже насытился и теперь лениво ковырял вилкой в зубах. — Хм, да что тебе какая-то девушка? Чего циклиться на одной? У тебя внешность, опыт, деньги! Возможности, как у султана! Выбирай любую красавицу — не хочу! Эх, если б был я султан, я б имел трех жен!..

«И то правда!» — одиноко подумал я.

33

Одним весенним похмельным утром Вовочка со стоном сполз с дивана на пол, ударившись головой о ножку старого шкафа, продрал глаза, пришел в кое-какое сознание, прошипел положенные в таких случаях ругательства и, схватившись за спинку стула, так, что пальцы побелели от усилия, тяжело поднялся на непослушные ноги. Ступая широко, словно моряк на качающейся палубе корабля, он на автопилоте проследовал на кухню. Там сразу открутил кран с холодной водой и жадно к нему присосался. Вскоре он почувствовал, что пьет отнюдь не водопроводную воду.

«Водка! — догадался он. — Но как же это может быть?!»

Вовочка постоял, подумал. На языке чувствовался привкус качества и отменного градуса.

В груди от страха похолодело. Сон как рукой сняло.

Наконец Вовочка взял стакан и подставил его под шумящую струю. Налил половину и медленно, как бы ополаскивая рот, продегустировал.

Нет никаких сомнений — водка, твою бога душу за ногу!

Он закрутил кран, постоял, опять открыл. В раковину ударила тугая струя, и тут же в нос пахнуло до боли знакомой дурью.

… Вместо горячей воды тоже текла водка.

Вовочка пошел в ванную, но там из кранов бежала обычная вода.

Он вернулся на кухню. Налил себе еще полстакана. Выпил. И осел на пол.

— Батя! Батя! Умираю!

На шум выбежал пожилой мужчина.

— Что случилось?

— Батя! У меня что-то с головой! Может быть, это белая горячка? Мне кажется, что из крана течет настоящая водка!

Вовочка схватил с пола валявшуюся вчерашнюю пустую бутылку из-под вина, машинально посмотрел на просвет, не осталось ли там чего, хоть на донышке, и приложил ее ко лбу.

— Допился, свинья! — затрещал Вовочкин отец, бывший колхозник, человек, проживший тяжелую послевоенную жизнь. — Я врачам платить не буду! У меня денег на это нет! Не знаю, как и прокормиться… Вон, хлеб как подорожал!

— Да закрой ты пасть! Слышишь, чего тебе толкую? Из крана течет водка! Попробуй!

— Только психушки нам и не хватало! — Батя продолжал бубнить, однако вскоре включил воду и осторожно попробовал ее на вкус.

Отскочил, как ужаленный, и выдохнул в ужасе:

— Водка, блядь!

— Что я тебе говорил!

Вовочка понял, что его мозги здесь ни при чем, что он в порядке, отшвырнул пустую бутылку и быстро поднялся.

— Как же это может быть? — развел руки батя. — Я многое в жизни видел, но чтобы водка из крана?

— Как-как? Барабашка, ё-моё! Чего еще? А ну, от-зынь!

Вовочка грубо оттолкнул отца от раковины и смело присосался. Он никогда еще не сталкивался с такой откровенной мистикой, но теперь, когда волшебство в его жизни наконец произошло, воспринял случившееся, как довольно идиотское, необъяснимое, но, в принципе, вполне обыкновенное по нынешним временам событие.

— Чё тут такого? Подумаешь, водка вместо водопроводной воды течет! Вот Гарик из пятого дома рассказывал…

Напившись досыта, Вовочка опять пропустил вперед своего отца:

— Пей, батяня, пока не кончилась! Тот ни в какую:

— Мало ли какая это зараза!

— Пей, дурак! Не бойся — не паленая!

Наконец батя приложился и вскоре с непривычки немного захмелел.

Испугавшись, что чудотворный поток действительно иссякнет, счастливые владельцы суетливо наполнили водкой все бутылки, банки и кастрюли, все емкости, которые нашлись в хозяйстве. Только после этого успокоились и накрепко закрутили кран.

— Слышь, батя! — пролепетал уже готовый Вовочка. — Ты никому не говори!

— Да чего я, дурак, что ли, кому-то рассказывать? Да никто и не поверит!

Пару дней спустя заявился я. У лифта было наблевано. На лестнице сидели какие-то в доску пьяные про-шмандовки.

— Молодой человек, — сказала одна из них, еле ворочая языком. — У вас не найдется сигаретки?

— Бог подаст!

Дверь в квартиру была гостеприимно приоткрыта. В прихожей топтались две темных личности, которые, завидев меня — крепкого трезвого парня, поспешили, подталкивая друг друга, ретироваться.

Вовочка был в отрубоне, но его отец, хотя и смотрел осоловелым взглядом, меня узнал, обрадовался и сразу провел на кухню. Он меня уважал, потому что я часто от щедрот душевных подкидывал ему деньжат.

— Александр Владимирович… Александр… Не знаю, как вам и сказать… Посмотрите, что тут происходит… Прямо мистика какая-то!

Он открыл кран. Я под струей промокнул пальцы и понюхал их.

— Водка!

Я поспешил закрутить кран.

— Представляете, Саша! Водка течет вместо воды! Уже третий день…

Я в недоумении потер лоб.

— Кому-нибудь говорили?

— Нет.

— А откуда вся эта пьянь?

— Володя друзей зазывает, всех угощает! Уже полрайона здесь перебывало. Я так с ними измучился, хоть милицию вызывай!

— Милицию не надо. Вас с Вовочкой арестовать могут. Они же ни черта не понимают в паранормальных явлениях.

— А что это… паранормальные явления?

— Это касается всего необъяснимого, сверхъестественного. Кстати, есть специальные институты, которые изучают подобные аномалии. Ведь человека повсюду подстерегает неизведанное, куда не ступи… Вот ваш случай… По сути, это рядовое паранормальное явление. Я помню даже в каком-то научном журнале читал о точно таком же происшествии…

— Да? А может, нам обратиться в какой-нибудь такой институт…

— Можно, конечно… Только я бы не советовал вам вообще куда-либо обращаться.

— Почему?

— Но ведь в отличие от многих других случаев, с барабашками, которые зло подшучивают над жильцами квартир, ваш случай — благо. Разве это плохо, когда водка течет из крана? Вас сразу же лишат этого изысканного удовольствия! И вообще выселят из квартиры куда-нибудь в общежитие! Потом ходи ищи правды…

— Да, верно…

Вовочкин папашка в волнении наморщил лоб.

Я заглянул в комнату Вовочки. Он, мертвецки пьяный, валялся на диване, свесив синий кулак до пола. Спертый воздух был пресыщен миазмами его отравленной жизнедеятельности. Я брезгливо приблизился и пощупал его пульс — вроде пока жив.

Попрощавшись с батей, я покинул аномальную квартиру. Подошел к лифту, нажал на кнопку.

— Молодой человек, у вас не найдется сигаретки…

— Найдется, такая большая и красная!

— Ой, а можно ее попробовать?

— Справку принеси из вендиспансера, тогда посмотрим…

— Мудак!

Я вошел в лифт и поднялся на один этаж вверх. Дверь открыла старая бабка.

— Как дела, Мария Семеновна?

— Все хорошо. — Она посторонилась, пропуская меня на кухню. — Только больно шумит эта ваша бандура!

— Ничего, потерпите…

Посреди кухни стоял огромный бак из нержавеющей стали, с приборами на панели управления. От него извивались по полу несколько толстых пластиковых трубок и уходили куда-то в стену.

Я изучил показания приборов:

— Мало осталось. Сто литров всего. Завтра будем опять заливать.

— Александр Владимирович! Не скажете, когда ваш эксперимент закончится?

— Притомились уже немножко, Мария Семеновна? Ничего, скоро… Я добавлю вам еще сто долларов. Устраивает?

— А вот ваши сантехники мне дырку в стене сделали.

— Это восстановим, не беспокойтесь… Пожалуй, мы добавим вам еще сто долларов. Всего двести, о'кей?

— Большое спасибо, Александр Владимирович! Я так вам благодарна! Буду молиться за вас, свечку поставлю в церкви!

— Не рано ли свечку?

— Так это ж не за упокой, а за здравие!

34

Приближался тот счастливый день, когда я должен был взойти на борт самолета и улететь далеко-далеко, за тысячи километров, в чудесную страну романтических помыслов своей юности. Меня ожидает блаженство тела и успокоение души, я смогу хотя бы на некоторое время отделить себя от всего остального человечества, слиться с природой, стать ее частью…

Пошли все к черту!

Я воспарю над бесполезной суетой, я стану одним из богов, которым чужда меркантильная бытовуха, которыми движут высшие философские категории. Материя разверзнется, откроется портал в неописуемой красоты потусторонний мир, и я шагну навстречу голубому свету, подгоняемый в спину серостью будней и зловонием толпы. Это будет моим личным торжеством! Триумфом всей моей жизни!

Впрочем, неожиданно мои планы несколько поменялись. Теперь меня должна была сопровождать Вера. Моя проказница Вера — предмет моего беспрестанного вожделения. Пусть эта поездка станет не только моим личным триумфом. Я добр, щедр и преисполнен благодарности, я разделю его с ней — моей послушной сексуальной игрушкой, моей злой насмешницей, моей грязной сучкой, моей счастливой обладательницей жаркой попки, которую невозможно не вожделеть. Ведь она, Вера, этого достойна!

И я уже с нетерпением фантазировал, купаясь в гавайских волнах удовольствия и сладкой сексуальной неге. Часто, засыпая в своей холостяцкой кровати, я, как в старые добрые времена, пахнущие в воспоминаниях лавандой простеньких духов одноклассницы Светы и собственной спермой, брался за своего нервного приятеля (для непонятливых: детородный орган) и, наслаждаясь покорным присутствием в своих видениях Веры и легко управляя ее недвусмысленными действиями, помогал ему освободиться от накопившейся горечи одиночества.

Я уже жил предстоящей поездкой. Я не мог ни о чем другом думать. Однако вместе с приближением времени, оставшегося до отлета на необитаемый остров, испарялся Верин азарт — ее легкость, ее искрометная открытость, ее развратная страсть ко мне. Она, словно Снегурочка, попавшая на солнечный пляж, таяла на глазах, превращаясь в мокрый и угловатый кусок льда.

Что случилось?

Я решил, что дело во мне и, не придумав ничего более убедительного, неожиданно подарил ей золотые часы. Подарок она благодарно приняла, искренне радуясь не столько золотому блеску на своей руке, сколько высокой оценке ее женских достоинств, и даже вся засветилась, будто ребенок, нашедший утром тридцать первого декабря под елкой восхитительную игрушку. Но довольно скоро на смену счастливому трепету и лучистому влажному взгляду вновь пришло уныние.

Она теперь все больше молчала. В постели позволяла делать с собой все, что угодно, но сама перестала проявлять инициативу, а в ходе соития или особых ласк кончала все реже и реже.

Некоторые ее выходки были совершенно необъяснимы. То она ни с того ни с сего напивалась и ее долго рвало, то на вечеринке, устроенной моими партнерами, она флиртовала на моих глазах со всеми подряд, даже с женщинами. Однажды в субботу мы отправились в Санкт-Петербург — я пригласил ее в Мариинский театр на премьеру оперы. В аэропорту, пока я ходил в туалет, она бросила меня, а потом объяснила свой странный поступок тем, что ей срочно позвонили, якобы у кого-то произошло какое-то несчастье. Чушь!

Казалось, она добивается только одного: чтобы я оставил ее в покое и сделал это как можно скорее. Кое-что в этом направлении ей удавалось — я целыми днями ходил обиженный, мог неделями ей не звонить.

Она дурнела на глазах. Это было очевидно. Нет, я по-прежнему находился в орбите ее мощной сексуальной ауры, но вся ее внешняя, неэротическая красота, заключалась в светлом оптимизме ее лица, в сумасшедшей энергии, которая струилась из ее глаз, а без этого она была лишь сексуальным техническим объектом, пусть совершенной, но всего лишь надувной куклой.

За пять дней до отлета на Гавайи, в воскресный день я отвез Веру в развлекательный центр и преподал ей урок щедрости, галантности и слюнявой влюбленности. Этого она не смогла перенести и вновь, как в прежние времена, засверкала всеми гранями своей роскошной похотливой сущности, распустилась, как, наверное, умела в ранней молодости, утренним розовым цветком с каплей хрустальной росы на девственном лепестке.

Вечером после сытного ужина в итальянском ресторане я заманил ее в свои хоромы, одурманил коктейлями и нежностью, и мы оказались в спальне. Там она сразу же ухватила мой член и с жадностью воткнула себе в рот.

В эту ночь я поставил личный рекорд сексуальной неутомимости. Но дело было не во мне, а в ней. Она обладала редчайшими способностями. Она — эта шикарная блудница, эта высококлассная блядь, эта шпанская мушка наивысшей концентрации, эта вдохновенная фея моих ночных поллюций, могла бесконечно долго надо мной измываться, задействовав все участки и секретные закоулки своего и моего тела, все нервные окончания, которые хотя бы отдаленно были связаны с получением наслаждения. Это горячее сверхпорочное существо, это исчадие рая устроило невообразимую вакханалию на обломках моей невинности и сдержанности.

Уже под утро я сказал сквозь полузабытье сна:

— Ты себя ведешь, будто мы трахаемся последний раз! Она долго молчала. Очень долго. Я даже решил, что она заснула.

— Кто знает! — вздохнула она.

Ее ответ был в высшей степени подозрительным. Я мгновенно пришел в себя и приподнялся на локте.

— Что ты имеешь в виду?

Она отодвинулась от меня и села на кровати, прикрыв обнажившуюся грудь одеялом.

— Я должна кое-что тебе сказать…

Я предположил, что речь пойдет о каких-нибудь мужчинах из ее прошлой жизни, которые до сих пор не дают ей покоя или с которыми у нее что-то связано, и уже приготовился было убедить ее в том, что ее проблемы разрешимы и что, если понадобится, я всегда ее поддержу, о чем бы ни шла речь. Но Вера с первых же слов дала понять, что проблема совершенно в другом. В чем же?

— Я не должна тебе этого говорить… Я могу серьезно пожалеть об этом… Но я не могу поступить иначе! Я еще никогда не встречала таких мужчин, как ты, и не в силах ответить тебе черной неблагодарностью!

Я протянул руку за сигаретой.

— О чем ты можешь пожалеть? О какой черной неблагодарности ты говоришь?

— Знаешь… — Вера вытянула из моих пальцев зажженную сигарету и несколько раз глубоко затянулась. — Я хотела… Давай… давай завтра на эту тему поговорим!

Я с удивлением наблюдал за тем, как она курит, поскольку ранее предполагал, что она не знакома с этой пагубной привычкой.

— Нет уж, договаривай! Не я поднял эту тему!

Я схватил ее одной рукой за горло, изображая, что сейчас задушу. От неожиданности она подавилась табаком, и я отобрал у нее сигарету.

— Какие претензии, Отелло? Я молилась на ночь! — не очень весело пошутила она.

— Давай, Дездемона, колись!

— Хорошо, извини. Дело в том…

Она вдруг сделалась совсем серьезной, и ее напряжение передалось мне.

— В чем?

— В том, что… В общем я насчет нашей поездки на необитаемый остров…

— Ты передумала ехать?

— Нет, я не передумала… Вернее, я и не собиралась.

— Это как это? — Моему изумлению не было предела.

— Послушай! Я тебе должна рассказать одну страшную тайну. Только это тайна не моя, и ты должен мне поклясться, что не сделаешь ничего такого, что могло бы повредить мне или тем людям, которые в этом деле замешаны. Иначе я тебе ничего не скажу.

Я не мог и представить, о чем пойдет речь, но все же, стремясь как можно скорее услышать Верино признание, поспешил уверить, что ничего без ее ведома и согласия предпринимать не буду и что она может быть во мне уверена, как в себе самой.

— Хорошо же! — сказала она, спустив ноги на пол. — Я тебе верю. Но крепко запомни свое обещание! Если ты меня предашь, мне грозить опасность! Возможно, меня убьют.

Боже! Я был взволнован, и заинтригован, и не мог больше терпеть:

— Говори же, Вера, не медли! Ты забыла, что я предприниматель и меня вряд ли чем-то можно удивить. У меня множество проблем, и то, о чем ты хочешь мне рассказать, вряд ли весомее самой простой моей озабоченности.

— Дело в том, — настроилась Вера на признание, и я затаил дыхание, боясь повредить ходу ее мыслей или что-то пропустить из того, что она сейчас скажет…

Но вот настали лихие времена. Задули злые северные ветра. Дела встали.

И тогда он стал говорить: «Этот вопрос — говно!» То есть задача почти не решаемая. Только я к нему в кабинет, он сразу: «Этот вопрос — говно!»

И по телефону: «Этот вопрос — говно!» И в ресторане: «Этот вопрос — говно!»

Наконец он обанкротился.

Я поспешил дистанцироваться от него, чтобы он не затащил меня в болото, в котором сам завяз по уши.

Но он продолжал цепляться за меня, звонил и кричал в трубку: «Говно!»

По любому поводу: «Говно!»

Вскоре он куда-то делся.

Прошло два года.

Я встретил его на престижном семинаре. Он был в костюме за три тысячи долларов, с прежней беззаботной улыбкой на лице. Он выступал.

У него что-то спросили из зала.

Как решить такую-то проблему.

Он начал дружелюбно: «Говно вопрос!»

И подробно раскрыл тему.

без номера

Был у меня один партнер. Бывший дипломат.

Он был неисправимый оптимист и любил отвечать с улыбкой по всякому поводу: «Говно вопрос!» То есть задача легко разрешается. Только я к нему в кабинет — он сразу: «Говно вопрос!» И по телефону: «Говно вопрос!» И в ресторане: «Да говно вопрос!» И так сотрудничали мы с ним, не зная проблем.

35

— Дело в том, что… на самом деле, никакого турагентства нет…

— Что значит, «нет»?

— Очень просто! — Вера отодвинулась на другой край кровати, будто опасаясь меня. — Нас в природе не существует. У нас нет лицензии, и мы нигде не зарегистрированы.

— Но я же видел все ваши уставные документы и бумаги. Это что, фальшивка?

Я поспешил закурить новую сигарету.

— Конечно. Это как раз самое простое. У Мозгопра-ва, как ты его называешь, все ящики стола забиты поддельными бланками и печатями. На это он мастак.

Я почесал затылок, но неожиданно улыбнулся.

— И ты хотела меня этим удивить? Да сейчас каждый второй вынужден химичить. Я и сам не святой, чего греха таить, хотя документы предпочитаю не подделывать. Ведь налоги разорительные, чиновники окончательно оборзели, и, чтобы получить лицензию, надо ох как побегать! Так что успокойся, моя девочка, меня этим не напугаешь. Государство ведет себя бесчестно по отношению к предпринимателям, и, чтобы выжить, мы вынуждены все время прибегать к кое-каким ухищрениям. И нас сложно за это укорять…

— Ты не так меня понял! — пыталась объяснить Вера.

— И твой Мозгоправ, разумеется, не исключение. Чем он лучше других? К твоему сведению, да ты и сама должна об этом знать, в туристическом бизнесе сейчас такая большая конкуренция, что если бы он хоть раз попробовал заплатить налоги, то сейчас же вылетел бы в трубу. Так-то! Конечно, услугами такого несуществующего турагентства пользоваться небезопасно, но если вы честны по отношению к своим клиентам, если они довольны поездками…

— В том-то и дело, Саша, что никаких поездок нет! — раздраженно перебила Вера.

— Как это? Я же сам видел у вас в офисе довольных клиентов, которые благодарили вас за замечательный отдых? А тот мужик, который скандалил по поводу того, что его в Риме вовремя не отвезли в аэропорт?

— Это были не клиенты. Это наши э-э… сотрудники.

— Да?!

— Да.

— И та пожилая пара, с которой я каждый раз сталкиваюсь в вашем офисе?

— И они тоже. Это какие-то заслуженные артисты на пенсии. Раньше в детском театре играли.

— Получается, что вы передо мной просто ломали комедию? — Я вскочил и стал нервно метаться из угла в угол, каждый раз огибая просторную кровать.

— Ну да, и перед тобой тоже.

— Но для чего это все?

— Как? Разве ты не понял? Мы собираем с клиентов деньги, продавая им несуществующие туры: визы, авиабилеты, места в отелях, страховки. А потом исчезаем.

— Постой! — Мне в голову пришла ужасная мысль, и в моей груди сразу неприятно похолодело. — А как же наш перелет на необитаемый остров?

— Ну, так я тебе об этом и толкую!

— То есть никакой поездки на Гавайи и не планировалось?

Вера кивнула.

— Значит, все это время вы меня просто раскручивали на бабки? И мои тридцать тысяч зеленых Мозгоправ собрался элементарно присвоить?

— Да, все так…

Я сжал кулаки. Вера заметно испугалась, она еще ни разу не видела меня таким злым, и на всякий случай поспешила надеть трусы и лифчик, будто эти невесомые тряпочки могли спасти ее от моего праведного гнева.

— Получается, что вы просто наглая шайка аферистов? Начинали небось с наперстков? И ты с ними?

— Как видишь…

— Ну я вам всем дам просраться! Вы меня надолго запомните!

— Но ты же мне обещал?!

— Что я, бля, обещал?.. — Я был почти невменяем. — Послушай, получается, что все, что между нами было, лишь ловкая игра с твоей стороны? Так ведь?

Вера посмотрела на межкомнатную дверь, будто приготовившись к бегству. Я подошел к двери и повернул защелку, отрезав ей путь к отступлению.

— Меня заставили! — слабым голосом призналась она.

— Но с чего вы решили, что я на тебя клюну?

— На меня все клюют, без исключения.

— Значит, тебя они используют как главную приманку?

— Так и есть.

— А кем тебе приходится Мозгоправ?

— Он… он мой любовник. Почти муж. Его на самом деле зовут Вениамин Маркович.

Разговор давно превратился в допрос, но Вера, видимо, ничего другого и не ожидала и покорно отвечала на мои вопросы. Я задал их еще десятка два и на все получил исчерпывающие ответы. Я захлебывался бешенством, ведь мои светлые мечты, мои грезы были этой подлой шайкой немилосердно втоптаны в грязь. Мне вдруг захотелось ударить Веру, ударить сильно, по-мужски, и она это почувствовала.

— Если будешь бить, пожалуйста, не по лицу! — попросила она со слезой в голосе.

— Тебя уже били?

— Было один раз…

— За что?

— Примерно за то же, — тоскливо призналась она.

Я подошел к Вере и завис над ней карающим мечом, а она вся сжалась и беззащитным ребенком посмотрела мне в глаза. Тут я вспомнил, что не сам вывел ее на чистую воду, о чем совершенно позабыл, а что она по собственной инициативе все мне рассказала и тем справедливо заслужила некоторое снисхождение. Однако я уже был не в силах с собой совладать и с размаху, правда открытой ладонью, вмазал ей по щеке. Она отлетела на середину кровати, слезы брызнули из ее глаз, и она испуганно забилась в угол, глядя на меня исподлобья, словно забитый кролик. Это зрелище почему-то страшно меня подзадорило, и я, окончательно обезумев, набросился на нее, распял поперек постели вниз животом, сорвал тонкие веревочки, которые еще прикрывали ее тело, и после целой череды довольно грубых нападок жестко «взял» ее в попу. Этот вид совокупления не был для нее в новинку, поэтому она безмолвно все стерпела, а возможно, при этом и получила некоторое удовольствие.

— Прости меня! — с трудом выдавил я некоторое время спустя. Мне было стыдно за свой поступок.

— На самом деле это было очень даже ничего… Что-то в этом есть…

— В чем?

— В насилии с побоями и содомией…

Уже рассвело, и я разглядел на ее скуле пылающее пятно от моей пощечины.

— Ах ты, извращенка! — умилился я и даже поцеловал ее в глаз. — Лучше признайся, зачем ты мне все это рассказала?

— Да не знаю я… Сама удивляюсь… Такого никогда со мной не было… Просто я не могла так с тобой поступить!

— Но ты уже так, наверное, поступала?

— Конечно.

— И у тебя не было угрызений совести?

— Ты знаешь, можешь мне не верить, но — никогда. Наоборот, мне даже нравилось мстить мужчинам…

— За что?

— За их наглую самоуверенность! За то, что все женщины для них просто шлюхи!..

— Ну да, это старая песня. А мне ты не захотела мстить?

— Тебе не за что. Я впервые почувствовала себя человеком в твоем обществе…

Я криво усмехнулся, хотя мне не могли не понравиться ее слова.

— Вряд ли стоит меня обожествлять. Ты же видишь, что я совсем не ангел. Скорее грязный насильник…

— Напротив. Ты бы никогда этого не сделал, если бы не был уверен, что я тебе это позволю. Ведь так? И потом, ты бы тут же остановился, если бы я тебя об этом попросила. Правда?

— Что-то мне не по себе, — сказал я чуть погодя. — Пойдем, выпьем, что ли?

Мы накинули халаты и спустились в столовую. Там было темно и до дурноты пахло сигаретным дымом. Я раздвинул жалюзи и распахнул окно. Комната залилась светом, в лицо ударило свежее дыхание утра.

Я сделал Вере коктейль, а себе налил полный стакан сухого вина. Выпили.

— Кстати! — Вера порылась у себя в сумочке и выудила на свет золотые часы — мой недавний подарок. Она положила их передо мной. Золотой браслет заискрился, окунувшись в тонкий солнечный луч. — Забери!

Я взял часы, покрутил их в руках и вернул Вере.

— Оставь себе.

— Я не заслужила этот подарок. Тем более он стоит безумных денег. Да и Вениамин все равно их отнимет в общак.

— Общак?

— Да. Все, что нам удается заработать, поступает в общий котел, а потом делится в определенной пропорции между всеми участниками.

— И много у вас участников?

— По-разному. Сейчас человек десять.

— И какова доля Мозгоправа?

— Не знаю. Но он главный идеолог и финансовыми вопросами всегда занимается сам. Остальные, по сути, исполнители и ни на что не претендуют.

— А твоя?

— Как получится…

Тут Вера, ничего не скрывая, рассказала мне о проделках группы мошенников под руководством хитроумного Мозгоправа-Вениамина.

Она знакома с ним два года. Он блестящий аферист, великолепный актер, невероятно обаятельный человек. Всегда необыкновенно убедителен. Начинал с герболай-фа, работал в разных финансовых пирамидах…

36

— Ну, чего, козлина, попался?.. Это был бандит Олег и его друзья. Они все-таки вычислили меня в одном из московских ресторанов, где я вел переговоры с двумя оптовыми покупателями из Твери, качок с квадратной головой взял мой бокал, плюнул в него и поставил на место.

Они без приглашения подсели к нам. Персонал ресторана как сквозь землю провалился. Посетители смолкли и уткнулись в тарелки.

— В чем дело? — возмутился один из провинциальных коммерсантов.

— Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе, в чем дело? — надвинулся квадратноголовый. — А ты не боишься за свое очко, пупсик?

Тот был отнюдь не пупсиком, а человеком сильным и достаточно отважным, насколько я его воспринимал, но его тверской приятель одернул: «Молчи!» и заговорил сам, проявляя глубочайшее уважение к незваным сотрапезникам.

— Мы тут совершенно ни при чем. Мы его почти не знаем! — произнес он подобострастно, имея в виду меня. — Он нам предложил сделку, но мы хотели отказаться.

Олег ухмыльнулся.

— Ну а чего вы тогда тут сидите? Брысь отсюда! Мои клиенты, немного помявшись — все-таки им было чуть-чуть стыдно передо мной за свое слабодушие, — поспешили схватить свои сумки и быстрым шагом ретировались.

— Послушайте! — обратился я к ребятам. — Я не хочу с вами ссориться! Но вам не удастся со мной договориться. Откажитесь от своей затеи. Что, у вас мало работы?

Мои ноги онемели, руки дрожали, в груди все трепыхалось, но я изо всех сил старался выглядеть уверенным, и, кажется, мне удалось ввести их в заблуждение.

— Ты не хочешь поделиться малым и останешься без всего, — спокойно сказал Олег, прикурив от ценной зажигалки.

— Я тебе лично голову отверну! — поклялся квад-ратноголовый и обратился к приятелю: — Чего с ним говорить? Дай я ему носяру для начала сломаю!

— Успеешь, — ответил Олег, — по крайней мере, не здесь. Это ресторан Веселого — не будем ему бизнес портить. А то наш новый друг еще и здесь на бабки попадет.

— Да он уже попал по вышаку! Век не расплатиться! — Еще один парень, который сидел ближе ко мне, положил мне мясистую лапу на плечи, чтобы наш разговор со стороны выглядел дружеской беседой.

— Руки убери! — вскочил я. Бандиты покраснели от злости.

— Не связывайтесь со мной! — предупредил я, не обращая внимания на угрожающие взгляды и движения. — У меня много друзей. На самых разных уровнях. Думаете, вы круче всех?

Олег выглядел внешне более-менее спокойным.

— Ну давай забьем стрелку с твоими друзьями, — сказал он. — Если они такие крутые, пусть приезжают завтра в двенадцать ноль-ноль к ресторану «Кукушка». Вот и поговорим. Согласен?

— Нет! — после напряженной паузы подумал я. — Нам с вами разговаривать не о чем!

Олег усмехнулся и пробормотал несколько наигрязнейших ругательств. Потом заговорил:

— Значит, гонишь ты все! Нет у тебя никаких друзей… Послушай, лучше не пудри нам мозги. Тебе не открутиться. А если в милицию пойдешь, можешь сразу с жизнью попрощаться. Да и не помогут они тебе. У нас была пара таких лохов несговорчивых. Могу назвать кладбище — сходишь к ним на могилку… Давай, решайся. Так и быть, мы тебе за храбрость скидку сделаем. Будешь платить не двадцать пять, а двадцать процентов от дохода…

— Ты меня, блядь, уже достал, петушило! — встрял квадратноголовый, видя, что я по-прежнему не горю желанием подчиниться грубой силе.

В зале появились плечистые ребята в добротных костюмах. Олег дружелюбно вышел им навстречу и затеял переговоры. Они вместе позвонили куда-то, наверное некоему Веселому, и затем ребята в костюмах ушли, глянув на меня холодными рыбьими глазами. Тем временем все посетители уже ретировались, а новые не появлялись.

— Веселый просил здесь ничего не кровянить! — объяснил Олег своим подельникам. — Пошли на улицу!

Затем он обратился ко мне:

— Расплатись быстро да не забудь чаевых девкам оставить побольше!

— Я никуда с вами не пойду! — сказал я. — Если вы хоть пальцем до меня дотронетесь, вам несдобровать! Ваше зло вам же бумерангом и вернется! Клянусь!

— Во бля! Он нам еще и угрожает! — Квадратного-ловый почернел от злобы.

— Типа око за око? — ехидно переспросил третий парень.

Внутри меня творилось что-то странное. Я был как во сне. Я трясся от страха, я чувствовал всю свою беззащитность перед этими монстрами. Мне хотелось немедленно сдаться. Но одновременно я каким-то невероятным усилием заставлял себя оставаться твердым. «Я должен через это пройти!» — твердил я себе. И я видел, что моя решимость несколько пугает их, удерживает от решительных шагов. Я чувствовал, что они сами не знают, как поступить.

— Я вам обещаю: я верну вам сторицей все неприятности, которые вы мне доставите. Вы уже много чего натворили… Но я это забуду, если мы разойдемся миром…

— Давай его грохнем прямо здесь? — взревел квад-ратноголовый, выхватил пистолет и направил мне в лоб.

Девушка-официантка, убиравшая стол неподалеку от нас, взвизгнула и убежала.

— Убери! — приказал Олег, оглядываясь по сторонам, но квадратноголовый не подчинился.

Я впервые смотрел смерти в лицо. Самый ужасный миг в моей жизни… Что делать? Молить о пощаде? Соглашаться, дабы покончить с этим безумием? Но разве можно идти против них в лобовую атаку? Нужно действовать хитрее! Главное, сейчас от них ускользнуть, а потом я что-нибудь обязательно придумаю!

И все же вместе со страхом и отчаянием я испытывал почти звериную ненависть к этим ублюдкам. Я не мог больше терпеть их оскорблений.

Я смотрел на дуло пистолета, и на глазах невольно выступили слезы.

— И у нас стволы найдутся! — вдруг сказал я каким-то чужим голосом, будто эти слова принадлежали вовсе не мне, а какому-то другому человеку, настоящему самураю, поселившемуся внутри меня. — Убери свою пукалку, тем более что она не заряжена.

Немая пауза. Они ожидали все что угодно, но только не это.

Квадратноголовый покраснел и убрал пистолет во внутренний карман куртки.

И тут меня прорвало. Я заговорил, и заговорил яростно. О справедливости, о том, что не желаю жить по воровским законам, которые такие, как они, везде насаждают, и в моих словах было столько решимости противостоять всем попыткам подмять мой бизнес, не говоря уже о встречных угрозах, что обалдевшие бандиты хмуро переглядывались, видимо впервые столкнувшись с подобной наглостью.

Наконец я закончил и незаметно вытер салфеткой мокрые от пота ладони.

— Все это галимая хуйня! — заревел квадратноголо-вый и резким движением двинул мне кулаком в скулу. Я вместе со стулом полетел на пол спиной вниз и потерял сознание…

Когда я очнулся, в зале ресторана было полно народу. Я увидел бандитов с побелевшими лицами и стволы автоматов, направленные им в грудь. Кто-то протянул мне руку, и я поднялся на ноги. Передо мной стоял в гражданской одежде мой старый знакомый, майор Еременко, огромный, круглолицый, со светлым добрым лицом. Всегда слегка нетрезвый и поэтому ежесекундно искрящийся бесшабашным, иногда грубоватым милицейским юмором, сегодня он выглядел похудевшим, осунувшимся, был трезв и необычайно встревожен. Его сопровождали автоматчики в милицейской форме, человек десять, трое из них в данный момент держали под прицелом бледного от страха Олега и его изрядно струхнувших товарищей.

— Ты как? — спросил майор.

Я потрогал ноющий тупой болью затылок и нащупал большую болезненную шишку.

— Нормально… Откуда вы узнали?

— Позвонила твоя секретарша, — отвечал тот. — Едва не плачет. Рассказала, что на тебя в ресторане наехали бандиты. Ей сообщили об этом какие-то твои партнеры из Твери.

«И на том спасибо!» — подумал я о своих трусливо сбежавших из ресторана покупателях.

— Я сегодня выходной, дома стиральную машину чинил, — продолжал Еременко. — Ну, думаю, надо тебя спасать. Позвонил в управление, попросил людей…

— Спасибо! За мной не заржавеет! — отвечал я.

— Да брось ты. Была б моя воля, я всю эту мразь лично бы перестрелял…

Тут он заметил валяющийся под столом пистолет.

— Ёпрст! Они еще и со стволами!

Тем временем бандиты немного пообвыклись и перешли в наступление. Олег требовал позвонить какому-то генералу, квадратноголовый что-то говорил про адвоката, а третий их товарищ, в свою очередь, довольно нагло пререкался с автоматчиком, который его контролировал.

— Че пасть разеваете?! — прикрикнул на них Еременко. — Сейчас отвезем вас в управление, раздолбаи, таких вломим, будете всю жизнь на стоматолога мудо-хаться! И никакой генерал вам не поможет.

Бандиты притихли.

— Кто из них тебя ударил? — спросил майор.

— Вот этот! — указал я на квадратноголового. Еременко подошел к нему. Тот смотрел нагло, с вызовом.

— Твой «макаров» под столом?

— Какой еще «макаров»? Чужой ствол хотите на нас повесить? Не получится!

— Это пистолет вашего дружка! — сказал Олег, показав на меня. — Он нам им угрожал.

— Да, точно! — подтвердил третий.

— Понятно, — спокойно согласился Еременко и вдруг с разворота вогнал свой мощный кулак в грудь квадратноголового.

Тот упал на колени, скорчился и тут же получил коленкой в лицо. Брызнула кровь, бандит упал на пол.

Друзья квадратноголового было дернулись на помощь, но были мгновенно схвачены крепкими руками и получили в бока несколько чувствительных тычков.

Еременко зло попинал квадратноголового ногами, отошел ко мне и тихо спросил:

— Что будем с ними делать? Если хочешь, мы их оформим, конечно, но, честно говоря, вся эта возня ни к чему не приведет. К вечеру они все равно выйдут.

— А пистолет?

— Вряд ли. Набегут адвокаты, звонки пойдут. А потом, по правде говоря, мы действуем не совсем официально… Могут возникнуть сложности…

Я пожал плечами:

— Отпустите…

Майор кивнул и коротко распорядился. Автоматы были опущены, Олег и его друзья освобождены.

— Хана вам обоим! — прошипел квадратноголовый, глядя на нас с Еременко.

Его лицо было в крови, глаз заплыл, ему помогал передвигаться Олег, и сам несколько пострадавший.

— Вам пять секунд свинтить отсюда, отморозки обоссанные! — огрызнулся майор. — Время пошло!

Бандиты с самым жалким видом, почти бегом, покинули ресторан.

— Эй, кофейку-то налейте! — уже успокоившись, даже с некоторой шутливостью в голосе, крикнул Еременко в сторону открытой двери, ведущей на кухню ресторана.

Мы с майором пили кофе. Правда, до кофе майор опрокинул две стопки водки. За соседними столиками расположились его бойцы — бравые молодцы, с лицами, едва отмеченными интеллектом. Перед каждым стояла внушительная тарелка с жареным картофелем и мясом и еще по бутылке трехлитровой кока-колы на каждый стол. Ресторан, естественно, угощал.

Я рассказал своему спасителю, что произошло, всю историю наезда на меня известной преступной группировки — Олега и его помощников. Еременко подробно расспрашивал, все время грязно матерился.

— Знаешь чего! — вдруг сказал он. — Сейчас такое безвременье, что без крыши действительно не обойтись.

Я посмотрел на майора в высшей степени удивленно.

— А чего ты смотришь? — развел он руками. — У таких вот «быков» сейчас возможностей в сто раз больше, чем у меня или у кого бы то ни было. Сегодня я тебя выручил, а завтра? Меня уволят или грохнут такие, как они. И что ты будешь делать? Да и стар я уже такими делами заниматься. У меня двести пятьдесят болезней, и все неизлечимые… Страна в жопе, ментам платят — на хлеб не хватает. Половина наших у кого-то подрабатывает, в том числе и в криминальных структурах. Стукачей море, телефоны на прослушке, и неизвестно, кто слушает, старые кадры поувольнялись. А еще эти адвокаты появились. Не успеешь оглянуться, как все в несознанку уходят. Доказать вообще ничего нельзя. Прокуроры непонятно у кого на зарплате сидят, судьи все продаются и покупаются, как на аукционе. Блядь, куда же государство смотрит?! Надо же что-то делать! Надо их всех хватать, этих подмосковных качков, и казнить у Кремлевской стены! Из автоматов, очередью. За неделю можно в стране порядок навести. Иначе хана всему!

Еременко попросил у администратора еще водки. Тот кисло кивнул и дал указание бармену.

— Так что ж мне теперь делать? — уныло спросил я. — С уголовниками общаться?

— Зачем? Упаси тебя бог! — замахал руками майор. — Толку в этом нет никакого. Им платить бесполезно. Если большая беда придет, они все равно не помогут. А вот если случай представится, бизнес твой захавают. И на себя работать заставят. У них не так все просто, как кажется на первый взгляд…

Ему поднесли, он выпил.

— Надо домой ехать, стиральную машинку ремонтировать… — вздохнул он. — Послушай, я дам тебе телефончик один. Это мой старый приятель. Мы с ним вместе академию заканчивали. Классный мужик, крепкий, в обиду не даст. Его пригласили в ФСК — Федеральную службу контрразведки, и за пару лет он так поднялся, мало не покажется! Скажешь, что ты мой друг. Мол, Еременко дал телефон, просил помочь…

Майор отставил недопитый кофе, пожал мне руку и что-то гаркнул своим подчиненным. Те уже выскребли тарелки, опустошили бутылки с колой и теперь травили похабные анекдоты, заливаясь на весь ресторан отвязным циничным гоготом. Я почему-то подумал, что они мало чем отличаются от бандитов и только благодаря случаю оказались по другую сторону барьера.

Майору Еременко я преподнес на день рождения новенький «жигуль», с трудом убедив милиционера принять мой от чистого сердца подарок. Но через два месяца его командировали в Чечню, и с тех пор я его больше никогда не видел…

37

Я уже боялся, что мой эксперимент не удастся. Вот уже две недели у Вовочки на кухне из крана лилась чистейшая водка, но он, этот совершенно безвольный, опустошенный и необычайно зловонный человек, никак не мог пресытиться, продолжал, как по часам, три-четыре раза в день напиваться до беспамятства. Правда, перестал выходить из дома и приглашать дружков — ведь идти, по сути, было некуда и незачем, а «друзья», все эти подонки, уголовники, их шлюхи, всякие спившиеся опущенцы, прошмандовки и просто пьяницы из близлежащих домов ему давно надоели, да он в них больше и не нуждался. Поднимался с дивана, ковылял в туалет, потом на кухню… и через полчаса, словно подкошенный, снова валился на диван, бормоча всякую неразбериху. Сон успокаивал воспаленный мозг и возвращал немного сил, правда, лишь для того, чтобы подготовить душу и тело к новым, еще более сложным испытаниям.

День и ночь Вовочка издевался над собой, насиловал себя, убивал себя. Он еще больше похудел, лицо его стало малиново-серым, глаза тупо-безумными. Все происходящее напоминало изощренную пытку, прервать которую могла только смерть, пытку, которую придумал я, но непосредственно осуществлял сам приговоренный, и осуществлял с таким безразличием к себе и неослабевающим упорством, на которое не был бы способен ни один даже самый бездушный палач.

Временами я чувствовал себя убийцей и меня терзали угрызения совести, но я искренне верил, что моя идея гениальна, что клин, особенно такой, действительно можно вышибить только клином и что дело, несмотря на размах, который оно приобрело за последние дни, не дойдет до летального исхода. В любом случае я предполагал, что у меня еще есть несколько дней. Они и должны все решить.

Мой замысел был прост — я должен был лишить жизнь Вовочки всякого смысла. Прежде вся соль его существования заключалась в водке. Для того чтобы выпить, надо достать денег, достать любым способом. Надо идти, крутить варианты. Что-нибудь вытащить из квартиры и продать у хозяйственного магазина. Или одолжить денег у Рыбы под залог. Или, если получится, украсть. Можно кого-нибудь побить, получив в награду деньги или водку, недаром Вовочку несколько раз нанимали мочить чурок на ближайшем рынке. Можно и просто «ша-калить» — стрелять у магазина мелочь или ждать, пока подвернется щедрый приятель, который по старой памяти угостит. Так или иначе, но каждое утро Вовочка, как на работу, отправлялся в бесконечное путешествие по своему микрорайону, а поздно вечером, неизменно пьяный, с трудом добирался до собственной квартиры и начинал ломиться в дверь: «Батя, падла! Открой дверь, твою мать! Кому говорю, старый пердун!»

Это была целая философия жизни. Временами я даже завидовал ему. Ни забот, ни хлопот. Как бабочка, беззаботно порхаешь по жизни, садясь то на один цветок, то на другой, и тебя не волнует ничего, кроме собственной ненасытной утробы.

Но если водка течет прямо из крана на кухне — все довольно быстро теряет смысл. Старые мотивы, которыми всегда руководствовался, которые наполняли твою жизнь, уже не работают. И наступает пресыщение, апатия…

Итак, я решил выбить из-под его огромной дряблой задницы стул, на котором он сидит, заставить его встать и оглянуться: а что это у нас там и там? Ой, боже, какой простор! Оказывается, вон там леса, а вон там — луга!

Я должен был сначала лишить его бытие главного стержня, на который были нанизаны, словно бумажки-пропуска на штык красноармейца у входа в Смольный, все его помыслы, а потом уже наполнить его безмозглое порхание абсолютно новым, на этот раз осмысленным содержанием. Ведь водке, несомненно, потребуется замещение, поскольку не один человек не может жить без идеи, пусть даже самой ничтожной…

Постепенно мои надежды стали сбываться. Вовочка по-прежнему прикладывался к волшебному крану, но делал это все реже и все неохотнее. Когда я к нему заходил, он, несмотря на свежий сине-зеленый румянец запоя на лице, выглядел каким-то трезвым, подавленным, потерянным.

Помню, как-то позвонил он мне на работу через секретаршу и говорит:

— Сашка, спаси, за мной следят!

— Кто следит?

— У меня по всей квартире установлены жучки!

— Откуда ты знаешь?

— Я постоянно слышу голоса, которые говорят обо мне.

— Ты и сейчас их слышишь?

— Да. Помоги от них избавиться!

У меня в кабинете сидели люди, и мне не очень-то было удобно обсуждать при них симптомы белой горячки. И все же я поспешил дать Вовочке один дельный совет:

— Есть один способ раз и навсегда отключить в твоей квартире все жучки и магнитофоны… У тебя на кухне большие настенные часы…

— Ну?

— Поставь часовую стрелку ровно на двенадцать, а минутную — на шесть. Давай!

Вовочка загремел стулом. Через несколько секунд взял трубку.

— Поставил? — уточнил я.

— Поставил.

— Голоса слышны?

— Теперь нет.

— Ну вот и хорошо. Звони, если чего…

Я, конечно, же стебался, но тем не менее…

В последний раз я застал Вовочку с гаечным ключом, он пытался повредить водопроводные трубы.

— Что ты делаешь? — Я перехватил его опухшую руку и отобрал ключ.

— Хочу от нее избавиться!

— От кого?

— От водки!

Я внимательно посмотрел на друга. Он выглядел живым трупом, двигался как лунатик, разговаривал за-торможенно, с сильным заиканием. От него воняло так, как, наверное, должно пахнуть новейшее отравляющее вещество массового поражения, за волшебную формулу запаха которого Пентагон наверняка отвалил бы целое состояние.

— На твоем лице печать смерти! — сказал я гамлетовским тоном и многозначительно перекрестился.

— Правда?! — Он перепуганно схватился за щеки. Потом суетливо осенил себя три раза крестным знамением.

— Еще пару дней — и ты в аду! Вовочка опустил голову.

— Я и сам это чувствую!

— Ну и что собираешься делать?

— Как что? Не видишь, хочу от нее избавиться?

— От кого?

— От водки, блядь!

Я, нахмурившись, заглянул ему в глаза.

— Ты действительно этого хочешь?

— Да-а-а!!! — Он заорал на весь дом, а потом в ужасном припадке стал царапать ногтями свое лицо, стараясь разодрать его в клочья. — Я не могу больше пить! Сашка, спаси меня от этого пара… ненормального барабашки! Я никогда не буду больше пить! Клянусь!

Он рухнул на пол и стал по нему кататься, а потом принялся со всей силы биться головой о стену, будто пытался проделать в ней дыру. Казалось, весь дом ходит ходуном. Мне с большим трудом удалось его успокоить.

— Ладно, я посмотрю, что можно для тебя сделать, — сказал я. — У меня есть знакомый колдун — он занимается черной магией, сейчас приду домой и ему позвоню. Он может все!

— Позвони, пожалуйста!

— Позвоню, позвоню. Иди, ложись спать. Когда проснешься, все уже будет хорошо.

Вовочка заплакал и, размазывая по щекам слезы и сопли, поплелся в свою комнату. Я видел, как на его рваных тренировочных штанах расползается влажное пятно. Описался. Действительно, пора прекращать не на шутку затянувшийся эксперимент. А то не ровен час…

На следующий день все было кончено. Из крана вновь потекла обыкновенная вода. Вовочкин отец даже расстроился — он уже успел наладить кое-какую торговлишку — продавал водку в разлив у железнодорожной платформы. У него даже появились милицейская и бандитская «крыши».

Постепенно Вовочка стал приходить в себя. Я пригласил врача, и тот помог несчастному совладать с муками жестокого похмелья. Потом я притащил Вовочке много всякой еды.

Через пару дней больной явно пошел на поправку.

— Скажи честно, выпить хочется? — спросил я однажды Вовочку.

— Ни капли! — отвечал он убежденно. — Я с этим завязал раз и навсегда!

— Что ж, тогда слушай… — И я рассказал Вовочке, как все подстроил. Он слушал меня с открытым ртом.

— Во, бля! Вот это да! Вот это эксперимент! Ну ты даешь! Копперфильд! Да тебе за это Нобелевскую премию надо дать!

— Я и сам так думаю! — отвечал я не без гордости. Вовочка на минуту задумался.

— На самом деле я тебе очень благодарен! — сказал он вполне искренне.

Еще через неделю Вовочка был совершенно здоров. Пора было приступать ко второму, главному этапу.

38

Дело было в Нижнем Новгороде, откуда Вера на самом деле родом. Она разведена, бывший муж, бандит, долго с ней судился из-за сына, в конце концов смог каким-то непостижимым образом процесс выиграть и навсегда уехал с ребенком на Кипр, где открыл вместе с дружками ресторан. Правда, не стал претендовать на квартиру. Настала глухая нищета. Три года она не могла найти работу и тут вдруг устроилась в туристическое агентство секретаршей директора. Ей пообещали баснословную для ее города зарплату — пятьсот долларов чистыми. Она не верила в такое счастье, готова была работать круглые сутки. Даже по вечерам ходила на ускоренные компьютерные курсы. Впрочем, работы было не так много…

Со временем Вера стала понимать, что в фирме происходит что-то не то. Весь персонал компании был разбит как бы на две категории: «старики» и «новички» — этих, как и ее, только что взяли на работу. «Старики» во главе с Вениамином Марковичем, директором турагентства, все были не местными, жили на съемных квартирах, никогда не посвящали «новичков» в финансовые вопросы. Все совещания проводили за закрытой дверью, все время шептались по углам, с опаской косясь на Веру и ее новых подруг. Такая скрытность вызывала недоумение, хотя Вера особо не задумывалась над происходящим. Мало ли у кого как заведено.

Однажды она вошла в кабинет к Вениамину Марковичу, ее не сразу заметили, и она услышала обрывки разговора. Один из «стариков» с пеной у рта убеждал Моз-гоправа «завязывать», мол, настало время «дергать». Вениамин Маркович лишь усмехался, отвечал, что у него все схвачено, что еще не время и что они должны сначала собрать все двести тысяч (наверное, долларов), которые наметили получить с клиентов, а уж потом «в путь дорогу». Когда Веру заметили, Мозгоправ поспешил выпроводить своего собеседника, усадил Веру в кресло и поинтересовался, слышала ли она что-нибудь. Она ответила отрицательно. Тогда он угостил ее вкусной шоколадкой и стал долго расспрашивать, все ли ей нравится и устраивает ли зарплата, а в конце разговора пригласил в ресторан. В тот же день он оказался в ее квартире, еще сохранившей остатки былого семейного благополучия, и остался на ночь…

Прошло три недели. Настал день первой получки. Это был понедельник. Вера, не чуя под собой ног, спешила на работу. Сперва в переулке к ней подошел какой-то школьник с портфелем, пощупал ее грудь и убежал. Потом ее долго пихали в переполненном автобусе — оттоптали все ноги и испортили новые туфли. Уже у самого офиса она нечаянно упала и ушибла об асфальт коленку. Но Вера будто ничего не замечала. Она была в высшей степени счастлива, и все эти маленькие неприятности не могли испортить ее великолепного настроения. Дело в том, что три дня назад Вениамин Маркович подарил ей букет цветов и духи и предложил «руку и сердце». Сегодня они должны были пойти в загс. Он, конечно, не красавчик и уже довольно немолодой, но зато обеспечен — собственное туристическое агентство. А главное, он ее ценит во сто крат больше, чем ценил бывший муж, да и все мужики, вместе взятые, которые встречались на ее пути. Это был отличный шанс начать новую жизнь.

Зайдя в офис, она долго не могла понять, что происходит. Вениамина, как теперь она его называла, не было, кабинеты «стариков» тоже были пусты. Куда-то делись все компьютеры и оргтехника. Даже телефонные аппараты пропали со столов.

Сначала «новички», собравшись в приемной, решили, что офис ограблен. Но при этом никто вразумительно не смог объяснить, куда же делась добрая половина сотрудников компании. Потом, ближе к обеду, стали появляться клиенты турагентства, которые уже давно оплатили свои путевки. Они справедливо рассчитывали в ближайшие дни улететь на отдых и требовали паспорта с визами и прочие необходимые документы. Видя, что в офисе какой-то погром и никто не может сказать ничего путного, они стали нервничать, требовать директора. Срочно послали курьера к Вениамину Марковичу. Может, заболел? Но курьер вернулся через час с ужасным известием: хозяйка квартиры, которую снимал директор, рассказала, что он еще в субботу исчез. К тому же не до конца рассчитался за аренду жилья и не оплатил баснословный счет за междугородние и международные переговоры, который прислал телефонный узел. Наконец наступило прозрение. Вера поняла, что ее жених просто сбежал, к тому же прихватив деньги из сейфа и паспорта клиентов…

Следствие длилось примерно полгода. Пострадавших набралось около пятидесяти человек, и среди них были чиновники разных уровней, работники прокуратуры и налоговой полиции. Вера знала, что на самом деле туров было продано не менее ста пятидесяти, но многие клиенты почему-то поспешили отказаться от своих претензий и, в свою очередь, исчезли. Наверное, это было связано с тем, что каждая путевка стоила полмашины, к тому же оплачивались наличными долларами, и клиенты боялись преследования налоговых органов.

Вере и другим «новичкам», бывшим сотрудникам турфирмы, пришлось долго доказывать, что они не являлись пособниками мошенников. Ведь они сами пострадали, оставшись без зарплаты.

Когда следствие зашло в тупик, все успокоилось, и появилась надежда, что проблемы наконец закончились, на Веру наехали бандиты из известной в городе группировки и потребовали, чтобы она лично вернула им деньги, которые они внесли за путевки. Они каким-то образом узнали, что она была любовницей директора пропавшей туристической фирмы, а значит, несомненно, являлась соучастницей аферы. Это было ужасно! К тому же к ним попали фотографии, где она и сбежавший директор целуются полураздетые на кровати. Это Вениамин фотографировал в режиме автоматической съемки. Бандиты грозили, что подкинут эти снимки следователю и тогда Веру заподозрят в соучастии и арестуют.

Вера расплакалась. Я поспешил ее успокоить, а когда всхлипы утихли, приготовил крепкий коктейль. Мы выпили.

Она попросила сигарету, после двух затяжек затушила ее в пепельнице нервными движениями и продолжила свой рассказ:

— Бандиты не отставали. Однажды ночью они ворвались в мою квартиру, избили меня, а потом изнасиловали. В извращенной форме тоже. Правда, при этом я несколько раз незаметно кончила. «Даем тебе неделю на продажу квартиры! — сказали они, уходя. — А если пикнешь, сучка, глотку перережем!»

На следующий день я попробовала позвонить на Кипр бывшему мужу. Ведь он, как бывший бандит, наверняка знал этих уродов и смог бы помочь или хотя бы что-то подсказать. Но он был пьяный и даже не захотел меня выслушать. «Ты сына не получишь! И забудь этот телефон! А еще раз позвонишь, мои дружки в Нижнем тебе манду на уши натянут, а в жопу бейсбольную биту засунут! Поняла?!»

Что мне оставалось? Я продала квартиру и переехала в общежитие. Вырученные деньги отдала бандитам, но они вдруг заявили, что этого мало, чтобы погасить их убытки, и заставили меня заняться проституцией…

Прошло полгода. Я втянулась. Однажды меня отвезли на загородную дачу. Каково же было мое удивление, когда на пороге меня встретил не кто иной, как Вениамин Маркович.

Первое мое желание было выцарапать ему глаза. Однако моя воля была уже настолько подавлена, что сил хватило лишь на то, чтобы бросить ему в лицо, кто он есть на самом деле. Таким матом я его обложила, что сама удивилась, откуда эти слова знаю! «Возможно, ты и права, — спокойно отвечал он, увлекая меня в дом. — Но что поделать? Ведь это моя работа. Каждый зарабатывает по-своему. Каждому свое, как было написано на воротах одного немецкого концлагеря. Бандит грабит и убивает, чиновник ворует, мент крышует, коммерсант травит население паленой водкой и некачественными продуктами. А я заставляю всю эту беззастенчивую публику поделиться со мной хотя бы малой толикой своих грязных доходов. Восстанавливаю, так сказать, равновесие. Что же в этом плохого? Разве их преступления перед обществом чем-то лучше моих? Разве Робин Гуд занимался не тем же? Ведь у честного человека нет денег на дорогие заграничные курорты». — «Ты украл мою жизнь! Из-за тебя я…» — начала было я, но он перебил. «Молчи, — сказал строго, наливая себе коньяк, — я все знаю. Я приехал за тобой. Еле тебя разыскал. Больше тебе не надо будет ютиться по углам и заниматься проституцией. Я увезу тебя в Москву! Поедешь?»

Ничто в этом городе не удерживало меня. Лишили ребенка. Отняли квартиру, превратили в жалкую шлюху. У меня даже паспорта не было. Да, этот человек был виновником моих несчастий, из-за него я оказалась на самом дне. Но теперь он протягивал руку помощи, и, честное слово, даже если бы эта рука была по локоть в крови, я все равно уцепилась бы за нее, как за брошенный тонущему человеку спасательный круг.

«А как же мой сутенер? — спросила я. — Они так просто не позволят мне выйти из дела!» — «Я думаю, они на тебе заработали достаточно. Пора и честь знать. — Вениамин залпом допил коньяк и уже укладывал в большую спортивную сумку свои вещи. — Вот билеты на поезд. Я выписал тебя на всю ночь, поэтому, когда они очухаются, мы с тобой будем уже за полтысячи верст на Тверской кофий пить!..»

На следующий день мы были в Москве, а еще через неделю — в Турции. Он одел и обул меня, купил мне кольца, серьги… Постепенно я все реже и реже вспоминала тот ад, сквозь который прошла. Я почувствовала себя настоящей женщиной: мимо спокойно не мог пройти ни один мужчина.

Мы вернулись в Москву. Я посещала салон красоты, бассейн. Вениамин не скупился на магазины, водил меня в рестораны и клубы.

«Может быть, все, что произошло, даже к лучшему?» — так иногда я думала. Ну, сидела бы до самой старости провинциальной дурочкой в своем Нижнем Новгороде, и что из этого? А теперь передо мной открыт весь мир…

39

Сегодняшний день.

Я уже подхожу к метро. Толпа густеет, толкают то справа, то слева. Тысячи ног привычно месят замерзающую грязь, и та сочно чавкает под толстыми подошвами ботинок. Здесь в густой толчее перегруженной транспортной развязки значительно теплее, потому что жаркие выдохи людских орд и горячее биение множества сердец разогревают воздух.

Внезапно захотелось есть, и я встаю в очередь к палатке, где продают ароматную шаурму. Этот навязчивый запах, запах томящейся в жару курятины и свинины я уловил еще издалека и теперь стою, уткнувшись в чью-то равнодушную широкую спину, и захлебываюсь слюной.

Я знаю, что меня отравят. Жир, майонез, холестерин, мясо неизвестного происхождения. Да и продавец, какой-то чучмек, сначала здоровается за руку с приятелем, потом сморкается в грязный носовой платок и этими же пальцами заворачивает в питу наструганные ломтики мяса и салат. Но я продолжаю безвольно стоять и ждать, когда очередь дойдет до меня. Потому что мне все равно и потому что я очень хочу есть.

Я чувствую себя мелким, глупым, беспомощным. Меня трясет от омерзения, которое я испытываю к самому себе…

Через десять минут я сижу на железной трубе-заборчике за палаткой, в куче торгового мусора и жадно уминаю свою шаурму, запивая ее каким-то холодным безвкусным пивом. Жир течет по пальцам, губы и щеки в майонезе и красном соусе.

Я специально здесь спрятался, чтобы оказаться подальше от людей, от их муравьиной суеты. Потому что мне тошно на них смотреть. Им-то есть куда спешить, а вот мне совершенно некуда — для меня все давно остановилось. Впрочем, что стоит их беготня? К чему они стремятся, чего они добьются? Заработают лишний кусок хлеба? Купят лишнюю шмотку? Проведут на далеком лазурном берегу лишний день? Хапнут новый автомобиль, чтобы потом тратиться на бензин и ремонт, стоять в пробках и с заискивающей миной отдавать последнее брюхатому гаишнику?

Мне хочется плакать, и я, ей-богу! заплакал бы, если б смог.

Из-под обувной коробки вылезает громадная крыса, косолапо приближается, игнорируя мое физическое превосходство, и засовывает свой чуткий нос в обертку, которую я только что бросил перед собой. Пропитанная мясным жиром бумажка, несомненно, драгоценное лакомство для любого серого хвостатого ублюдка, однако эта разожравшаяся тварь, видимо, не привыкла к простой пище, ей подавай деликатесы, она обиженно отворачивается от угощения, поднимает рыльце и укоризненно смотрит на меня большими умными глазами, будто я перед ней здорово провинился.

Я не боюсь крыс. Я знаю, что человек значительно сильнее. Однажды в армии мне довелось всю ночь отражать атаки крысиных полчищ, которые хлынули из затопленного подвала в казарму, где я был один, поскольку рота убыла на маневры, а я дневалил. Несмотря на всю агрессивность этих тварей и их невероятную маневренность, я убил палкой не меньше десятка крупных особей.

— Чего зенки-то вылупила? — ожесточаюсь я. — Щас все брошу и последнюю шаурму тебе отдам! Поди купи свою, если бабки есть!

Я поворачиваюсь к крысе боком и откусываю нарочито большой ломоть.

Крыса пренебрегает моим заявлением и продолжает гипнотизировать меня, только теперь ее взгляд заметно теплеет, будто она уже не требует, а униженно просит с ней поделиться.

— Ну ты еще поскули или помяукай! — говорю я. — Конечно, я понимаю: семеро по лавкам, жизнь тяжелая, родственники не помогают… Но я-то тут при чем? Мы с тобой детей не крестили и в разведку вместе не ходили! Так что отвали, пока я добрый, дай мне пожрать спокойно!..

Это однажды в армии на политзанятиях полковник Куц попросил нас ответить в письменном виде на очень простой вопрос: с кем бы ты пошел в разведку? И почему? В помещении присутствовал и замполит майор Вере-меев. Ну, один солдат наивно написал, что без раздумий пошел бы в разведку вместе с Васей, объяснил: хороший друг, всегда в трудную минуту придет на помощь, другой рядовой выбрал Петю, третий — Васю и Петю одновременно. А я на полном серьезе изъявил желание идти в разведку вместе с полковником Куцем и майором Вере-меевым и самым искренним образом обосновал свой выбор, используя грамотный слог и точные эпитеты. Через четыре месяца я был уже младшим сержантом и командовал и первым солдатом, и вторым, и третьим, и прочими любителями ходить в разведку не с командным составом, а с друзьями, командовал также Васей и Петей…

Крыса не реагирует на мои просьбы. Она продолжает сидеть напротив меня и взглядом вымаливать подачку. Разве что хвостиком не машет. Смотрит она неотрывно, и из-за легкой желтизны ее глаз, придающей взгляду некую мистичность, мне становится немного не по себе, даже как-то страшновато. Кусок застревает у меня в горле.

— Чё у тебя глаза-то желтые? — вновь обращаюсь я к хвостатому попрошайке. — Ты, случайно, не желтухой болеешь? Нет? Все равно сходи на всякий случай проверься. Береженого Бог бережет!.. — Я гляжу на остаток шаурмы в своей руке и думаю о том, что для меня этот кусочек ничто — каким я был голодным, таким и останусь, а для этой крысы и ее ребятишек — пир на весь мир, три дня беззаботной обжираловки. — Ладно, на, доедай! — Я с легким сожалением бросаю лакомство крысе.

Она хватает его мощными челюстями и, не обращая на меня никакого внимания — ни спасибо, ни до свидания, — утаскивает под обувную коробку.

«Вот, ё, чудеса!» — думаю я, допивая пиво.

— Лучше бы мне отдали, чем крысам скармливать! И без того их здесь развелось пруд пруди!

Я оборачиваюсь. Передо мной грязная старуха, впрочем, неотталкивающей внешности.

— Хм, какая-то странная крыса, — удивляюсь я. — Такое ощущение, что все понимает. А глаза, как у человека!

— Эта? — кивает старуха в сторону обувной коробки. — Это же Манька, она ручная, ее здесь все знают… Бутылочку пустую не подарите?

И действительно, я уже допил свое пиво.

— Конечно, берите!

40

Не знаю почему, но бандиты больше не появлялись. Я ждал мести, боялся всего, что вызывало хотя бы малейшее подозрение. Я обзавелся оружием, передвигался по городу, будто находился на нелегальном положении. «Слава богу, что у меня нет семьи! — думал я. — Иначе мне было бы ох как непросто!» И действительно, я совершенно один, опасаться мне не за кого, а личный риск последнее время стал вызывать во мне даже некий азарт, без которого я уже и не мыслил своего существования. В те дни я, как угорелый, носился по Москве на мощной иномарке, презирая дорожные знаки, разметку и светофоры, ежемесячно менял офисы и арендуемые квартиры. Сталкиваясь по работе с различными криминальными структурами, я больше не шел против них «на ура», а очень ловко обводил их вокруг пальца, так, что у них не возникало ни малейшего желания вступать со мною в конфронтацию.

В то время в городе шла кровопролитная война, бандитские группировки сражались друг с другом за территории, за право «крышевать» ту или иную коммерческую структуру. Целыми днями бандиты катались по «стрелкам», которые нередко заканчивались жестокой потасовкой или перестрелкой, а вечером зализывали раны в своих «офисах», часто располагавшихся в подвальных помещениях спортивных сооружений, или заливали горечь утраты друзей водкой и коньяком в московских ресторанах, куда нормальным людям страшно было и заходить. Вопреки моим ожиданиям, криминальная обстановка в стране с каждым днем только накалялась, в бизнесе нельзя было и шагу ступить, чтобы не напороться на очередного «авторитета». Деловая этика в предпринимательской среде явно проигрывала сомнительной морали воровского сообщества. То было время «рас-пальцовки», «общака», жизни по «понятиям», а еще «синяков» — омерзительных уголовников со смысловыми наколкам и огромными золотыми крестами на груди. Они арендовали в центре Москвы целые деловые кварталы и разъезжали по городу на самых дорогих машинах в мире. Обычный язык человеческого общения до такой степени засорился бандитско-воровской накипью, что даже дети во дворе придумывали друг другу «погоняло-во» и «ставили» друг друга на «счетчик». Большинство моих товарищей, энергичных, умнейших предпринимателей, и сами не заметили, как их маленькие трудолюбивые компании перестали им принадлежать. Все результаты их беспросветной тяжелейшей деятельности хитроумно экспроприировалось в пользу той или иной бригады. А потом всплыло знакомое по итальянским фильмам слово «мафия»…

Прошло полгода с тех пор, как произошла стычка с бандитами в ресторане. Телефоном, который мне дал майор Еременко, я так и не воспользовался. Я еще надеялся на собственные силы. Вскоре, очень выгодно продав партию компьютеров, я так разбогател, что арендовал в высотном здании роскошный офис из нескольких этажей, нанял десятки новых сотрудников, стал давать баснословно дорогую телевизионную рекламу.

В один прекрасный день я увидел Олега. Того самого бандита. Он просто записался ко мне под лживым предлогом на прием и в назначенное время вошел в мой кабинет. Один. Он был в великолепном деловом костюме, но золота на нем было еще больше, чем прежде.

— Привет. Узнаешь?

— Узнал. Кофе будешь?

— Буду. Можно присесть?

— Да, конечно… Эльвира, два кофе, пожалуйста, — сказал я в переговорное устройство. — Какими судьбами?

— С тобой хочет переговорить мой… э-э… шеф…

— На какую тему?

— На тему сотрудничества.

— Опять?

— А почему бы и нет? Мы тебя долго искали, столько времени потратили. Слава богу, ты сам засветился. По телевизору мы тебя увидели.

— Ну и что? Я и не прятался. Я же вам еще тогда сказал, что не тратьте попусту время. И сейчас могу это повторить…

Разговор между нами был спокойный, почти светский. Я уже многое пережил, мало чего боялся, стал человеком выдержанным, в высшей степени невозмутимым. Олег, в свою очередь, вел себя не как член преступной группировки, а как обычный посетитель и говорил нормальным человеческим языком.

— Как поживает твой друг? — спросил я.

— Это какой?

— Ну тот, с башкой квадратной?

— А, Емеля? Он сначала все зуб на тебя точил… Но потом погиб… Не буду рассказывать… Так что тебе повезло… Вчера к нему на могилку ездили…

— Ну что ж, не скажу, чтобы я очень расстроился…

Мы выпили кофе, поговорили ни о чем. Олег зачем-то полчаса рассказывал мне о своих туристических приключениях в Таиланде.

— Ну, так что? Встретишься с моим шефом? — Олег вернулся к первоначальному разговору.

— Нет. У меня нет на это времени. Да и желания… Мой собеседник хотел было что-то сказать, но я добавил:

— А вот мои друзья с удовольствием… Он заметно огорчился.

— Кто такие?

— Узнаешь…

— Менты, что ли?

— Нет, покруче… Возникла неловкая пауза.

— Ладно, — вдруг засобирался Олег. — Если на завтра мы забьемся, подходит?

— Нормально…

Мое такое устало-равнодушное спокойствие его настолько обезоружило, что этот в принципе симпатичный и не особенно злобный парень, чувствовалось, уже не верил в успех и не желал никаких встреч. Он не мог и предположить, что я самым беззастенчивым образом блефовал.

Он ушел, до самой двери оставаясь все таким же степенным и уравновешенным. Новый стиль респектабельного бандита?

Однако… однако Олег первый, кто все же решил «забить стрелку» с моей несуществующей «крышей». Моя игра на это не рассчитана…

Я выпил еще одну чашку кофе, выкурил, стоя у окна, несколько сигарет и полез в свою записную книжку. Вот он, телефон, который мне дал тогда майор Еременко. А ведь я его чудом не выкинул…

Валентин Федорович был человеком аналитического ума и редкой выдержки. Ему было около пятидесяти, но для своих лет он выглядел чересчур моложаво, такой крепкий, поджарый, с мощной грудью и бугристыми плечами. Его благородная холеность выдавала в нем человека не только обеспеченного, но и государственного.

Мы сидели в кафе, он пил негазированную минеральную воду.

Он вспоминал своего старого друга Еременко с особенной, почти родственной теплотой и страшно сожалел, что тот погиб. Он при мне позвонил какому-то полковнику и попросил организовать его семье «материальную помощь», пусть запоздалую, но все же…

Я объяснил Валентину Федоровичу, в чем суть проблемы.

— Ты правильно сделал, что мне позвонил. Лучше поздно, чем никогда… Так я не понял? Ты хочешь разовую помощь или тебе нужна своя служба безопасности? Ну, грубым языком, крыша?

— Я не знаю… Что вы посоветуете?

— Понимаешь, нас, честно говоря, разовые мероприятия не интересуют. Не наш уровень. Если хочешь действительно раз и навсегда забыть обо всех этих проблемах, давай поговорим. Тебе все равно рано или поздно понадобится чье-то постоянное и решительное содействие. А как сейчас выжить? И с кем, как не с «конторой», можно работать?

— Я, в принципе, согласен. Я много об этом думал… Какие у вас условия?

— Все очень просто, — вдохновившись моим согласием, начал Валентин Федорович…

Мы проговорили еще часа два, и оба остались разговором очень довольны.

По рассказу Валентина Федоровича на «стрелку» явились вместе с Олегом человек шесть, не считая тех, кто вел «скрытое наблюдение». Возглавлял бандитов криминальный авторитет по кличке Бизон — известная в своих кругах личность. Также с ними был один «хрен» из УБЭПа — помощник такого-то генерала. Впрочем, «терка» длилась всего пять минут. Узнав, с кем имеют дело и какие последствия ожидают тех, кто любит совать нос в дела «конторы», включая и некоторых скороспелых генералов, они немедленно сняли все свои «предъявы», извинились и были таковы.

Проблема закрыта.

41

Был старый Брежнев, был сверхмощный Советский Союз, был, как говорят, глухой застой, из которого, между прочим, многие, в том числе и я, извлекали немало выгод. А прежде всего, кругом была халява, о которой сейчас, в эпоху всеобъемлющего засилья злата, только и остается, что безутешно вспоминать со сладкой ностальгией и хроническим чувством досады.

Однажды на втором курсе института в преддверии зимних каникул нам с Игорьком — моим закадычным приятелем — достались халявные путевки в подмосковный дом отдыха. Не долго думая, мы собрали сумки, затарили побольше «Кавказа» — отвратительного на вкус крепленого вина, сели в электричку и вскоре были уже в Подольске, от которого до «Солнечного» — цели нашего путешествия — было рукой подать.

Дом отдыха располагался на берегу небольшого озера, по зиме затянутого льдом и загроможденного сугробами, и состоял из десятков двухэтажных корпусов и летних коттеджей, окруженных вековой сосновой благодатью. Рядом с «Солнечным» на некотором отдалении брели пьяные частоколы облезлых заборов отчаянно запущенной деревушки, все жители которой, как я потом узнал, или работали в доме отдыха, или околачивались вокруг да около.

Уже проходя по центральной улице этого населенного пункта, где царило почти образцово-показательное запустение, я сразу почувствовал в воздухе знакомую мне еще со времен мальчишеских дворовых банд острую, как папин цыпленок табака, атмосферу опасности. Ветеран многолетних межквартальных войн, опытный разведчик, отчаянный Че Гевара, беззаветно храбрый Александр Матросов, а иногда Леопольд — подлый трус, или битый при Ватерлоо неудачник в потрепанной треуголке, но все же чаще известный специалист по выходу сухим из воды, я безошибочно, будто снабженный особым радаром, определил то место, от которого исходил самый сильный сигнал угрозы. Тревожно посмотрев туда краем глаза, я увидел в отдалении, у сгнившего трактора, толпу деревенских парней разных возрастов — человек десять. Самый старший возвышался над всеми на две головы и был так широк в плечах, что вроде такой ширины плеч и в природе-то не существует. И еще морда у него была самая злая и отвратительная из всех, которые мне доводилось видеть, и определенно уголовная. Парни курили, сплевывали на снег и хмуро, с открытой неприязнью пялились на нас — растянувшуюся от автобусной остановки цепочку прибывших на отдых в «Солнечный». Один из них допил донные остатки бутылки и заправским движением швырнул ее в сугроб.

— Посмотри! — Я ударил Игорька в локоть. — Только не оборачивайся!

Игорь исподтишка огляделся.

— Ни фига себе попали! — промямлил он упавшим голосом.

— Не ссы, прорвемся! — ответил я с неожиданной радостью в голосе — мною был замечен на краю деревни выкрашенный в синий цвет покосившийся сарай с надписью аршинными буквами «Вино».

Нас разместили в «мужском» корпусе на первом этаже. Впрочем, здесь были и женщины, но только с мужьями, или, как потом случайно выяснилось, с любовниками. Сам номерок был небольшой — в нем едва вмещались две кровати с прикроватными тумбочками, стол и несколько стульев. Все удобства располагались на этаже. Однако для двух бесшабашных студентов советского времени из обыкновенных семей условия более чем достаточные — рай посреди великолепных зимних пейзажей.

Мы с Игорьком быстро разложили вещи и сразу же потянулись за бутылками. Даже рассмеялись, когда увидели, что полезли в сумки за ними одновременно и не сговариваясь. Достав священные сосуды, похожие на противотанковые гранаты, мы неожиданно притормозили и открыли жаркие дебаты: попусту изводить драгоценные напитки, которые везли из самой Москвы, а до этого добывали невероятными ухищрениями, не хотелось. А вот угостить каких-нибудь новых друзей, выпить за знакомство, а потом угоститься, так сказать, ответной благодарностью, которая, вне всякого сомнения, тут же последует, — это совсем другое дело.

Вскоре на наших кроватях радостно сидели два крепких парня нашего возраста — Сергей и Максим, оба каратисты из Электростали, которых мы заметили еще в Подольске и которые вполне подходили для того, чтобы стать на время пребывания в «Солнечном» нашими приятелями. Они поселились на втором этаже, прямо над нами. Чуть позже, когда наша с Игорем бутылка была оприходована и ребята из Электростали в ответ достали свой пузырь — отличный коньяк, к нам присоединился еще один пацан — Михаил, тоже из какого-то подмосковного города. Он был огненно-рыжий, имел правильные, весьма благородные черты лица, был интеллигентен, улыбчив, сдержан и поначалу держался от нас на определенной психологической дистанции и отказывался пить по-настоящему, а лишь несколько раз пригубил из предложенного казенного стакана. Правда, со временем общими усилиями все встало на свои места — Михаил, как и полагается, поплыл, притащил свою бутылку, какую-то слабенькую наливку, и вскоре все мы — пятеро вновь прибывших в «Солнечный» отдыхающих — стали самыми крепкими друзьями.

— Видели местных? — спросил мой дружок Игорь у выносливых на спиртное Сергея и Максима.

— Видели! — задиристо отвечали те. — Ничего… Пусть только сунутся!

Вскоре рыжий Михаил пошел блевать, а мы отправились на улицу, где посреди девственных сугробов занялись карате.

В те годы, когда мы с Вовочкой пили вино, по обыкновению, на определенной стадии подпития всегда упражнялись в карате-драке — дубасили друг друга почем зря ногами и руками. А еще я успел немного позаниматься боксом. Так что моя физическая подготовка, моя стойкость к ударам и моя ловкость и верткость были на весьма высоком уровне, в чем ребята из Электростали — настоящие уличные бойцы быстро убедились. Особенно мне понравилось сражаться с худым высоким Максимом, который необыкновенно технично задирал ноги и необычайно хлестко и сильно ими бил. Впрочем, в те годы шло повальное увлечение карате и каждый третий дворовый парнишка мог что-то такое изобразить: пару блоков, пару эффектных ударов.

Повозившись в снегу, взмокнув и окончательно протрезвев, мы, обнявшись, пошли в столовую.

Забыли Михаила — вернулись.

Наш рыжий друг был немного не в себе — лежал в своей комнате поперек кровати, с трудом справляясь с очередными приступами рвоты.

— Ребята, идите без меня, я есть не хочу! — выдавил он умирающим голосом, давясь от спазмов.

— Ни фига! — воспротивился я. — Мы друзей в беде не бросаем… Эй, Игорек, — я обратился к своему сокурснику, — сделай ему промывание по-нашему, по-бразильски!

Игорь отвел Михаила в туалет, заставил выпить несколько литров воды из-под крана и затем научил при помощи засунутых в рот до самых гланд двух пальцев, обязательно до самых гланд и обязательно двух, — самостоятельно прочищать желудок. Нашему новому знакомому сразу полегчало.

Мы опять отправились на ужин. Весело матерились, толкались, сыпали непристойными анекдотами. Михаил плелся сзади, то и дело сруливал с очищенной дорожки и с трудом на нее возвращался, тяжело выдергивая ноги из свежей глубины липкого снега.

— Пацаны! Ну можно я вернусь? — ныл он. — Мне плохо!

— Я тебе уже сказал, Миша, — назидательно начал я, — что друзей в беде мы не бросаем. Мой папа в сорок третьем служил в разведке. Не можешь идти — мы тебя понесем. Ну-ка, Игорек, взяли!

Мы схватили несчастного Михаила, подняли на плечи и понесли к изумлению отдыхающих, стекавшихся тонкими струйками по расчищенным тропкам к административному зданию, где располагалась в том числе и столовая.

— Сашок! — окликнул электросталец Максим. — Посмотри, что мы нашли!

Мы поставили Михаила на землю. Максим и его приятель Сергей вытащили из-под снега неизвестно откуда взявшееся здесь огромное старое кабинетное кресло с зеленой дерматиновой обивкой.

— Значит, так! — быстро сообразил я. — Михаил, сегодня ты будешь знатным дворянином, допустим маркизом, а мы — твоя свита и прислуга. Договорились?

Мы посадили упирающегося Михаила в найденное кресло, подняли его и с помпой понесли в столовую. По дороге к нам присоединились еще несколько ребят из соседних корпусов. Некоторые подвыпившие отдыхающие со смехом подхватывали нашу игру: почтительно расступались, отвешивали Михаилу низкие поклоны и примыкали к хвосту процессии. В руках многих сопровождающих появились пальмовые ветви (сосновые ветки). Чуть позже прилепился пьяный мужик с аккордеоном и компания вульгарных женщин. Одна из них сбросила длинную шубу леопардового окраса и накинула ее на плечи самодержца. Получилась великолепная мантия.

Михаил, который, впрочем, мгновенно стал Маркизом, сначала стеснялся и со слезой в голосе умолял опустить его на землю, но постепенно вошел в роль, совершенно забыв, что несколько минут назад страдал от сильнейшего алкогольного отравления. Он стал важничать, высокомерным кивком отвечать на приветствия «подданных» и даже отдавать некоторые распоряжения. Ему понадобилась свежая газета у киоска Союзпечати, потом бутылка лимонада, которая каким-то образом очутилась в моей руке, далее он потребовал жезл власти. Тут же отыскался обломок лыжной палки. Я, как главный распорядитель, и мой друг Игорек с должным подобострастием выполняли все распоряжения Маркиза. Со стороны, наверное, это выглядело настолько глупо, радостно и буффонадно, что вскоре все попадавшиеся навстречу жители «Солнечного» или замирали с открытыми от удивления ртами, или помирали со смеху. Большинство же присоединялись.

— Да здравствует маркиз Де Люксембург! — кричал я.

— Ура-а-а! — кричали «подданные».

— Долгих ему лет!

— Ура-а-а! Ура-а-а!

Наконец мы добрались до административного здания. Здесь вся наша «паства» самым непочтительным образом разбежалась, чтобы занять лучшие места в столовой. С плеч Маркиза сорвали одолженную «мантию», и к тому же к нам прицепился милиционер, который был недоволен тем, что мы шумим. Мы закинули «трон» в сугроб и смиренно вошли в столовую, не забывая оказывать глубочайшее почтение своему сеньору.

42

Что хотят женщины? Какие мужчины им нужны? Кого они ищут, не уставая размещать объявления о брачных знакомствах? Это я и попытался однажды выяснить, купив в киоске несколько раскрученных бульварных изданий.

Женщинам, желающим познакомиться с «одиноким порядочным мужчиной славянской внешности» обычно от двадцати пяти до пятидесяти лет. Чаще плюс-минус сорок. Скорее всего, они дурнушки, страдающие всевозможными комплексами, иначе вряд ли можно объяснить их неспособность найти «свою вторую половинку», так сказать, естественным способом. Хотя, может быть, дело не в этом. Одна-две работы, забот по горло, знакомиться негде и некогда, а если и попадаются мужики, то одни проходимцы, всякие безответственные сожители: профессиональные обманщики, коллекционеры сексуальных приключений, альфонсы, женатики и ленивые интеллигенты, патологические тунеядцы, беззаботные гуляки, спившиеся дегенераты, — а ведь хочется для «создания крепкой семьи» «энергичного и спортивного», «доброго и достойного», «спокойного и доброжелательного», «с головой и руками»(?), «без мужских проблем», «С Большой Буквы» «помощника и друга по жизни». Чтобы быть «как за каменной стеной», чтобы «жить было легко и интересно» и обязательно, чтобы ОН был «состоявшимся», «желательно автолюбителем», «без вредных привычек и материальных проблем», «готовый оценить встречную верность, надежность, любовь и заботу».

Нередко ситуация женщины, поместившей брачное объявление, усугублена наличием одного-двух «очаровательных послушных детишек», оставшихся после неудачного брака, не говоря уже о «материальных трудностях» и «жилищной стесненности». Но все эти «маленькие» неудобства с лихвой компенсируются ослепительной мощью личных качеств, поскольку ОНА «привлекательная шатенка» (блондинка, брюнетка), с «красивыми голубыми глазами» (зелеными, карими), «очаровательной улыбкой» (обворожительной, загадочной), «симпатичная и стройная» («но пышнотелая»), «яркая и чувственная», «ухоженная и загорелая» и еще «веселая, ласковая, нежная, добрая, моложавая». Часто «умная и обаятельная», иногда «с высшим образованием, православная» и с «удачным гороскопом», а еще «общительная, со спокойным характером», «аккуратная и хозяйственная», «любящая детей и домашний уют», эта женщина просто «настоящая жемчужинка», которую ты искал всю жизнь и вот только теперь нашел, случайно прочитав несколько строчек внизу страницы.

Тысячи, возможно, миллионы неустроенных женщин, которые, несмотря на все разочарования жизни, не теряют надежды, ищут, ищут, ищут…

Нет, я не думал о себе, просматривая купленные газеты. Вряд ли я достоин составить счастье особе, обладающей столькими добродетелями. Мои амбиции были значительно скромнее. Мне хватило бы для полного счастья какой-нибудь маленькой капризной шлюшки, ленивой сластены и беспечной эгоистки со скверными привычками и заносчивым характером. Нет, я решил устроить судьбу своего старого школьного приятеля Вовочки, благо он, став жертвой моей блестящей аферы, бросил пить, перестал общаться с бывшими собутыльниками — отпетыми негодяями, устроился к родственнику на работу и вдруг после нескольких месяцев абсолютной трезвости, спокойствия и относительного достатка возмечтал обзавестись настоящей семьей.

Отлично! Все идет по плану.

— Что ж, я тебе помогу! — сказал я ему однажды.

— Правда?! — обрадовался он, криво улыбаясь. — Это здорово! Я в самом деле с удовольствием завел бы себе женщину. Мог бы и жениться. Но без тебя у меня вряд ли получится. Я и просить не смел о помощи. Ты и так столько для меня сделал!

С тех пор как Вовочка бросил пить, я не мог отделаться от странного ощущения, что передо мной не взрослый человек, а ребенок, каким-то непостижимым образом попавший в чужое, уже немолодое тело. До этого я много лет не видел его нормальным, трезвым, он всегда был с бодуна, а все глупости пьяного человека: пута-ность мысли, непредсказуемость и чудаковатость поступков — воспринимаются довольно привычно, как соответствующие состоянию, в котором человек находится. Но теперь он был в порядке — осмысленный взгляд, розовые щеки, безмятежный, размеренный, сдержанный — однако, на удивление, дегенерат в нем не только остался, но и стал намного приметнее, особенно тогда, когда он открывал рот, из которого неслись прежние нечленораздельные звуки. Это выглядело смешно и страшно: взрослый серьезный дядя с образом мыслей и наивностью четырнадцатилетнего пацана-прогульщика из неблагополучной семьи. Вот что значит не просыхать пятнадцать лет кряду и при этом общаться с самыми грязными ублюдками.

— Да брось, что я для тебя сделал? Я всего лишь развлекался, — ответил я Вовочке.

— Неправда! Ты навсегда избавил меня от ужасной зависимости. Я только теперь начал жить. Я увидел мир, и он, бля буду! прекрасен! Ты открыл мне глаза!

— Да уж. Как Вию! — Я сикось-накось усмехнулся. — Ладно. Без меня ты действительно ни при каких раскладах не справишься. Задача очень сложная… — Я критически оглядел своего приятеля. — А посмотри, как ты одет! Ты еще мало что в жизни понимаешь, а нам нужно сделать все профессионально: нацепить на крючок самую вкусную и ароматную наживку, закинуть его на самую глубину, вовремя подсечь и, главное, вытащить не головастика какого-нибудь, а золотую рыбку… В твоем понимании, конечно… Твои знакомые — все эти грязные алкашки, эти помойные дырки, эти триперные потаскухи тебе совсем ни к чему. Я помогу тебе, брат, я научу тебя, как стать героем нашего времени. Под моим чутким руководством ты обретешь второе дыхание, ты найдешь свое счастье!

— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин! — Вовочка радостно сложил ладони у губ и низко поклонился.

— Хорошо. Теперь слушай сюда…

Итак, внимательно изучив, каких мужчин ищут женщины и что они, эти женщины, собой представляют, я составил идеальное объявление — этакую квинтэссенцию полученных впечатлений. При этом я все же постарался излишне не демонизировать образ своего героя, не перегибать палку, чтобы за автором объявления проглядывался именно Вовочка, какой он есть, а не чудесный принц из страны любви и благополучия с лицом Тома Круза.

Когда я написал и перечитал свой текст, я даже развеселился, потому что получилось более чем удачно: я пришел к выводу, что при желании в моем подопечном можно отыскать те черты характера, которые утверждались в объявлении. Эти нереализованные качества в нем были, ей-богу! Их замечали еще учителя в школе, когда мы сидели с ним на соседних партах, просто он всю жизнь прятал их где-то в глубине своей души, в заспиртованном виде, словно в Кунсткамере, и только теперь у него появилась возможность извлечь их из замутненных колб, чуть освежить, развесив на денек на балконе, а затем предъявить на суд взыскательной общественности.

Для связи с теми женщинами, которые обратят внимание на меморандум Вовочки, я указал его домашний телефон, потому что все эти анонимные абонентские ящики, которые обычно использовались в подобных случаях, не внушали мне никакого доверия. Я хотел прорыва, вихря, урагана, а не многомесячного почтового мастурбирования!

В тот день, когда должно было появиться объявление, по пути на работу я притормозил у киоска периодической печати и купил номер газеты, в котором поместил Вовоч-кино объявление. Его я сразу нашел, поскольку на странице оно было выделено в рамочку и предварялось броским заголовком. За это я доплатил отдельно. Вот что в итоге получилось:

День у меня выдался тяжелым. Я вернулся домой ближе к ночи и, только плотно поужинав, вспомнил о Вовочке. Я набрал его телефон, но оказалось занято. Еще десяток попыток также не увенчались успехом. Я заподозрил неладное.

В первом часу ночи ко мне заявился незваный гость. Не скажу, что он был хуже татарина, однако в семь утра я должен был вылетать в Будапешт и планировал еще собрать вещи, разобраться с документами, а также немного поспать. Но Вовочкины глаза (а это, конечно, был мой неунывающий амиго дон Педро) светились таким необъяснимым светом, и весь он был столь возбужден и загадочен, что я все же решил его выслушать, мысленно выделив на встречу с ним полчаса. И вот что он мне поведал…

Но оставим пока моего подопечного.

43

Вера продолжала:

— На самом деле, все это время я чувствовала, что его интерес к моей персоне не ограничивается сексом и эскортом. Что я еще и не начинала расплачиваться за его участие в моей судьбе. Да, я была твердо уверена, что у него насчет меня есть далеко идущие планы. И не ошиблась…

… Если бы у меня был выбор, я вряд ли поступила иначе. Теперь мне было все равно, чем заниматься. Хуже того, что я уже пережила, не могло быть. Я всецело была в его власти. Наверное, если бы он заставил меня кого-нибудь убить, я долго бы не раздумывала…

Вскоре мы были уже в Самаре. Арендовали офис, дали рекламу о том, что открылся филиал известного московского туристического агентства. На этот раз Вениамин работал только со своими подельниками — никого «с улицы» на работу не брал. Некоторых из них я знала по Нижнему Новгороду.

Мы набрали с желающих отдохнуть в Испании, Греции, Тунисе, Эмиратах и Турции около девяноста тысяч долларов. И за несколько дней до того, как первая группа должна была отправиться в Тунис, смылись. Потом была Казань, Екатеринбург, Новосибирск…

В Кемерово мы едва не попались. Вениамин придумал новую аферу — стал продавать путевки в пионерский лагерь. Я сама заказывала бланки этих путевок в типографии. Мы просили всего триста долларов за сорок дней отдыха на берегу Черного моря в «Артеке» — лучшем детском лагере СНГ. Желающих было полгорода. За две с небольшим недели мы продали почти тысячу путевок. Целыми классами приходили. С ума сойти! Некоторые родители пытались подстраховаться и самостоятельно выйти на администрацию лагеря. Но у Вениамина был там свой человек, который отправлял подтверждения на все запросы из Кемерова. Мол, интересы нашего пионерлагеря в вашем городе представляет наш эксклюзивный партнер, туристическая компания такая-то.

Но одному редактору местной газеты удалось раскопать правду. Дело в том, что ему не досталась путевка, а он очень хотел отправить своего оболтуса на море. Вениамину, конечно, было не жалко лишнего бланка, тем более взамен трехсот долларов, но бланки закончились, а заказывать дополнительный тираж мы не планировали. И тогда этот газетчик решил отомстить — послал в Крым журналиста с редакционным заданием сделать об «Артеке» негативный материал. Тут все и выяснилось.

В последний момент нам удалось бежать. Город уже на ушах стоял. На выезде из города нас перехватил один милицейский начальник с отрядом автоматчиков, который тоже купил у нас путевку. Но Вениамину удалось договориться. Свобода нам обошлась в пятьдесят тысяч долларов.

Почти два месяца мы отсиживались в Томске. Когда всё успокоилось, Вениамин арендовал в центре городе здание клуба и устроил «Бои без правил» со ставками, как на ипподроме. С ним в доле были чиновники из городской администрации и местные преступные авторитеты. Приехали откуда-то профессиональные бойцы. Все они прекрасно знали друг друга и были, конечно, заодно, но перед публикой ломали комедию, делая вид, что съехались из разных городов и даже стран и друг друга люто ненавидят. Мне было поручено изображать главного бухгалтера, хотя Вениамин все считал сам и сам переводил деньги на разные счета, в том числе и за границу. К этому он никогда никого не подпускал. Мероприятия оказались убыточными, но все бои были… м-м… — как это называется? — договорными, и на ставках удалось заработать около полумиллиона долларов.

Однажды мне срочно понадобился Вениамин, а связи с ним не было. Я решила его поискать, взяла частника и заехала в один бандитский ресторан, который он иногда посещал… Войдя в зал, я испытала такой шок, что не передать словами! Он обедал вместе с теми самыми подонками, которые отобрали у меня квартиру в Нижнем Новгороде. И тут я все поняла…

Это ОН! Как я сразу не догадалась? Он с самого начала все это задумал. Только его изощренный ум на такое способен! Это он сначала сделал компрометирующие меня фотографии, потом чужими руками отобрал у меня квартиру, паспорт, превратил в последнюю шлюху. Лишил всякой надежды. А ведь однажды я едва не покончила с жизнью… Пыталась отравиться газом… А потом сам же вернулся принцем на белом коне, такой весь благородный, и меня спас. Козел! Спас, гад, чтобы сделать меня послушным членом своей шайки… А ведь я ему была так благодарна!..

Он нашел меня в милиции. Я уже написала признание, в котором все подробно изложила от начала до конца, и меня собирались отправить в камеру предварительного заключения. Вениамин тет-а-тет поговорил со следователем, потом с его начальником, а затем позвонил каким-то властным чиновникам. Вскоре мое заявление при мне же порвали, а меня сдали с рук на руки Вениамину. Я кричала, требовала, чтобы меня арестовали, но меня никто не хотел слушать. Я упиралась, но милиционеры вытащили меня на улицу и запихали в машину Вениамина.

Я думала, он меня в землю зароет. Уже попрощалась с жизнью. Но он отвез меня в сауну, приласкал, и мы всю ночь до утра с ним проговорили. Он вымаливал прощение, целовал ноги, пообещал открыть в швейцарском банке счет на мое имя и перевести на него триста тысяч долларов…

— Открыл? — перебил я Веру.

— Открыл… — отвечала она. — Ты знаешь, я его все же простила. Хотя ненавижу и очень сильно боюсь. А ведь раньше мне казалось, что я его люблю. Ну, в общем, я смирилась. Пусть все течет так, как течет…

Вера еще долго рассказывала о невероятных похождениях шайки аферистов во главе с Мозгоправом. Наконец она приблизилась к кульминации своего рассказа.

Я внимательно слушал и с горечью вспоминал множество странных мелочей, с которыми столкнулся, только познакомившись с нею и ее начальником. Я, несмотря на весь свой опыт, не соизволил внимательно отнестись к этим сомнительным моментам и в итоге, как бы не хотелось в это верить, оказался таким же ботаником, лохом, как и все прочие, кто воспользовался «услугами» Вениамина Марковича.

Вера:

— В Москве Вениамин еще не разу не работал. «В Москве я отдыхаю», — любил говорить он. Мы открыли офис, напечатали рекламные буклеты и разослали их по домашним адресам руководителей московских фирм. Электронную базу с этими адресами Вениамин купил у одного депутата. Потом появился ты. На самом деле мы сразу поняли, что ты за фрукт, и принялись тебя разводить по полной программе. Когда стало ясно, что ты на меня запал, Вениамин потребовал, чтобы я взяла тебя в оборот.

Последнее время он меня подкладывал всем подряд — чиновникам, бандитам, коммерсантам. Да и сам трахался направо и налево. Хотя при этом говорил, что все это только для дела и что на свете для него существует только одна женщина…

— Получается, что все, что между нами было… — обиженно начал я.

— Нет! — Вера поспешила избавить меня от дурных предчувствий. — Ты мне очень понравился. С первого взгляда. Я сразу поняла, что ты хороший… Я решила тебя спровадить. Я грубила тебе. Я даже намекала… Я рассчитывала, что ты обидишься и обратишься в другое, нормальное агентство. Ведь их же миллион. Но ты оказался таким непонятливым!.. А когда мы стали с тобой встречаться, я уже совсем потерялась… Думаю, боже, что же делать?! Потом, когда время стало подходить, решила втайне от Вениамина поступить так, чтобы ты меня бросил… А заодно и передумал лететь на свой необитаемый остров… А этот побег в аэропорту? Куда еще дальше?.. Но ты, как упрямый баран… Может быть, я тебе и не рассказала бы все это. Не решилась бы. Ведь на кону моя жизнь. Но такого мужчину я еще никогда не встречала и такого секса у меня никогда еще не было…

— Ну вот за это спасибо! — с некоторым раздражением сказал я.

— Пожалуйста… Ну вот, в общем… Завтра, то есть уже сегодня, мы закрываемся. Вениамин набрал четыреста тысяч чистыми…

— И куда вы теперь?

— В Санкт-Петербург. Там уже арендовано помещение и вышла реклама в газетах. Вениамин говорит, что за нами по пятам идут и что пора завязывать. Это последнее дело. Он однажды по пьянке раскололся, что его конечная цель набрать три миллиона долларов и уехать в Испанию. Он и меня обещал с собой взять…

— Что же получается? — пробормотал я растерянно. — Мы вот так вот и расстанемся?

— Если ты насчет своих тридцати тысяч долларов, то можешь за них не волноваться. Я тебе их отдам из своих денег. Дай мне счет, я тебе в течение недели их перечислю. Только умоляю, не делай нам ничего плохого!

— Да при чем здесь деньги?! — разозлился я. — Если ты уж так просишь, я не буду ничего предпринимать. Прежде всего из-за высокой вероятности, что тебе это навредит. Хотя я был бы не прочь поставить точку на деятельности этого великого комбинатора… Я о нас с тобой!

— О нас? Но ведь все кончено. Разве можно что-то изменить? Я пойду своей дорогой, ты — своей!

— Почему? Разве не от нас зависит…

— Брось! — Вера налила водки в бокал и залпом опрокинула. — Не разыгрывай великодушного рыцаря. Ты же умный практичный человек. А я — грязная шлюха и мошенница. И старовата для тебя. Ты видный мужик с толстым кошельком и большим членом. Найдешь себе чистую наивную девочку, она родит тебе ребенка. Будешь кормить ее в грузинском ресторане черной икрой, а по праздникам она будет давать тебе в попочку. Чего тебе еще надо?

… Часа через два мы с Верой прощались. Я уже еле стоял на ногах — был сильно пьян и хотел спать. И все же мы трахнулись на прощанье прямо в прихожей, причем она так стонала, помогая себе рукой, что залаяла соседская собака…

Догнать ее, вернуть?! Но зачем?! Что я могу изменить?! И нужно ли это?

Пусть все течет, как течет…

Вот и все, что было! Моя маленькая Вера покинула меня навсегда!

без номера

Ты доволен своей жизнью?

Ты считаешь, что у тебя все хорошо?

Глупый невежда!

Ты все потерял.

Пока ты приобретал материальное, ты растрачивал духовное.

Теперь ты пуст, как смятая банка пива под ногой. Вспомни себя молодым.

Твои желания были честными, понятия — правильными и поступки — добрыми.

Ты был красив не только в зеркале, ты был интересен своим внутренним содержанием.

Ты читал мудрые книги, ты мыслил глубоко и чисто.

Теперь же ты отупел, ты предаешься нравственному и физическому разврату.

Разговоры твои тоскливы, а поступки отвратительны.

Ты живешь во имя вещей.

И ради них готов на все.

Ты утратил самое главное: ты перестал любить добро и правду!

Весь окружающий мир, увы, омерзительный, — для тебя естественен, как воздух или вода.

Ты принял этот мир и считаешь себя неотъемлемой и гармоничной его частью.

Правда?

Неужели ты думаешь, что потери бывают только вещественные?

Ты заблудился, но не понимаешь этого.

А ведь было время, когда ты боялся только одного — как бы не перестать правильно мыслить, говорить и поступать.

ТЫ САМ СЕБЯ ОБОКРАЛ!

44

Рассказ Вовочки был настолько удивителен, что я было усомнился в правдивости его слов, если бы не знал, что мой незатейливый друг не способен так изощренно лгать. Я тут же забыл о своей предстоящей поездке, приготовил чай, достал торт, и мы с ним протрепались до трех часов утра.

Сегодня, придя с работы, Вовочка застал своего отца сидящим у телефона с кривым лицом в какой-то странной раздраженно-устало-очумелой прострации. Сам телефон был отключен. Вовочка поинтересовался, что случилось и почему телефонный аппарат не присоединен к розетке. Выяснилось, что примерно в десять утра раздался звонок и какая-то женщина попросила Володю. Отец ответил, что он на работе и что застать его дома можно только вечером. Женщина заметно огорчилась и сказала, что обязательно потом перезвонит, а также задала очень странный вопрос: не звонил ли Володе кто-нибудь еще?

Вскоре позвонила другая женщина, потом еще, еще, еще. Все они спрашивали «Володю» и очень расстраивались, когда узнавали, что не могут немедленно с ним поговорить. Сначала отец Вовочки разговаривал вежливо, потом стал браниться, посылать куда подальше, швырять трубку и, наконец, часам к четырем дня, когда телефон накалился добела, отсоединил его, чтобы немного прийти в себя. Несколько раз он пробовал его включать, но сразу же раздавался телефонный звонок — на том конце провода нетерпеливо дышала в трубку очередная незнакомка, которая интересовалась Володей. Что-то невероятное! Разве такое может быть? Ведь его сын отнюдь не Казано-ва, чтобы его целыми днями разыскивали десятки женщин! Может, опять эти, как его… паранормальные явления? Барабашка?

— Не дрейфь, батя! — поспешил успокоить Вовочка отца. — Я объявление дал в газету. Жену ищу.

— Какого хера ты это сделал? — разозлился отец. — Кто тебе разрешал? Теперь нам никто не сможет дозвониться! Ублюдок толсторожий!

— Сам ты хер собачий! Это мои дела! Буду я тебя еще спрашивать! Что хочу, то и делаю в своей квартире. А ну, отзынь!

Вовочка грубо отодвинул растерявшегося батю и опрометчиво присоединил телефон к розетке. Тут же раздался звонок.

Женщине было около тридцати. Звали ее Аней. Она работала медсестрой, чередуя ночные дежурства в нескольких больницах, и проживала в трехкомнатной квартире с матерью и малолетним сыном. С мужем она разошлась примерно год назад — он не работал, пил, воровал из дома вещи. Теперь Аня мечтала познакомиться с непьющим мужчиной, который примет ее такой, какая она есть, вместе с ребенком, будет любить, баловать, водить в «Макдоналдс», станет настоящей «опорой любимой женщине». Чтобы была нормальная семья.

— Вы не пьете? — поинтересовалась она.

— Э-э… нет, я к этому равнодушен, — ответил смекнувший Вовочка. — Ну, только иногда, по праздникам.

— Очень хорошо…

Они договорились в ближайшие дни встретиться и расстались весьма довольные друг другом.

Едва Вовочка положил трубку, раздался следующий звонок. Теперь его персоной интересовалась некая Марина, которой было около сорока лет. У нее вроде все ничего, и работа отличная — она директор небольшого продуктового магазина, вот только на личном фронте как-то не сложилось… Марина очень интересовалась внешностью своего телефонного собеседника, его ростом и весом. Вовочка поначалу удивлялся такому беззастенчивому допросу, но все выяснилось. Скоро у Марины юбилей, придут подруги с мужьями, и ей нужно во что бы то ни стало кого-то предъявить. Мужика какого-нибудь приличного. Пусть это будет подставной мужик. Если бы он, Володя, ей помог, она была бы очень признательна и даже могла бы за это заплатить или отблагодарить как-то иначе… При этом она совершенно не против того, чтобы их отношения не ограничились разовой встречей, конечно, при взаимной симпатии…

События развивались с головокружительной быстротой. Телефон без умолку звенел, трещал, заходился бешеной трелью.

На трубке Людмила. Ей сорок пять. Она работает администратором в гостинице и давно мечтает познакомиться с таким мужчиной, как Володя. Если честно, ей не нужен муж или ухажер с цветочками — у нее все по жизни хорошо. Она мечтает лишь о хорошем любовнике, который смог бы ее по-настоящему удовлетворить. Так что, если Володя уверен в своих силах, она приглашает его в гости прямо в гостиницу…

Вовочка поговорил еще с двумя десятками женщин и заметно выдохся. Все эти Ани, Марины, Людмилы, Светы, Лены… Он уже стал в них путаться, а ведь даже не успел еще скинуть верхнюю одежду — как вошел в квартиру, так и стоял у тумбочки в прихожей, на которой громоздился старый, разбитый, весь перемотанный изолентой, словно раненый боец бинтами, телефонный аппарат. Он даже перестал класть трубку на место, просто нажимал пальцем на рычаг и, отпустив, уже слышал в трубке голос следующей кандидатки на его руку и сердце.

Вовочка отключил телефон, наскоро поужинал, выкурил на балконе две папиросы любимого «Беломора» и вновь отправился в прихожую отвечать на телефонные звонки. Однако к одиннадцати часам вечера он запутался окончательно. Кому и что он обещал? С кем и о чем договорился? Вроде бы медсестра Аня пригласила его в гостиницу на свое сорокалетие, потому что ей нужно предъявить подругам приличного мужика, а потом он должен будет ее как следует отодрать? Все спуталось в его несчастной голове, не привыкшей к большим информационным нагрузкам…

— Что делать-то? — спросил Вовочка, когда закончил свой удивительный рассказ. Он был в некоторой степени взвинчен, даже обижен на меня, будто я дал ему не великое благо — ведь множество женщин теперь всей душей жаждали личного знакомства с ним, — а доставил кучу неприятностей.

Я принялся его убеждать, успокаивать.

— А где вышло это объявление? — спросил он.

Я показал ему газету, где красным фломастером жирно обвел текст. Он внимательно прочитал. Перечитал.

— Да это разве про меня? — набычился он.

— А что, разве нет? — изобразил я удивление. — Твоя проблема в том, что ты сам себя воспринимаешь не таким, каков ты теперь есть, а прежним Вовочкой, вонючим безработным алкоголиком. Но это не так. Вот посмотри… — Я стал водить пальцем по строчкам объявления. — Ты работаешь в кооперативе?

— Да, — неуверенно отвечал он, выискивая в моем вопросе подвох.

— Теперь у тебя есть деньги и к тому же собственная комната в трехкомнатной квартире. А эта квартира рано или поздно полностью отойдет тебе. Ведь так?

— Ну, вроде бы так, — почесал он за ухом, тяжело сопя.

— Ты согласен с тем, что ты, как минимум, неглупый и к тому же добрый? Что ты способен на искренние чувства?

— Ну да, — согласился Вовочка. Я подлил себе и ему чая.

— Ешь торт, а то пропадет… Ну а теперь ответь мне: ты хочешь стать надежной опорой любимой женщине?

Вовочка задумался. С тех пор как он бросил пить, он часто тормозил в самых неожиданных местах.

— Хочу, — наконец ответил он и добавил с сердцем в голосе, — очень хочу!

— Ну вот, значит, все, что здесь написано, — правда. Так чем же ты недоволен?

Он очень долго думал.

— Так оно так… Но не совсем… Они — те, кто мне звонят, представляют совсем другого человека. Когда они меня увидят в натуре, вряд ли захотят со мной общаться.

— Об этом не беспокойся. Это дело поправимое. Суть в том, что я тебя знаю, твой отец тебя знает, как облупленного, твои друзья и твои помойные шлюхи тебя знают. Все твои недостатки, все твои червоточины нам известны. И действительно, они отвратительны. Но они-то, эти женщины, тебя увидят впервые. И никто им не скажет, кто ты есть на самом деле… — Я поспешил поправиться: — Кем ты был когда-то… Ты же представишься им в новом свете и будешь всеми силами поддерживать в них эту иллюзию. И я уверен, ты справишься… Вот вернусь через пару дней из Будапешта и серьезно тобой займусь. Я буду твоим имиджмейкером. А пока сиди на телефоне и постарайся никого не упустить. А чтобы не запутаться…

И я распечатал Вовочке на компьютере удобную таблицу, в которой рекомендовал ему регистрировать всех своих новых знакомых — их имена, телефоны, возраст, наличие детей и жилой площади.

— А в графе «примечание», — сказал я ему, — записывай все, что посчитаешь нужным, чтобы не забыть человека, с которым говорил. И помни, я потратил на это объявление несколько тысяч и теперь не позволю тебе сорвать операцию. Работай, старайся, и мы выберем из всех этих женщин самую лучшую, с которой тебе и посчастливиться провести остаток дней. Может быть, даже у тебя будет от нее ребенок. Итак, выше голову, камрад. И да поможет нам Бог!

— Аминь! — воскликнул счастливый Вовочка.

В эту ночь я долго не мог заснуть. Боже, неужели столько звонков всего-навсего из-за одного несчастного объявления? Не может быть! Кто теперь будет утверждать, что я не талантлив и не разбираюсь в рекламе? Что ж, теперь мне предстоит интереснейшая игра, которой я лично буду дирижировать!

И все же, несмотря на радость успеха, мне было немного не по себе. Мне было жаль этих одиноких горемычных женщин, которых я обманывал, предлагая им в блестящей обертке плесневелый, подпорченный, а может быть, и давно сгнивший товар. Мне было стыдно, потому что я вселял в их разбитые сердца надежды, которые вряд ли когда-нибудь сбудутся. Меня не отпускало предчувствие, поскольку я очень хорошо знал Вовочку, что из всего этого вряд ли что-нибудь получится, а если и получится, ох и настрадается же та несчастная, которая станет жертвой этой хитроумной авантюры.

45

В столовой «Солнечного» царила хлебосольная атмосфера доброжелательности, уюта и сытости. Пышные краснощекие официантки радушно рассаживали гостей, заигрывали с ними, предлагали на выбор несколько блюд. Ввалившись с хохотом в обеденный зал все мы: я, Игорь, Максим, Сергей и новоявленный Маркиз — просто остолбенели. За несколькими столиками сидели чудесные девушки и, делая вид, что нас не замечают, скучно поглощали ужин.

— Можно нас поближе вон к тем столикам? — попросил я официантку, которая было собралась посадить нас, будто за что-то наказанных, в самый дальний угол.

— А что такое? — не понравилась ей моя просьба. Тут она огляделась и все поняла.

— А, ну понятно! Ну что ж, как не пойти навстречу таким писаным красавцам! — подмигнула она с явной ехидцей.

Вскоре мы сидели рядом с девушками, откровенно на них поглядывали, нехотя ели и продолжали ломать комедию с Маркизом и его свитой. Во-первых, сели за стол только после Него. Во-вторых, стали есть с Его благословения. В-третьих, я отдал Ему свой компот, а Игорь — куриную котлету. И так далее. Шутки сыпались как из рога изобилия.

Девушки все внимательнее прислушивались к нашим разговорам, перешептывались, искоса поглядывали. Им было уныло, они заметно завидовали нашему искрометному веселью, нашей теплой компании и, очевидно, были не против познакомиться, тем более что впереди маячили двенадцать дней отдыха, которые хотелось наполнить праздничным разнообразием.

Маркиз наконец наелся и вальяжно откинулся на спинку стула. Ему учтиво подали салфетку.

— А что там за леди, за соседним столом? — неожиданно спросил он. — Кто-нибудь наконец представит их мне? — Сеньор был явно недоволен.

— Будет исполнено, мой господин! — виновато вскочил я.

— Многоуважаемые дамы! — с изысканной учтивостью обратился я к девушкам, которые были уже давно в курсе нашего представления и вполне ожидали, что рано или поздно до них дойдет дело. — Многоуважаемые дамы! Мой господин, маркиз Де Люксембург желает с вами познакомиться… а также представить вам свою свиту!..

Из административного здания мы вышли вместе — пятеро ребят и пятеро девушек. Смех, шутки. Игра в маркиза как-то сама собой пошла на убыль, но теперь всем нам было не до этого — мы жадно и откровенно изучали друг друга, то есть самцы — самочек и наоборот, и вскоре как-то совершенно естественно разбились на пары по симпатиям. Я выбрал маленькую белокурую Алену, которая показалась мне наиболее привлекательной.

Отправились гулять по территории дома отдыха и незаметно забрели в сосновую глушь.

Внезапно стемнело, и лишь редкие фонарные столбы, горящие тусклыми синими пятнами, освещали узкую тропинку.

Тут нам и повстречалась та самая компания деревенских парней, которых мы с Игорем с утра уже видели. Мы в нерешительности остановились, они тоже. Широкоплечий высокий детина, которого я принял за уголовника, что-то хмуро буркнул одному из дружков в телогрейке, и тот быстро засеменил к нам, видимо, чтобы не мешкая выполнить поручение вожака.

— Привет, пацаны! — сказал он с блатной развязностью, разглядывая в первую очередь девчонок, которые в страхе попрятались за нашими спинами.

Мы ответили на приветствие.

— Только заехали? Сигаретами не богаты?

Ему протянули одну сигарету, но он попросил на всю «шоблу». Мы собрали ему по разным пачкам десяток сигарет.

Но знакомство на этом не закончилось. Парень в телогрейке оглянулся на своих друзей и опять обратился к нам с просьбой:

— А деньжат не подкинете? — Он заковыристо улыбнулся, и я почувствовал в этой странной улыбке явную угрозу.

Мы переглянулись. Храбрый Максим, который два часа назад так немилосердно меня помял в ходе нашей дружеской разминки, смело выступил вперед, приготовившись к самым лихим неожиданностям. Одновременно с этим я заметил, что мой друг Игорь самым постыдным образом попятился назад. Я знал, что он трусоват, но сейчас мне было особенно за него стыдно, потому что его маневр не остался незамеченным. «Козел!» — подумал я.

Максим выпятил свою нехилую грудь и было открыл рот, чтобы грубо отбрить наглеца — это было видно по его лицу, по желвакам, которые играли на скулах, но я поспешил перебить товарища:

— Братишка, мы же только заехали. Нам еще жить здесь и жить. Так что извини…

Деревенский парень насупился и засунул правую руку в карман.

— А ты ничего, браток, не перепутал? Ведь жить здесь вам придется рядом с нами? И здоровыми отсюда уехать, наверное, захочется?

— Слышь, ты!.. — было встрял Максим. Я опять перебил его:

— Извини, друг, мы ничем не можем вам помочь!

— Ну как хотите. — Парень в телогрейке равнодушно повел плечами. — Так Кальмару и передам!

— А кто такой Кальмар!

— Вон тот пацан, — деревенский переговорщик показал на широкоплечего громилу. — Он во всей округе здесь авторитет. Два раза сидел. Его даже менты боятся. Кто с ним свяжется, тому сразу хана!

Мы вновь посмотрели на парня, о котором шла речь. Весь его вид красноречиво свидетельствовал о том, что мы услышали правду.

— Ну мы пошли? — спросил из-за спин у парня в телогрейке Игорь.

— Идите пока. Но пеняйте на себя!

Несколькими минутами спустя все мы сидели в комнате Маркиза (его почему-то поселили одного в довольно просторном номере). Настроение было испорчено.

— Надо отсюда валить подобру-поздорову! — сказал Игорь.

— Заткни хайло! — ответил ему я. — Не позорь москвичей!

В ход пошли бутылки — оставшиеся запасы, и вскоре неприятное происшествие было забыто. Часом позже я целовался взасос с полненькой девушкой Оксаной, потому что обиделся на Алену, которая отвергла мои, честно говоря, нагловатые ласки и убежала в свой корпус.

Два дня спустя. Солнце. Лыжня. Тепло.

Я еду за маленькой Аленой на прокатных лыжах и млею от всех ее движений, особенно движений ее попки. Я почти влюблен, сердце настойчиво стучится в груди. Алена вдруг оглядывается и улыбается мне самой милой улыбкой на свете. Говорит что-то несущественное. И я счастлив, так счастлив, что вряд ли когда-нибудь в последующей жизни испытаю подобной силы чувства.

Внезапно ее штаны на попе расходятся по швам, будто я разъел нити шва своим настойчивым взглядом. Она не замечает. Некоторое время я еду за ней, ничего ей не говорю и жадно разглядываю мелькающий белый кусочек трусов. Потом мне становится стыдно, и я снимаю с себя куртку и повязываю ей на бедра. Она очень мне благодарна…

Вечер, дискотека. Алена. Классно! Но потом заваливаются деревенские, и получасом спустя начинается драка, в которой мы, слава богу, не участвуем, поскольку всей своей компанией уединились за административным корпусом и пьем из горлышка яблочное вино, за которым сбегал Игорь в деревенский магазинчик. Одного отдыхающего с ножевым ранением увозит «скорая помощь». Говорят, его пырнул Кальмар.

Еще два дня спустя мы с Игорем готовимся отойти ко сну. Я немилосердно простужен и пью какие-то лекарства. Вдруг под самым окном раздаются дикие вопли. Кричит женщина, кричит истошно, страшно. Я выглядываю в окно и вижу сквозь сосны, в пятидесяти шагах жуткую сцену. Черные тени — несомненно, деревенские — избивают ногами мужчину. Рядом насилуют женщину. Теней много — не меньше двух десятков.

— Мы должны прийти на помощь! — гробовым голосом говорю я.

Мне страшно до жути, я понимаю, что могут со мной сделать. Но разве я могу остаться в стороне?! Я быстро натягиваю зимние ботинки, подскакиваю к окну и открываю его, приготовившись выпрыгнуть на улицу. Оборачиваюсь.

— Игорь, ты со мной!

— Ты с ума сошел! Нас убьют!

Он оттаскивает меня от окна, закрывает его, задергивает шторы, выключает свет.

Я почти не сопротивляюсь. Мой дух слаб. Я трус, сволочь, мразь!

Некоторое время мы сидим на кроватях в кромешной темноте. Каждый думает о своем. Мне очень, очень стыдно! «Помогите! Помогите!» — продолжает взывать о помощи женщина…

На следующее утро в столовой разговоры о ночном происшествии. Какая-то банда (неужели неясно какая!) напала на мужа и жену. Мужа избили до полусмерти, жену изнасиловали. Обоих увезла «скорая». Все девчонки в ужасе. Все ребята, а в нашем заезде человек двадцать пять молодых ребят, в шоке. Некоторые из них уже пострадали от деревенских. Несколько человек уехали, другие говорят, что, если так будет продолжаться, обязательно уедут. К черту такой стремный отдых!

46

Сэм с отличием закончил престижный английский университет, довольно сносно говорил на трех европейских языках, удивительно глубоко разбирался в философии и искусстве, безупречно одевался и манерничал, как заправский джентльмен, но был всего-навсего маленьким узкоглазым тайваньским китайцем и как не старался, не мог избавиться от своей врожденной непрезентабельной внешности. Китаец он и есть китаец. И дело здесь не только в этой самой внешности, которую при желании можно и подправить — в среде богатых китайцев давно стало модным с помощью хирургического ножа менять разрез глаз, придавая им европейскую форму, дело в генах, в тысячелетней мудрости, накопленной предками в результате сложнейшей интеллектуальной и культурной эволюции, дело в привычках, обычаях, вере, во всем устоявшемся веками укладе жизни… От всего этого человека не избавит за пятнадцать минут косметическая операция. Даже Оксфорд и Сорбонна не помогут. Разве что мозги выпотрошить, да и то потребуется тщательно поскоблить по внутренним стенкам черепа, чтобы действительно освободить пациента от всякой национальной зависимости…

Сэм явно что-то недопонимал, стесняясь своей принадлежности к громадному и трудолюбивому племени китайцев. Он недолюбливал свое лицо, стыдился своего истинного имени, которое звучало примерно так: Сун Чи или нет: Вун Чун, или как-то еще в этом роде, и всячески пытался показать, что он давно уже до мозга костей европеец (на Америку он пока не замахивался) и имеет лишь косвенное отношение к своим желтолицым соплеменникам.

Вилла Сэма на Тайване была роскошна. К тому же к дому примыкал участок в несколько десятков гектаров с прелестным ландшафтом, который никто никогда не пытался подправить.

«Когда-нибудь у меня тоже будет такой дом и такой участок!» — дал себе я зарок, глядя на всю эту красоту.

В доме была прислуга — пожилая семейная пара из Китая — дальние родственники, которым удалось когда-то бежать с материка и которых Сэм приютил и дал работу.

Сэм был очень славным — кормил меня шесть раз в день, не особенно настаивая на том, чтобы я пробовал откровенную китайскую экзотику: собачатину, не вылупившихся из яйца птенцов или каких-то жирных отвратительных червей, — возил меня по местным достопримечательностям, рассказывал про китайские триады, про тайваньскую мафию, очень сильную и жестокую, и даже предлагал попробовать китайских женщин, в чем я ему вежливо отказывал, памятуя о свой миссии, с которой на этот остров прилетел.

Только на третий день Сэм привез меня на свою знаменитую фабрику, где производил спортивные тренажеры и поставлял их в шестнадцать стран мира.

Я обомлел. Огромный ржавый ангар, перегороженный внутри тонкими стенками из ДСП. Внутри жара, пыль, железные стеллажи с коробками. Прямо на утрамбованной земле незамысловатые станки, вокруг которых копошатся десятка три грязных унылых рабочих. Ни отопления, ни центрального водопровода и канализации, только валяется на земле шланг с тонкой струйкой холодной воды.

Сэм явно гордился своим предприятием, наверное считая его воплощением всех своих представлений о преуспевающем производственном бизнесе. Я же едва скрыл недоумение и раздражение. Меня обманули! Меня разводит какой-то китайский проходимец, который выдает себя за производителя спортивных тренажеров! Этот ангар, стеллажи, станки — все это будто грубые декорации, возведенные лишь на несколько дней! Может, и особняк он только арендовал на недельку, чтобы пустить мне пыль в глаза? А чего? Развесил фотки в рамочках по стенам, и готово!

Я затаился, выжидая, что будет дальше.

Сэм предъявил мне склад заготовок и комплектующих и далее стал показывать различные производственные циклы. Вот толстый железный лист нарезается по размерам, гнется, сваривается хитроумным способом. Получается полая загогулина красивой формы. Она попадает в специальную печь, как оказалось, очень дорогую, где покрывается особой белой краской. И вот я уже узнаю часть велотренажера — раму, которая соединяет станину и руль с компьютером.

И я понял — Сэм не мошенник и здесь нет никакого подвоха. Этот ангар действительно мини-производство, небольшой сборочный цех готовой продукции.

Я задавал китайцу десятки вопросов, он с удовольствием и гордостью за собственное дело отвечал, удовлетворяя мое любопытство.

Тайвань давно интегрировался в мировое производство спортивных тренажеров. Поначалу, выполняя заказы для известных всему миру американских и европейских спортивных марок, китайцы всему научились, а уже потом заполонили мировые рынки собственной продукцией. Их тренажеры были столь дешевы, при сравнительно сносном качестве, что в течение нескольких лет захватили все рынки и заставили прочие производства раз и навсегда закрыться. Однако в продвижение собственной торговой марки надо вкладывать большие усилия, поэтому тайваньские производители вернулись к системе изготовления продукции под заказ для известных фирм.

Сэм показал мне один склад тренажеров, предназначенных для громкой английской фирмы. А вот те же самые тренажеры, только немного видоизмененные, с наклейкой злейшего конкурента этой компании. Полный абсурд!

Любой сложный тренажер состоит из сотни комплектующих. Кое-что, самое простое, можно произвести самому. Но все остальное нужно заказывать у всевозможных местных производителей. Передо мной толстый каталог тайваньских фабрик. Вот та, которая занимается только компьютерами для спортивных тренажеров. Сотни компьютеров с любым набором функций, от самых простых до наисложнейших. Заказывай любой. А здесь можно купить сиденья и рули для велотренажеров. Целый заводик изготавливает одни рули и сиденья! Тоже выбор огромный. Вот здесь можно заказать пресс-форму, здесь наштамповать с нее любые пластмассовые элементы любого цвета.

Таким образом, контакт с двумя десятками производителей позволяет создать любой тренажер, на который только у тебя хватит фантазии, и воплотить его в готовую партию сверкающих силовых монстров. И что характерно! Фабрика, которая делает компьютеры, в свою очередь имеет два десятка своих поставщиков. И те — своих поставщиков. Все переплетено в головокружительную молекулярную структуру. И одновременно все гениально просто и, главное, дешево до смеха.

К этому добавляется дешевая рабочая сила, которая нанимается только под заказ и сразу вышвыривается, как только контракт закрыт. Да еще почти полное отсутствие технического персонала — Сэм, несмотря на масштабы свой деятельности, был сам себе бухгалтером, главным инженером, технологом и т. д. и т. п. К этому добавить климат, который позволяет работать в легких неотапливаемых ангарах. И еще низкие налоги. И культуру производства. И потрясающее китайское трудолюбие. И дешевые кредиты напрямую от государства.

Вот что такое производство по-китайски!

Для меня это было откровением. Я был в шоке. Передо мной открылась незамысловатая суть сумасшедших по моим меркам доходов, извлеченная Сэмом из своего ржавого ангара, нескольких станков и двух десятков временных рабочих. Только успевай придумывать новые модели и подписывать контракты.

Что же получается? Известные торговые марки спортивных тренажеров выдают чужую продукцию за свою? Но это же чистой воды фальсификация!

Сэм только хитро по-китайски улыбнулся.

Вечером того дня мы ужинали с Сэмом в саду, примыкающем к его вилле, и старый китаец подавал нам одно блюдо за другим, и не было конца его чудесным разносолам. Я не мог распознать, из чего приготовлена большая часть этих кушаний, и поэтому ел с некоторой опаской, боясь нарваться на каких-нибудь червей или тараканов. Сэм признался, что, будучи студентом, пристрастился к европейской кухне, и теперь не так уж часто балуется национальной экзотикой.

— А что вообще едят китайцы? — спросил я.

— Все, что ползает, — отвечал не без хитрой ухмылки Сэм.

После ужина мы подписали контракт почти на миллион долларов. На эту сумму Сэм изготовит для меня спортивные тренажеры и в течение четырех месяцев поставит их мне в Москву.

Дорого же мне обошлось радушное тайваньское гостеприимство!

47

Сегодняшний день.

Старуха бутылочница пьет из пластмассового стаканчика дешевое красное вино, которое я купил в палатке, и довольно долго и очень нудно рассказывает мне всю свою жизнь. Я тоже попиваю вино и терпеливо ее слушаю. Большая квартира с картинами и старинной мебелью, сплоченная семья: отец — известный архитектор, мать — партийный работник, муж — военный, дочка — стюардесса, зять — профессор медицины. А потом все рухнуло в одночасье. Родители умерли, муж ушел к другой, дочь с зятем уехала в Новую Зеландию и постепенно перестала даже писать. Довольно быстро от былого благополучия не осталось и следа…

Я смотрю на ее почти коричневое, будто вяленое, лицо, с глубокими кривыми морщинами, и думаю о том, как лихо иной раз закручены сюжеты судеб, как легко сначала держать за яйца весь мир, а потом в один день лишиться всего, остаться у разбитого корыта и оказаться на помойке в вонючем тряпье с бутылкой поддельного кислого вина в руке.

— И что было дальше? — спрашиваю я для проформы, хотя конец истории мне уже ясен.

— Дальше? — Старуха то ли плачет, то ли ее глаза слезятся от ветра, который гуляет между торговыми палатками. — Дальше я стала пить. Потом долго лечилась. Потом опять запила… Познакомилась однажды с одним нотариусом… В общем разменяла квартиру с доплатой. Четырехкомнатную в центре, на однокомнатную на окраине… На новом месте прожила два месяца… Объявились старые владельцы жилья… Сделка купли-продажи была признана недействительной… Меня выселили судебные приставы… Моя старая квартира оказалась уже десять раз перепроданной… Потом мне объяснили, что это профессиональные квартирные аферисты, но все по закону, и ничего с этим нельзя поделать… И что мне еще повезло, потому что многих убивают… Я потом два года по судам ходила. Жила то у дальних родственников, то в пансионате…

Старуха зачастила с выпивкой, и по ее голосу я почувствовал, что могу и не услышать конец истории.

— Ну и? — поторопил я.

— Что? — Моя собутыльница уже стала забываться. — Ах это! Ну, в общем, сейчас живу у подруги. Уже пятый год. Пенсия у нее — копейки, к тому же у нее паралич… Ходит под себя… Я за ней ухаживаю, кормлю с ложечки… Вот, хожу бутылки собираю… Совсем она плохая, скоро помрет. Ее сын меня тут же выкинет на улицу! Уже заявлялся пару раз. Вчера пришел, все вещи переписал, даже одеяло обоссанное. Сказал мне, чтобы я ни на что не рассчитывала, а то до кладбища не успею добежать…

Вино допито. Рассказ старухи бутылочницы закончен. Я молча переживаю услышанное.

— Мне бы ваши проблемы! — наконец тяжело вздыхаю я, и женщина смотрит на меня с изумлением, совершенно не понимая, как молодой мужчина с деньгами и одетый с иголочки может завидовать ей, старой больной бездомной алкоголичке.

— А хотите водки? — спрашиваю я.

— Хочу! — отвечает обрадованная старуха. — Только здесь опасно выпивать, пойдемте лучше в Китай!

— В Китай? — «Уж не сумасшедшая ли эта старуха?» — думаю я.

— «Китай» — это такое место, — спешит объяснить она, будто угадала мои мысли. — Вам там понравится, вот увидите!

Я покупаю две бутылки водки, четыре хот-дога, и старуха куда-то меня ведет, сначала дворами, потом вдоль шоссе, далее через заброшенный парк. Она идет споро, несмотря на свою сумку, полную пустых бутылок, и я едва за ней поспеваю.

— Неля, ты кудай-то направилась? — останавливает мою старуху такая же грязная и спившаяся пожилая женщина, которую сопровождают два мерзких угрюмых бомжа.

— В «Китай»! — неохотно, но с легким хвастовством отвечает моя компаньонша.

Та замечает, что мы вместе, с похотливым интересом разглядывает меня, а потом со смешком спрашивает:

— А это кто с тобой? Женишок?

— Спонсор! — ехидно и заносчиво отвечает Неля.

— У-у, бля! Где ты такого отхватила?! А с вами можно? Моя старуха проявляет явное нетерпение:

— Слушай, Галина, закатай половую губу! Иди куда шла! — Она тянет меня за рукав, и мы идем дальше.

— Ну хоть бутылки пустые отдай! — обиженно кричит нам вслед Галина, но мы уже далеко…

Мы минуем заброшенный завод, стихийную свалку и подходим к огромному мосту, соединяющему два берега водохранилища. Поверху громоздятся автомобильные и железнодорожные трассы. Мост этот я, конечно, знаю, он существовал столько, сколько я себя помню, я неоднократно по нему проезжал, вжимая педаль газа своего автомобиля в пол, но под мостом ни разу в жизни не был, и сейчас любопытство, правда перемешанное с легкими опасениями, заставляет меня спускаться вслед за старухой с пригорка и пробираться сквозь мусорные кучи к бетонным сваям, за которыми и простирается это странное место, которое называют «Китай»…

Если б я не увидел это собственными глазами, я никогда не поверил бы, что здесь, в пределах Москвы, хоть и на окраине, может такое быть. Просторное нечто размером с футбольное поле удачно утаено со всех сторон, а сверху низко накрыто бетонными фермами моста. Здесь темно и безветренно. Десятки костерков, вокруг которых сгрудились хмурые замерзшие, одетые в тряпье человечки. Кругом жилища-конуры из досок, коробок и тряпья, даже землянки. И везде мусор, бутылки, фекалии…

— Вот это и есть «Китай»! — с гордостью говорит старуха. — Когда-нибудь, я так чувствую, мне придется здесь жить. Я себе уже и место присмотрела и даже с Ветераном договорилась…

— Ни хрена себе! — восхищаюсь я.

— Да уж! А ты что думал?

Я замечаю, что за нами наблюдают, и мне становится немного не по себе.

— А они нас не тронут?

— Нет, они на самом деле безобидные. Если их не обижать…

Нас окликают. Из единственного здесь строительного вагончика выходит мужчина в телогрейке и направляется к нам.

— Это кто? — шепчу я своей проводнице.

— Это и есть Ветеран. Он здесь сторожил, и ему все подчиняются. Если его ослушаться, то никогда уже сюда не пустят. А могут и крепко побить. Его даже милиция боится…

Ветеран уже рядом. Он стар, но довольно крепок. У него руки в выцветших наколках. Он розовощек, потому что слегка пьян, но взгляд у него острый — щиплет мне подбородок, щеки, глаза.

Со всех сторон нас окружают люди — пожилые женщины и мужчины в обносках. Они смотрят не только с любопытством, но и с холодной решимостью. Похоже, стоит их вожаку сказать только одно слово и вся эта жалкая свора набросится на меня и разорвет на клочки.

Ветеран недоволен:

— Неля! Это что за фраер? Тебе сколько раз говорили, чтобы ты не водила в «Китай» чужих!

48

Через месяц после того, как Вера сделала феноменальное признание о своем соучастии в аферах великого комбинатора Мозгоправа и мы навсегда с ней расстались, я получил переводом из лихтенштейнского банка тридцать тысяч долларов. Эти деньги для меня мало что значили, однако, не скрою, мне было очень приятно, что моя милая шлюшка, моя неутомимая соска, моя сладенькая куночка, моя чудесная попочка, которой я так и не сумел ничем помочь, сдержала слово и компенсировала мои убытки.

Я часто ее вспоминал, дрочил по ночам, вместо того чтобы завести себе новую способную подружку, и, когда это делал, представлял ее и себя на необитаемом острове и был счастлив довольствоваться лишь этими бесплодными видениями. Мысленно я перепробовал все, на что были способны мои фонтанирующие грезы, все возможные ситуации, все доступные человеку способы соития, все излишества, удовлетворил все капризы воображения. Редкие интимные встречи с другими женщинами почти всегда казались мне скучными, пресными, как говорится, слабое подобие левой руки; наскоро покончив с делом, я мечтал только об одном: как бы поскорее спровадить девушку домой, не вдаваясь в дебри намечающихся взаимоотношений. Захлопнув за очередной соискательницей моего сердца дверь, я частенько принимался за старое, благо мои сумасшедшие фантазии всегда были под рукой.

Это анекдот.

Нудистский пляж. Тут и там неприкрытые женские формы. За забором на ветвистом дереве сидят два закоренелых онаниста и отчаянно дрочат. Один другого спрашивает:

— Слушай, а ты когда-нибудь женщину по-настоящему трахал?

— Конечно!

— Ну и как?

— Да так, слабое подобие левой руки!..

Мужчина и женщина. Я собирался писать о многом, но все как-то само собой свелось к проблеме сексуального влечения. Как я ни старался, я не мог обойти эту тему, и дело здесь, может быть, не только во мне, но и в самой моей природе, в природе человека, в природе мужчины как такового. Что же я могу поделать, если так устроен мир? Что я могу поделать с тем огнем, который ни на секунду не затухает в моем сердце? Что я могу поделать с тем, что я совсем не высшее существо из космоса, а всего лишь животное, наделенное дикими инстинктами праот-цев? Ведь вся жизнь мужчины заключена лишь в одном: в стремлении обладать женщиной, как бы ханжески не были замаскированы телесные желания культурой и высокой эстетической мыслью. На этом строится весь его образ жизни, все его помыслы, все поступки, в какой бы благообразной личине они не скрывались бы. По крайне мере, до тех пор, пока он на что-то способен, пока безжалостная природа не лишит его главной из всех человеческих радостей.

Да простит меня тезка:

Пока желанием горим,

Пока сердца для страсти живы,

Мой друг, вагине посвятим

Души прекрасные порывы!

Страсть плоти — вот что движет человечеством!

Однажды я сидел в небольшом кафе на Цветном бульваре и пил черный-черный кофе. Это заведение вряд ли чем-то отличалось от двух десятков таких же уютных местечек, которые я знал в центре Москвы, но для меня оно было примечательно тем, что здесь я неоднократно встречался с Верой, и эти воспоминания неизменно приводили меня именно сюда, пусть бы я и был с другой женщиной.

Итак, я пил черный-черный кофе и вполуха слушал болтовню одного своего зама, который в очередной раз решил меня предостеречь от проведения нескольких опасных сделок. Вскоре он ушел, поскольку я вежливо послал его куда подальше.

Я уже было собрался рассчитаться и поехать домой, как вдруг заметил одинокую фигуру молодой женщины за вешалкой у окна. Ее затылок показался мне знакомым.

Я заинтересовался и попросил официантку принести еще кофе. Пока она выполняла мою просьбу, я переместился на соседний стул, откуда было значительно легче следить за незнакомкой, не привлекая к себе внимания. Со своего нового места я по-прежнему не видел лица женщины, но мог наблюдать ее затылок, который, повторяю, я уже где-то видел, прямую спину с красивыми лопатками, и две рельефных ножки под столиком, обтянутые сексуальными колготками.

Я почему-то не на секунду не усомнился, что посетительница у окна и в целом весьма привлекательная особа, а ее странное сиротливое одиночество и напряженная неподвижность возбудили во мне крайнее любопытство. К тому же она была одета во все черное, и это придавало ей особую и неповторимую таинственность.

На нее поглядывал не я один.

Что ж, я был совершенно свободен, планов на вечер и на сто ближайших вечеров никаких не было. Почему бы мне не попробовать с ней познакомиться?

Я знал, что комплексую перед незнакомыми женщинами, знал, что буду битый час высиживать, настраиваться, подбирать слова, материть себя за трусость. Но все же я твердо решил к ней подойти, и сделать это как можно скорее.

Пока я собирался с духом, я вдруг, к своему глубокому удивлению заметил, что и она за мной наблюдает. И не просто коситься или бросает якобы случайные взгляды, а неотрывно смотрит на меня с помощью косметического зеркальца, которое скрывает в ладони.

Первое, что я подумал, это слежка конкурентов. Но зачем им меня пасти? Или они готовят покушение?

Я испугался и решил немедленно уйти, но здесь к мой тайной поклоннице подкатил кавказец в остроносых лакированных ботинках, и та вынуждена была незаметно сунуть зеркальце в рукав и обернуться к нему частью лица. И я узнал ее. Это была Вера!

Я подошел, грубо отогнал назойливого горца и присел напротив.

— Не пойму, мерещится ли мне? — прошептал я. — Ты ли это или лишь твой фантом?

— Я, как видишь, — ответила Вера, поскольку это была, конечно, она, собственной незабываемой персоной.

Я с трудом удержался от того, чтобы не заплакать от счастья.

— Какими судьбами? И что ты делала с тем зеркальцем, которое у тебя в рукаве?

У нее было похудевшее лицо с бледной кожей, чуть подкрашенной румянами, большие блестящие глаза и нервные губы.

— Зеркальце? Какое зеркальце? Ах это? — Она немного смутилась, вытащила стекляшку и бросила ее в сумочку. — За тобой наблюдала.

— Зачем? Почему бы тебе сразу ко мне не подойти? Вера сделала глоток чая, который стоял перед ней.

— Я ждала, пока ты поговоришь с тем мужчиной, — отвечала она. — На самом деле я еще окончательно ничего не решила… Я просто хотела на тебя посмотреть…

Я показал официантке, что пересел за другой столик, она понимающе кивнула и принесла мне мой кофе.

— Ты здесь случайно или… или…? — спросил я.

— Или, — отвечала она. — Я уже третий день здесь сижу, тебя дожидаюсь.

— Но почему ты сразу не приехала ко мне домой или не позвонила в офис или на сотку? — удивился я.

— Я тебе говорю: я не планировала с тобой встречаться. — От волнения она иногда запиналась. — Я просто хотела на тебя посмотреть. Вообще-то я здесь проездом. Я еду домой!

Вера была потерянная, вспыльчивая, что ранее я за ней не замечал. То и дело ее лицо искажалось какой-то внутренней болью, а в каждом ее ответе сквозило раздражение, будто я был перед ней в чем-то сильно виноват. Ее взгляд был замутнен поволокой дурмана, и я даже решил, что она пьяна, но ее твердый голос — грудной, с легкой хрипотцой, с едва различимым провинциальным акцентом, к знакомой прелести которого я с удовольствием прислушивался, разубедил меня.

— Я думал, что ты уже давно в теплых странах вместе с Мозгоправом. Помнишь, ты говорила, что он мечтает уехать в Испанию?

— Он и уехал… наверное…

— А ты?

— Я? — Вера грустно улыбнулась, и одновременно на ее глазах выступили слезы. — Я здесь… совершенно одна… почти без денег…

Я почувствовал, что она готова разрыдаться и поспешил ее успокоить:

— Ну и хорошо! Не бери в голову! Все, что Бог не делает…

— Знаю, знаю…

Я больно укусил себя за губу.

Мимо из туалета проходил друг того кавказца, который приставал к Вере и которого я отшил, причем маршрут к своему месту он выбрал не самый короткий и нарочито зацепил ножку нашего столика. Часть кофе из моей чашки выплеснулась. Недоброжелатель сухо, с акцентом и нескрываемым пренебрежением извинился. Я предпочел стерпеть, хотя весь вспыхнул от злости.

Чуть погодя я подумал, что Вера может быть голодна.

— Не хочешь чего-нибудь заказать посущественней? — спросил я ее.

— Да нет, спасибо, — неуверенно ответила она. — Ну, может, салатика какого-нибудь…

без номера

Вы все скажете, что я пишу полный бред.

Возможно, вы и правы.

Даже не возможно, а наверняка.

Ну и что?! — отвечу я вам.

В моем бреде, по крайней мере, можно встретить крупицы истины.

Я, по крайней мере, думаю, страдаю, борюсь, агонизирую.

А вы?

Разве вся ваша жизнь не бред?

Вспомните, что вы говорили и делали вчера или сегодня. А что вы будете делать завтра? Разве все это не бред?! Кому это нужно и какой в этом смысл? О чем ваши помыслы? К чему вы пришли и что в этом хорошего? И что вся ваша жизнь? Она даже не игра…

49

Вера ела жадно, не в силах скрыть, что очень голодна. Она не обращала внимания на кавказцев, которые в упор рассматривали ее и при этом гортанно переговаривались и гадко смеялись, никого не стесняясь. Их было четверо.

— На самом деле он меня обманул! — призналась она, когда чувство первого насыщения позволило ей немного расслабиться и сделать небольшую паузу.

Я сразу понял, что речь идет о Мозгоправе.

— Я не сомневался, что этим и закончится, — ответил я. — Я еще удивляюсь, как он позволил тебе перевести на мой счет тридцать тысяч! Кстати, я очень-очень тебе благодарен за это!

— Так в том-то и дело… — Вера нервно закурила. — Вначале я хотела это сделать втайне от Вениамина. Но вскоре поняла, что не знаю некоторых нюансов международной бухгалтерии. Ведь счет на мое имя был открыт в одном из банков Лихтенштейна. Тогда я его попросила мне помочь. Ведь это мои деньги и я вольна с ними делать все, что захочу, — хоть все триста тысяч долларов детдому пожертвовать. Он крепко наехал на меня, даже избил, но на следующий день почему-то вызвался мне помочь…

Глядя на Веру, я тоже захотел есть, заказал салат и теперь жарко расправлялся с «Цезарем», который оказался на редкость аппетитным.

— Эй, дорогой, уступи нам эту дэвушку! — громко обратился прямо со своего места один из горцев, который пролил мой кофе. — Хочешь, мы тебе дадим сто долларов? Или двести?

— Засунь себе их в жопу, осел! — ответил я.

— Не надо, Саша! — поспешила успокоить меня Вера.

— Давай выйдем и посмотрим, кто кому и что в жопу засунет! — предложил кавказец.

— С удовольствием. Только после того, как мы закончим есть.

— Хорошо, мы подождем! — согласился недруг.

Я незаметно связался по мобильному телефону и поговорил.

— Ну и дальше? — обратился я к Вере.

— Ну, в общем… — Вера продолжала испуганно коситься на кавказцев, которые теперь с хмурыми лицами неотрывно за нами наблюдали. — В Санкт-Петербурге у нас ничего не получилось. Второй же по счету наш клиент оказался из органов и, прежде чем внести за поездку на остров Мальта деньги, решил нас «пробить». И тут же все выяснилось. Слишком уж мы везде наследили, слишком много людей нас разыскивало… Но нам опять повезло — удалось откупиться… — Вера опять закурила. — В общем, мы оказались в Вильнюсе. Вениамин целыми днями занимался паспортами и документами, встречался с какими-то местными мафиози. Он хотел немедленно уехать в Испанию, где уже нашел по Интернету дом — он обо всем договорился с испанской риэлтерской фирмой и только ждал, когда будут готовы поддельные документы, всякие там визы… Такой большой шикарный дом с бассейном, в охраняемой зоне, с полями для гольфа, то да се… Он говорил, что мы вместе будем жить в этом раю. Пока он занимался делами, я целыми днями торчала в номере отеля — он запретил мне «светиться» — и не знала, чем заняться. Чуть с ума не сошла…

В кафе неожиданно вбежали спецназовцы в масках, с короткими автоматами в руках и окружили столик, за которым сидели четверо кавказцев. Официантки с визгом бросились врассыпную, пожилой охранник заведения постарался стать еще более незаметным, чем был до этого, а сами горцы аж побелели от ужаса.

Один из бойцов с пистолетом в руке подошел к нам.

— Вы Александр Владимирович?

— Да, это я.

— Нас прислал Валентин Федорович. Что с этими делать? — Он показал рукой в рукавичке с открытыми пальцами на горцев.

— Что хотите! Спасибо за помощь. Спецназовец кивнул и бросил подчиненному:

— Игорюха, оформляй их по подозрению в терроризме.

— Годится, — ответил боец, к которому обращались, и вскоре обидчиков Веры «приняли» по полной программе.

— Эй, дорогой! Ты не можешь так с нами поступить! Мы же пошутили! — еще пытался спасти положение один из кавказцев, когда уже лежал на полу, лицом вниз, с руками на затылке.

Когда бойцы спецподразделения и их пленники покинули кафе, появились раскрасневшиеся официантки и быстро восстановили прежний порядок. В помещение тут же набились новые посетители — был конец рабочего дня, — и через пять минут никто и не вспоминал о том, что только что произошло.

— Так вот… — продолжила Вера спокойно. — Так вот, однажды утром Вениамин пропал. Я решила, что у него срочное дело, может быть, он куда-нибудь отъехал, например, со своими новыми знакомыми за город. Но он не появился ни в этот день, ни на следующий. Двое суток я не выключала телевизор, думала, что его арестовали и об этом должны рассказать в новостях. Бесполезно. Я передумала все! В любую секунду я ждала, что в номер ворвутся полицейские и меня схватят. И я была к этому готова! Ну, короче, на третий день я разобралась, что он сбежал. Он просто сбежал! Как я сразу не поняла, что именно так он и поступит! Ведь я уже его хорошо знала! Бросил меня с неоплаченными счетами, без копейки денег, и сбежал в свою Испанию, козел!

Вера только что выпила заказанный мною коктейль и сразу же прибалдела, отчего стала говорить громко и развязно, что, впрочем, ей чрезвычайно шло, поскольку вся она начала ослепительно искриться всеми гранями своего немеркнущего сексуального обаяния. Я восхищенно наблюдал за ней, а потом под столом положил ей руку на коленку, отчего она запнулась и внимательно на меня посмотрела.

— Дослушай меня! — мягко потребовала она. — Я набралась смелости и отправилась в банк. Думала перевести себе хотя бы пару тысяч и получить их наличными. И что же? Мой счет в Лихтенштейне оказался пуст! Представляешь? Пуст! Этот ублюдок ухитрился снять с него все деньги!

— Как же он без тебя смог это сделать? — засомневался я.

— Очень просто. Потом до меня дошло, что, когда он помогал мне послать тебе тридцать тысяч, он узнал мой пин-код и пароль. А совсем недавно он сунул мне на подпись какие-то бумаги, якобы для получения визы. Ну я их и подписала, не читая. Среди этих бумаг он, наверное, и вложил банковские операционные листы, которые были ему необходимы для опустошения моего счета. Вот так!

— Однако… — Я был потрясен незаурядной ловкостью Мозгоправа. — Действительно, великий комбинатор! И что же дальше?

— Дальше? — Вера почему-то смутилась. — Пойми, мне ничего не оставалось делать…

Я уже понял, о чем пойдет речь, и заметно погрустнел.

— В баре я познакомилась с одним местным сутенером, — продолжила Вера, понизив голос, потому что к нашему разговору заметно прислушивались. — Он взялся мне помочь. На самом деле хороший парень оказался, правда, русских страшно ненавидит… Я и обслужила всего-то человек двадцать… Работала около недели… Заплатила за номер в отеле, купила билет до Москвы… И вот я здесь…

Глаза Веры вновь наполнились слезами.

— Возвращение блудного сына! — весело развел я руками и принял плачущую головку бывшей возлюбленной себе на грудь. — Ну не плачь! Если бы ты осталась с Мозгоправом, поверь мне, добром бы это не кончилось! Этот человек — дьявол, и итог будет печальным — он просто сгниет в тюрьме!

— Я домой хочу! — сказала она, сморкаясь в бумажную салфетку.

— Зачем? Тебя никто там не ждет. У тебя там нет даже своего угла.

— Я хочу, и все! — продолжала капризничать она.

— Так, слушай сюда! Сейчас поедем ко мне. Молчи! Поживешь пока у меня. А потом решишь, как поступить. Поняла? Все, пошли!

Моя решимость успокоила ее. Она рассеянно собралась и послушно, словно загипнотизированная, последовала за мной. Персонал кафе облегченно вздохнул.

50

У двери моей квартиры мы нос к носу столкнулись с Вовочкой. У него был голодный вид, небритый, ободранный и слегка пьяный. С ним была какая-то потасканная шлюха с разбухшим от частых возлияний лицом.

— Мы уже три часа здесь сидим! — обрадовался Вовочка и, раскинув оглобли, попытался броситься мне на грудь.

Я предусмотрительно выставил блок.

— Держись от меня подальше, от тебя воняет за версту! Это кто с тобой?

— Это Леночка! — представил он. — Моя жена! Женщина выступила из-за его спины и кокетливо улыбнулась, будто была юной свежей прелестницей, а не старой спившейся блядищей. В ее взгляде мелькнули мандавошки, меня перекосило от отвращения, и я с трудом выжал из себя короткое приветствие.

— Да ладно, жена… Паспорт покажи! — не поверил я Вовочке.

— Бля буду, жена! — Мой приятель со всей силы грохнул себя в грудь кулаком. — Мы живем гражданским браком! Скажи ему, Лен!

— Точно! — подтвердила женщина. — Уже полгода сожительствуем. То у меня живем, то у него.

— Знаю я ваше сожительство! — критически посмотрел я на «молодоженов». — Небось целыми днями в поисках выпивки?

— Не без этого. — Вовочка, как провинившийся шалунишка, поник головой.

В это время Вера устало переменила ногу, и я вспомнил о ее присутствии.

— Ладно, забей! Чего хотите? Мне некогда!

— Саша, Александр Владимирович! — забормотал Вовочка, наверное впервые назвав меня по имени-отчеству. — Выпить очень хочется! Не дай умереть! А? Пожалуйста!

Видя, что я нахмурился, он вдруг рухнул на колени и попытался обнять мои ноги.

— Я все сделаю, что хочешь! Хочешь, прирежу конкурента твоего? Только дай денег!

На Вовочку жалко было смотреть, я еще никогда не видел, чтобы он так униженно просил. Я схватил его за воротник и заставил подняться.

— Из тебя киллер, как из меня балерина! — буркнул я.

Я знал, что эта просроченная сладкая парочка рассчитывала всего лишь на небольшую подачку, рублей в стодвести, чтобы хватило на несколько бутылок водки, но я неожиданно предложил совсем другое:

— О'кей. Я приглашаю вас в гости. Но с одним условием: чтобы не занести в дом заразу, вы, не входя в квартиру, все с себя скинете, разденетесь догола — я дам вам для одежды мешок — и сразу под душ. И чур, по три раза намылиться. Согласны?

Они, не веря в такую удачу, азартно переглянулись и уже через секунду прямо на лестничной площадке наперегонки стали все с себя скидывать. Скоро они остались совершенно нагие, два поношенных обрюзгших тела: передник Вовочкиного живота, перепаханный венами, под ним его смехотворная пипка, позади необъятная вислая задница, а у Лены свинячьи жировые складки, синяки, старая безобразная грудь и наглухо заросшая промежность. Они даже не стеснялись своей наготы.

Вера с изумлением наблюдала за происходящим.

— Ты жестокий! — сказала она мне. — Я почему-то думала, что ты добрый. Если ты богатый, ну и радуйся своему счастью, но зачем людей унижать?

— Я никого не унижаю! — возмутился я. — Что тут такого? Мы просто прикалываемся!

Вскоре мы вчетвером сидели у меня в столовой и пили все подряд. Отмытые Вовочка и Лена в гостевых халатах и тапочках, румяные, очень довольные, выглядели этакими телепузиками и даже первое время изображали перед Верой, в которой сразу почувствовали свою заступницу и благодетельницу, влюбленную семейную пару, которая просто благодаря злополучным жизненным перипетиям осталась у разбитого корыта. При этом, однако, они не забывали изо всех сил налегать на мою дорогую водку и благородные закуски, которые я неосмотрительно щедро выставил на стол.

— Я его узнала! Это же твой телохранитель! — шепнула мне Вера, наклонившись к моему уху.

— Телохранитель? — удивленно поднял я брови. У меня совершенно вылетела из головы та давнишняя история, в которой Вовочка, переодетый в новые шмотки из магазина для толстяков (которые он, падла, пропил в течение последующей недели), выступал моим телохранителем. — Ах да! Было дело! Ты знаешь, он запил, и я его уволил. Но, поскольку за время нашей совместной работы мы очень сдружились, я не могу бросить его на произвол судьбы.

Вера мне не поверила.

Вскоре застолье приняло неожиданный оборот. Если вначале я думал чуть-чуть хряпнуть хорошего коньячка, расслабиться, и немного подпоить Веру, чтобы она перестала терзаться, то после нескольких часов застолья я так разошелся, что даже Вовочка принялся меня тормозить:

— Эй, Сашок, куда ты гонишь?

К двенадцати ночи все были совершенно пьяны, но события только набирали оборот. Внезапно раздался сигнал домофона. Кого это нелегкая принесла за полночь?

— Александр Владимирович, это Алексей! — раздался в трубке домофона знакомый голос.

— Алексей? Ты в Москве? Почему не предупредил? Проходи!

Я вернулся в столовую, поспешил навести на столе кое-какой порядок и приказал Вовочке заткнуть свой ма-тюгальник. А если вякнет лишнее, сразу окажется на улице! Лена взялась это проконтролировать.

Наконец в дверь позвонили. Я глянул в зеркало, пригладил волосы и открыл. И каково же было мое удивление, когда на пороге я застал не только Алексея, но и его новую жену — Лолу, ту самую девушку, которую я когда-то с ним познакомил.

— Здравствуйте, гости дорогие! — радушно развел я руками.

Алексей виновато заулыбался:

— Я, конечно, понимаю, что незваный гость хуже… но мы тут попали в такую ситуацию…

— Что случилось?

— Решили в Москву слетать на денек, по магазинам прошвырнуться, — стал объяснять Алексей. — Выходные все-таки… Заодно в Большой пойти хотели. Ну и сходили…

— У нас в Охотном ряду украли все деньги, — поспешила объяснить Лола. — И нам не на что вернуться домой.

— Ничего, бывает, — стал успокаивать я. — Проходите. Правда, у меня гости… не совсем обычные…

Вскоре директор моего ленинградского, то бишь санкт-петербуржского, филиала вместе со своей женой оказался за столом. Я выставил несколько коллекционных бутылок. Сначала они стеснялись, удивленно поглядывая на Вовочку и Лену, внешний вид которых при всей маскировке красноречиво свидетельствовал об их образе жизни, но потом, благодаря общей доброжелательности и подзатыльникам, которыми Лена щедро одаривала своего «женишка», они расслабились, решили немного выпить и вскоре «догнали» нас.

Шли бесконечные разговоры, сыпались шутки. Я включил музыку, и начались танцы. Алексей сначала долго и заумно говорил, но потом сильно захмелел и вдруг стал клеиться к Вере: что-то ей втолковывал, то и дело приглашал на медленный танец. Уже довольно уставшая Вера, приободренная моим веселым подмигиванием, нехотя отвечала на его знаки внимания, которые, впрочем, были весьма далеки от хорошего флирта. Лола, в свою очередь, стала злиться и даже попыталась замкнуться, но увлеклась разговором сначала со мной, а потом с Вовочкой и Леной — те были невероятно веселы и сыпали анекдотами и разными историями, как из пулемета. И Лола совершенно забыла о своем муже.

Столовая, да и вся моя квартира ходила ходуном.

Только в три часа ночи мы угомонились и легли спать. Мы с Верой уединились в моей спальне, но настолько были уже слабы, что сил у нас хватило лишь на то, чтобы крепко обняться и поцеловаться. Мы так и уснули, намертво прилипнув друг к другу.

«Милая, милая Вера!» — бесконечно счастливо, с выступившей слезой думал я, забываясь пьяным сном.

51

На следующий день в моей квартире произошли невероятные события. Была суббота. За окном неистовствовал холодный ливень.

Когда я проснулся и вспомнил вчерашний день, я одновременно обрадовался и огорчился. Обрадовался тому, что нашлась Вера, вернее, вернулась — теперь я ни за что ее не отпущу, а огорчился из-за того, что предстал перед Алексеем, своим подчиненным, и его женой не в очень-то красивом свете. Они застали меня пьянствующим в компании каких-то бомжей, разве что Вера поддержала мой подмоченный имидж, ее внешний вид по-прежнему не мог никого оставить равнодушным.

Боже, как ломит затылок!

Ну ладно. Что было, то было.

Я задумал накормить гостей завтраком и распрощаться с ними: выгнать Вовочку и Лену, которые достаточно повеселились за мой счет, и отправить в Петербург Алексея с Лолой, снабдив их на дорогу необходимой суммой. Я хотел остаться наедине с Верой и по возможности провести в ее нежной компании все выходные.

Однако моему плану не суждено было осуществиться. Неожиданно зазвонил телефон, и вскоре заявился мой старинный друг Петруха с молодой красивой девушкой по имени Аля, которую представил своей невестой, отчего та покраснела до корней волос. Аля была очень привлекательной, так что вместо завтрака наметилась очередная гулянка.

Пока девушки: моя Вера, Лола, жена Алексея, Пет-рухина Аля и Вовочкина Лена — занимались на кухне приготовлением всевозможных блюд из полуфабрикатов, которых в моем холодильнике всегда было в достатке, мы с Вовочкой провели ревизию алкоголя и пришли к печальному выводу: все выпито до капли.

— Ну, сволочь, больше в мою квартиру ты не попадешь! — обиделся я на Вовочку. — Выжрал все, что только можно! Одеколоны-то хоть на месте?

— Чего все? Ты сам, бля, вчера пил, как слон! — оскорбился он. — Минимум литр засосал!

«Похоже, это правда!» — подумал я, с трудом вспоминая подробности прошедшей ночи и чувствуя колокольный звон в разбухшей голове.

— Ладно. Беги в магазин, вот деньги.

— А чего, бля, брать-то?

— Ну возьми «Хенесси» VSP, возьми девочкам ликера, как его там — «Бейлис», возьми грузинского вина, водки хорошей возьми…

— Будет сделано!

И Вовочка на радостях процитировал старый добрый стишок, который я придумал в стародавние студенческие времена:

И в дождь, и в мороз, в любую погоду

Спешит к магазину много народу.

Портвейны, ликеры, наливка и водка…

Все примет луженая русская глотка!

— Ух ты! Ты даже это помнишь? — удивился я.

— А як же! — гордо ответил он.

Вскоре ко мне подошла Вера. Некоторое время назад она с кем-то довольно долго разговаривала по телефону. Я не стал ей мешать, однако проникся подозрением.

— Саша, я хочу отъехать на пару часов. Мне нужно повидаться со своей подругой.

Я внимательно на нее посмотрел:

— Я тебя никуда не отпущу!

Вера по-кошачьи прильнула ко мне, пытаясь меня обворожить.

— Ну пожалуйста! Мне очень нужно. Я на такси туда и обратно, если денег дашь. — Она видела, что я по-прежнему против. — Я не сбегу, честное слово! Ну хочешь, отправь со мной своего Вовочку. Пусть прикует мою руку к своей наручниками!

— Вовочку я отправил в магазин… Нет, из этой квартиры ты не выйдешь! И не проси! Если хочешь, пусть твоя подруга сюда приезжает. — И я протянул Вере телефонную трубку. — Звони!

Вера подумала, помялась и все же набрала телефонный номер.

Вскоре, когда Вовочка вернулся, еда была приготовлена и мы расселись за столом, явилась некая Валя — несколько подержанная блондинка с красивой фигурой и завораживающим взглядом. Она была ровесницей Веры и даже чем-то ее напоминала, наверное, этакой развратной привлекательностью.

Вот так компания собралась!..

Потом мы перешли в гостиную и организовали там шведский стол. Я задраил окна, включил неоновую подсветку, поставил свежий музыкальный диск, и мы устроили крези-дискотеку. Моя огромная роскошная квартира не впервые подвергалась подобным испытаниям, и все же первое время, пока я был еще относительно трезв, я волновался и за индонезийский палубный паркет, и за персидские ковры, и за дорогущие китайские вазы в человеческий рост. Один раз Вовочка едва не свалил статую Аполлона Бельведерского работы моего знакомого скульптора, спившегося с тоски, и получил от меня матерный нагоняй, а от Лены крепчайшую затрещину.

— Спасибо! — благодарно сказал он нам, поклонившись на японский манер.

Вера сидела в углу на диване со своей подругой Валей, они пили коктейли моего изготовления и полушепотом о чем-то беседовали. Рядом все время крутился пьяненький Алексей, уже и не зная, как привлечь к себе внимание Веры, но моя полногрудая девочка его открыто игнорировала, и несчастный философ, брошенный на произвол судьбы, заметно нервничал, почему-то злился на жену и крепко налегал на купленный Вовочкой суперконьяк.

Вскоре и я обиделся на Веру и в отместку начал потихоньку заигрывать с Алей, которая мне очень понравилась, благо ее жених Петруха не отлипал от Лолы.

Петруха был москвичом, жил один в трехкомнатной квартире. Аля, в свою очередь, родилась в Липецке, была на десять лет младше Петрухи, то есть ей было двадцать три, и утверждала, что любит его и вышла бы за него замуж, даже если бы он жил на Чукотке. Я позволил себе усомниться…

События развивались медленно, но, как говорится, верно. Все пили с какой-то отчаянной лихостью, будто всю жизнь только и делали, что упражнялись в возлияниях.

Наверное, только в России может такое происходить. Живут себе люди, почти не пьют, работают, о ком-то заботятся. Все идет своим чередом, изо дня в день, из года в год. Но однажды они собираются вместе и вдруг, под воздействием массового психоза, набрасываются на бутылки с такой животной яростью, будто в этом и заключается главный смысл их жизни. Что это? Злые гены? Зов предков? Стечение обстоятельств? Стадное чувство? Издержки советского периода? Или просто любого человека достаточно лишь слегка подтолкнуть, чтобы он поддался самым низменным соблазнам?

Выпиваешь, потом еще, в голове все больше проясняется, все твои ежедневные заботы и беспокойства улетучиваются, как спирт из открытой бутылки, и ты, обнаженный до костей, вдруг отчетливо понимаешь, что жизнь на самом деле скучна и безлика до тошноты — скучно, поручик! — а вся суета бесполезна, и только в хорошей пьяной оргии можно познать истинный смысл жизни, вкусить ее соль…

Это по поводу улетучившегося спирта… Однажды прапорщик Валлиулин — известный всей части недоумок — украл спирт, который выдавался для протирки контактов, целую трехлитровую банку, но забыл ее в аппаратной секретной связи на столе, и к тому же оставил открытой. Ему на беду было как раз мое дежурство. Заметив бесхозный спирт, я поспешил отлить треть содержимого банки в свою посуду и надежно ее спрятать.

Прапорщик Валлиулин вернулся через час. Был очень взволнован.

— Где спирт? — набросился он на меня, заметив недостачу.

— Не знаю.

— А ну дыхни! Я дыхнул.

— Странно! — почесал он свой опухший от пьянства чайник. — Куда же он мог деться?

Он все еще продолжал подозревать меня в краже.

— Я думаю, что испарился, — предположил я. — Давайте, товарищ прапорщик, посчитаем. У меня по химии была пятерка…

И я набросал на листке бумаги головокружительные расчеты — полную белиберду, поскольку единственное, что помнил из химии, это формулу воды — Н2О.

— Итого: за час должно было испариться девятьсот пятьдесят три грамма…

Прапорщик Валлиулин заглянул в мою ахинею, делая вид, что проверяет правильность расчетов, и уважительно хмыкнул:

— Ладно, солдат, только никому не говори…

Так вот, может быть, Вовочка давно уже всех нас опередил, проник в суть вещей? Какой смысл сражаться, нервничать, получать на каждом шагу тумаки, стремиться чего-то достичь? Все тлен! Человек заблуждается, когда бесконечно ищет, потому что поиски неизменно заводят в тупик. Вино — вот в чем подлинное бытие. И величие этого бытия. Спокойное философское созерцание жизни как бы со стороны — не это ли высшая форма разума? Боже, как легко найти в вине успокоение, освобождение от всех грехов и трудностей! Когда уже не нужно мучиться извечным русским вопросом: что делать? Или английским: быть или не быть? Потому что делать на самом деле ничего не надо, а быть — можно, но как бы влегкую, не напрягаясь.

Словом, ин вино веритас! —

ИСТИНА В ВИНЕ!

52

Секс и вино… Взрослые мужчины, их жены, невесты и подруги…

К ночи все было окутано пьяным дурманом. В моей квартире царило безумство, и мне все это чертовски нравилось.

На кухне я обнимал Петрухину невесту Алю за гибкую талию, другой рукой поглаживал ее твердые яблочки и что-то горячо нашептывал на ухо. Петруха заперся с Лолой в гостевой туалетной комнате и зачем-то включил на полную мощность душ. Алексей, в свою очередь, целовался при всех с моей Верой, которая уже совершенно ничего не соображала, а потом внезапно упал замертво, и Вовочка, тоже еле ворочающий языком, по приказу Лены отволок его в комнату для прислуги. Алексея тут же сменила Верина подруга Валя, и обе, не стыдясь, целовались посреди гостиной с такой неподдельной страстью, что, разглядев сквозь пьяный туман эту ошеломительную сцену, я даже заподозрил себя в том, что впервые в жизни вижу галлюцинации…

… Мне очень нравилась ее молодая подтянутая попка.

— Я хочу тебя! — жарко говорил я Але, закрывшись с ней в спальне.

Я ее сильно напоил, она слабо сопротивлялась. Я уже давно не был самим собой, словно меня заменил двойник — человек подлый, извращенный, злой. Я с трудом расстегнул ее узкие джинсы.

— Только не здесь! Умоляю тебя! — стонала девушка. — Только чтобы ОН не узнал!

— Он? — переспросил я. — А что тебе до него?

— Как что? — обиделась она.

— Ладно! — Я встал с кровати и потянул ее за руку. — Пойдем со мной!

Рядом со спальней в ванной комнате кто-то плескался. Я прислушался. Из-за двери сквозь шум струящейся воды едва различимо пробивались чьи-то надрывные стоны — будто кого-то пытали. Дверь была не заперта. Я осторожно заглянул и обомлел: в тусклом свете двух свечей, вставленных в бронзовый подсвечник, прямо в моей просторной гидромассажной ванной, на четверть наполненной водой, Вера и Валя, голые, мокрые, разгоряченные, слившись в диковинной акробатической позиции, ничего не замечая, жадно и дотошно вылизывали друг другу кипящие промежности. Распутницы были близки к финалу, с каждой секундой темп их движений все более ускорялся, а размеренные щадящие ласки постепенно превращались во взаимное истязание. Все это доставляло обеим массу удовольствия, они покусывали друг друга, мощно засасывали разбухшую плоть, затыкали пальцами отверстия; их языки с ожесточением перепахивали сочащиеся складки, не забывая самые дальние закоулки, буравили раскрытые анусы. И все это молча, с глухим рычанием. У меня даже голова закружилась от такой невообразимой картины. Я аккуратно прикрыл дверь.

Мы с Алей спустились на первый уровень моей квартиры, где в коридоре валялся пьяный Вовочка, которого я не преминул в сердцах сильно пнуть ногой. В гостиной сидела раздетая Лена со своей некрасивой обвисшей грудью и задумчиво потягивала эксклюзивный коньяк, каждая капля которого стоила бутылку водки.

— Привет, красавица! Не видала Петруху с Лолой? — спросил я ее.

— Они, кажется, в душе, — ответила женщина, равнодушно посмотрев на Алю, которая с выражением муки на лице приплелась за мной следом.

— Что с Вовочкой? — поинтересовался я.

— Хотел мне вставить, да куда там! Оказалось — нечем. Потом стал драться, но, слава богу, быстро отрубился. Подонок! — Лена нехотя прикрыла грудь полой халата.

— Есть такой анекдот про Вовочку, — обратился я к Але. — Вовочка трахает девочку. Та говорит: «Вовочка, я хочу, чтобы ты сделал мне больно!» А он отвечает: «Ладно, сейчас кончу и морду тебе набью!»

Лена хохотнула, но Аля осталась совершенно безучастной.

— Это Вовочка тебя раздел? — спросил я Лену.

— Если бы, — ехидно хмыкнула она, — Алексей.

— Алексей? Не может быть!

В такое мог бы поверить только сумасшедший: чтобы философ, эстет и чистюля Алексей захотел эту… эту бомжиху.

— Саша, Александр Владимирович, зачем мне врать-то? — возмутилась Лена. — Он вышел вон из той комнаты, наверное, захотел водички попить, увидел меня здесь одну и сразу набросился. Ну, я думаю, если Вовочка не может, то и пошел в жопу. Пусть лучше этот мальчик побалуется. Мне-то что? Только приятно…

— И что?

— Да ничего… Его вырвало сначала прямо здесь, потом на кухне… Я уже убралась…

— И где он?

— Спит.

— Ладно, Лена. Спасибо за уборку…

Я потянул Алю дальше. Девушка уже давно воспринимала все, в том числе и только что происшедший разговор, как дурацкий сон, и со стеклянным взглядом, слепо, словно загипнотизированная, следовала за мной.

Я подошел к дверям гостевой ванной комнаты, вытащил из тайной ниши маленький ключик, вставил в замок и открыл дверь.

Комната была забита паром, сквозь который нельзя было ничего разглядеть, и я поспешил нажать кнопку принудительной вентиляции. Через секунду мы с Алей увидели в рассеивающихся клубах голых и потных Пет-руху и Лолу в собачьей позе, которые, в свою очередь, замерли в испуге, не смея пошевелиться, и, как завороженные, смотрели на нас. На полу стояла ополовиненная бутылка ликера, валялись использованные презервативы. Из душа хлестал кипяток, выдавая новые порции пара.

— Лола! Я ничего не видел! — сказал я, закрыл дверь и опять повернул ключ.

— Твою мать! — воскликнула Аля и пьяно покачнулась.

— Ну что, убедилась? — подхватил я ее за талию.

Мы выпили, потом вернулись в спальню. Я раздел ее и методично насладился ее прелестями. На этот раз она не только не сопротивлялась, но и с готовностью предоставляла мне любые возможности, хотя сама, то ли из-за недостатка опыта, то ли из-за того, что стеснялась, инициативы не проявляла, а просто покорно исполняла. Потом я оставил девушку одну и пошел курить на кухню, где застал Вовочку, Лолу, Петруху и Лену, распивающих водку.

Петруха посмотрел на меня странным взглядом. Я думал, что он сейчас на меня набросится из-за Али, но вместо этого он вдруг глупо заулыбался, плеснул в свободный бокал водки и протянул его мне:

— Штрафная!

— Ну вы и алкоголики! — сказал я весело. — А где коньяк? Высосали весь?..

Мы выпили. Потом опять. Потом опять…

Я проснулся часов в двенадцать дня. В квартире была гробовая тишина. Я протер глаза и увидел, что лежу на разобранном диване в гостиной, без одежды, а рядом, чуть прикрытая пледом свернулась калачиком голая Валя — подружка Веры. Как она здесь оказалась? Ничего не понимаю! Помню, что мы пили после того, как я Алю… а что было потом… Неужели Валю я тоже? Черт! А где же Вера?

Пошатываясь, я встал с дивана, прикрыл Валю пледом, разыскал и надел трусы и отправился на поиски. Кругом царила разруха, некоторые вещи были напрочь испорчены.

Вовочка, по обыкновению, валялся в коридоре, на моей зимней дубленке стоимостью во всю его никчемную жизнь.

В комнате прислуги спали Алексей и Вовочкина Лена. Боже правый!

В комнате для гостей Петруха нежно обнимал Алю, и они сладко сопели во сне. Эта идиллическая картина несколько меня успокоила.

Я поднялся на второй уровень и заглянул в спальню. И чуть в обморок не упал. На моей кровати вольготно разметались обнаженные Вера и Лола. На полу валялись пустые бутылки грузинского вина. Лола была совершенно неприкрыта, и, поскольку она лежала на боку, я разглядел во всех подробностях ее широкий роскошный таз, большие крепкие ягодицы и аккуратную ухоженную промежность — тонкую ровную полоску волосков, такая «прическа» называется «блядская дорожка».

Я обнаружил на полу свой халат, надел его, с трудом попав в рукава, постоял в задумчивости, потом резко скинул халат и одним движением взгромоздился на Лолу, предварительно переложив ее на спину.

Лола почти не отреагировала. Приоткрыла один глаз, узнала меня и сладко потянулась, будто ее муж — я, а не Алеша. Было сухо, я понял, что без боли не войду, и хотел уже оступиться, но она почти сразу увлажнилась, раздвинула рукой складки промежности и помогла опытным движением бедер. И я ворвался.

Не успел я сделать несколько фрикций, как почувствовал, что мои спину и ягодицы поглаживает чья-то рука. Это была Вера! Она прильнула к нам и с любопытством наблюдала за происходящим, одновременно лаская меня невообразимым способом: сначала массировала дырочку моего ануса, а потом вставила в него пальчик, а Лоле она сочно облизывала сосок груди.

А потом… Что было потом, я не расскажу…

Два часа спустя все участники оргии собрались в наспех убранной гостиной. Помятые лица, второпях уложенные волосы и грубо напомаженные рты. Стыдливо опущенные глаза. Все полумертвые, сконфуженные, малодушные, с трясущимися руками. Всех пробивает сильнейший похмельный колотун. Один Вовочка подозрительно весел. Недаром от него за версту несет моей любимой туалетной водой.

Я ввел сухой закон, и поэтому у мальчиков и девочек в руках только чашки с чаем.

— Друзья! — обратился я к изможденному и постанывающему обществу. — С нами произошла маленькая трагедия. Мы все напились и немножко… э-э… как это лучше сказать?

— Перееблись! — подсказал Вовочка, и его Лена тихо захихикала.

— А некоторые импотенты на это не способны! Если они еще раз откроют свой поганый рот — сразу вылетят в окно! — окрысился я. — Итак, мы все немножко… э-э… расслабились. Плохо ли это или хорошо? Наверное, плохо. Но не стоит к этому относиться слишком серьезно. Не стоит портить дальнейшую жизнь взаимными обвинениями…

— Правильно! — громко поддержал Петруха.

— Во-первых, это уже произошло, — продолжал я, — а во-вторых… давайте будем выше примитивных предрассудков. Ну позволили себе лишнего… Немножко отвлеклись… С кем не бывает? Маленький, так сказать, мальчишник тире девичник. Или свинг, по-современному, как кому нравится. Кстати, очень распространенное явление… К тому же вчера было полнолуние, мы все обезумели, нас бес попутал! Давайте же вычеркнем вчерашний день из памяти, будто ничего не произошло, и будем жить так, как до этого. В любви и согласии. В любви и согласии. Все одобряют?

— Все, все! — раздались голоса.

— А ты, Вера? — Я заметил, что моя развратница не проронила ни звука.

— Что? — Она думала совсем о другом. — Ну конечно. Я согласна.

Ей было все по барабану.

— Ну вот, — подытожил я. — Теперь каждый поклянется, что не будет ни сейчас, ни когда-либо вспоминать о том, что произошло. Не было ничего! Правда, Алексей?

Алексей был очень болен, я никогда его таким не видел. Он виновато притирался к Лоле и избегал встречаться глазами с Вовочкиной Леной.

— Правда. Ничего не было! Клянусь, что не буду вспоминать!

Часом позже гости разъехались.

Мы с Верой, обнявшись, смотрели какой-то фильм на DVD и мучились от гнуснейшего похмельного синдрома.

— На самом деле ты редчайший подлец! — безобидно сказала она. — Прямо Доктор Зло. Ведь ты наверняка специально все подстроил. И под шумок всех баб перетрахал. Между прочим, ты ничем не лучше Мозгоправа. Такой же комбинатор и каскадер!

— Да, я мерзавец, знаю, — вяло отвечал я. — Вчера я специально подставил своего друга Петруху, чтобы его невеста Аля мне отдалась…

— Вот видишь!

— Но кое-что произошло и спонтанно! Я сам не ожидал. А, кстати, ты и сама хороша! Лесбиянкой оказалась! Даже Лолу соблазнила!

— Я не лесбиянка, — обиделась Вера. — Я — бисексуалка. Это разные вещи! Я тебе не говорила… Тогда в Нижнем, когда те бандиты, помнишь, заставили меня заниматься проституцией, мне пришлось ублажать очень многих женщин. Почему-то они все на меня страшно западали. Ну, я и втянулась потихоньку… А у Лолы, так, про между прочим, уже был небольшой опыт. Я только ее разок в шею поцеловала, и она тут же мне отдалась…

— А Валя?

— Валя тоже бисексуалка. Одно время, когда работал наш московский офис, мы спали втроем: я, Вениамин и Валя…

53

В «Солнечном» девчонкам из нашей компании было страшно спать одним. Их корпус в одиннадцать часов запирался, но я и мои друзья уже несколько раз проникали в него, используя веревки из простыней, спущенных со второго этажа. Вот и на этот раз девушки скрутили прочную веревку и привязали ее к батарее. Я полез первым, но один из узлов вдруг развязался, и я полетел вниз. Внизу чуть примятый сугроб. Приземление более-менее удачное. Вторая попытка, и вот я наверху. За мной лезут Максим, Сергей, Игорь, Маркиз.

Свечи, горячий чай, шепот сдержанных разговоров. Не дай бог нас здесь застукают!

Я в теплой тельняшке, полон юмора, цинизма, анекдотов, приколов, шутовства.

В полчетвертого ночи мы с Аленой поссорились, и она ушла в свой номер. А ведь так романтичны были наши поцелуи! Так желанна ее невинная грудь!

Пора спать. Полненькая Оксана, которая, по сведениям моей глубоко законспирированной агентуры, была ко мне неравнодушна, потеснилась, приглашая меня разделить с ней ложе. Я согласился, без всякой задней мысли — только сон, и прыгнул к ней под одеяло.

Вот так всегда! Любишь одну, а спать приходится с другой! Что за невезуха?!

Оксанины груди, мягкие, водянистые, аморфные, черные крашеные волосы с кисловатым привкусом щекочут лицо, жирная горячая попа без трусиков прижимается к моему паху. Куда делись ее трусики, они только что были на ней?!

Я не откликаюсь. Как-то совсем не возбуждает. Даже наоборот. Я думаю об Алене…

Игорь — единственный из всех, кто не нашел себе на эту ночь достойного пристанища. Девочки заботливо постелили ему на полу, посередине номера, и он, вполне удовлетворенный, быстро заснул.

Маркиз и Сергей приглашены своими дамами в другую комнату.

На соседней кровати Максим ласково что-то шепчет своей подружке, потом возня, легкое девичье недовольство и далее долгое ритмичное попискивание пружин кровати и сдавленные охи. Под эти скрипы я медленно засыпаю, и Оксане ничего не остается, как последовать моему примеру…

— Уйди от меня, ты спал с ней! — ударила меня по щеке Алена утром в столовой, и по ее чудесному личику побежали сладкие слезки.

— Между нами ничего не было! Клянусь! — с яростной прямотой отвечал я, готовый тотчас и сам расплакаться, и рухнул перед ней на колени.

Отдыхающие удивленно на нас уставились.

— Честно? — всхлипнула она.

— Да что б я в ад провалился!..

Это был военный совет в Филях. Двадцать пять парней из Москвы и подмосковных городов по моему предложению собрались в просторной комнате Маркиза. Кто на стульях и кроватях, кто на полу, кто залез на шкаф. Оксана и Алена разносили желающим чай. В коридоре на шухере поставили Игоря.

Чтобы унять гвалт, Маркиз настойчиво постучал чайной ложкой по графину.

— Слово имеет Саша из Москвы! Товарищи, пожалуйста, тишину!

Я встал, прочистил горло. У меня в животе только что нарисовалось полбутылки яблочной бурды, и я был полон решимости осуществить свой план, который родился в моей голове.

— Ребята! Сколько, бля, мы можем терпеть произвол этих деревенских урок?! — вдохновенно начал я. — Или мы хотим дождаться, пока нас всех перебьют?! — Одобрительный рокот. — Выход один: мы должны объединиться, и тогда Кальмар и его прихвостни не смогут с нами ничего сделать! — Бурное ликование. — Вместе мы сила! Один за всех и все за одного!

Дикий гвалт заглушил мои слова.

— Мы дадим им просраться! Мы им за все отомстим! Мы должны первые на них напасть! — предложил Максим, когда ребята поутихли.

— Правильно! Здорово! — раздались возгласы.

— Нет! — поднял я руку, останавливая всеобщий гвалт. — Первые мы нападать не будем. Мы будем только защищаться. И никаких провокаций! Просто они должны знать, бля, что мы все заодно, и тогда они будут нас бояться. Ну а если на кого-нибудь из нас нападут, мы, твою мать, вместе дадим отпор. И этого зэка Кальмара в бараний рог согнем!

— Заметано! — поддержало собрание.

Последующие два часа вырабатывался подробный план военных действий, а также прошли выборы предводителя, которому все участники тайной сходки должны были беспрекословно подчиняться. Им стал я…

Невероятно, видимо, среди нас был стукач, но уже вечером к двери моего корпуса явился сам Кальмар в сопровождении двух шестерок. Он вызвал меня на улицу.

Мы познакомились, подав друг другу руки, он стрельнул сигарету и спокойно присел на спинку заснеженной скамейки. Вблизи он был еще страшнее — настоящий костолом и убийца в свободном драповом пальто.

— Что вы там задумали? — угрюмо процедил он сквозь зубы.

Я понял, что он все знает и что юлить бессмысленно.

— Мы задумали дать вам отпор.

— А что мы вам плохого сделали? Я смело усмехнулся:

— А что, разве ничего не произошло за последние дни?

Мы еще коротко поговорили.

Вскоре Кальмар докурил сигарету и швырнул окурок в приоткрытое окно одного из номеров на первом этаже. Через секунду оттуда высунулся разъяренный мужик, но, увидев, с кем имеет дело, переменился в лице и спрятался за шторой.

— Ну смотри, братишка! — Кальмар поднялся со скамейки. — Тебе за все отвечать!

И двинулся прочь.

— Ты, бля, на перо уже точно попал! — сказал один из провожатых Кальмара и показал мне нож.

Кальмар цыкнул, тот нехотя убрал свою выкидушку и поспешил следом за вожаком.

На следующий день на дискотеке все ребята из отдыхающих держались довольно плотно и чуть что показывали деревенским зубы. Вскоре произошла драка — побили пяток деревенских и выкинули их на улицу. Участвовал и я. Мне очень пригодились мои знания боевых искусств, особенно тренировки в боксерском зале ЦСКА, который я некоторое время посещал. Как ни махали деревенские кулаками, они то месили воздух, то попадали мне в руки и плечи.

Утром они поймали двух наших у столовой. Однако схема самообороны была организована превосходным образом. Через пять минут к административному корпусу прибежало не меньше пятнадцати человек. Попавших в плен выручили, а деревенских опять сильно избили.

В «Солнечном» наступило блаженное затишье. Парни в телогрейках больше не показывались в пределах дома отдыха. Со мной стал здороваться местный милиционер, который благодаря нашим смелым действиям смог немного перевести дух.

Мы развлекались, пили вино, лазали по веревкам из простыней на второй этаж в комнаты девчонок. Я все время придумывал разные шутки и розыгрыши. Однажды мы положили Маркиза на кровать, ловко прикрепили к его горлу нож, который якобы вошел в тело наполовину, поскольку мы сломали часть лезвия, нарисовали губной помадой кровь, и Игорь побежал за девчонками.

— Сашок по пьянке Маркиза зарезал! — сообщил он им.

Сначала девушки не поверили, но потом все же решили сходить посмотреть. И каков же был их ужас, когда все оказалось правдой. Маркиз лежал с ножом в горле, а я, взлохмаченный, в свитере наизнанку, сидел за столом, уставленным пустыми бутылками, с безумным лицом, схватившись за голову, как бы в прострации повторял: «Что я наделал! Что я наделал!» Девушки оцепенели от страха, а потом опомнились и с визгом выбежали вон. Через некоторое время они вернулись.

— Что вы будете делать? — спросили они. — Саше надо бежать!

Тут в комнату ворвались администраторша дома отдыха и вахтерша корпуса. Их, видимо, привлек шум и визг, который раздавался из нашего номера.

— Что у вас тут происходит?! — выпучила глаза администраторша. — Он чего? Что с ним? Что вы натворили?

Тут убитый открыл глаза и приподнялся с глупой виноватой улыбкой. Моя любовь Алена при этом упала в обморок. Ее успел подхватить на руки Максим, а я из обезумевшего убийцы превратился в прежнего веселого отдыхающего.

— Мы просто шутили! — сказал я. — Шутка, кергуду!

— Я вас выселяю, молодой человек! — обозленно сказала администраторша. — Вы столько здесь натворили, что я прямо диву даюсь!..

Через час я был в кабинете директора дома отдыха. Может быть, я и свалил бы прочь, но я не мог бросить ребят на произвол судьбы. Я дал им надежду, я вдохновил их, и теперь, когда победа была почти одержана, я никак не мог оставить свою армию! Я еще не знал, что буду говорить, но во мне жила твердая уверенность, что ИМ не удастся выставить меня из «Солнечного».

— Мы вас досрочно выселяем, и на этом разговор закончен! — безапелляционно сообщил директор — самый обычный, ничем не примечательный дядька, крайне недовольный тем, что я не удовлетворился распоряжением администраторши, а приперся к нему в кабинет.

— Мой папа — крупная милицейская шишка в Москве! — сообщил я. — Он… (я с ходу выдумывал) он полковник уголовного розыска с Петровки, тридцать восемь.

В те дни как раз вышел фильма «Петровка, 38», его посмотрела вся страна и наверняка видел и этот прохиндей.

— Ну и что? — спросил он почти добрым голосом.

— Что? — Я удивленно поднял брови. — Я приеду домой и расскажу, что у вас здесь творится. Я попрошу, чтобы сюда прислали компетентную проверку…

Я заметил, как он сник, заметил мелькнувший подобострастный взгляд и смело пошел в атаку. Я говорил и говорил, припомнив ему все плохое, что подметил в «Солнечном», особенно нападения на людей.

— Может быть, вы с НИМИ заодно? — закончил я свой гневный обвинительный монолог.

— С кем с НИМИ? Ни с кем я не заодно! — Директор был полностью деморализован — поверил в мою сказку, дурачок! — Пойми… поймите, молодой человек, тут очень много специфических проблем. Я целый день кручусь, как белка в колесе! На этих деревенских и на этого уголовника Кальмара я уже тысячу раз жаловался в Подольск…

В общем, мы с ним договорились: он не трогает меня и я делаю все, что хочу, а я за это не закладываю его своему мифическому отцу.

54

Я летел в Москву, задумчиво смотрел в иллюминатор и вспоминал Сэма и дни, проведенные на острове Тайвань. Я уже жалел о подписанном контракте. Поторопился, надо было все взвесить, обдумать, посоветоваться с друзьями. Да и где сразу взять миллион долларов? По договору я должен был несколькими траншами в течение двух месяцев перевести все деньги на счет тайваньской фирмы.

Как вообще я мог такое подписать?!

Мой китайский друг оказался оборотистым парнем. Он легко обвел меня вокруг пальца. Куда мне тягаться со своим славянским рылом с многовековой китайской мудростью?!

Впрочем, этот контракт можно просто выбросить в аэропорту в мусорное ведро! Чего мне сделают? Как Сэм сможет заставить меня его исполнить? Да никак!

Но дело не в этом. Дело в тех удивительных открытиях, которые я сделал на острове. Дело в технологии дешевого и качественного китайского производства.

Боже! Этот тухлый ангар Сэма не идет ни в какое сравнение с огромными многоэтажными бетонными цехами российских заводов, в каждом из которых работают сотни квалифицированных рабочих и образованных служащих. И все же предприимчивый китаец ухитряется в одиночку выжимать из своего сарая миллионы долларов прибыли, торгует по всему миру, а наши чукчи не способны нормально изготовить даже обычное ведро, не говоря уже о чем-то чуть более сложном, например о ве-лотренажере. В чем же дело? Почему у нас кругом развал, убытки, пьянство, воровство? Что мы за народ такой диковинный?

Уже на подлете к московскому аэропорту меня осенило. Постепенно в моей голове созрел план, и я решил в ближайшее время во что бы то ни стало его осуществить…

Валентин Федорович — офицер российской контрразведки, лицо государственного масштаба, весьма влиятельное, с некоторых пор моя «крыша» и мой советник по бизнесу — не одобрил подписанный мною контракт и посоветовал его не исполнять.

— Оба-на! — воскликнул он, прочитав контракт. — Да этот хунвейбин тебя под орех разделал! Кому ты будешь продавать все эти сраные тренажеры? Кто их в нашей стране купит?

Он был прав. В России еще только начинали появляться спортивные тренажеры, и продавались они довольно плохо, тем более что стоили нереально дорого.

— Купят! — отвечал я. — Мы дадим рекламу, создадим мощную реализационную структуру. А потом наши тренажеры будут стоить на тридцать и более процентов дешевле, чем у конкурентов. Так что я не сомневаюсь в успехе!

— А я сомневаюсь, — поджал губы Валентин Федорович. — Разве для того я регулярно задвигаю все свои дела, между прочим, государственной важности, чтобы ты одним контрактом спустил все без остатка в унитаз? Я оградил тебя от всех проблем: отправил погулять два десятка воровских авторитетов и милицейских начальников, собрал с твоих должников сотни тысяч долларов, дважды вытаскивал из рухнувших банков твое бабло, все, до копейки, прикрыл все твои налоговые выкрутасы, за которые тебя по УК полагается отправить далеко и надолго. И что? Все впустую? — Взгляд его был жестким, обжигающим, голос металлическим, фразы рублеными. Я, наверное, впервые видел Валентина Федоровича в таком состоянии и не на шутку испугался. — Кто мне заплатит за все мои труды, если твоя компания отбросит коньки? Пушкин, что ли? Ты — мое детище, я вложил в тебя душу и теперь справедливо рассчитываю на то, что ты будешь меня до конца жизни поить и кормить! И я тебе не позволю швырять на ветер деньги, в том числе и мои! Этот узкоглазый пидор завез тебя на свою виллу, накормил своей вонючей дрянью на палочках, ты там походил, попукал от удовольствия и сразу подо все подписался? А я? А обо мне ты подумал? Чего ты повелся? Ты хоть читал, что здесь написано? — Он тряхнул контрактом, который я прочитал четыре раза, но действительно весьма небрежно, перегруженный впечатлениями от посещения острова.

С некоторых пор Валентин Федорович довольно активно вмешивался в мои дела. Намного глубже, чем я предполагал в начале знакомства. Мне это страшно не нравилось, но я не хотел портить с ним отношения, да и не мог себе этого позволить. Он слишком много для меня значил и слишком много знал, не говоря уже о его действительно больших возможностях. Так что ссориться с ним не входило в мои планы.

Я было собрался сказать ему, что за все свои труды он получил сполна, что к моим деньгам он не имеет никакого отношения — это чисто мои деньги, что не было бы его — другие бы люди решали мои проблемы, не говоря уже о том, что не такие уж это были большие проблемы и привлекал его я для их решения не так часто, и что вообще он многократно преувеличивает свои заслуги, но я вовремя сдержался и лишь затаил на него черную обиду. «Он для меня опасен! — подумал я, пряча глаза в сигаретном дыму. — В ближайшее время я должен с ним непременно расстаться!»

Он посмотрел на мою кислую рожу, о чем-то догадался и сразу сбавил тон, вновь превратившись в доброго старого друга:

— Извини, Саша, может быть, в чем-то я и не прав. Поступай, как знаешь. Твои дела…

Прошел месяц. Я с огромным трудом взял в банке кредит (моя бухгалтерша ухитрилась соблазнить директора банка), перегнал деньги Сэму, и вскоре он стал отгружать мне контейнеры со своими изделиями, один за другим. Товар очень долго плыл на корабле до Гамбурга, а потом несколько недель двигался через все границы в Москву грузовым автотранспортом. Время шло, на кредиты набегали проценты. Валентин Федорович злорадствовал: «Я же говорил!»

Наконец таможня, получив сполна, дала добро, и на моем складе была разгружена первая фура со спортивными тренажерами. Я был невменяем от счастья. Я поспешил вскрыть первую попавшуюся под руку коробку с ве-лотренажером и сразу же убедился, что не хватает нескольких важных деталей. «Чепуха, случайность! Дайте-ка вон ту упаковку!» В следующей коробке был стационарный вибромассажер. Все его части были в наличии, и его сборка заняла всего несколько минут, но тут выяснилось, что у него явно барахлит двигатель. Я едва не заплакал от отчаяния…

Вскоре был проверен весь товар. Я обнаружил, что почти все тренажеры с браком или некомплектны. У меня в бессилии опустились руки. Сэм все-таки меня кинул, узкоглазая обезьяна!

Я немедленно позвонил ему на Тайвань и стал ругаться, но он сразу же повинился и обещал немедленно выслать мне самолетом все необходимые запчасти. Я прождал неделю, две, начал пулять на Тайвань факсы и эмейлы, но Сэм отмалчивался, не спешил выполнять обещанное. Я стал названивать ему каждый день. У него то китайский Новый год, то нет электричества из-за очередного землетрясения… В общем, то понос, то золотуха. В конце концов я понял, что он, гад, и не собирается меня выручать. Взял деньги, прислал рухлядь, и плевать ему на все. Странно! И очень оскорбительно! И вообще: это же катастрофа!

Почти всю партию можно было выбрасывать. Валентин Федорович только развел руками: «Сам виноват, братишка! Эту азиатскую жабу я сразу вычислил!» — и предложил мне несколько хитроумных вариантов наказания Сэма и возврата денег, от которых меня прошиб холодный пот. Я отказался от его услуг и две недели слабовольно провел в пьяной нирване, чувствуя, что не в силах переломить ситуацию, что не смогу вернуть банковский кредит, срок возврата которого уже приближался. Однако, протрезвев и вспомнив мысли, которые посетили меня некогда в самолете, я быстро организовал небольшой цех, нанял рабочих и одного серьезного инженера, купил несколько подержанных станков и в течение месяца довел велотренажеры, беговые дорожки и силовые блоки Сэма до ума. А двигатель вибромассажера мы вообще усовершенствовали. Потом я развез тренажеры по спортивным магазинам Москвы, дал эффектную рекламу и стал напряженно ждать.

Сначала ничего не происходило. Валентин Федорович ежедневно меня шпынял, как мальчишку, и почти в оскорбительной форме предсказывал быстрое разорение, тем более что другие мои деловые направления давно застопорились и приносили только убытки. Но вдруг ситуация сдвинулась с мертвой точки: продался один тренажер, затем второй, третий, и вскоре вся моя миллион-нодолларовая партия вмиг разлетелась, тем более что ко мне понаехали со всех концов России оптовые покупатели. Не прошло и двух месяцев, как я вернул банку кредит и заработал миллион долларов.

Валентин Федорович, не моргнув глазом, принял от меня из рук свою долю — пятнадцать процентов. Он извинился за свою грубость, сказав, что специально меня подначивал, чтобы я разозлился и моя мужская злость помогла мне выбраться из дерьма, а вообще-то он всегда в меня верил, поэтому и взялся мне помогать, хотя у него «клиентов» и без меня предостаточно.

На радостях я забыл все свои обиды, и мы поехали с ним отдыхать на Кипр.

55

Ну так вот, та история с женитьбой Вовочки. В следующий раз мы увиделись с ним в один воскресный день. Я только что вернулся из Будапешта, где заключил баснословно выгодный контракт, связанный с производством рекламной упаковки. Как раз был какой-то церковный праздник, вроде бы даже Пасха.

— Христос воскресе! — сказал Вовочка, увидев меня, и полез целоваться.

— Аллаху акбар! — ответил я, ловко увильнув из его размашистых объятий.

Я взял его с собой в дорогой супермаркет. Он неловко возил за мной тележку, а я нагружал ее продуктами.

— Видал, где можно отовариваться, если хорошо работать? — сказал я ему.

— Да, ё, такого, блядь, пейзажу я никогда, блядь, еще не видел! — широко жестикулируя, ответил он.

Он, когда себя не контролировал, по-прежнему говорил очень громко, почти кричал. Эта привычка выработалась у него благодаря многолетним пьянкам. За хмельным столом, в шумной компании невменяемых алкоголиков-горлопанов и визгливых шалав, нужно было все время кричать, чтобы быть услышанным. Я испуганно огляделся.

— Ты потише здесь блякай, притырок. Чай не на привозе!

— А чё? — Вовочка убавил громкоговоритель. — Ты же сам говорил, что блядь — литературное слово! Мол, оно образовалось от слова «блуд», «блудная женщина»?

— Это так. Но всему свое время и место. Посмотри на этих культурных законопослушных граждан. Разве они желают слышать в этом чистом храме обжорства такую гнусную брань, даже если она с какого-то боку нормативна?

Мимо дефилировали две в высшей степени благородных дамочки с комичными интеллигентскими ужимками. Заметив криворожего Вовочку в жалких обносках, они сразу скукожились, натянули на лица каменные маски с железными шипами и припустили, побросав на прилавок упаковки, которыми секунду назад так живо интересовались.

— Да-а-а, — мечтательно вздохнул мой провожатый, — я бы с удовольствием пощипал этих фифочек где-нибудь в темной подворотне!

И Вовочка страшно оскалился, будто был не безобидным трутнем, а законченным злодеем.

— Фу, Володя! Откуда у тебя такие мысли? — Я проводил взглядом убегающих дамочек. — Почему ты все время хочешь выглядеть хуже, чем ты есть на самом деле? Мы же цивилизованные люди. Водку не пьем, в лифте не блюем, женщин на рынке за задницу не хватаем. Ты забыл? Мы теперь честно работаем, читаем Достоевского и мечтаем жениться.

— Ну да! А я чего, спорю?

— О'кей, расскажи лучше, как там на телефонном фронте?

Вместо ответа Вовочка, чуть помедлив, залез во внутренний карман пиджака и явил замусоленный комок бумаги, в котором я с трудом признал свою таблицу для регистрации интересующихся женщин. Он протянул комок мне, я брезгливо его развернул и просмотрел.

В таблице почти невменяемым почерком было заполнено всего двадцать строк. Остальные страницы (а я тогда вывел для Вовочки четыре разграфленных листа) были пусты, только испещрены вдоль и поперек женскими именами и номерами телефонов.

— Чего это за уё такое?! — возмутился я, швырнув листы Вовочке в лицо. — Я тебе что сказал? Или всего двадцать звонков было?

Мой подопечный успел ловко подхватить падающие листы, заботливо спрятал их в карман и теперь понуро стоял передо мной с красным лицом, подбирая в уме всевозможные оправдания.

— Ты не представляешь, что все это время творилось! — наконец промямлил он без малейшей агрессивности. — Они, бля, как с сцепи сорвались! Круглые сутки названивают, без передыху. Только телефон включишь, дзын, и уже в трубке телка. Я сначала записывал всех подряд, потом только интересные варианты, а после вообще бросил. Ну на кой мне столько женщин? Я же за всю жизнь не смогу с ними со всеми… Это… Как его?

— Ну двадцать — это тоже маловато? — сбавил я напор.

— Нормально! — отвечал мой убежденный всезнайка. — Я и в них-то путаюсь, в этих двадцати. Тем более что они сами второй раз уже не могут мне прозвониться. Одна только прорвалась однажды — медсестра Аня. Спрашивает: когда мы, Володя, с вами встретимся? А я вряд ли бы врубился, с кем говорю, если бы она сама не напомнила наш предыдущий трёп.

— Ну дела! — подивился я. — И что, до сих пор звонят?

— Еще как! — Вовочка машинально сунул в рукав аппетитную колбаску, но под моим разъяренным взглядом вернул ее на место. — Я уже давно перестал подходить к телефону. Он почти всегда отключен. Только включишь, сразу звонок: Володю можно? У меня уже голова кругом! Да и батя ругается на чем свет стоит! Ведь нам никто дозвониться не может. Даже брат приезжал из Питера: «Что, ё-моё, у вас тут случилось? Никто не помер?» Я ему объяснил. Он не поверил, сам, бля, посидел пару часиков у телефона, только тогда до него дошло, до мудососа. Слышь, прикол, сначала все мне трубку совал да пилил меня по-всякому, а потом сам стал от моего имени разговаривать. Прикинь, добазарил-ся до того, что побежал на свиданку с какой-то маляршей, только пятки засверкали…

Вовочка, с одной стороны, радовался столь ошеломительному успеху, но с другой, и это было заметно, проявлял недовольство тем, что я убедил его поставить в объявлении домашний телефон.

— Что же, выходит, тебе полгорода, что ли, названивает?

— Получается так…

— Невероятно! Кто бы мог подумать?

Мне стало завидно. Боже, столько разных женщин, столько возможностей! И у кого! У Вовочки! Может, мне самому дать объявление?..

Мой друг еще целый час рассказывал про свои телефонные приключения. Какие только женщины не выставляли на объявленный нами конкурс свои кандидатуры! Любого возраста, национальности, социального статуса, ума, темперамента.

Я внимательно слушал Вовочку, задавал вопросы, советовал, как лучше в том или ином случае поступить. Уже у кассы мы с ним договорились, что он назначит женщинам, которые заинтересовали его больше всего, свидания — в день по встрече, а я со своей стороны подумаю над тем, как улучшить его имидж, чтобы увеличить шансы на взаимность.

Зубной врач, книга «Как соблазнить женщину», утренняя пробежка. Баня, парикмахерская, вьетнамский рынок одежды. Еще часы, модная барсетка и мое старое портмоне из фирменного магазина.

На первое свидание я провожал Вовочку, как в последний бой. На нем чистое белье, шмотки с иголочки, блестящие побрякушки. Он выбрит до синевы, на голове волосок к волоску. Он волнуется, как ребенок, и все время проверяет портмоне, в котором лежат выданные мной несколько хрустящих бумажек благородного достоинства — самый надежный путь к сердцу женщины.

— Постой! — Я останавливаю его, когда он уже почти закрыл за собой дверь.

— Чего еще? — досадливо спрашивает он, явно не соизмеряя свой неотесанный тон с моим вкладом в его «раскрут».

Я поливаю его с ног до головы своей лучшей туалетной водой, и он сразу начинает благоухать, как светский лев, как опытный и беспощадный сердцеед.

— Ну я пошел?.. — нетерпеливо осведомляется он, принюхиваясь.

— Иди с богом, сын мой!

— К черту…

56

Только через полгода я вновь добрался до той районной библиотеки. Помню еще, что в этот день мне стало особенно тоскливо, так тоскливо, что хоть стреляйся. Почему? Сам не знаю. На работе вроде все в порядке, жизнь налажена, дачу задумал покупать. На лице свежий загар далекого курорта, живот втянут, плечи набухли мышцами. С утра бассейн, в обед ресторан. И все равно на душе помойка. Вспомнил про милую брюнетку с обаятельной улыбкой из библиотеки и решил хотя бы на нее посмотреть.

«Так ли она свежа и хороша, как мне в последний раз показалось? — размышлял я в долгой очереди на светофоре. — Почему столь изысканный аромат заточен в темном глухом подземелье, а не услаждает своей утонченностью дворцовые залы? Может быть, ее неподдельную прелесть и совершенство замечаю только я один, а для других она всего лишь обыкновенная девушка из обыкновенной библиотеки? Но разве такое может быть? Какой бы специфический не был у меня вкус, истинная красота — свойство, очевидное для всех, безусловное?»

«И вообще, может быть, она замужем? — задавался я вопросом пятью минутами позже, прыгая из ряда в ряд, вместо того чтобы мирно ехать в общем потоке. — Например, ее муж обеспечен, у них прекрасная семья, и она ходит на работу просто ради того, чтобы быть при деле, чтобы не чувствовать себя оторванной от жизни домохозяйкой? А может, у них и дети есть? Впрочем, по ее фигуре не скажешь. Да и тогда в супермаркете я видел, что она покупала. Это набор продуктов одинокой женщины. И бедной женщины. Что б я провалился!»

Наконец я припарковался возле библиотеки. Рядом развернулась гигантская стройка, обложив густой клейкой грязью все прилегающие дороги, и шум работающих механизмов сразу ударил мне по ушам, как только я открыл дверцу машины и поставил ногу на асфальт. Я вышел, взял с заднего сиденья сумку и с сожалением оглядел безнадежно вымазанные в строительной грязи колеса автомобиля. «Теперь опять на мойку! Суки!»

Была суббота. В библиотеке было пусто. «Увижу ли я ее? Работает ли она сегодня? Не уволилась ли?» Мне стало тревожно.

По случаю лета гардероб был закрыт, и я сразу прошел в зал.

ОНА сидела совершенно одна и читала какую-то книгу. У стеллажа рылся старик с нечесаной седой бородой и в огромных роговых очках, укрепленных синей изолентой.

Когда я вошел, ОНА подняла голову, и я увидел знакомый чистый лоб, идеальный овал подбородка и привычную родинку на щеке. Я с трудом скрыл радостное волнение — все было на месте: и она сама, и ее выразительный лучистый взгляд, и все ее чудесное бодрое очарование, которое когда-то так задело мое холодное сердце.

Здесь тоже был слышен шум стройки, но уже достаточно приглушенно — окна библиотеки, несмотря на духоту, были задраены наглухо. То был ритмичный долбеж какой-то самой мощной строительной машины. Бух, бух, бух! Пауза. Бух, бух, бух! Пауза.

— Здравствуйте! — сказал я необыкновенно приветливо. — А где электорат?

Ее взгляд едва различимо вспыхнул — она меня узнала, я готов был в этом поклясться!

— Здравствуйте. Все на дачах, — отвечала она с той самой улыбкой на губах, которую я хорошо помнил. — У кого, конечно, они есть… — И она покосилась в сторону старика.

— Понятно. Что читаете?

Она внимательно посмотрела и потом показала обложку брошюры, которая была перед ней. Какой-то библиотечный справочник.

Я изобразил крайнее удивление:

— А я думал, какой-нибудь любовный роман. Типа «Анжелики» или что-нибудь современное…

Бух, бух, бух! Пауза.

Наверное, я переступил черту дозволенного, поскольку она сделала протокольное лицо и взыскательно спросила:

— Вы что-то хотели?

— Я? Я хотел записаться. Это возможно?

— Конечно. Паспорт есть?

ОНА взяла мой документ и с внешним равнодушием стала заполнять карточку.

Я сверху вниз разглядывал каштановый отлив ее волос, ее ушко с золотой капелькой сережки в мочке, ее ухоженные пальцы, ловко листающие страницы моего паспорта.

— Между прочим, я не женат. Вы заметили? — спросил я.

— Это в формуляр не заносится, — казенно ответила она, будто не понимая, к чему я клоню.

— А вы замужем? — не отставал я. Бух, бух, бух! Пауза.

Я полагаю, что она привыкла к тому, что некоторые посетители пытаются таким образом заигрывать с нею.

— К делу это не имеет отношения! — ответила она с легкой служебной улыбкой, в которой, как мне показалось, все-таки мелькнуло скрытое кокетство.

— Как не имеет?! — изумился я. — Разве вы не читали новое постановление министерства культуры?

— Какое постановление? — Она перестала записывать и подняла глаза.

— С первого апреля этого года в районных библиотеках неженатых мужчин должны обслуживать только незамужние библиотекарши.

Она рассмеялась, но быстро спохватилась и вновь отгородилась маской деловитости, которая, впрочем, нисколько не скрывала ироничный блеск ее темных глаз.

«Она не замужем!» — решил я. Прошла минута.

— Интересно, сколько получают библиотекари? Подняла голову:

— Вы, наверное, эти деньги за секунду тратите? Бух, бух, бух! Пауза.

— А откуда вы знаете, сколько я трачу? — изумился я. — Может быть, я безработный и перебиваюсь с хлеба на воду?

— Видела я однажды в супермаркете, как вы перебиваетесь с хлеба на воду… — Ее глаза игриво засияли. — А еще, помнится, вы тут как-то вообще пытались деньги предлагать за книжку. Да и по вам видно, что вы не бедствуете.

«Ага! Значит, она меня запомнила! Зря я тогда в супермаркете струсил!»

— Что ж, вы меня раскусили, — опечалился я.

— Кстати, — она продолжала заполнять формуляр, — ваше место работы и должность?

Я задумался.

— Пишите космонавт. Место работы Международный орбитальный комплекс.

Видно было, что ей нравится со мной общаться.

— Нет, ну честно? — Она улыбнулась.

— Если честно, то я американский шпион. Заслан сюда, чтобы изучить архиважный вопрос: почему в России так много красивых девушек, особенно библиотекарей.

— Американским шпионам мы книг не выдаем, — нашлась она. — Обращайтесь в американское посольство.

Бух, бух, бух! Пауза.

Я, вдохновленно-счастливый, придумал еще один ка-ламбурчик, более забавный, чем все предыдущие мои шутки, но тут подошел старик в роговых очках с двумя потрепанными книгами в руках, а из вестибюля в зал вдруг хлынула стайка шумных студентов.

Моя библиотекарша изменилась в лице, строго и быстро со мной закончила, отправив меня к стеллажам выбирать книги, а сама занялась другими посетителями. Пока дед морочил ее прекрасную головку, я схватил первое попавшееся на глаза приличное издание — что-то очень старое и очень серьезное, и широким шагом вернулся к стойке. Тут только я заметил, что на груди моей милой библиотекарши висит бирка и поспешил прочитать ее имя — Татьяна.

Татьяна! Ее зовут Татьяна!

— Мне бы Шишкина! — просила студентка с крашеными прядями, с голым животиком и пирсингом в пупке.

— Какого Шишкина? — удивилась Татьяна. — Я не знаю такого писателя.

— Ой не Шишкина, а Шушкина! — поправилась студентка.

— Шушкина? Такого я тоже не слышала, — ответила она.

— Как не слышали? — изумилась обладательница серебряной змейки в пупке. — А что же мне делать?

Моя библиотекарша пожала плечами:

— Поищите, если хотите.

Студентка обернулась к своей подруге, у которой живот был прикрыт, но зато джинсы едва держались на бедрах, а из-под них выглядывала ажурная полоска трусиков:

— Прикинь, Свет, куда мы попали? Они, типа, не знают кто такой Шушкин! Во засада!

— Может быть, Шукшин? — вмешался я.

— А, блин, точно, Шукшин. Извините, что я все перепутала! — поспешила посыпать голову пеплом студентка.

— Ничего страшного, бывает! — беззлобно сказала Татьяна, видимо привыкшая к повсеместной безграмотности, и теплым светлым взглядом, который, однако, длился лишь мгновение, поблагодарила меня за помощь.

Моя книга была оформлена моментально. Я рассчитывал, что старик слиняет, студенты пойдут искать своего Шушкина, а я вновь смогу поговорить с этим удивительным созданием по имени Татьяна. Например, я был уверен, что она поинтересуется, зачем мне такая заумная книга, и мы бы немного поговорили — и я, несомненно, смог бы замутить об этом авторе пару навороченных квинтэссенций, а потом я бы что-нибудь у нее спросил, допустим, что она делает завтра днем или вечером? Но, как назло, опять набежали чертовы читатели, еще пришла какая-то дотошная баба, вроде бы даже директор этой библиотеки, поэтому Татьяна поспешила со мной распрощаться и только удостоила мое величество почти безучастным «досвиданием».

Однако я не спешил убираться восвояси. Я делал вид, что убираю книгу в сумку, а сам в упор пожирал свою вожделенную брюнетку взглядом, словно пытался внушить ей: думай обо мне, как я думаю о тебе, возжелай меня, как я в данную минуту желаю тебя. Умоляю!

Все было тщетно. Мне пора было поворачивать оглобли.

Прощай, моя любовь! Увидимся ли вновь?!

Я ретировался в вестибюль, потоптался там в жестоких сомнениях, заглянул в туалет, прочитал на стенах все объявления, изучил план эвакуации в случае пожара и, убедившись, что к Татьяне по-прежнему не подойти, вывалился на улицу — распаренный, расстроенный и заторможенный. Бух, бух, бух! Только уже в самые уши.

Две сигареты, выкуренные одна за другой, мне не помогли.

— Урну для кого здесь поставили? — выплюнула упрек маленькая подвижная пенсионерка, имея в виду два свежих окурка на асфальте, и, не дожидаясь ответа, будто опасаясь неадекватной реакции с моей стороны, шмыгнула в библиотеку…

«Вернись! — приказал я себе. — Вернись туда и поговори! Да что с тобой, Саша? Как целочка ломаешься!»

Я собрался с духом, сделал два шага в сторону библиотечной двери и… развернулся и почти бегом рванул к своей машине.

Бух, бух, бух!

Уже когда завел двигатель и взялся за руль — подумал: «Теперь ведь я знаю телефон библиотеки! И имя! Я ей просто позвоню. Возьму да и позвоню, внаглую! Прямо сегодня! Через часик, ну через два!»

без номера

Мечты, мечты… Знаете, что?

Я давно заметил что мечты всегда лучше действительности.

Как однажды сказал Михаил Боярский в одном телеинтервью, когда у него спросили, на какой машине он сейчас ездит и как насчет шестисотого «Мерседеса», о котором он давно мечтал: «Я его купил, мысленно, — ответил ленинградец в широкополой шляпе. — И после этого сразу успокоился!»

Очень умно.

И как он прав!

Зачем реально желать все самое лучшее?

Самую красивую женщину.

Самую понтовую машину.

Самый толстый кошелек.

Самый высокий особняк.

Самую длинную яхту.

Добиться этого очень тяжело.

Еще тяжелее владеть.

И почти всегда неизбежно разочарование.

А как прекрасно, дети мои, просто помечтать! Ничего не осуществляя!

Сами по себе эти фантазии — это уже некая их материализация.

И без всякого геморроя.

57

Сегодняшний день.

Со всех сторон нас окружают люди — пожилые женщины и мужчины в обносках.

Ветеран недоволен:

— Неля, это что за фраер? Тебе сколько раз говорили, чтобы ты не водила в «Китай» чужих!

— А я и не вожу! — огрызается Неля.

— А это кто? Призрак, что ли? — Ветеран ухмыляется своей шутке, оборачивается к соратникам, и те, как по команде, начинают улыбаться, похохатывать.

— Нет, это мой знакомый… Он мне помогает…

— Помощник, значит, благотворитель… — Ветеран обходит вокруг меня, внимательно осматривая с ног до головы. — Парень, а ты, случайно, не мент? Если что, знай: мы тут на законном основании. Все со всеми договорено…

— Я не мент! — спешу сообщить я, чувствуя что попал в западню, из которой вряд ли смогу выбраться собственными силами.

— Не мент? — Ветеран покусывает губу. — А может, ты извращенец? Как его там…

Не в силах вспомнить слово, он оглядывается назад, ища поддержки.

— Геронтофил! — подсказывает один из его соплеменников.

— Во-во, геронтофил. Может быть, ты геронтофил, любишь старушек. Решил нашу Нелю девственности лишить!

Ветеран смеется, а публика вокруг просто ухахатыва-ется. Улыбается и Неля.

— Нет, — обиженно отвечаю я. — Я просто хочу выпить!

— Выпить? — Предводитель бомжей только сейчас замечает, что в моем полиэтиленовом пакете топорщатся бутылки. — Выпить — это хорошо. Если ты еще и меня угостишь…

Мы сидим у костра: я, моя старушка, Ветеран, несколько его ближайших соратников и шестерок — и пускаем по кругу бутылку водки, прямо из горлышка — здесь так принято. После первой бутылки я достаю хот-доги и предлагаю их своим новым друзьям, но Ветеран брезгливо отказывается:

— Не, спасибо. Будешь шашлык?

— Шашлык? — удивляюсь я.

— А ты что, думал: мы тут щи лаптем хлебаем? Хромой, тащи жрачку!

Через минуту появляется Хромой с большим котелком в руках, в котором замочены отборные куски баранины с луком и всякими специями. Тут же и шампуры.

Заметив мое недоумение, Ветеран объясняет:

— Азербот один отблагодарил — я его свел с людьми по поводу прописки.

Пока мясо готовится, распиваем вторую бутылку водки.

Неля не дожидается шашлыка — она окончательно пьянеет и засыпает прямо у костра.

Я выделяю денег, и Хромой по приказу Ветерана бежит за новой порцией водки.

— Интересно, что она тебе рассказывала? — спрашивает Ветеран, аппетитно вгрызаясь в мякоть приготовленного мяса. Он имеет в виду Нелю.

Пока мы пили и разговаривали, старый вожак проникся ко мне некоторым доверием и даже уважением. Я отвечаю на его вопрос.

— И ты ей поверил?

— Конечно!

— А ты знаешь, что это все вранье? У нее никогда не было ни своего жилья, ни мужа, ни дочери…

— Как так?! — Мне сложно в это поверить, настолько убедительно час назад Неля у метро за палаткой рассказывала мне о своей нелегкой судьбе.

— Да вот так! Просто у каждого из нас есть своя парадная история, так сказать, для широкой публики. Чтобы интереснее было слушать, да и пожалостливее. А если всю правду людям рассказывать, как есть, то никто и слушать не будет, да и копейки не дадут.

— Я понимаю, — рассеянно киваю я.

— Неля в прошлом воровка и мелкая мошенница, — продолжает Ветеран. — Сидела два раза. Сейчас то здесь живет, то у одной бабульки одинокой. Помогает ей, убирается. Пытается убедить, чтобы та переписала завещание на нее. Если все прохиляет — обеспечит себя до конца жизни, да и мы сострижем свои комиссионные. Ведь это мы ей клиентку подыскали. А сейчас это не так-то просто: все одинокие старики с квартирами давно уже оприходованы — ведь мы не одни такие умные…

Я изумляюсь той откровенности, с которой Ветеран рассказывает мне о сокровенном.

Он словно почувствовал:

— Ведь ты никому не скажешь?

— Нет! — твердо и искренне отвечаю я.

— И я тебе верю! — хлопает он меня по плечу. — Расскажи о себе. Ведь с тобой тоже не все в порядке, иначе ты бы здесь не оказался.

— Да, это так, — отвечаю я. — Что ж, слушайте. Однако моя история не парадная, а самая что ни на есть взаправдашняя…

Все закуривают какие-то странные папиросы. Я улавливаю характерный запах марихуаны, знакомый мне еще со стародавних студенческих вечеринок. Предлагают и мне, я отмахиваюсь.

В течение часа я рассказываю все, что со мной произошло за последние годы. Мой рассказ невероятен, но «мэр» «Китая» и его подданные верят мне безоговорочно и слушают меня с открытыми ртами.

— Ну, блин, ты даешь!

— Во житуха!

— Охренеть! — сопровождают слушатели короткими восхищенными возгласами мое скорбное повествование.

— Знаешь, что я тебе посоветую? — сказал Ветеран, когда я закончил. — Поверь старому козлу, у которого позади длинная и сложная жизнь. Тебе надо влюбиться! По-настоящему! Только это тебя спасет, я уж знаю!

— Влюбиться? — Я грустно усмехаюсь. — Моя жизнь закончилась, я больше не вижу в ней никакого смысла!

— Закончилась? Ну ты и гонишь, приятель! — Ветеран хохочет во все горло. Прочие «китайцы» не отстают от него. — Вот у него она точно закончилась, — он тыкает в Хромого, — и у нее, — он показывает на спящую Нелю. — Но у тебя!.. Считай, что по сравнению с нами ты только родился и у тебя все только начинается… Я пожимаю плечами.

— Влюбись, поверь мне на слово! — продолжает Ветеран. — Смири гордыню, перестань думать о плохом и просто влюбись! Это самое лучшее лекарство от меланхолии. И ты вновь обретешь силы и почувствуешь, что живешь не зря, а если будет желание — опять воспаришь к облакам.

— Но в кого влюбиться? Я не знаю никого!

— Да боже мой, какая разница?! — воскликнул старый философ. — Все равно в кого! Только не ищи далеко от себя, потому что все, что человеку нужно для жизни, всегда рядом. Понимаешь?

— Понимаю… — Я и в самом деле начинал его понимать. Какие-то смутные надежды уже горячили мое сердце, волновали мозг, но я еще не мог понять, что к чему…

Водка опять кончилась. Ветеран стал было организовывать новых гонцов за выпивкой, но я отказался участвовать. Протянул Ветерану мятый стольник, поблагодарил за угощение и, самым дружеским образом попрощавшись с бомжами, пошел прочь.

— Время будет — заходи! — крикнул Ветеран. — И помни!..

58

В «Солнечном», как говорится, догорал поздний вечер, то есть закат. То есть… Ну, короче, вы меня поняли. Я проводил Алену до ее корпуса — был сентиментальный разговор, объятия, поцелуи — и в романтическом одиночестве возвращался к себе в номер, почти со слезой вспоминая вкус ее губ на своих губах, запах ее волос на своей щеке. О деревенских уже давно не было ни слуху ни духу, так что сегодня я не удосужился принять меры предосторожности и, отправляясь на свидание с Аленой, отказался от сопровождения двух моих верных телохранителей — решительных бойцов из Электростали Максима и Сергея.

Внезапно из кустов выпрыгнули парни в телогрейках и окружили меня со всех сторон.

Засада! Сердце от страха остановилось. Я приготовился к смертельной схватке.

Между тем деревенские все прибывали. Вот из лесу вывалила главная толпа — Кальмар в драповом пальто, окруженный младшими товарищами.

Я прикинул: банда насчитывала не меньше трех десятков парней. Похоже, они собрали всю деревню.

— Попался, падла! — осклабился парень, который несколько дней назад угрожал мне ножом. — А вот теперь тебе точно конец!

… Это анекдот такой в то время ходил. Едет ковбой по прерии и вдруг видит, что за ним скачут индейцы. Очень много индейцев. Улюлюкают, машут ружьями.

«Конец!» — подумал ковбой.

«Это еще не конец! — вдруг не согласился внутренний голос. — Скачи от них!»

Ковбой врезал шпоры в бока лошади и погнал. Спустился с горы, подъехал к какому-то дереву, лошадь пала.

«Точно конец!» — решил ковбой.

«Нет, это еще не конец! — опять вмешался внутренний голос. — Отстреливайся!»

Ковбой начал палить почем зря, пока патроны не кончились. Убил не меньше пяти краснокожих. Индейцы уже со всех сторон окружили.

«Ну точно конец!» — окончательно решил ковбой.

«Не-а! Полезай на дерево!» — посоветовал внутренний голос.

Ковбой послушался, забрался на самую верхушку. Подъехали индейцы, достали пилу, стали пилить дерево.

«Конец!» — прикусил губу ковбой.

«Нет, еще не конец! — опять услышал он внутренний голос. — Пописай на вождя!»

Ковбой так и сделал.

«А вот теперь тебе точно конец!»

— Ну, давай один на один! — бросился ко мне парень.

Вдруг вмешался Кальмар и одним взглядом унял своего дружка.

— Ну что, хочется жить? — спросил с холодной небрежностью.

— Хочется! — ответил я честно.

— Ну так какого же хера ты все это замутил? Тебе было больше всех надо?

— Мне ничего не надо! — сказал я. — Но терпеть такой беспредел невозможно!

— Ах, беспредел! — приподнял мохнатые брови Кальмар. — А не беспредел, что вы наших ребят на дискотеке побили, пятеро на одного?

— Они сами напросились! Их никто не собирался трогать!

Вперед выпрыгнул маленький злющий парень с монгольским лицом.

— «Солнечный» — наш! И мы будем здесь делать все, что хотим. Понял? А вас всех порежем на кусочки!

— Монгол, заткни хайло! — отвадил его вожак. — Здесь говорю я!

— Я не спорю, Кальмар, но чего мы ждем? Давай скорее оприходуем его по полной программе!

Монгола поддержали еще человек пять — самые авторитетные пацаны.

Но Кальмар в чем-то сомневался. Он то поглядывал на меня, то осматривался, то о чем-то думал, ковыряя вмерзшую в снег ветку. Я, в свою очередь, в любую секунду ожидал нападения с его стороны — я часто сталкивался с тактикой «подлого» боя, когда сначала внимание противника усыпляют, а потом внезапно атакуют самым беспощадным образом.

Вдруг раздался хруст веток и топот десятков ног. Я и все деревенские резко обернулись. И каково же было мое удивление, когда я увидел своих ребят, почти в полном составе, бегущих сломя голову мне на выручку. Помнится, среди них не было только моего Игоря. Трус паршивый!

Деревенские, видимо привыкшие к массовым кровопролитным дракам, как по команде, приняли боевые стойки. Показались лезвия ножей и выкидушек, несколько человек хлопнули об деревья бутылки, и в их руках оказались «розочки» — опаснейшие бутылочные горлышки с длинными острыми краями.

Приблизилась моя маленькая армия. Почти у всех в руках были тщательно обструганные колы из хорошего дерева — мы заранее их заготовили и прикопали в нескольких местах. Впереди был готовый к самой отчаянной схватке Максим. Рядом сжимал зубы его друг Сергей. Даже Маркиз был здесь, трясущийся от страха и все же с длинным колом в руке. Как этот рыжий интеллигент, ботаник будет драться? Ума не приложу!

Некоторое время две противоборствующие группы общей численностью свыше пятидесяти человек стояли глаза в глаза, грязной руганью и движениями задирая друг друга.

Кальмар с суровым лицом и решительным взглядом, как и полагается предводителю, спокойно шагнул назад, за спины своих бойцов, и сунул руку в карман. Что у него там? Может быть, нож или, не дай бог, пистолет? Ведь от него можно ожидать всего…

Назревало нечто невообразимое! Я со всей очевидностью представил, что произойдет через минуту, через пять минут жестокого боя!

Наконец атмосфера между деревенскими и моими ребятами накалилась до такой степени, что между ними пробежал какой-то мощный разряд. Все заорали, заревели, как безумные, и бросились вперед.

Еще мгновение, и будет поздно! Многие из этих славных ребят, с которыми я успел так подружиться, вернутся домой с увечьями или вовсе искалеченные, а кто-то наверняка падет смертью храбрых! Вот такой у них получится отдых. И все из-за меня!

— Стойте! — Я в несколько прыжков оказался посередине, между деревенскими и своими товарищами. — Стойте же!!!

Я выставил в стороны руки, пытаясь остановить предстоящее столкновение.

— Стоять, всем сказал!

И меня послушались. Слишком неожиданным оказался мой поступок. Сначала остановились Максим и все, кто был с ним, а затем притормозили деревенские.

— Ребята! — обратился я к своим легионерам. — Я сам разберусь, идите по корпусам!

— Как же так! — удивился Максим, крайне недовольный тем, что я пошел на попятную. — Ты же сам говорил!..

— Я еще раз повторяю: уходите! Иди, Максим! Забирай всех. Со мной все будет хорошо. Мы просто поговорим…

— Ни хрена себе! Ты хочешь, чтобы мы тебя здесь бросили?..

— Да ты затрахал уже! Сколько можно тебе повторять?!

— Да сам ты затрахал! А уговор?..

Пока шла эта перебранка деревенские не вмешиваясь, молча и с некоторым удивлением смотрели то на меня, то на моих друзей. Мои действия были для них более чем необъяснимы, ведь я добровольно обрекал себя на верную погибель.

Наконец мои верные соратники, мои храбрые друзья, готовые биться насмерть за своего предводителя и за честь нашего доблестного союза, покраснели, опустили головы и с побитым видом поплелись прочь. Осмелевшие деревенские что-то обидное выкрикивали им вслед, и от этого мои милые друзья еще больше краснели и еще ниже опускали головы. Сейчас они походили на вдребезги разгромленную и отступающую с позором армию.

Ушли.

— Ну чего? — Ко мне с язвительной миной подкрался Монгол. — Обосрались, козлы!

Он схватил меня за рукав и попытался при помощи подножки повалить в снег. Я устоял и даже отшвырнул его в сторону. Монголу на помощь было пришли несколько телогреечных подростков, но тут вперед вышел Кальмар и вдруг сказал то, от чего все оцепенели, будто им объявили суровый приговор.

59

— Так! Кто его тронет, будет иметь дело со мной! Все поняли? Не слышу?

— Да, поняли… — послышались угрюмые ответы.

— Монгол, тебя тоже касается!

— Да понял я! — нехотя огрызнулся тот.

— Отлично!

И тут Кальмар вдруг протянул мне свою огромную, в шрамах лапищу:

— Я никогда не встречал таких людей! Ты настоящий мужик!

Я будто во сне, чуть помедлив, пожал ему руку.

Кальмар предложил мне выпить, потом, когда мы распили по кругу несколько бутылок самогонки, он распустил свое войско, еще сожалевшее, что бойни так и не произошло, и мы отправились с ним в деревню. Дальнейшее я плохо помню. Помню, мы были у Кальмара дома и пили, пили, потом гуляли по деревне, хулиганили по мелочам, потом отправились в «Солнечный», потом… Потом я проснулся поздно утром в своем номере. Меня взволнованно тряс за плечо мой сокурсник Игорь.

— Бля, ты где был-то вчера?

— С Кальмаром пил, — совсем буднично ответил я, шаря глазами по столу в поисках графина с водой.

— Как с Кальмаром? Вы же враги?

— Теперь мы друзья не разлей вода!

— Ух ты! Здорово! А мы с тобой уже попрощались!

— Как там ребята? — поинтересовался я.

— Ребята? — Игорь отвел глаза. — Ребята все разъезжаются. С утра уже человек десять на станцию поехали… Маркиз вещи собрал… Тоже думает свалить…

— А почему?

— Как почему? — Игорь некоторое время подбирал слова, наверное, чтобы как можно мягче объяснить происшедшее. — Все решили, что ты струсил… Что ты предал их… Что теперь все развалилось и их никто не защитит…

— Все же совсем наоборот! Я их не предал, а спас! — подскочил я.

— Пойди, объясни им это!

Наконец я обнаружил на подоконнике графин с водой и опустошил его в несколько глотков.

— Дай закурить.

Игорь протянул сигарету.

— Что ж, бог с ними! — сказал я, глубоко затягиваясь. — Если они сейчас не поняли, что произошло, то поймут когда-нибудь потом!

Игорь рассеянно пожал плечами.

— А ты-то где вчера был, когда назревала драка? — неожиданно спросил я его.

— Я? — Он посмотрел на меня лживым взглядом. — Я в сральнике сидел, был не в курсе. Понос прошиб — до самого утра с толчка не слезал…

— Ладно, забыли… — Я слишком давно знал Игорька, и его поступок и эта ложь меня совершенно не удивили. Да и в драке он вряд ли пригодился бы… И все же он редкостный гад!

Днем мы провожали Маркиза. Ждали автобус. Пили на автобусной остановке яблочное вино. То и дело подходили деревенские и здоровались со мной за руку, угощали сигаретами без фильтра и папиросами. Потом в номере корпуса я долго убеждал Максима и Сергея остаться, но они, впрочем прекрасно понимая причину моего вчерашнего поступка, решили от греха подальше следующим утром последовать примеру остальных. Они, как и все остальные, были сломлены, их боевой дух был на нуле.

Ночь я провел в комнате Алены. Между нами ничего не было, кроме душещипательных разговоров и более чем скромных ласк, и все же я запомнил эту ночь на всю жизнь. На всю жизнь в память врезалась маленькая чудесная белокурая головка на моей груди…

Все разъехались. Свалили. Унесли ноги. Сбежали. Девчонки тоже. И Алена. Уехали почти все взрослые. «Солнечный» опустел. Только мы с Игорьком смело рассекали тут и там, не боясь никого и ничего. Оставалось отдыхать еще шесть дней.

Однажды в пустой столовой я встретил директора «Солнечного». Он попытался проскочить мимо, но я проходил слишком близко, и он вынужден был меня заметить. Его аж передернуло, когда он здоровался. Он с такой поспешностью буркнул приветствие и отвел взгляд, что я едва не рассмеялся. Трусливый подонок!

Деревенские слонялись по «Солнечному», как у себя дома. Нас с Игорем они не трогали, хотя я замечал, что у некоторых, типа Монгола, очень чесались кулаки. Но страх перед вожаком был сильнее. Несколько раз я пил с Кальмаром — он оказался довольно неплохим парнем, хотя его судьба с детства была напрочь исковеркана. Поножовщина по пьянке. Сначала «малолетка», потом взрослая колония… Мы договорились как-нибудь встретиться в Москве.

За три дня до окончания смены Кальмар застрелил директора «Солнечного». Администраторша, которая когда-то хотела меня вытурить, оказалась близкой родственницей Кальмара — ведь почти весь персонал дома отдыха был набран из числа местных жителей. Она-то и сообщила ему, что директор разослал во все самые высокие инстанции «телегу» на него. Кальмар дождался директора у входа в административный корпус и выстрелил в упор. Потом пошел домой и упился самогонкой. Ночью его взяли. И я наконец понял, что тогда прятал в кармане своего драпового пальто Кальмар…

Двенадцать лет спустя, когда обезумевшая страна, затопленная по пояс паленой водкой и техническим спиртом «Роял», тунеядствовала и отчаянно голодала, однажды ночью Игорек с подельниками отправился на железнодорожную товарную станцию, грабить вагоны. Бывший прапорщик-охранник лечебно-трудового профилактория, зарабатывавший на продаже больным алкоголизмом и наркоманией водки и легких наркотиков, с некоторых пор безработный пьяница, Игорь вот уже несколько лет промышлял воровством, а пару раз даже крупно наживался, что позволяло ему несколько месяцев вести беззаботный и даже расточительный образ жизни. Но в этот раз с самого начала не заладилось. Сначала нарвались на сторожа, которого пришлось чуть-чуть придушить, потом настучали по башке случайному свидетелю, который некстати оказался рядом. А когда на одном из вагонов, где должна была находиться импортная тушенка, уже сорвали пломбу, появилась вооруженная охрана. Все бросились врассыпную.

Игорь, волоча за собой свою потрепанную сумку-тележку, с которой обычно ходил на дело, поскольку чем больше с собой унесешь, тем больше заработаешь, первым прыгнул под товарный вагон. Быстро перебрался на другую сторону и нырнул под вагон следующего состава. Крики, мат, несколько выстрелов. Игорь спешил, как мог, до крови раздирая об острую гальку руки и колени. Под третьим вагоном тележка застряла. «Иго-рюха! Бросай ее! — крикнул дружок-подельник. — Да бросай же, урод, поймают!» Но Игорь ни за что не хотел лишаться ценного имущества и изо всех сил тянул за алюминиевую ручку, пытаясь высвободить сумку. Крики и топот приближались.

«Вот вам, а не моя сумка!» — подумал Игорь, который всегда был довольно прижимистым. Он подлез под колесо вагона и попытался отогнуть прут, торчавший из земли, за который задела материя сумки. Тут состав дернулся и двинулся…

Махина надвигающегося железного колеса и хрупкая человеческая голова…

Нет, он выжил. Я случайно его встретил несколько лет спустя. Изуродованное лицо, лысый кривой череп в жутких шрамах. Одет бедно, по-деревенски. И взгляд, странный, почти безумный.

Он с трудом меня вспомнил.

Несколько минут спустя я угощал его водкой в баре. Он рассказал, что переехал в деревню и работает в кочегарке. Мол, всем доволен выше крыши. Что в этом тухлом городе делать? Показывал мне пролом в своем черепе и заставлял щупать железную пластину под кожей.

— Я могу умереть в любую секунду! — похвастал он. — Так врач сказал. Особенно если буду бухать.

Выпив несколько рюмок, Игорь вдруг поведал мне об инопланетянах, с которыми ежедневно общается, а далее и вовсе превратился в омерзительного алкоголика-безумца. Несколько раз он на секунду терял сознание. Мне было до боли его жалко — он стал совершенным дегенератом, и я придумал какое-то оправдание, чтобы внезапно уйти. Я сунул ему в карман крупную купюру и пожал его вялую, черную от въевшейся угольной пыли руку.

— А помнишь «Солнечный», Маркиза, Алену, Кальмара? — вдруг спросил он.

Я был уже у двери, остановился и удивленно оглянулся, поскольку прощался с абсолютно невменяемым человеком. Его глаза были полны слез, а взгляд вдруг стал осмысленным и тоскливым.

— Помню, братан! Как не помнить?.. Я ушел.

60

Продав крупную партию тайваньских тренажеров и круто отдохнув вместе с Валентином Федоровичем на Кипре, я вернулся в Москву, покрутился полгода, безрезультатно, сел и задумался: что дальше? Дело в том, что вся моя торговая империя в связи с жесточайшей конкурентной борьбой и постепенным насыщением рынка товарами потихоньку разваливалась, потому что зиждилась на быстро отживающих понятиях и подходах. Нет, обороты по-прежнему были огромными — несколько миллионов долларов в месяц, и у меня работали сотни людей, но толку во всем этом было мало, поскольку все больше и больше средств уходило на зарплату, налоги, рекламу, взятки чиновникам, а живой прибыли было все меньше и меньше.

Ах, где мои старые добрые триста процентов прибыли!

Однажды я начал строительство сети бензоколонок и везде всё утвердил, раздав слугам народа положенные подношения, но вскоре на меня наехали такие крупные акулы, что даже Валентин Федорович предпочел не высовываться, а лишь посоветовался с кем-то наверху и порекомендовал мне быстренько продать проект за любые деньги, которые предложат, и после этого некоторое время «не отсвечивать». «Каждому свое, — философски рассудил он. — Я тебя предупреждал: это не твой уровень!»

Я послушался.

И посетила меня скорбная-скорбная мысль: ведь вся эта безостановочная борьба на износ, все эти финансовые свистопляски, все эти бесконечные переговоры, совещания, разборки, налоговые проверки — все это мне совершенно не нужно. Ведь я ничего не зарабатываю! Какого же хрена я кручусь круглые сутки, как белка в колесе?! Ради чего?!

А ради того, чтобы все, кто меня окружает, все эти дармоеды во главе с Валентином Федоровичем, хорошо жили, намазывали на хлеб не только масло, но и икру, черную. Ведь все они, в отличие от меня, имеют, и имеют, благодаря моей доброте, очень прилично. Я их беспроцентно кредитую, помогаю с машинами и жильем, отправляю в отпуск в Турцию и в Хорватию, а они думают только об одном: чтобы все это продолжалось как можно дольше, вопреки здравому смыслу. И не дай бог, я задумаю всему положить конец! Они это не переживут, потому что разом всё потеряют! А реально на меня и на мои доходы им наплевать. «Он уже достаточно наворовал, ему хватит!» — желчно думают они.

Да и вообще, я больше чем уверен, что ОНИ меня просто ненавидят. Хотя бы за то, что вынуждены мне подчиняться, хотя бы за то, что я вроде бы богат, а они бедны, за то, что всецело от меня зависят, и за то, что я умный, а они не очень.

То есть не они существуют для меня, как и положено, поскольку я их нанял, чтобы компания получала прибыль, а я существую для них. И при этом я один за все отвечаю и рискую всеми деньгами, которые заработал за много лет беспросветного труда и риска!

Вот такой совок получается! Вот такое народное предприятие выходит! Вот такой парадокс!

И вот ежедневно они мобилизуют меня на борьбу со всеми проблемами, подогревают, звонят безостановочно, следят за мной, чтобы не соскочил, плетут интриги, входят в сговоры, рисуют на компьютере красивые презентации с графиками роста продаж и соответственно доходов. То есть изображают живую деятельность, движение вперед, созидание. Но только я-то вижу, что все это фикция, я бы даже сказал — фрикция (хотя каламбурчик вряд ли удачный: в хорошей фрикции есть своя функция, есть свой твердый резон, а вот в фикции нет ничего). В позапрошлом месяце я потерял сто пятьдесят тысяч долларов, а в прошлом уже триста.

Короче, рано или поздно всему этому придет конец, и по-хорошему мне надо самому все остановить. И чем скорее, тем дешевле!

Спортивными тренажерами заниматься больше не хотелось, тем более после всех проблем, которые преодолевались с таким трудом. А еще в России появилось огромное количество новых поставщиков. Заходя в спортивные магазины, я теперь наблюдал длинные шеренги самых разных тренажеров, среди которых я без труда узнавал и продукцию Сэма — этот козел нашел, наверное, себе новых партнеров в нашей стране. К черту тренажеры!

Как-то раз я лениво лежал в джакузи, в курящихся клубах пара, томился тупым унынием и дремучим страхом и без особого желания посасывал охлажденное пиво. Сквозь дверь в ванную комнату я слышал безостановочную нервозную трель моих телефонов — двух сотовых и двух городских, но вылезать из воды было в облом, и так не хотелось вдаваться в новые проблемы, что я напряжением воли заставил себя отвлечься и прибавил поток воды.

Дела были дрянь. Весь пройденный за все эти годы путь казался бессмысленным. Молодость уже прошла, а я и не жил вовсе, так — существовал, проведя большую часть времени в четырех стенах своего кабинета. А сколько во мне было жажды, вдохновения, огня! Я и музыку-то в машине слушал только такую: «Тореадор, смелее в бой! Тореадор, тореадор!» А еще часто повторял своим соратникам: «Выше голову, друзья! Нам предстоят великие дела!»

Я надменно стоял на высоком холме в тени развевающихся знамен, за моей спиной уходили за горизонт развернутые во фронт боевые фаланги — легионы моих надежд, а передо мной лежал беззащитный, рыхлый, почти уже сдавшийся на волю победителя наивный мир, и я собирался одним ударом, бешеной атакой всех своих идей покорить его. А затем украсить пурпуром своих побед московские улицы и высотки!

Первое время так и было. И главное, все получалось настолько легко, непринужденно, в стиле походки Челентано по пристани в фильме «Блеф», что я было подумал, что так будет продолжаться всю жизнь.

«О, как жестоко я ошибался!» — как бы сказал Шекспир устами своего героя.

И что теперь?! Все упущено, просрано! И сил уж нет! Поздно пить боржоми, когда почки отваливаются!

Что же делать?

Господи! Хотя я в Тебя и не верю, почему так?!

А еще бесконечно скучно! Скучно, поручик!

Скучно, потому что забавная и захватывающая игра в бизнес быстро превратилась в утомительное хождение по кругу в лабиринте, у которого нет ни входа, ни выхода. И еще это головокружительное количество неизвестных, и кровавая бойня разборок и конкурентной борьбы, и непредсказуемый финансовый результат…

Нервы, натянутые струной, готовы лопнуть…

В тот день я впервые подумал о самоубийстве. Просто взял да и подумал. Я сразу понял, что ни при каких обстоятельствах не смогу этого сделать — не из-за страха, хотя и это немаловажно, а из-за того, что слишком горд. Но мысленно я это все-таки совершил и даже испытал попутно ни с чем не сравнимое блаженство: наконец-то долгожданный покой! И катитесь вы все к такой-то матери! Или вы думали, что я не найду способа от вас сбежать?

Упившись пивом, я «поплыл» и заснул прямо в ванной. Тут-то я и увидел этот самый Никробрил-продукт. Сначала я подумал: почему Никробрил-продукт? Какое странное название, даже какое-то аптечное. И почему продукт? Это же не йогурт и не колбаса? Да и имя это совсем ЕМУ не идет. Но потом я внимательно присмотрелся и понял: ёпрст и прочие буквы, действительно вылитый Никробрил-продукт! ЕГО никак по-другому и не назовешь. Как же я сразу не догадался!

И тут же толпа закричала, размахивая руками: «Да здравствует Никробрил-продукт! Даешь Никробрил-продукт!» А потом ко мне подъехали на золотой колеснице Юлий Цезарь и Клеопатра, все такие разодетые, праздничные. Они сошли на землю, и Юлий приветствовал меня, как равного, и сказал мне отеческим тоном:

— Никробрил-продукт — вот что самое важное в жизни! Дерзай, я в тебя верю!

А Клеопатра благосклонно улыбнулась и поцеловала меня в щеку, а потом нежной ручкой стерла с моей перепачканной щеки помаду.

И тогда народ опять возопил:

— Да здравствует Гай Юлий Цезарь! Да здравствует царица Египта Клеопатра! Да здравствует Никробрил-продукт! Даешь Никробрил-продукт!

А потом мы сели пировать, и гостей было не меньше двух тысяч, и я так перебрал, что никак не мог вспомнить, что я хотел Цезарю сообщить. Впрочем, гости тоже перебрали и уже выстроились в длинную очередь к блева-тельницам. Потом я вспомнил:

— О великий император! Забыл тебе сказать: опасайся Брута!

Иронично усмехнулся на то Юлий Цезарь и ответил мне грустно-задумчиво:

— В жизни каждого человека есть свой Брут!..

Очнулся я глубокой ночью оттого, что вода в ванной совершенно остыла и я замерз. Я вылез, запахнулся в халат и юркнул на кухню, где напился чаю с бутербродами. Потом уселся за компьютер и машинально напечатал крупными жирными буквами:

НИКРОБРИЛ-ПРОДУКТ

Тут же вспомнил свой сон: «Хм, странный сон, очень странный! Как это Юлий Цезарь сказал: «В жизни каждого человека есть свой Брут!» Мудро сказано, прямо по-императорски… А этот, Никробрил-продукт, совсем даже ничего. Что-то в нем есть такое… Какая-то таинственная мощь. А еще красота. А еще любовь!»

без номера

Что я?

Кто я?

И зачем?

Почему?

И кому это надо?

И ради чего все?

И что делать?

И что не делать? И кто прав? А кто не прав? Кто виноват? Перед кем?

К чему вообще это все? И может, этого не надо?

Здесь бы я добавил:

Зло?

Добро?

Бог?

Дьявол?

Любовь?

Ненависть?

В конце концов:

Жизнь?

Смерть?

Жить в общем-то неплохо. Тем, кто умеет это делать.

Кто умеет наслаждаться каждым мгновением своего бытия, в какой бы мелочи ни заключалось удовольствие. Жизнь она такая… такая… такая в целом офигительная!

А адреналин риска? А игра? А книги? А природа?

Сколько наслаждения в простом дыхании, созерцании, в спокойной поступи!

А сколько удовольствий нам предписано? А как они глубоки, если постараться? И сколько разнообразных тончайших чувств мы можем испытывать?

И все-таки… Что я? Кто я? И зачем?

Эти вопросы я задаю себе бесконечно часто, потому что не могу жить просто так, как все, — лежать в дерьме и хрюкать — спокойно ждать, пока превратишься в подвяленный окорок.

61

Но почему грусть застилает глаза?

Что такое Счастье? В чем он заключается? Как быть счастливым?

Поверьте! Я не нашел ни одной книги, где есть прямые, честные и исчерпывающие ответы. Одни лживые сопли. На самом деле никто ничего не знает!

А жить все-таки хорошо!

Сколько переживаний и радости в любви!

А азарт соревнования?

Отправившись на свое первое в жизни нормальное свидание, Вовочка не появился ни в этот день, ни на следующий. Я то и дело набирал его домашний номер, но он, к моему глубокому недовольству, был напрочь занят, что, между прочим, красноречиво свидетельствовало о том невообразимом ажиотаже, который инициировало мое объявление в газете.

Что произошло? Может быть, Вовочка меня развел, как лоха? Может быть, вместо свидания, он просто поехал к своим старым собутыльникам и ушел в запой? Ведь на те деньги, которые я ему дал, можно гулять не меньше недели. Или он дома и просто не соизволил мне позвонить? Или с ним что-то случилось?

Я передумал все, что только может прийти в голову такому замечательному фантазеру, как я. В любом случае я не мог найти себе места и страдал из-за невозможности что-либо узнать. Не страх за Вовочку, а чисто любопытство снедало мое сердце.

На четвертый день, утром, перед работой я заехал к нему домой. Дверь открыл его отец.

— А Вова дома? — спросил я, уже не питая никакой надежды, поскольку, будучи дома, Вовочка всегда сам открывал дверь. Впрочем, может быть, он спит в сиську пьяный?

— Нету его, Александр Владимирович! — взволнованно заговорил отец, впрочем давно привыкший к выкрутасам сына. — Поехал в пятницу к Людмиле какой-то в гостиницу и с тех пор не объявлялся.

— Может, запил опять? — поделился я очевидным соображением.

— Может, и запил. Кто его, оболтуса, знает? Я ушел ни с чем.

Вечером того же дня я сидел у телевизора и ожесточенно переключал программы, злясь, то на бесконечный рекламный блок, то на очевидно предвзятые репортажи. Вдруг запиликал домофон. Я бросился к окну, откуда был виден мой подъезд, и разглядел у входа огромного детину, растерянно тыкающего пальцами в кнопки переговорного устройства, — Вовочку. Легок на помине, свиное рыло!

— Где ты шлялся, гопник! — Я впустил его в квартиру. — Ты же все свидания сорвал!

Вовочка никак не мог отдышаться — лифт в моем подъезде был на ремонте.

— Где, где! — сердито ответил он. — В заложниках я был!

— Это как это? — Я всплеснул руками. — Ну-ка заходь…

Мы вошли в столовую, я предложил гостю поесть, но он попросил лишь газировки.

— Значит, подъехал я к этой гостинице, — начал свой рассказ Вовочка. — Она уже ждет. Ну, ничего так выглядит, моложе своих лет. Вот… Познакомились. Я ей вроде тоже понравился. Ну, поднялись в номер. Она в этой гостинице какая-то… э-э… главная администраторша, поэтому все хозяйство в ее распоряжении. — Вовочка говорил путано и использовал неимоверное количество грязи и матерных слов, так что, настукивая по клавиатуре компьютера эти строки, я вынужден был немного просеять его речь, чтобы она была более-менее понята читателем и пропущена редактором. — Диваны, цветы искусственные, телевизор, ванна, э-э… шампуни там всякие. Людмила — ну эта администраторша, предложила мне сразу заняться сексом. Я думал, что мы шуры-муры, туда-сюда, может, поговорим для начала. А она вот так вот запросто. Ну, я конечно обрадовался. Сколько уже времени мормышку не парил!

— Да ладно лапшу клеить к ушам! — язвительно усмехнулся я. — Небось каждый день гонял морковку под одеялом?

— Не под одеялом, а в ванной… Но с бабами не трахался!

— Верю, давай дальше!

— Ну вот, — продолжил Вовочка. — Она расстелила кровать. Предложила выпить. Я отказался. Выпила сама. Водки. Разделись. В душ по очереди сходили. Груди у нее, как две гири. Между ног — дремучий лес. Жопа чуть меньше, чем у меня. Ну, короче в моем вкусе. Тебе бы конечно она не понравилась, но мне в самый раз. Она попросила сначала полизать. Нет проблем! Я целый час ее ублажал. Работал языком, как бормашина. Она два или три раза кончила. Прямо текло все. Ей очень понравилось…

Рассказ Вовочки все больше и больше меня разжигал. Я слушал, затаив дыхание.

— Потом она у меня отсосала. Прямо… э-э… взаглот… Твой шкворень у нее во рту конечно вряд ли поместился бы, но у меня маленький — ты же знаешь. Так что прямо губами мне в пах упиралась… Никогда в жизни у меня так не отсасывали. Ну вот… Потом я кончил прямо ей в горло. Она все заглотила, даже облизнулась…

— Здорово! — завистливо восхитился я. — Но… но как же ты оказался в заложниках?

— А ты дослушай! — Вовочка налил себе еще один полный стакан кока-колы. — Короче, она предложила перекусить. Позвонила куда-то. Пришла другая женщина, помоложе, прикатила тележку. А на ней гусь жареный и куча жратвы. Все из ресторана. Эта вторая — Юля, осталась. Мы поели. Они выпили коньяка. Потом предложили мне переспать втроем…

— Наверное, так изначально было задумано! — предположил я.

— Я тоже так подумал, — кивнул Вовочка.

— А тебя не тянуло с ними выпить?

— Нет, — брезгливо повел он плечами. — Ты же знаешь, что я к этому равнодушен.

Вовочка попытался закурить «беломорину», но я вырвал ее у него из рук — «В моей квартире я не позволю такое говно курить!» — сломал папиросу и выбросил в мусорное ведро, а взамен протянул свою благородную сигарету. Он не возражал.

— Ну, это, мы стали жариться прямо по-настоящему. Даже… м-м… без презервативов. — Последнюю фразу Вовочка произнес с досадой. — А еще они друг друга… э-э… ласкали. И лизали друг у друга. Прямо лезбийки настоящие.

— Лесбиянки, — поправил я.

— Ну я и говорю. В общем, уже ночь была. Я натра-хался, как бегемот. Ничего не хочется! Я говорю: «Я домой поехал». Людмила ни в какую: «Оставайся до утра!» Короче, уговорили они меня… Всю ночь мы развлекались. Они меня впрягали, как лошадь, и ездили на мне. А еще заставляли, суки, им жопы лизать. Шампанским поливали. Клизьму мне ставили. Только утром дали немного поспать…

— Ну дела-а! — восхитился я. — Вот это приключение! Лицо приятеля исказила внезапная боль. Он приподнялся со стула и вновь присел, но очень осторожно.

— Проснулся я уже под вечер, — продолжил Вовочка, совсем не разделяя моего потешного настроения. —

Нет никого в номере. Думаю, сбегу! А дверь-то заперта. Я к окну — двенадцатый этаж… Короче, доел утку, включил телевизор, смотрю кино. Отпирает дверь Юля и говорит: «Сейчас Людмила придет, и мы продолжим». Я отвечаю, что, мол, больше не хочу. А она: «Нет, оставайся!» Я говорю: «Да пошла ты!» Она куда-то позвонила. Тут Людмила заходит. С мужиком каким-то. Вроде охранник. Говорит мне, будто первый раз видит: «Вы должны оплатить счет за двое суток! И еще еду в номер из ресторана заказывали!» И бумажку мне протягивает. А там почти шесть тысяч рублей. Во, попал! Я отвечаю: «У меня нет таких денег! Только две тысячи!» (Которые ты мне дал.) Людмила рассмеялась и говорит: «Ну тогда или оставайся, или милицию вызовем!» Что мне было делать?

— Охренеть!

— Ну, короче, Людмила и Юля меня опять всю ночь сношали. У меня было такое отвращение жуткое! А на следующий день вообще связали…

— Связали?!

— Ну да! А что, драться мне было с ними? У них там куча охраны, милиция под боком, и все повязаны!.. В общем… э-э… сначала они садились мне на лицо, лизать везде заставляли, потом писали на меня… — Вовочка был в высшей степени смущен. — Потом елду искусственную, огромную такую, откуда-то достали и принялись пихать ее мне то в рот, то сзади. Всю жопу разорвали, бляди! Даже кровь шла! Только никому не рассказывай! — Вовочка опять сморщился от боли и принял более удобную позу.

— Ну и как же ты выкрутился? — Я был в шоке от его рассказа.

— Как-как! — Он был на грани нервного срыва. — В конце концов им самим надоело. Дали мне сто долларов и спровадили. Сказали, чтобы я никому не рассказывал. А кому я расскажу? Кто мне поверит? Да и зачем?..

Еще часа два я потратил на то, чтобы успокоить Вовочку, втолковать ему, что недавнее ужасное событие — случайность, которая больше не повторится.

— Ты сам виноват! — говорил я ему. — Тебе же эта Людмила сразу сказала, что ей нужно, только чтобы кто-нибудь ее как следует отодрал. А твой интерес совсем в другом. Да и старая она для тебя. Зачем ты вообще назначил ей свидание?

— Ты же сам говорил, чтобы я со всеми подряд встречался, для маркетинга! — вполне логично парировал Вовочка.

— Не совсем так… Ладно. Будем считать первый блин комом! В следующий раз…

— Чего-то мне уже больше не хочется ни с кем встречаться…

— Да брось ты! Отдохнешь, в ванне попаришься… Знаешь, что? Иди-ка домой, отлежись пару деньков, а потом продолжим. С работой уладь. И позвони тем, с кем в эти дни должен был встречаться. Извинись, придумай от-маз какой-нибудь, перенеси встречи.

— Ладно, — нехотя согласился Вовочка. — Отдохну. Позвоню медсестре Ане. Она мне по телефону больше всех понравилась.

— Вот и хорошо! — успокоился я.

62

После возвращения Веры в Москву прошел месяц. Она жила в моей квартире, мы ездили по магазинам, обедали в ресторанах, отдыхали в театрах и «зажигали» в клубах. Я заставил ее заниматься фитнессом и ходить в бассейн, она посещала косметические салоны. Ее тряпки, приобретенные в лучших магазинах Москвы, вскоре заняли целый шкаф, так что теперь она выглядела так, что любой самец изумленно оглядывался и долго смотрел ей вслед.

Теперь она была, словно последняя модель Феррари, сам соблазн. Этакая молодая, но уже опытная тигрица с острым плотским взглядом, умопомрачительным бюстом и тугой оттопыренной попкой великолепной формы, способная мимоходом задрать любого зазевавшегося зверька.

А уж если она была без меня — целый божий день самого разного рода предложения сыпались на нее со всех сторон. Это ее, впрочем, не только не раздражало, а, наоборот, радовало и развлекало — тешило ее больное самолюбие, в свое время перенесшее столько унижений и надругательств.

Впрочем, несмотря на такой ажиотажный спрос, несмотря на истеричное мужское сердцебиение, звуки которого шлейфом увивались за ней, она, наверное по старой привычке, привитой еще Мозгоправом, всей душой чтила своего щедрого кормильца и любовника, то есть меня, и воспринимала — по-мусульмански — почти как своего хозяина. Она была послушна, преданна, безотказна, в сексе трудолюбива, страстна, а когда мы вместе бывали на людях, все ее беспрецедентное сексуальное обаяние доставалось исключительно моей не очень скромной персоне, что мне несомненно льстило и необычайно вдохновляло.

Та пьяная оргия в моей квартире была напрочь забыта. Петруха и Аля сыграли свадьбу, на которую я под благовидным предлогом не пошел, чтобы не смущать невесту, а лишь с оказией передал подарок. Алексей трудился в Санкт-Петербурге и молился на свою Лолу, которая, в свою очередь, была всецело занята воспитанием подрастающего ребенка. О подружке Веры по имени Валя я с тех пор ничего не слышал — Вера ни с кем не встречалась и никому не звонила, будто единственным знакомым в городе у нее был только я. Что касается Вовочки и Лены, их оргия жизни продолжалась — они пили и гуляли, каждый день меняя собутыльников и компании. Иногда, в самые голодные дни, они вспоминали обо мне, и я подкидывал им от щедрот душевных сотню-другую, хотя больше никогда не приглашал их домой и не пил с ними.

— Я устала так жить. Мне надо что-то делать! — сказала однажды Вера.

Я даже обиделся, потому что вложил неимоверно много усилий в ее беззаботное бытие.

— Как?! Это же полный кайф! — возмутился я. — Посмотри, во что превратила меня круглосуточная работа — кожа да кости! — Она усмехнулась, видимо подумав о моей лощеной ряхе. — Голова кругом идет! Все опостылело! Одни заботы! Ты не представляешь, с каким наслаждением я бы поменялся с тобой местами! Я только и мечтаю о том, чтобы все бросить и сбежать куда-нибудь!

— Ты не понимаешь, — мягко сопротивлялась она. — Я всю жизнь что-то делала. Я просто так не могу — сидеть в этой квартире или разъезжать на такси по магазинам. Конечно, я тебе от всей души благодарна, но…

— Ну знаешь! Что тебе на это сказать… — Я был оскорблен до глубины души. — Хочешь, я куплю тебе машину?

— Я не об этом. Не злись, пожалуйста! — Она ласково-ласково погладила меня по щеке. — На самом деле мне нужны полноценные занятия, которые смогли бы меня увлечь, которым я смогла бы полностью отдаться.

Такие слова, как «отдаться», в устах Веры, какой бы смысл им ни придавался, всегда звучали настолько порочно, что действовали на меня, как красная тряпка на барселонского быка.

— Меня тебе уже не хватает? Потянуло на группеш-ничек? — поинтересовался я шутливо-язвительно.

— Группешничек не помешал бы! — в той же манере отвечала она.

Я вскипел и с трудом удержался, чтобы не выплеснуть наружу всю свою злость.

— Может быть, твою Валю позовем? — сказал я по инерции и сразу понял, что первый же и нарушил священную клятву, данную всеми перед всеми после той ночной оргии.

Вера проглотила комок противоречивых переживаний и поспешила перевести разговор на другую тему:

— Знаешь, рано или поздно ты меня бросишь. Не спорь! Женщины стареют значительно быстрее, чем мужчины, к тому же надоедают. Не будешь же ты всю жизнь меня кормить и содержать, до глубокой старости? А я не хочу остаться у разбитого корыта, без жилья, без денег, без работы!

Я задумался. Ведь я, дурачок, и не подозревал, что в ее голове роятся подобные мысли. Получается, что все мои труды тщетны? Боже! Тварь неблагодарная!

— Прости меня за эти слова! Я знаю, что я — тварь неблагодарная! — сказала она.

Я от неожиданности поперхнулся. Ни фига себе! Она что, мысли умеет читать? Или по моим глазам догадалась?

— Если хочешь, я больше никогда не буду поднимать эту тему, — продолжала Вера. — В конечном итоге только ТЫ! И ради тебя я готова на все! На любые страдания! И плевать, что будет потом! Я все буду делать так, как ты скажешь! Вышвырнешь меня голой на улицу — я только спасибо скажу. Делай со мной, что хочешь, — я твоя!

«Вышвырнешь меня голой на улицу…» Я представил себе эту волнующую сцену и почувствовал щекотку возбуждения.

— Раздевайся! — внезапно потребовал я ультимативным тоном.

Она несколько секунд осмысливала мой приказ и вдруг стала решительно избавляться от одежды. Я нервно закурил.

Она — со свойственной ей в минуты вдохновения игривой пластикой талантливой стриптизерши — стянула трусики и предстала в своем вопиющем телесном совершенстве.

Несмотря на пресыщение последних дней, я похотливо сощурил глаз.

— Возьми сотовый телефон и спустись вниз, на улицу.

Я ожидал изумленного сопротивления и подбирал слова, чтобы перевести все в шутку, но тут она взяла со столика свой мобильник и двинулась к входной двери.

«Постой!» — хотел крикнуть я, но что-то мерзкое в душе меня удержало.

Тем временем она уже лязгнула железными засовами запорного механизма двери. Я услышал приглушенное гудение вызванного лифта.

Вот это да!

На улице замерло влажное весеннее утро. Что-то такое желто-зеленое и голубое с розовым. В воздухе лениво колыхались, рассеивались и вновь возникали дымчато-прозрачные полосы.

На часах только семь утра — вообще-то я собирался за город, на деловой семинар; Вера же встала вместе со мной, чтобы приготовить мне завтрак.

Я видел из окна, как она вышла голая, босиком из подъезда, съежилась от холода и замерла в нерешительности. Запредельная картина! При этом я испытал сочувствие к ней, мучительное раскаяние, но и ни с чем не сравнимое лихорадочное возбуждение садиста-извращенца.

Я набрал ее номер телефона. Меня понесло. — Пройди вперед! — сказал я ей.

Она тут же перешла дорогу и ступила на газончик нашего двора, размалеванный крикливой желтизной одуванчиков.

Я наблюдал за ней и ощущал, насколько я мерзок, жесток, испорчен деньгами и развратом… О, эти безжалостные игры, в которые иногда играют взрослые мальчики…

Но мне это, черт побери, нравилось! Как она тогда про меня сказала? Доктор Зло?

Господи! Как же она хороша… Вдохновенная, как Жанна д'Арк! Здорово было бы это сфотографировать: желто-зеленые акварельные мазки газончика и посередине ОНА…

Девушка с собачкой на углу дома — я знал, что она немного подслеповата, — изо всех сил сощурилась, даже пальцем оттянула кожу у глаза, не в силах поверить в то, что видит. Мужчина моего возраста садился в дорогой внедорожник «Лексус», заметил мою обнаженную наяду и застыл в растерянности.

Пожилая женщина спешила, но увидела голую Веру, всплеснула руками и неожиданно свернула к газончику. Она подошла совсем близко и, видимо, что-то начала говорить.

— Что она хочет? — спросил я.

— Она говорит, что я бесстыжая и чтобы я шла домой!

— Пошли ее куда подальше! — приказал я. Вера не замедлила исполнить мое распоряжение. Женщина разразилась громкой бранью — я слышал это и в трубку, и через приоткрытое окно, — но все же предпочла не связываться и быстро засеменила прочь.

— Иди к мужчине, который у машины, и предложи ему себя, — сказал я Вере.

Она направилась к «Лексусу». Хозяин иномарки, видя это, сразу пугливо огляделся, а потом боязливо посмотрел вверх, на окна дома. Наверное, убедился, что из окон его квартиры никто не наблюдает за происходящим.

Вера подошла к нему и, я уверен, в точности выполнила мой приказ.

Она была чертовски соблазнительна — обнаженная, босиком на влажном ковре из травы и одуванчиков. Молодая, гладкая, подтянутая, с жаркими округлостями, только ее чуть отвисшая из-за немалого веса грудь немного портила общее впечатление. Впрочем, было видно невооруженным глазом, что это не уличная девка, не алкоголичка какая-нибудь, а ухоженная молодая самочка, не испытывающая ни в чем нужды.

Мужчина некоторое время пожирал ее взглядом, потом что-то сказал Вере, прыгнул в машину и лихо вырулил со двора, взвизгнув тормозами у последнего поворота.

— Он сказал, что очень спешит на работу, — сообщила Вера в трубку.

Тут я заметил, что пожилая женщина, которая подходила к Вере, возвращается. И не одна. За собой она вела дворника в фирменной куртке из светоотражающей ткани и какого-то решительного молодого мужчину, которого, видимо, упросила помочь.

— Ладно, возвращайся! — сказал я и отключился.

Вскоре Вера вернулась. Она продрогла так, что вместо слов издавала посиневшими губами нечленораздельные звуки.

— Еле от… от них убежж… убежала!

Мне стало очень-очень стыдно. В это мгновение я себя ненавидел. Захотелось дать себе по морде.

Я повел Веру наверх и заставил принять горячую ванну. Принес ей туда кофе и круассаны.

Мне было уже пора. Я в распахнутом длиннополом плаще и с пухлым портфелем зашел в ванную комнату попрощаться.

Вера, разомлевшая, неспешно двигала рукой под водой, у себя между ног. Не останавливаясь, она приподнялась в джакузи и расстегнула свободной рукой ремень моих брюк. Она завладела моим отзывчивым членом и приблизила к нему полуоткрытый рот с прилипшей к верхней губе хлебной крошкой. Показался ее змеиный язычок…

Так и кончили, одновременно… Я испачкал плащ…

— А знаешь, — сказала она, блаженно утопая во взбитой до небес пене, — на самом деле мне понравилось! Если не возражаешь, мы как-нибудь это повторим… Только когда будет потеплее…

Я снял с ее носа кусочек пены, виновато улыбнулся и вышел.

Самое смешное во всей этой истории произошло дальше. Когда я купил Вере дамский автомобильчик «Пежо», который напоминал мне чупа-чупс из-за округлых форм и малинового цвета, она стала ставить его во дворе рядом с тем «Лексусом» и ежедневно по нескольку раз встречалась с мужчиной, который не так давно ее отверг. Он сначала хмуро присматривался, потом стал здороваться, потом говорить приторные или непристойные комплименты и даже мимоходом лапать. Дело дошло до того, что он предлагал ей деньги за секс, очень много денег. А закончил несчастный тем, что однажды заявил Вере, что готов ради нее все бросить — семью, работу — и уехать с ней на край света.

«Я там уже была! Там ничего интересного!» — ответила на это моя проказница, захлопывая перед его носом дверь своей малиновой конфетки.

63

Сегодняшний день.

Я иду по дворам, бульварам, вдоль дорог, иду, не зная куда и зачем, иду, почти не видя ничего вокруг. Я не замечаю ни холода, ни мороси, ни слякоти под ногами, потому что весь горю впервые за много дней прихлынувшими к сердцу надежами. А может быть, я просто пьян, а пьяному, как часто говорил Вовочка, по фигу мороз и палец в жопе — не помеха? Собственно говоря, в «Китае» с бичами я не так уж и много выпил, сущую каплю по сравнению с тем, сколько бы мог.

Долго ли, коротко ли я бродил, но вскоре мне захотелось добавить. Я остановился и огляделся. Я был уже черт знает где. Как я сюда попал?! Прямо затмение какое-то! Это же в двух станциях метро от моего дома!

Я заметил на пригорке продуктовый магазин и направился в его сторону…

«И что же ты купил?» — спросите вы.

«Какая разница! Экие вы любопытные! — отвечу я. — Градус он и в пиве градус».

«При чем здесь пиво? — удивитесь вы. — Ты же только что пил водку, а после водки нельзя пить пиво. Вот если бы ты попил пивка до водки — тогда совсем другое дело!»

Ну, пиво здесь действительно ни при чем. Кстати, я его и пил до водки, за палаткой у метро, когда ел шаурму. Это я так, к слову. Ладно, о'кей, если хотите, я вам скажу, хотя к моему повествованию это совсем и не относится. Я купил маленькую, малюсенькую, самую микроскопическую бутылочку армянского коньяка, а к ней баночку газированного запивона и булочку закусона.

Поскольку общаться с кем-либо мне больше не хотелось, поскольку я весь был в себе — а так глубоко я еще никогда в себя не заплывал и меня это вполне устраивало, — я уединился под деревом и сделал первый глоток.

Первый глоток.

Итак, необходимо безотлагательно разобраться, что мною движет и где искать спасение души?

А искать спасение, несомненно, нужно, потому что я давно на грани, и, если в ближайшее время ничего не произойдет, я просто растаю, как мороженое на солнце, и останется от меня только сладкая молочная жижа, которую дворовая собака мимоходом слижет шершавым языком.

Много лет я говорил себе, что задумываться над этими вопросами не стоит. Потому что никто еще не сказал по этому поводу ничего вразумительного. Все только меркантильно лгут, пользуясь общей безграмотностью, доверчивостью и наивностью! И церковь лжет, закармливая глупыми сказками, и философы лгут, вкручивая нам не мысль, а лишь ее жалкий фантом, иллюзию, и писатели лгут, навязывая нам ложные установки, которые рассыпаются при первом же столкновении с действительностью. И все потому, что на эти вопросы нет ответа!

В общем, надо просто жить — ведь жизнь сама по себе удивительна, интересна, прекрасна. Ведь это высшее наслаждение — каждый день познавать мир, открывать для себя вкусы, запахи, формы, ощущения, чувства… То есть просто жить, радуясь каждому новому восходу и закату. А серьезно копаться в сути вещей весьма опасно — можно сойти с ума.

И я жил. Я ни о чем не задумывался. Я жадно поедал сочные плоды этой жизни, которые иногда были, да, были так вкусны! Хотя где-то внутри себя я все-таки искал ответы. Пусть по пьянке или в минуты редкого одиночества, но искал. Ведь нельзя же, черт побери, просто жить, ведь должен быть какой-то, ёклмн, смысл!

Второй глоток.

Но теперь я уже не в состоянии уходить от всех этих вопросов.

Все вокруг пресно, тоскливо. Одиночество гложет.

Целей нет, а просто так жить уже неинтересно.

Все, о чем мечтал, все, к чему стремился, — все оказалось пустотой.

Я реактивным болидом несся по бесконечному туннелю навстречу яркому свету, я рвался к нему всей душой, во мне было энергии, как в атомной бомбе, я собирался перевернуть мир, я повторял себе: «Выше голову! Тебе предстоят великие дела!» Теперь же я старый и разбитый, едва передвигаю ноги, кругом узкие темные лабиринты с осклизлыми стенами, а под ногами в мутной вонючей жиже — отвратительные крысы…

Теперь даже и жить невмоготу.

Я потерял опору и завис где-то посередине между раем и адом.

И сам я то ли ангел, то ли монстр — не пойму.

И вот сейчас, в эту самую трудную для себя минуту я спрашиваю с пристрастием: для чего я вообще живу, что мною движет и где искать спасение души?!

Ну ладно, я пришел из небытия и уйду в небытие — с этим все ясно. Небытием может оказаться как черная пустота, так и другие миры, измерения, самые невообразимые формы существования — этого никто не знает… и никогда не узнает…

Для чего я живу? Наверное, чтобы отыскать в человеческой жизни высший смысл. И я искал его все время… Ведь просто влачить жалкое животное существование, наполненное мелкими животными радостями и огорчениями, невообразимо скучно…

А нашел ли ты его, этот смысл? Нет! Однажды что-то мелькнуло, и показалось, что я ЗНАЮ, но… но все оказалось лишь иллюзией, словно мне на глаза надели розовые очки. В конце концов я снял эти очки, бросил их на пол и раздавил каблуком…

А найдешь ли?..

Хорошо, в чем же твое спасение? В любви, как советовал Ветеран?

Однако что хорошего может посоветовать человек, живущий на улице? Куда привела его эта любовь? На помойку?

А может быть, ему ничего другого и не надо? Может быть, он нашел себя под этим мостом? Может быть, он вполне счастлив?

Интересно, променял бы он свой старый строительный вагончик и своих вонючих товарищей на какую-нибудь однокомнатную квартирку в Мытищах, сытость и благополучие?

Подозреваю, что нет…

64

Вовочкино порнографическое приключение позабавило меня от души. Чего только на свете не бывает! Да и сам мой бесшабашный подопечный (сначала я написал «подопытный», но потом, подумав, решил исправить) уже через несколько дней, когда его раны зажили, а опустошенные яички вновь наполнились бодрящей силой, воспринимал все происшедшее как забавный случай и был вовсе не против, чтобы нечто подобное повторилось.

Долго ли, коротко ли, но вскоре Вовочка собрался на следующее свидание. В метро он должен был встретиться с некой сорокалетней Мариной — хозяйкой продуктового магазинчика, которой обещал быть на ее юбилее и представиться гостям «бой-френдом». Прежде чем доверить ему роль своего сожителя, Марина хотела поближе с ним познакомиться — убедиться, что он ей подходит, что он достаточно основательный мужчина и что он справится с ее ответственным поручением.

Я лично не одобрял подобных знакомств. Только стала забываться история с гостиницей, а тут опять какая-то афера. В Вовочкиной таблице было достаточно женщин и более молодых, и нацеленных на создание полновесной семьи, так что тратить время и ресурсы на всякие маскарады я считал абсолютно неразумным. Впрочем, Вовочка — этот пройдоха, у которого иногда совсем неплохо варил чайник, особенно когда речь шла о выделении ему бюджета, легко убедил меня, что, прежде чем встречаться с потенциальной женой, ему требуется «хорошенько набить руку», «наблатыкаться», ведь опыта общения с приличными «телками» совсем мало. А уже потом ему будет значительно легче действовать, когда он встретит ту единственную, которой захочет посвятить остаток дней. Ну что ж…

Я вновь снабдил Вовочку деньгами, побрызгал туалетной водой и даже всучил ему дорогую коробку конфет. Он буркнул благодарно и усвистел вниз по лестнице.

Объявился Вовочка на следующий день. Розовощекий, цветущий, удивительно надменный. Он сообщил мне, что провел с «Маринкой» лучшую ночь в своей жизни и что она — самая прекрасная женщина на свете. Теперь ни о каких других встречах он и думать не хочет.

— А как же медсестра? — спросил я. — Ты же сегодня должен с ней пересечься на Пушкинской?

— Да хрен с ней! — Он презрительно отмахнулся.

— Знаешь чего, дорогой? — нахмурил я брови. — Не бери меня на ха-ха! Мне кажется, ты чего-то недопонимаешь! Ты забыл, что пару недель назад был последним бомжем? Ты забыл, кто тебя одел и обул? Кто все придумал, кто тебя научил всяким премудростям и кто всю программу финансирует? Ты забыл, что ты всего лишь мелкий авантюрист по имени маркиз Карабас и вся твоя фишка по ходу заключается в том, что за тобой стою я. Если дело пойдет так и дальше, я лично умываю руки. Крутись сам, как хочешь! Сам одевайся, покупай подарки, води женщин за свой счет в ресторан. Твоей зарплаты как раз хватит на пару Макдоналдсов! Сам свадьбу организовывай, машины оплачивай… В общем, живи, как знаешь, а меня ты больше не увидишь! Вот так!

— Да я совсем не против… Это я просто… — испугался моего гнева Вовочка и решительно стряхнул всю свою недавнюю спесь. Теперь он вновь был старым покорным Санчо Пансо, готовым исполнить любое мое приказание. — Что скажешь, ёксель-моксель, то и сделаю!

И для пущей убедительности Вовочка шибанул себя со всей дури кулаком в грудь. Раздался глухой звон. Я тут же успокоился.

— Хорошо, тогда звони медсестре… — И я протянул ему радиотелефон.

Вовочка вырвал у меня из рук телефонную трубку, извлек из кармана свою таблицу со списком женщин и своим желтым от никотина указательным пальцем набрал номер…

Свидание с тридцатилетней медсестрой Аней привело Вовочку в полный восторг. Рассказывая мне, как они встретились, о чем говорили, что кушали в кафе, он не уставал воспевать (конечно, по-своему, в меру своего интеллекта и словарного запаса) ее милое личико, ее стройную фигурку, ее скромность, простодушие, ее доброе, открытое сердце.

— А ты-то ей понравился?

— Ну, наверное! Чего ж нет? Стала бы она тогда приглашать меня к себе домой!

— А она тебя уже пригласила? — изумился я.

— А как же! — Вовочка вальяжно раскинулся на диване. — Правда, у нее дома мама и ребенок.

— Блин, лучше б ты ее пригласил к себе, — посетовал я, не без пошлого намека.

— Я ее тоже пригласил. Мы договорились, что сначала заедем к ней, а потом отправимся ко мне…

— Вот это другое дело!

— Слушай, — вдруг вспомнил Вовочка. — Я обещал Аню на видеокамеру поснимать. Не дашь на пару дней?

Вовочка знал, что у меня без дела ваялись несколько видеокамер, которые я купил в разное время и в разных странах. Раньше смешно было и подумать, чтобы дать ему такую дорогую вещь — он ее тут же обменял бы на водку. Но сейчас он не пил, миссия его была благородна и плыл он более-менее в фарватере моих указаний, так почему бы и нет?

Получив из моих рук миниатюрную камеру вместе с маленькими видеокассетами, Вовочка заигрался с ней, словно ребенок с игрушечной железной дорогой. Пока я показывал ему возможности японского чуда, он снял на камеру меня, я снял его, а потом мы позировали вместе перед объективом, дружески обнявшись, как в старые добрые времена. Я даже затянул свою старую песню, которую однажды сочинил во время очередной попойки, примерно с таким припевом: «Вовище, дай рублище на фиго-во винище…» Заунывная песня под мотив шарманки повествовала о том, как через много лет два школьных друга встречаются и вспоминают «школку», старых друзей, и прежде всего Вовочку, «которого уж нет». Вовочка поддержал, и оказалось, что он прекрасно помнит все куплеты этой песни, до последнего слова, несмотря на то что прошло не меньше десятка лет с тех пор, как мы пели ее в последний раз…

Несмотря на то что Вовочка воспылал всеми чувствами к медсестре Ане, он все же не захотел отказывать Марине и однажды, тщательно собравшись, отправился к ней на юбилей. Белая рубашка (купленная мной), малиновый пиджак, цветы, пузатая бутылка в красивой коробке.

Пару дней спустя мы с ним увиделись. У него под глазом был большой фингал, не считая распухшего носа, разбитой губы и ссадин на костяшках пальцев.

— Что случилось?! — потребовал я ответа.

— Что-что! Подрался! — недовольный допросом отвечал он.

— Где подрался?!

Он попытался соврать, но я быстро вывел его на чистую воду.

— На юбилее!

— Как же так?! А рубашка моя цела?

— Не-а, порвали…

И Вовочка нехотя поведал, что произошло.

Все началось чинно. Когда Марина открыла Вовочке входную дверь, в квартире было уже полно народу. Женщина критически оглядела своего нового знакомого и, по всей видимости, осталась весьма довольна. И действительно, Вовочка в тот день выглядел как никогда первоклассно — этакий крепкий толстячок, в приличных шмотках с иголочки и в лаковых ботинках, в сияющих мужских побрякушках, благоухающий волшебными ароматами из моей коллекции. Перевоплощение удалось на славу, вряд ли эта женщина, какой бы опытной по жизни она ни была, узнала бы в этом сияющем лощеном бодрячке ублюдочного опущенца, каким мой друг был всего пару месяцев назад. Она поспешила незаметно сунуть ему в руку небольшой футляр, обшитый красным бархатом, и, обдав горячим дыханием, шепнула ему на ухо: «Подаришь мне, когда за стол сядем!» Вовочка сразу все смекнул и принялся вдохновенно играть отведенную ему роль.

65

Необитаемый остров. Хижина у подножия горы.

Вера.

Всем смертям назло наконец я здесь!

Я это сделал! Я осуществил главную мечту своей жизни! Я взошел на борт самолета и улетел далеко-далеко, за тысячи километров, в чудесную страну романтических помыслов своей юности.

Теперь впереди блаженство тела и успокоение души.

Я отделил себя от всего человечества, я слился с природой, я стал ее неотделимой частью…

Материя разверзлась, открылся портал в неописуемой красоты мир, и я шагнул навстречу голубому свету!

Это мое торжество!

Это триумф всей моей жизни!

И пошли вы все!

И бандюги квадратноголовые!

И чиновники всех мастей! И Мозгоправы!

И Валентины Федоровичи со своими «конторами»! И весь этот гнилой, давно ссучившийся мир!

А рядом… рядом моя послушная сексуальная игрушка, моя злая насмешница, моя грязная сучка — источник моего величайшего вдохновения. Моя милая Вера!

Я люблю тебя!

Я боготворю каждую молекулу твоего тела!

Я твой раб, моя безропотная рабыня!

Я поклоняюсь тебе и всем твоим таинствам и готов припадать к ним в молитвенном припадке по пять раз на дню!

Я готов съесть тебя всю, до последнего кусочка, и начну с твоей фантастической попки, потому что нет на свете блюда более ценного и лакомого!

Я люблю в тебе всё и вся!

Слышишь! Где б ты сейчас ни была!

Я люблю тебя!

Остров. Я и ТЫ. Боже, сколько я фантазировал по этому поводу! Сколько спермы было пролито в моей одинокой холостяцкой кровати!

Невыносимая жара, тропические ливни, мошкара, змеи в траве… Каждый шаг, каждый вдох таил очередную опасность. Тот рай, который я нарисовал в своем воображении и которым грезил много лет, вдруг оказался сущим адом.

Одно испытание следовало за другим. За первой неприятностью — вторая, и тут же третья.

На третий день с утра, только я отошел по малой нужде и достал свой нежный предмет, как к нему тут же присосалась мелкая крылатая тварь, выпучив в экстазе свой стереоскопический желтый глаз. Через мгновение я натянул ей этот желтый глаз на жопу, но было поздно — минутой спустя вздулся болезненный волдырь, и теперь ни о каком сексе не могло быть и речи.

Я связался по рации с «Большой землей», и на следующий день на старом катере прибыл врач из числа «местных» — омерзительная черномазая морда. С ним был матрос с губищами, словно накаченными силиконом, и оба клоуна, как мне показалось, то ли хорошенько подвыпили, то ли от души накурились травки — в этих нюансах я не разбираюсь. Рассмотрев волдырь и всяко покрутив мою чахлую распухшую плоть, врач стал выяснять, что произошло, потом долго недоумевал, чесал свою дефективную репу, консультировался с кем-то по рации. Матрос с губищами пятого размера, в свою очередь, сначала не сводил глаз с Веры, а потом, не обращая внимания на меня, стал предлагать какой-то особенный лечебный массаж за двадцать долларов. Вера согласилась, разделась донага, как он просил, легла, и этот паскудный уродец целых пятнадцать минут лапал ее как хотел, правда, надо отдать ему должное, работал весьма профессионально и заслужил несколько блаженных Вериных стонов. Потом два этих аборигена долго переговаривались на своем языке и весело переглядывались. Я понял, что они обсуждают мое глупейшее положение и возможные способы лечения, вплоть до крайних мер… Из последних сил сдерживая праведный гнев, я по-дурацки улыбался в надежде все же получить свое застрахованное медицинское обслуживание. Наконец врач сделал мне в ягодицу болезненный укол, дал какую-то мазь и таблетки, сказал, что несколько дней мне нельзя пить, хлопнул меня по плечу, мол, до свадьбы заживет, и две этих черножопых обезьяны уплыли, получив от меня на чай несколько сотен так почитаемых всем населением их страны баксов.

Это анекдот такой советский был… Будущий дипломат заканчивает МГИМО. Выпускные экзамены приехал принимать сам Примаков. Берет студент билет, а там вопрос: «Советская подводная лодка случайно потопила в Атлантическом океане торговый корабль некой африканской страны. Что должен ответить на ноту протеста советский дипломат?»

Студент написал ответ. Примаков прочитал и говорит: — Ну что ж, в целом написано верно. Только, молодой человек, постарайтесь в будущем не делать подобных обидных ошибок. Вот здесь во фразе «закатай губище, черножёпая обезъяна», нужна запятая, тем более что «черножопая» пишется не через «ё», а через «о»…

Всухомятку, без кондиционеров, без москитных сеток, без телевизора, без бара с охлажденными напитками… Я — горожанин до мозга костей, к тому же давно привыкший к самым утонченным усладам жизни, жестоко страдал, с каждым днем все сильнее и сильнее. Конечно, перед Верой я делал вид, что счастлив, что все мои мечты сбылись, но опытную женщину сложно было обмануть. Она меня украдкой жалела: носилась со мной, как с ребенком, старалась делать все сама, даже если это была грубая мужская работа.

Член вскоре зажил, и мы несколько раз трахнулись у воды на одеяле, но этот неловкий секс не имел никакого отношения к тем моим фантазиям, которым было посвящено столько ночных холостяцких забав. Все было как-то не эротично, не возбуждающе, неуклюже. Вдобавок кругом песок и песочная пыльца — на зубах, в волосах, на одеяле, в воздухе…

Согласитесь, хорошо отрежиссированные и раскадрированные фантазии очень тяжело поддаются постановке в реальной жизни. Главным образом, потому, что фантазии, как некий вид творчества, — тоже искусство, и, как любое искусство, являются особым, прикладным, стерильным, предвзятым взглядом на вещи, а попросту говоря — грубой подделкой подлинной жизни. Так в сексуальных фантазиях все неизбежное, что мешает, отвлекает или не так красиво, как хотелось бы, а иногда и неприглядно или неблагозвучно, в мечтах сразу вырезается из кадра или изначально не подразумевается. Вот девушка лежит так-то. А ты по отношению к ней так-то. И все это очень возбуждающе. А в следующей сцене она уже в совершенно другой позе. Тоже очень жаркой. А где промежуток — вся эта неповоротливая возня с переменой поз?

А где песок? Где пронзительный пугающий крик птицы, доносящийся из чащи? Где, в конце концов, крылатый кровосос со стереоскопическим желтым глазом? Не говоря уже о том, что все эти позы совершенно неестественны и потому неудобны, а зачастую и неприменимы. И так далее, и тому подобное, и в том же духе…

В общем, через неделю я начал открыто грустить. Даже выпивка не помогала, а только усугубляла положение. Я знал, что, когда грущу по-настоящему, эта грусть, как в зеркале, отражается в моих глазах, особенно в вечернее время при свете заката, и никакими сценическими ухищрениями невозможно этого скрыть. Я даже стал прятать глаза.

— Отступись! — однажды у вечернего костра сказала Вера. — Я же вижу, что ты на пределе!

Я, небритый, с поцарапанным лицом, безостановочно чешущийся, злой — Робинзон Крузо в худшие свои дни, — глотнул из горлышка поганого теплого виски:

— Наш самолет только через неделю…

— Поменяй билеты, — посоветовала она.

— Не знаю, получится ли? — безвольно ответил я.

В конце концов стало невыносимо. И тут мне пришла в голову идея. Она была настолько гениальна и в то же время проста, что я до крайности удивился, почему раньше она не приходила мне в голову. Я бросился в хижину, схватил рацию и потребовал от местной туркомпании, чтобы она немедленно вывезла нас на «Большую землю» и разместила на оставшуюся неделю в каком-нибудь приличном отеле. К черту убытки!

Вечером того же дня мы уже находились в эпицентре здешней цивилизации, в люксе местного «Мариотта». Бросились наперегонки в душ, потом заказали необъятных размеров ужин, а после врубили кондишн и залегли на уютной безразмерной кровати.

Бары, рестораны, веселые вечеринки с танцующими папуасами, или как их там. А еще бутики, местный рынок и вдобавок веселая заводная компания богатых москвичей с пришвартованной к причалу отеля великолепной яхтой.

Единственный минус, что в матушке России произошло что-то ужасное, как и всегда в мое отсутствие, и моя кредитная карточка оказалась недееспособной. Однако я, битый волчара, тут же извлек из сейфа ничем не примечательный газетный сверток — пачку «зеленых», и принялся так лихо швырять их направо и налево, что вскоре персонал гостиницы, впрочем давно привыкший к сумасбродствам русскоязычных постояльцев, потихоньку стал смешить и умилять меня исковерканными русскими словами и даже целыми фразами.

— Дубина, сколько раз тебе повторять: не «топрая урта», а «доброе утро»! — терпеливо разъяснял я политику партии официанту с огромными смешными губищами. — Кстати, у тебя, случайно, брата нет, который бы на катере работал?

— Топрая урта! — тупорыло улыбался он в ответ.

А потом был секс. Бесконечный, как солнце над этой вечно счастливой страной, как ласковый океан вокруг. Секс самый разнообразный и самый изощренный, какой только может быть. И грубый, звериный до пещерного одичания, и сладкий, чувственный до полного просветления души. Что разврат, дети мои? Это слово, лишь первая буква алфавита, в сравнении с тем, как мы тогда друг друга любили. Что сексуальные фантазии? Эти бесплодные фантомы воображения, эти притянутые за уши обстоятельства, эти примитивные механические ощущения! Лишь слабый по-детски неумелый намек на то, что можно при желании осуществить в действительности при многократных и неистовых тренировках…

66

Весь эпизод категорически изъят издателями по морально-этическим, политическим, порнографическим и нецензурным соображениям.

без номера

Кругом одни клоуны. Я не говорю о Вовочке. Он, конечно же, клоун. Один из главных. Я говорю обо всех других. Включаешь телевизор, там одни клоуны. Вот выступает знаменитый депутат — это главный клоун Госдумы.

Звезда телевизионного рейтинга. Бессовестный лгунишка.

А вот держит пафосную речь президент одной великой державы.

Как лихо передергивает карту!

Любой катала обзавидуется!

Он с первого дня напоминал мне клоуна.

Он всего-навсего потешная марионетка каких-то таинственных богатейших кланов.

Да и сами ведущие, несомненно, клоуны.

Они держат нас за дураков, втюхивая нам лабуду, мороча нас до потери пульса.

Я на самом деле вижу на их головах дурацкие колпаки с бубенцами.

Солгал раз — звенит один колокольчик.

Чернуху прокачал — другой.

Все подстроил вместо того, чтобы беспристрастно информировать, — третий…

Так что звон стоит — хоть уши затыкай.

Выходишь на улицу — и здесь одни клоуны.

Зачем в цирк ходить?

Вот идет участковый.

У него красная, напряженная морда.

Смеху-то!

Я знаю — его интересует лишь «квартирный вопрос».

Поэтому больше всего на свете он озабочен судьбой одиноких пенсионеров своего участка, в особенности пьющих.

Вот их и находят частенько под утро где-нибудь за рынком…

А вот начальник РЭУ ставит свой новенький джип в двух кварталах от места работы.

У него свой бизнес.

И строится он на субподрядчиках.

Потому что все его субподрядчики (а у него их двенадцать или даже больше) — его братья-близнецы, а яснее выражаясь: он сам.

Еду в машине.

Сколько же клоунов на дороге!

Особенно в фуражках и с полосатыми палками.

Они заняты коллекционированием бумажек со всякими там нулями, и за этим занятием их не так тяжело застать — следует только откровенно превысить скорость или без утайки пересечь сплошную линию.

А вот я в кабинете чиновника.

Из-за какого-то пустяка у меня оказывается масса проблем.

Но он может мне помочь, хотя, конечно, все очень сложно!

А какие ужимки! А какие гримасы! А мимика!

Ах, какая незабываемая реприза! Никулин отдыхает!

Рассказывать про всяких там клоунов могу до бесконечности.

А вот идет Вовочка. Это король клоунов!

Он не заканчивал цирковых училищ, но его переиграть не сможет даже Чарли Чаплин.

Как у истинного короля, у него есть и своя свита — следом за ним поспешают Лена, Корень, Федорка — лучшие его ученики.

Да и сам я, наверное, клоун. Всю жизнь я смешил честной народ. Вот и сейчас пытаюсь рассмешить, но только чаще получается грустновато, со слезинкой. Наверное, я Плачущий Клоун?

67

Никробрил-продукт долго не давал мне покоя. Я все ходил из угла в угол и думал, думал или что-то быстро-быстро чертил на бумаге, а потом тщательно разрывал этот листок на мелкие кусочки и сжигал клочки в пепельнице. Секретарши шептались за дверью: «Совсем плохой стал!» — но я-то знал, что со мной все в порядке и даже совсем наоборот: я стою на пороге величайшего открытия, и пройдет совсем немного времени, когда я явлю свое детище изумленному миру. Может, это и станет той моей долгожданной победой?

В том, что Никробрил-продукт мне просто приснился, ничего удивительного не было. Приснилась же Менделееву его знаменитая Периодическая таблица химических элементов? Просто когда очень много о чем-то одном думаешь, ищешь и уже близок к открытию, к процессу поиска подключается подсознание, бесконечные глубины которого таят еще столько загадок, и мозг даже во сне, без твоего участия, продолжает работать над проблемой — самостоятельно искать среди бесчисленных возможных вариантов решения один-единственный — верный. Главное — что в этом деле? Ну конечно, проснуться и не забыть. Иначе все зря!

В Рязанской области, в глухой, плохо обжитой местности я выкупил давно обанкротившийся заводик, оплатил все его долги и поспешил уволить числившихся по штату работников, которых было с избытком и которые давно уже ничего не делали, а лишь были заняты тем, что с утра до вечера требовали зарплату, сплетничали, пили дешевую водку разлива местной администрации и воровали, хотя выносить давно уже было нечего. Я занялся реконструкцией зданий и цехов, проблемами коммуникаций и дорог, одно только восстановление подъездного пути обошлось мне в двенадцать миллионов рублей. Через полгода я привез из Москвы инженеров, опытных производственников, компьютерщиков — весь штат, включая уборщиц и охрану, разместил в красивых финских домиках, которые поставил прямо на территории завода, и принялся налаживать производство. Поскольку оснастку завода растащили (в близлежащей деревне у каждого жителя в хозяйстве можно было обнаружить какую-нибудь украденную железку или механизм, вплоть до токарного станка — и все это использовалось как угодно, только не по назначению), впрочем, черт с ней, зачем мне оборудование тридцатых годов? Мне пришлось приобрести за границей целый железнодорожный состав всевозможного оборудования и еще два десятка станков последнего поколения. Кроме этого, поскольку все местное население уже на уровне идеологии испытывало стойкое отвращение к труду, я вынужден был импортировать еще и четыре десятка трудолюбивых и неприхотливых китайцев. Они принялись за работу с таким совершенно непонятным русскому человеку азартом, что деревенские мужики, оставшиеся без работы — ранее все они числились на моем заводе, — в злобе придумали новую русскую забаву: отлавливать вышедших за территорию завода китайцев и крепко их дубасить. Даже китайское кунг-фу не помогало, потому что против лома — нет приема. Пришлось приставить к узкоглазым охрану.

В целом завод и подготовительный этап к производству и последующей реализации Никробрил-продукта обошелся мне в четыре с половиной миллиона долларов, а еще мною намечалась крупная рекламная кампания. Надо же будет с НИМ и население познакомить! Старую свою деятельность я постепенно сворачивал, не заботясь о мелких потерях и безжалостно прощаясь со «старой гвардией» — людьми, которые в своем большинстве не в состоянии были перестроиться и понять мои боли и чаяния.

Валентин Федорович заметно нервничал:

— Какой такой Никробрил-продукт? Уж не морочишь ли ты мне голову? Смотри!

— Никробрил-продукт — это будущее России! — заносчиво отвечал я. — Он принесет баснословные дивиденды!

— Что-то все это мне не нравится. Не лучше ли синица в руках, чем журавль в небе? А вдруг твой этот, как его, не пойдет?

У меня-то лично не было никаких сомнений, и все же я представил Валентину Федоровичу один очень простой аргумент:

— На этом оборудовании можно производить все что угодно. В крайнем случае, если Никробрил-продукт не пойдет, будем производить… ну я не знаю… тренажеры, какие-нибудь строительные материалы, компьютеры, в конце концов.

На этот раз мои доводы показались Валентину Федоровичу вескими, и он несколько успокоился. Только буркнул, уходя:

— Не пойму, почему бы сразу не начать с компьютеров? Это же так надежно!

Чуть позже я свозил его на завод и познакомил с Никробрил-продуктом, первые опытные образцы которого только что были изготовлены и сразу опробованы. Многое еще нужно было доводить до ума, и над этим бились мои инженеры, но в целом Никробрил-продукт представлял собой именно то, что я и увидел тогда во сне, и этого было уже достаточно, чтобы не сомневаться в победе. Валентин Федорович увидел ЕГО и открыл рот от изумления. Прошел день, другой, постепенно он осмыслил происшедшее, прикинул возможные расклады и с тех пор больше не хотел слышать ни о чем другом.

— Надо обязательно застолбить изобретение, получить авторское свидетельство! — стал приставать он ко мне. — А то обязательно какая-нибудь сука попробует украсть идею!

— Это невозможно! — отвечал я с улыбкой. — Есть одна тайна, не зная которую невозможно ЕГО воспроизвести. Впрочем, я уже подал заявку и даже доплатил за срочность. И вдобавок зарегистрировал само слово «Ник-робрил-продукт», по всем позициям и по всем классам.

— Молодец! А что за тайна? Может, поделишься?

У меня было хорошее настроение, Валентин Федорович виделся мне близким другом и соратником, который всецело на моей стороне, и я в общих чертах ему рассказал…

— У-у, как все тонко! — восхищенно замотал он головой. — Ни в жизнь бы не догадался!

Наконец конвейер заработал на полную мощность. Я дал отмашку рекламщикам, чтобы они немедленно начинали. Невероятные выдумщики и отчаянные авантюристы, бессовестные, беспринципные, фантастически наглые, в общем, высочайшие профессионалы своего дела, они так лихо всё закрутили, особенно на телевидении, что вскоре вся Россия только и говорила о Никробрил-продукте.

На завод приехали первые, самые рисковые оптовики. Взяли по небольшой партии — на пробу. 999 долларов за единицу товара казалось всем дороговато, на что я каждый раз сурово говорил: «Идите и найдите дешевле!» Этот довод всегда действовал безотказно, ведь производитель-то Никробрил-продукта один-единственный, и они немедленно бежали в бухгалтерию выписывать платежные документы.

За первый месяц было продано триста штук Никробрил-продукта, за второй уже тысячу, а в третьем месяце отгрузили все, что смогли произвести, хотя потребность рынка была значительно выше.

Дело пахло баснословными доходами, даже если выплачивать с продаж все налоги, какими бы разорительными и абсурдными они ни были. Я немедленно вложил всю прибыль в расширение производства, а также закупил побольше сырья и комплектующих, чтобы конвейер ни на секунду не останавливался (более половины всех поставок шли из-за рубежа, и малейший сбой приводил к долгому обидному простою).

В то время я достиг высшего вдохновения в труде, я просто летал. Я чувствовал себя разрывающейся атомной бомбой. С высоты такой невероятной удачи, как изобретение Никробрил-продукта, смешно было и вспоминать, что совсем недавно я был самым отчаявшимся человеком на свете и даже подумывал о самоубийстве.

И совсем не деньги меня окрыляли — что деньги?! — деньги я ценил лишь как неоспоримый и абсолютно точный показатель своих достижений, раз уж речь идет о бизнесе — я, словно художник, словно писатель творил, и творил не какой-нибудь «черный квадрат» и не бабский детектив-однодневку, а принципиально новое, нечто фантастически нужное, безумно интересное. Я своими руками творил доброту, мир, любовь, я, словно скульптор, ваял само совершенство! И это был весомый вклад в светлое будущее моей нации, в ее быт, науку и культуру, во всемирный прогресс.

Вот этому можно посвятить всю жизнь! Теперь мне не будет больно и обидно за бесцельно прожитые годы!

О мой любимый Никробрил-продукт! Как я тебе благодарен!

68

— Мы сделали это! Понимаешь? Мы взяли и сделали! — возбужденно размахивая руками, говорил Алексей.

— Да, ты прав, — отвечал я ему, с любопытством разглядывая здания и лица встречных девушек. — Я, честно говоря, не ожидал, что в Ленингр… Питере Никробрил-продукт будет продаваться лучше, чем в Москве. Парадокс!

Мы гуляли по Невскому — главной улице Петербурга, я, Алексей и чуть сзади его немного скучающая жена Лола.

— Никакого парадокса тут нет! — взволнованно брызгал слюной Алексей. — Никробрил-продукт можно продавать в любом количестве, просто надо его понять, и понять не только на бытовом уровне, но и на философском, заглянуть в его душу…

— Ты считаешь, что у него есть душа?

— Конечно! Это же не просто глупый предмет, при помощи которого… Никробрил — целая вселенная, только сжатая до микроскопических размеров, вселенная духовной истины, вселенная духовного совершенства. Я, клянусь, не верю, что ты его сам придумал. Тебе наверняка помогали!

Я насторожился:

— Ты это о чем? Ты же знаешь, что…

— Тебе помогал сам Бог!

— Ну приехали! — не без удовольствия воскликнул я.

— А разве нет? Только Бог мог помочь тебе вдохнуть в него душу, сделать его, несмотря на железо, пластмассу и микросхемы, существом одушевленным, таким же живым, как мы с тобой или Лола…

Лола мало интересовалась Никробрил-продуктом и вообще делами мужа, ее больше привлекал конечный продукт его деятельности, то есть деньги, вложенные в домашний общак, поэтому она не вникала в этот заумный разговор и даже не пыталась к нему присоединиться. И все же, услышав, что ее сравнили с какой-то железкой, набитой микросхемами, она решила вмешаться:

— Спасибо, дорогой муженек! Ты меня так любишь, так любишь!

Мы рассмеялись.

Меж тем Алексей продолжил расточать в мой адрес всякие комплименты и с лихвой вернул мне все мои похвалы, которыми я с утра осыпал его в честь невероятных торговых вершин, которых он сумел достичь. И действительно, Санкт-Петербург вот уже два месяца не выпускал из рук пальму первенства в области продаж Никробрил-продукта, и даже Москва, в которой реализацией занимался я лично, не сумела добраться до петербургских показателей. Что это? Действительно, таланты Алеши? Или просто фишка так выпала?

Честно говоря, гулять втроем с Алексеем и его женой по Невскому мне было не совсем удобно. Как только я увидел Лолу, я с телевизионной подробностью вспомнил ту гулянку, когда Лола сначала сношалась в ванной комнате с Петрухой в собачьей позе, потом переспала с моей развратной Верой и под конец, утром, отдалась мне. Вспомнил ее лицо в тот момент, когда я… вспомнил, как выглядят ее полные груди с чувственными сосками, широкие бедра, даже вспомнил полоску на ее лобке — «блядскую дорожку». Испугавшись, что мой взгляд слишком откровенен, я поспешил отвернуться и заговорил с Алексеем, с трудом настроившись на нужный лад, но вскоре почувствовал, что меня смущает одно лишь присутствие молодой женщины, будто я нахожусь под воздействием невидимых волн, которые она мне посылает. Я даже обернулся. Лола держалась так непринужденно, будто, ну, совсем, совсем ничего и никогда между нами не было, однако я увидел, да-да — именно увидел, как вся ее сексуальная энергия, заключенная в голубизне глаз, в изгибе губ, в форме ягодиц, в проступающих сквозь лифчик и рубашку очертаниях крупных сосков, концентрируется где-то посередине ее груди и ослепительным болезненным лучом посылается мне, вплескивается мне в лицо. Вот сука! Она хочет меня опять соблазнить? Или меня глючит?

На следующий день мы посетили втроем Петродво-рец, потом путешествовали на моторной лодке по питерским каналам, потом ели в ресторане на Невском лягушек и акульи плавники. Лола сильно меня отвлекала — я то и дело ловил многозначительную голубую искру в ее глазах, а ее жаркие груди, стесненные одеждой, или ее аппетитная задница все время попадались мне на глаза. Я, разнесчастный, постоянно ловил себя на том, что испытываю к ней сексуальное влечение, и, стыдясь своих чувств, стыдясь, прежде всего того, что желаю жену своего лучшего друга, по мере сил боролся с наваждением, старался отвлечься едой, веселыми разговорами, дискуссиями о Никробрил-продукте. Я очень жалел, что не взял с собой Веру, например, под предлогом какой-нибудь бухгалтерской проверки. Она легко разрушила бы все Ло-лины чары, лишь пару раз взглянув на меня, или невзначай наклонившись, или закинув ногу на ногу. Тогда, уж наверное, страдал бы не я, а Алеша…

Вечером того же дня я уединился в своем номере — а остановился я в лучшем отеле города, — плеснул на донышко коньяку и уселся в кресло перед телевизором — начинался футбольный матч, в котором решалась судьба российской сборной. Внезапно в дверь постучали.

— Войдите! — крикнул я, ожидая какого-нибудь служителя отеля.

На пороге стояла Лола.

— Что случилось? — удивился я.

Ее внезапный приход что-то мне напомнил… А, ну конечно! Маленький таежный городок, бывшая жена Алексея Юля, которая приперлась в номер, чтобы меня соблазнить…

— Ничего не случилось. Можно войти?

— Конечно!

Я усадил ее в кресло, вынул из бара маленькую бутылочку шампанского «Мадам Клико» и наполнил бокал.

Некоторое время мы молчали. Пили потихоньку. Я понимал: она должна объясниться.

— Ты сегодня целый день пожирал меня глазами. Прямо съел всю, — сказала Лола.

— Я?! Разве?!

— Ну конечно! Удивляюсь, как Алеша ничего не заметил. Впрочем, ему по барабану. Его теперь ничего не интересует, кроме Никробрил-продукта…

О муже она и до этого отзывалась не очень-то лестно, даже в его присутствии, так что ее слова меня нисколько не удивили.

— И ты решила… — Я был в полном замешательстве.

— Да, я решила сама к тебе прийти. Ты бы вряд ли отважился. Наверное, вызвал бы проституток, кучу денег на них потратил…

— И ты решила помочь мне сэкономить? — улыбнулся я. — Но я проституток не выношу, они мне противны…

— Но ты же хочешь меня? Ведь так?

Опять этот изгиб губ, опять эта голубая искра в глазах.

Я почесал подбородок:

— Ну, допустим, хочу. Но это не значит, что…

— Постой! Больше ничего не говори! Все остальное не имеет значения. Достаточно того, что мы здесь вдвоем, что ты меня хочешь и я тебя хочу…

— Ты меня?.. — Я заметил, что начинаю возбуждаться. — А как же Алексей?

— Да пошел он на три буквы! Нет, я, конечно, его люблю, он такой хороший, и все такое… Но… но в сексуальном плане он давно меня не интересует.

«Что ж, — подумал я, — раз уж так все вышло, расслабься, Сашок, и получи удовольствие!»

— А где Алексей?

— Алексей дома. А я уехала к маме.

— Но тебя же не будет у мамы?

— Почему это? Будет… только немного попозже…

Да что тут говорить?! Надо действовать!

Я выключил телевизор, увлек Лолу за руку в спальню и набросился на нее с такой животной яростью, которую она от меня вряд ли ожидала. Я упивался голубизной ее глаз, я целовал, всасывал этот изгиб губ, я терзал ее сдобные груди, я покусывал ее крупные соски, я готов был изорвать в клочья ее изнеженную попку.

Она завелась так сильно, как ни одна девушка со мною не заводилась. Она стонала, визжала, она радовалась боли и просила еще сильнее, она ответно царапалась, и кусалась, и даже несильно прокусила мне шею, словно вампир. Она вся истекала, а когда я чуть прикоснулся языком к главному источнику ее наслаждений, она вообще потеряла всякую ориентацию во времени и пространстве, только придержала меня за затылок и мычала нечленораздельно.

Мы забыли про душ, в который собирались, про презервативы. Даже дверь в номер осталась незапертой.

Потом Лола умоляла, заклинала меня скорее начать, даже матом один раз ругнулась в горячке, но я все медлил и медлил, приученный Верой к длительным предварительным импровизациям, и наконец она не выдержала и попыталась сама насадиться…

Войдя, я кончил мгновенно, но она при первых моих конвульсиях тут же бурно последовала за мной.

— Что это было?! — спросила она, едва придя в сознание.

— Это был я… — философски ответил ваш покорный слуга…

Лоле было уже пора. Худо-бедно, но, оказывается, прошло полтора часа. Она оделась, допила свое шампанское и с опаской скользнула в бесконечность коридорных лабиринтов отеля.

Я опять взялся за коньяк. На душе было пусто. Я был себе омерзителен.

Через две минуты в дверь опять постучали.

Я решил, что Лола зачем-то вернулась, даже мелькнула дерзкая мысль все повторить, но на пороге стоял улыбающийся и чуть поддатый Алексей с шампанским в руке, а по обе его стороны нежились в тугих складках одежды два совершенных фотомодельных тела, две высоких умопомрачительных мартышки, причем обе блондинки.

— Сюрприз! — закричали мне в лицо все трое. Я с трудом изобразил дружескую улыбку.

— Ты никого сейчас не встретил? — спросил я Алексея.

— Нет. А кого я должен был встретить?

— Да так, ко мне парень один заходил, ты тоже его должен знать…

Мы сели, разлили, блондинки устроились на наших коленях. Девушки были глупы, манерны, но дружелюбны и покладисты. Я рассказал пару анекдотов про блондинок:

Вопрос. Как определить, что факс отправила блондинка?

Ответ. На нем будет почтовая марка.

Вопрос. Как блондинка будет убивать рыбу? Ответ. Утопит.

Вопрос. Сколько блондинок нужно, чтобы вкрутить лампочку?

Ответ. Одна. Она держит лампочку, а мир вращается вокруг нее.

Вопрос. Почему блондинки работают без обеденного перерыва?

Ответ. Слишком долго учить заново.

Вопрос. Как называется, когда блондинка красится под брюнетку?

Ответ. Искусственный интеллект.

Вопрос. Что говорит правая нога блондинки, встречая левую?

Ответ. О, сколько лет, сколько зим!

Вопрос. Что говорит блондинка после одиннадцатого оргазма?

Ответ. Ребята, а вы правда играете в одной команде?

Какая разница между проституткой, нимфоманкой и блондинкой?

Проститутка: «Что, ты еще не кончил?!»

Нимфоманка: «Как, ты уже кончил?!»

Блондинка: «Бежевый… Я покрашу потолок в бежевый!»

Больше всех смеялись блондинки. Они совершенно не обиделись.

— С чего ты вдруг решил оторваться? — поинтересовался я у Алексея. — Я от тебя такого не ожидал!

— Я сам от себя не ожидал. Но не все же время быть праведником. Лолка к матери уехала, думаю, да черт с ним!

«Вот блядская семейка!» — подумал я.

— А откуда девушки?

— Как откуда? Из лесу, вестимо. Взял самых дорогих в Питере, каких нашел.

— Ну что ж, вполне-вполне…

Алексей торопился домой, чтобы успеть ответить на телефонный звонок, если Лола решит ему позвонить от матери. Поэтому после часа общения, стихов, анекдотов и тостов он поспешил уединиться с одной из девушек, быстро сделал свое дело и был таков.

Странно, но секс с женой Алексея совсем меня не успокоил, а, наоборот, только раззадорил. Поэтому девушки покинули мои апартаменты только утром, изрядно уставшие, но дополнительно вознагражденные.

«Лола… Лола… — крутилось в голове, когда я засыпал. — Откуда ты взялась? А, помню, это я ее с Алешей познакомил, когда он только развелся и переехал в Ленинград. Как же я ее узнал? М-м, чего-то не припоминаю… Стоп! Я познакомился с нею на дискотеке, а на следующий день угощал мороженным, хотел трахнуть, но какие-то проблемы, месячные вроде… Потом… потом я вернулся в Москву, увлекся другой и о Лоле на некоторое время забыл. А далее Алексей переехал в Питер, а я ей опять позвонил и пригласил в ресторан. А потом оставил их вдвоем в этом ресторане, намекнув, когда Алеша выходил мыть руки, что его другу сейчас как никогда нужна женская поддержка, что он разведен и при этом обеспечен и что он может и замуж позвать. Лола оказалась не из тех, кому нужно повторять дважды. Она в него вцепилась мертвой хваткой и немного успокоилась только тогда, когда они расписались и она забеременела, а бывшая Леш-кина жена была послана далеко и надолго… Это все хорошо, конечно… Однако что она тогда делала на дискотеке? Так, сейчас подумаю… Давно это было… Боже, не может быть! Она же там снималась! Точно-точно! Снималась, и, может быть, даже за деньги!»

69

За длинным столом расселись подруги Марины, с мужьями и без, в основном работницы ее магазина. Еще были какие-то хамоватые коротко стриженные мужики, в которых опытный глаз Вовочки с его пятьюдесятью приводами и арестами сразу определил ментов. Особняком держались родственники, в том числе взрослый сын от первого брака (Марина была дважды разведена). Вовочку почетно разместили рядом с юбиляршей.

Выбрав момент, Вовочка извлек из кармана футляр и неуклюже преподнес его имениннице, сопроводив подарок коротким косноязычным поздравлением. Марина открыла бархатную коробочку и натурально вскрикнула от неожиданности. Внутри футляра были тяжелые серьги, усыпанные россыпью мелких бриллиантов. Все были ошеломлены.

Марина, раскрасневшаяся от выпитого и от восторженного шума, тут же примерила серьги, посмотрелась в зеркало на дверце шкафа, взвизгнула от счастья и так в них и осталась.

— Что бы я делала без богатых любовников? — рассмеялась она. — Магазин убыточный (она явно сказала это на публику), только и остается, что уповать на щедрость возлюбленного! Дай я тебя всего расцелую, дорогой! — Она потянулась к Вовочке и впилась влажным ртом в его суховатые губы. — Вот за что я его люблю, так это за невероятную щедрость!

— Ты обещала его всего расцеловать! — с циничным хохотом бросила одна из подруг счастливицы.

— Это потом, в более интимной обстановке! — нашлась Марина.

— Да за такой подарок я бы и при всех у него отсосала! — оскалилась жирная баба с отвратительным бордовым лицом.

— Тихо ты, шалава! — дружески цыкнула Марина. — Хотя бы при моем сыне постыдилась.

Ее сыну — долговязому очкарику, — впрочем, было все равно — под шумок, он молча напивался, мало обращая внимание на то, что происходит за столом.

— Вова! А почему вы не пьете? — спросили женщины Вовочку.

Тот замер с бокалом в руках, наполненным черного-ловским лимонадом, заметно покраснел, прикусил губу и буркнул в ответ что-то нечленораздельное.

— Он у меня малопьющий! — попыталась спасти положение Марина.

— А может, он зашитый или закодированный? — предположила краснорожая баба.

На этот раз Марина метнула по-настоящему злой, почти ненавистный взгляд:

— Ну и сука ты, Ксения! Уволю к черту!

— Только попробуй! Я все про тебя знаю! — окрысилась та.

Гости, как по команде, смолкли, даже налегающие на «Абсолют» развязные мужики, похожие на ментов. Все ждали, что будет дальше. Многие глядели на Вовочку, будто призывая его каким-то образом разрядить обстановку.

Атмосфера с каждым мгновением накалялась.

Вовочка, недолго думая, выплеснул в тарелку недопитую газировку, от души хлестанул в свой бокал красного вина и выпил залпом на глазах у всех.

И торговки и менты с облегчением зааплодировали: «Молодец!»

— Мариночка, ну прости меня! — бросилась к подруге виновница размолвки. — Ты же видишь, как я тебя люблю! Я все для тебя!..

— Дрянь ты, Ксения, толстожопая! — ухнула в сердцах Марина. — И язык у тебя поганый!

— А я и не спорю — дрянь! — согласилась та. — Только все мое говно не против тебя, а против твоих врагов! Ты же знаешь!

— Ладно, я отходчивая, — отмахнулась от напиравшей толстухи довольная Марина. — Завтра на кассе посидишь вместо Светульчика в наказание.

— Ноу проблем, май лав…

— Блядь, я так и знал! — воскликнул я, перебив Вовочку.

— Ну а что мне было еще делать? — возмутился он.

— Какого черта ты вообще туда поперся? Я же тебе говорил! Ты одним глупым шагом все мои старания под откос спустил!

— Ничего я не спускал!

— Поговори еще, недоумок хренов! Тебе ни в коем случае нельзя было пить!

— Ну, знаю!

Я нервно закурил, сделал пару глубоких затяжек и уже спокойным, но все еще суровым тоном спросил:

— Ну и как ощущения?

— Да никак. Противно было. Так, чего-то в голове пошумело, — ответил Вовочка.

— А выпить сейчас не хочется?

— Ни капельки!

… Потом были танцы. Вовочка вместе со всеми веселился от души, скакал, как на раскаленной сковородке, кружил по комнате захмелевшую счастливую именинницу под орущую во все колонки Пугачеву. От такого тучного мужчины, как Вовочка, Марина совсем не ожидала подобной прыти, и ей было вдвойне приятно, что ее кавалер не только обладает шаловливыми пальчиками — а он уже не раз в вихре танца жадно мял ее податливые выпуклости, — но еще и ловок и подвижен, как молодой петушок…

Вскоре все ушло в глухую пьянку. Кассирша Све-тульчик — симпатичная крашеная блондинка, соблазнила сына Марины и отдалась ему прямо на узкой кухне, забитой грязной посудой, причем оба были совершенно невменяемы и мало кого стеснялись.

Пока женщины спорили о чем-то, рубаха-парень Вовочка бухал вместе с ментами, которые оказались из управления по экономическим преступлениям. Они, не стесняясь, сообщили ему, что вот уже несколько лет «крышуют» Маринин магазин.

Поначалу Вовочка пытался от меня скрыть, что не ограничился красным вином, а принял на грудь несколько стаканов водки, но узнать правду мне не составило никакого труда.

Вскоре менты раскусили простоватого Вовочку — он совсем не тот, за кого себя выдает. Никакой он не телохранитель важной особы, а просто жалкий прохиндей. Как бы невзначай, они выспрашивали и выспрашивали у него все, что их интересовало, и вскоре окончательно прижали дешевого болтуна к стенке. Когда Марина опомнилась и попыталась вытащить Вовочку из клещей оперативников, тот уже раскололся: и подарок не его (Сколько стоит? В каком магазине куплен? Сколько карат?), и вообще, он знаком с юбиляршей всего несколько дней…

Да уж! Белую рубашку Вовочке, конечно, можно купить, но мозги-то в его пробитую башку не вставишь!

Далее начались разборки. Тем более что все упились до чертиков. Менты как бы в шутку наехали на Марину: мол, она скрывает от них большую часть своих доходов и таким образом ее выплаты за «крышу» намного меньше, чем могли бы быть. Подвыпивший Вовочка пытался защитить женщину, но в итоге был жестоко бит: в экзекуции принимали участие не только менты и все гости, но и опозоренная именинница. Вскоре Вовочку выкинули на лестничную площадку, приказав убираться восвояси.

Так закончилось второе газетное знакомство Вовочки.

Черт с ней, с рубашкой, хотя очень жалко. Но более всего я расстроился из-за того, что Вовочка приложился к рюмке. Вот что самое досадное! А столько трудов и средств потрачено на его «лечение»! Сейчас он уверяет меня, что ничего страшного, но как еще это аукнется? Вряд ли этот тупой козел, этот король лохов, этот гнусный поц, этот грязный лгун и вор, этот подонок и предатель, этот старый школьный дружбан, который в последнем школьном походе познакомил меня со своим могучим кулаком, до конца понимает, какой страшный демон сидит внутри него, сидит и только и ждет удобного случая, чтобы вырваться на свободу и вновь явить миру свою гнусную сущность!

70

Через месяц после того, как мы с Верой вернулись с «необитаемого острова», я устроил ее к себе на работу обыкновенным бухгалтером. Как видите, тот наш разговор, когда я заставил ее голышом выйти на улицу, не прошел для меня даром. Я подумал и решил, что Вера тогда была все-таки в чем-то права, тем более что пойти на такой разговор она могла, только дойдя до крайности, впав в полное отчаяние. Что ж, я не вправе ставить ее в полную зависимость от себя и должен дать ей шанс хотя бы внешне ощущать себя независимой, при деле, раз уж так ей хочется, тем более что жениться на ней я действительно пока не собирался. Короче: мы в ответе за тех, кого приручили.

Однажды я впервые привез Веру в свой офис, чтобы познакомить с сотрудниками и показать ее рабочее место.

К слову сказать, это был седьмой или восьмой офис в моей жизни, но на этот раз это были почти царские хоромы, обставленные понтовой итальянской мебелью и благоустроенные по высшему разряду; все, что здесь происходило, касалось только Никробрил-продукта, ничем другим я уже давно не занимался и заниматься не собирался. И я увидел, как уже на пороге Верины глаза вспыхнули неподдельным ликованием, а щеки зарделись в счастливом волнении. С каким же радостно-наивным любопытством она осматривалась, когда я показывал ей свои владения! Все эти сочные рекламные плакаты на стенах с изображением Никробрила, компьютеры с огромными плоскими мониторами, кругом таблицы, цифры… Вся эта кипучая деятельность до крайности увлеченных работой нескольких десятков человек! Вот она настоящая жизнь! А как жадно Вера ловила каждое слово, касающееся ее новых обязанностей! А потом, на обратном пути, она так ласково, так благодарно ко мне льнула, что у меня прошли последние сомнения: я поступил правильно, а даже если и нет, пусть, но зато сколько счастья я доставил своей сладенькой девочке!

К тому времени Никробрил-продукту было уже полгода. Максимальные производственные возможности и спрос при прежней цене — почти тысяча долларов за единицу — оптимально сошлись где-то на десяти тысячах штук в месяц. Это на сумму почти в десять миллионов долларов. То есть за ближайший год можно было без каких-либо крупных рекламных вложений и дополнительных усилий выручить что-то около ста двадцати миллионов долларов и получить чистую прибыль в размере сорока миллионов долларов. В сравнении с прошлыми моими успехами эти цифры были невероятны, у меня в голове не укладывалось такое количество нулей. А еще иностранные компании, которые пока не покупали Никробрил-продукт из-за сложностей с сертифицированием, но уже живо им интересовались и потихоньку прощупывали свои рынки, перенасыщенные всевозможным дерьмом.

На пятый день работы Веры в моей фирме я привез ее с утра в офис, и в холле мы столкнулись с Валентином Федоровичем. Я их познакомил. Он, конечно, знал, что я живу с некой Верой и что она довольно привлекательна, но ни разу ее не видел и не мог и представить, до какой степени она соблазнительна и какое воздействие может оказывать на мужчин. С первой же секунды общения он попал в сети ее необычайного очарования — это было видно по его странному поведению, бессвязной речи, он пришел в себя только минут пятнадцать спустя, когда Вера отправилась в бухгалтерию, на свое рабочее место, а мы с ним удалились в мой кабинет, чтобы обсудить несколько возникших проблем.

— Почему ты со мной не посоветовался, прежде чем брать ее на работу? — недовольным тоном спросил Валентин Федорович.

Я насупился. Он меня давно уже достал — партнер хренов, вернее, он сам себя записал в мои партнеры; его существование теперь обходилось мне в миллионы, а вопросы, которые он решал, часто не стоили и выеденного яйца, по крайней мере, были несоизмеримы с той суммой, какую я ему отстегивал. Я теперь очевидно не нуждался в его услугах, потому что и сам был зол, силен и опасен, во всем разбирался, обладал колоссальными связями и легко мог обойтись без крыши, тем более с такими-то деньжищами на счету. «Вот присосался, гад! — часто подумывал я о нем. — Его вклад в общее дело крайне сомнителен, пожалуй, вреда от него значительно больше, чем пользы! Ведь если бы я следовал его советам, я бы давно стал банкротом. Взять хотя бы ту историю с бензоколонками. Ну какого хрена я их продал?! Другая весовая категория, сказал он мне тогда? О чем речь?! Может быть, у тебя, Валентин Федорович, другая весовая категория, если ты не можешь общаться на равных с королями бензоколонок?! Но тогда я бы поискал себе службу безопасности покруче! И вообще, где гарантия, что ты с НИМИ не договорился, не получил от них деньги или долю за то, что технично уберешь меня с этого рынка?! Ведь «крыши» этих бензиновых магнатов сидят в том же известном всем государственном здании? Вот вы междусобойчиком все и решили! А?!»

В общем, я давно был накручен и мечтал от него избавиться, правда, пока не знал, как это лучше сделать. Интересно, догадывался ли он тогда о моем настроении?

— Я чего-то не понимаю, — с натянутой дружественностью отвечал я Валентину Федоровичу. — Хозяин фирмы вроде я, директор тоже я. Никробрил-продукт придумал тоже я. Завод нашел и поднял из руин тоже я. Так почему я по любому пустяку должен испрашивать разрешение?

Валентин Федорович наморщил лоб.

— Ты прав — ты не должен ни у кого ничего спрашивать, — согласился он холодным, как сталь, голосом. — Но у тебя есть в некотором роде компаньон, я бы даже сказал — компаньоны (когда между нами происходили размолвки, он, чтобы прибавить себе весу и дать мне понять, насколько я ничтожен, беззащитен в этом мире сплошного беспредела, всегда переходил на множественное число, намекая, что он вовсе не один, а представляет целый могущественный клан, надгосудар-ственное сообщество, с которым никто не может тягаться). И нам не хотелось бы, чтобы из-за какой-то мелочи ты все потерял. Тогда и мы потеряем… Спустим в унитаз годы трудов…

— Вы получили за свои труды сполна! — горячась, вставил я.

— Это не совсем так, — мягко возразил мой собеседник. — Если бы мы тогда не познакомились, спасибо майору Еременко, царство ему небесное, неизвестно, что бы с тобой бандиты сделали! Я представляю! Ты забыл, как они угрожали тебе гранатометами?

— Если бы я не познакомился тогда с вами, я бы познакомился с другими, — логично отвечал я. — И результат был бы тот же!

Видя, что я почти взбешен, Валентин Федорович задумался — наверное, над тем, как перевести разговор в более продуктивное русло.

— Результат мог бы быть совершенно иным. Ты бы мог сейчас работать не на себя, а на какого-нибудь дядю в воровских наколках. И ему принадлежал бы весь твой бизнес. Знаешь, в Москве больше пятидесяти процентов фирм у коммерсантов просто отняли? Тихим сапом — крыши, мыши, туда-сюда. Должен знать. Ну да ладно… зачем нам ссориться!

— Нет, постойте, Валентин Федорович! — не желал успокаиваться я. — Я много думал на эту тему… Я считаю, что мы давно уже перестали друг друга понимать! Нам нужно расстаться!

— Подожди, не кипятись! — попытался унять меня Валентин Федорович. — Что ты завелся? Расстаться… Зачем нам расставаться? Или делиться не хочется? Ну конечно, все беды позади, все проблемы решены, теперь можно друзей и послать. А что? В Питере с налоговой полицией все дела порешали, в Самаре бандиты, которые наехали на директора твоего филиала, сидят. В Новосибирске вернули в три дня украденную со склада партию Никробрил-продукта… В Москве… — Он обиженно махнул рукой. — Но неужели ты думаешь, что от нас так просто избавиться? Что мы лохи неумытые?..

Он стал жестким, говорил хлестко, убедительно, и чем дальше я его слушал, тем больше раскаивался в том, что, может быть, ни к месту, может быть, преждевременно завел всю эту канитель. Не говоря уже о том, что где-то он был прав — он (они) действительно только за последнее время провел достаточно большую работу… С другой стороны… Но он сам виноват!.. И при чем здесь Вера?..

Через полчаса мы закончили дебаты на довольно приятельской ноте — извинились за резкость и заверили друг друга в глубокой симпатии. Потом я вспомнил, с чего весь этот разговор начался:

— Что касается Веры, ну этой новой бухгалтерши, то я был не прав — надо было посоветоваться.

— Ну конечно же! — Валентин Федорович на минуту прервался, чтобы ответить на звонок своего сотового телефона. — … Я понимаю, что у вас с ней определенные отношения и что ты ей всецело доверяешь. Да я за — двумя руками! Да и не мое это дело — тебе решать: казнить или миловать. Но бухгалтерия — это же такое место… Ну ты меня понимаешь! Ты же ее бухгалтером взял? А я ведь отвечаю — ты сам мне это поручил — не только за взаимодействие с различными структурами и прочее, но и за твою финансовую, банковскую безопасность. При любом раскладе мы должны были ее пробить по всем статьям. Знаешь, как сейчас конкуренты работают? Может быть, ее внедрили? — Я попробовал возмутиться. — Да не спорь ты! Я ничего не имею против нее, но я столько повидал на своем веку… Мы просто на автомате должны были ее проверить, последить немножко за ней, изучить ее связи. Такой порядок, понимаешь?

71

Сегодняшний день.

Я стою под деревом и пью коньяк. Мимо автобусной остановки бежит разбитая болотистая тропка — месиво липкой грязи, и по ней время от времени спешат озабоченные люди, ловко прыгая след в след по редким сухим островкам. Я с любопытством их разглядываю, мне интересно видеть их лица, их глаза, определять их настроения, угадывать мысли, желания, но чаще всего они боязливо отворачиваются от меня, особенно девушки, и ускоряют шаг.

Внезапно пошел снег. Теплые снежинки падают на лицо, мгновенно тают и смешиваются с моими слезами.

Третий глоток.

Что, если действительно истина в любви? Ведь я никогда не любил… Или любил?

Нет, вряд ли… Потому что моим взаимоотношениям с объектами страсти всегда не хватало какой-то устойчивой силы, искренности, духовности… А еще чистоты, непорочности, что ли. Если, конечно, подразумевать под любовью не упрощенное влечение к одной самочке, не мелкие сопливые чувства с глупыми стишками и тремя гвоздичками, а что-то мощное, сверхдуховное, тайфунообраз-ное, сметающее все на своем пути…

Нет, мне часто казалось, что я люблю, но ведь я-то прекрасно знаю, что это неправда. Я просто сам себя обманывал. Мне так хотелось. Я играл в любовь.

Я ведь клоун, лгунишка, актеришка, беспрерывно занятый в самых разных спектаклях, играющий роль за ролью, легко меняющий труппы, театры, амплуа. Мне было всегда важнее не то, что чувствую я, а то, как воспринимает публика очередную мизансцену…

Так вот… Если истина действительно в любви, если действительно она обладает такой громадной созидательной силой и если я действительно никогда не любил — по-настоящему, взахлеб, как сейчас пью коньяк, с полным самоотречением, — то все мои поражения понятны и более того: мне и впредь ничего не добиться…

Так что к какому я прихожу выводу?

Вот к какому:

Без ЛЮБВИ мир невозможно ни познать, ни тем более покорить!

Пятый глоток.

Что-то я действительно перевозбудился… Когда я пьян, меня всегда тянет к женщинам… А я пьян… Ну, скажем, чуть-чуть пьян… Или сильно пьян?

Эй, девушка! Можно с вами познакомиться?

Нет? Вы спешите? Ну тогда я вас не задерживаю. Миль пардон тужур де пари… Прощайте!

Дура! Было бы с чего понтоваться! Как говорил Вовочка: ни сиськи, ни пиписьки, и жопка с кулачок, а ляжки, как у моей дворняжки!..

Что за ё-моё такое заложено в мужчине, что он вечно должен страдать из-за почти никогда не прекращающихся приступов похоти?! Мужчина — словно раб своего члена! Всю жизнь должен идти у него на поводу!..

Боже, это так утомительно! Легче, на самом деле, взять его и отрезать. И какая сразу начнется спокойная размеренная жизнь, без тревог, без…

Хм… Но разве это жизнь? Разве в ней будет какой-то смысл? Ведь ты лишаешься самого главного, что дано мужчине для наслаждения!

И возможна ли в таком случае любовь духовная, если невозможна любовь физическая?!.

Четвертый глоток.

Влюбиться? Но как?! В кого?!

Как это сказал Ветеран: Да боже мой, какая разница?! Все равно в кого! Только не ищи далеко от себя, потому что все, что человеку нужно для жизни, всегда рядом!

Может быть, он и прав, этот старый пердун. Вспомни, ведь именно он сумел заронить надежду в твое сердце…

Надежда?

Ах да! У меня же в груди появилась надежда! О! это такое приятное, такое щемящее чувство! Оно такое сладкое, такое возбуждающее! Оно наполняет новой силой, новой страстью! Любовь… Истина… Надежда…

Девушка!

Времени не подскажете сколько?

Я же вас только спросил, сколько времени, я вас не спрашивал, замужем ли вы или нет?! Сколько-сколько? Спасибо…

У меня к вам есть деловое предложение! Поедемте со мной на Канары!

У вас работа? Ну, у меня тоже работа, и что? Возьмете отпуск, отгулы, прогулы!

Вам есть с кем поехать на Канары? А финансы позволяют этому, с кем вы можете поехать?

Позволяют?! У, блин, какие все богатые пошли!

Ну хотя бы оставьте свой номер телефона! Я вам позвоню!

У вас нет сотового телефона?! Ну тогда домашний. Не можете?!

Ну тогда оставьте ваш эмейл, я вам напишу длинное любовное послание! Компьютера нет?

Боже! Давайте я куплю вам компьютер, прямо сейчас. Не принимаете подарков от незнакомых мужчин?.. Куда же вы?! Ну и пошла ты…

Эх!.. Где мои семнадцать лет! На Большом Каретном! Надежда…

Надежда, кстати, женского рода, и она, несомненно, женщина…

Вот если бы моя надежда была бы женщиной, я обязательно ее бы трахнул…

Если, конечно, она не будет против…

И живу я один. Я бы запросто пригласил ее к себе домой…

Трахнул бы в каком-нибудь необычном месте, например на кухне на столе, или в прихожей на полу, или вообще на балконе средь бела дня…

А с чего она будет против? Я же такой хороший, такой добрый, мягкий, пушистый!..

Почему бы ей вот так запросто мне не отдаться?..

Я бы даже угостил ее коньячком! И полизал бы ей язычком в заветном местечке до полного удовлетворения…

Если ей это нравится…

Шестой глоток.

Я московский озорной гуляка… Эй, мужик! Выпить хочешь? На, пей!

Чего говоришь? Спешишь?

Ну выпей и иди, мне тоже некогда с тобой тут лясы точить: у меня сейчас по расписанию любовь.

Что за расписание? Расписание Жизни… Вчера я был Богом. Сегодня я в жопе.

Назавтра у меня любовь и счастливая жизнь. Куда ты, мужик? Так и не выпил, гад!.. Иди ты в жопу!

Эй, мужик! Выпить хочешь?

На, пей, сколько влезет!

Эй, ну ты мне-то хотя бы чуть-чуть оставь!

На, закуси.

После первой не закусываешь? Молодец!

Чего говоришь? Жизнь — дерьмо?

Это и без тебя все знают. Кого ты паришь?..

Седьмой глоток.

Восьмой глоток.

Нет, дальше так жить нельзя! Надо что-то делать! Вот сейчас пойду и что-то сделаю. Да так, чтобы в корне раз и навсегда изменить всю свою жизнь.

Я больше не хочу страдать, томиться, рыдать в подушку!

Я хочу радоваться жизни, я хочу парить в облаках, я хочу быть полезным людям, я хочу новых великих свершений!

Я хочу Любви! в конце концов!

В высшем смысле этого слова!

Итак, друзья, следите за моей рукой!

Сейчас Саша пойдет и совершит что-то невероятное!

Только ничего не пропустите, я не нанялся вам по сто раз одно и то же рассказывать!..

Все, иду! Прощай, немытая Россия! Страна рабов, страна господ! И вы, мундиры всевозможные! И ты — им, бля, преданный народ!..

Я был уже совершенно пьян. Не то чтобы уж так совершенно пьян, но все же. Вы спросите, изумленно подняв брови: «Ну ты же выпил всего одну маленькую бутылочку коньяка? С чего ты напился?!!»

Это правда, сначала я действительно выпил лишь одну маленькую бутылочку коньяка. Но потом еще одну, потом еще… Я забыл вам сказать, что, пока размышлял, философствовал, сам с собой разговаривал и угощал прохожих, я сбегал еще пару раз в магазин…

72

Я уже давно написал всю эту белиберду, весь этот бред, записки сумасшедшего, этот величайший роман современности (ха-ха-ха! — истерически смеюсь), и рукопись как-то неприкаянно, вся такая забытая, обездоленная (мое солнышко родное!), валялась в большой стопке пожелтевших бумаг, в комнате, где шел самый ужасный ремонт, который я только видел в своей жизни.

Я бы сравнил этот чертов ремонт лишь с каким-нибудь самым разрушительным стихийным бедствием, скорее всего со смерчем в пятьдесят сросшихся воронок или со стобалльным штормом. А по действующим персонажам, картинке, звуку и производимому эффекту — разве что с эпохальным голливудским полотном «Властелин колец», да и то только с третьей частью.

Для меня это был такой катаклизм, будто мне в задницу накачали пятисотлитровую клизму, а потом заткнули известное отверстие титановой пробкой, выдерживающей сумасшедшее давление, и заставили ходить целых полгода. Надеялся я лишь на то, на что всегда надеются в подобных случаях наивные романтики, типа меня, попавшие в жестокую переделку: на то, что добро рано или поздно, по идее, победит зло. То есть сеанс неизменно закончится: Колобок при помощи всемогущего Нео по-любому замочит Бармалея с ядерным зарядом в кейсе, а Красную Шапочку всяко выкупит из борделя какойнибудь король Лир с ликом Ричарда Гира, в зале вспыхнет торжествующий свет, все возрадуются, отрыгивая газы кока-колы, и с хрустом воздушной кукурузы под ногами неспешно потянутся к выходу, украдкой попукивая после долгого воздержания.

Но пока ремонт продолжался, я подумывал о суициде — смерть Джордано Бруно уже не казалась мне такой уж решительно страшной — или о том, какой ужасной казни подвергнул бы я прораба, попадись мне этот Гор-лум в средние века где-нибудь на большой дороге между Килиманджаро и Патагонией. Бросить его голодным аллигаторам или посадить на кол? Нет, слишком просто, после всех неприятностей, которые доставила мне эта ушасто-глазастая тварь!

… А мой разнесчастный роман тем временем продолжал безвестно томиться в пыльной стопке бумаг, и никому до него не было ровным счетом никакого дела — ни тем людям, которые знали о его существовании, ни мне самому. Сверху на него что-то с грохотом обрушивалось, сбоку наваливались страшных размеров черные мешки с моими бывшими вещами — бывшими, потому что я уже не чаял их когда-либо увидеть, — а рядом сгружались грязные коробки с керамической плиткой. Через стопку с бумагами перешагивали рабочие с незалежным акцентом, ее пинали походя югославские «майстэры», как эти пройдохи любили себя величать, мимо проносились кровожадные комиссии из районных управ (кто-то все время на меня стучал, будто я-де произвожу незаконную перепланировку).

Почему же, спросите вы, ты не позаботился о том, чтобы надежно сохранить результат своих многомесячных трудов? Ты что, дурак, что ли? Разве нормальные люди так поступают?

Сами вы… Я вам не чушок какой-нибудь, я… я великий МАЭСТРО. ХА-ХА-ХА!..

Вот я вздымаю свою волшебную палочку, музыканты — сто глаз моего симфонического оркестра, мои преданные солдаты, взволнованно следят за ее чарующим полетом, зрители благоговейно перестают дышать, замирают, предвкушая полный клиторально-влагалищно-простатно-семенной оргазм. И вот я начинаю: одним легким движением руки, пальцев, кончиком дирижерской палочки я посылаю свою маленькую, но отважную армию в бой, и в то же мгновение космическое торжество звуков обрушивается на потрясенный зал. Сколько утонченности, страстности, чувственности! Как ошеломляющи эффекты, как выразительны эпизоды! А все эти едва уловимые полумысли, вздохи, умолчания, мимолетные острые диссонансы…

А если честно, ну просто я где-то вот немного рассеянный человек, маленько не в себе. Да и написал я «Семь колодцев» больше для себя.

Я просто не мог носить их в себе. Это больно!

Я должен был каким-то образом извиниться перед Вовочкой и сочинить ему поминальную молитву.

Я должен был рассказать о Вере…

Я должен был рассказать миру правду о Никробрил-продукте.

Я написал, и мне уже стало хорошо.

А этот, как его, типа, народ? — спросите вы.

Забей! Народ обойдется — не впервой! Да и лень мне еще раз с издателями связываться. Это же полный писец — ходить по этим мышиным норам и выдавливать из себя раба по капле. Ведь напечататься — втрое больше трудов, чем написать!

Кстати, забыл сказать: электронный вариант рукописи был утерян при невыясненных интернет-вирусных обстоятельствах. Короче, если честно, я лазал ночью по недетским сайтам и подхватил в какой-то самой отмороженной порнографической клоаке ужасную заразу…

Однажды рабочие выносили мусор и по ошибке прихватили и эту стопку бумаг. Так «Семи колодцев» не стало, и понял я это только месяца три спустя.

Ну, что теперь делать? Надо помянуть!

Жаль!

Мои мысли… Пусть они наивны, как слепые котята. Они утеряны навсегда. И воспроизвести их невозможно.

Добрые старые образы, пусть зачастую невнятные, нелепые.

А еще воспоминания, покрытые ностальгической плесенью… все эти грустные грустные вздохи словосочетаний…

Та моя старая жизнь… ее будто не стало. Не стало наотрез. Будто многотонная гильотина сработала. Шмяк! И все!

Только в космосе теперь вечно будут блуждать маленькие невидимые сигналы — мои размышления, мои чувства с легким горьковатым привкусом. Безобидные обрывки моего несовершенного творчества и безбрежно тоскующего разума. Я, Вовочка, Вера, Алеша, Татьяна… вы…

Я построил целую цивилизацию своего внутреннего мира и без всякого Циолковского запустил ее в космос…

В общем, пил я три дня. Самым прозаичным образом. На четвертый день было чудесное, как личико красивой девственницы, утро. (Пошло выразился? Да пошли вы!) Спутанными клубками роились вокруг меня сочные воздушные струи. С далеких лесов и полей они принесли волшебную свежесть, насыщенную ветреными ароматами, и оттенили приторные миазмы моего дыхания. (Во рту говно! — говорил в таких случаях Вовочка.) Было по кайфу после нескольких потных дней хмельного угара в четырех стенах с видом из окна на четыре других стены, выпить внахлест — то есть стакан за стаканом, этого сладчайшего воздушного коктейля, захлебнуться его простой и одновременно совершенной истиной.

Я ждал Петруху на лавочке у собственного подъезда. Час, другой.

Голова дымилась, будто ее жарили на шампурах, не обрызгивая при этом ни вином, ни хотя бы водой.

Все мои члены были внешне прилеплены друг к другу, создавая, если смотреть со стороны, обманчивое впечатление объемной живой фигуры, цельной личности, но на самом деле я был разобран на тысячи частей, я был разбросан на миллиарды атомов, разлетевшихся по всей бесконечности, где при этом каждый атом мнил себя самостийной вселенной и ни при каких обстоятельствах не собирался возвращаться в альма-матер.

Еще издалека увидев Петруху, я неумело поднялся — ноги едва слушались, и, тщательно ступая, будто только учился ходить, двинулся ему навстречу. Из травы прыснули воробьи.

При чем здесь Петруха? — воскликнете вы. В чем сюжетная фишка? Сколько же можно нас морочить?!

Да ни в чем! Я вам не какая-нибудь мастерица дедуктивного жанра — в день по роману, кого хочу, того и замочу. Так много и вдохновенно врать могут только женщины, Бог мне свидетель! Я вам, как настоящий мужчина, чистый факт рассказываю, ё, чистый, как коньяк тридцатилетней выдержки, который пил вчера, а не по ушам тру, как эти телки писучие. Я литературных институтов, блин, не кончал, вместо этого я предпочитал кончать ночью на лавочке в центральном ялтинском парке. Если вы понимаете, о чем я… Да и не пустили бы меня в литературный с моей родословной…

Ну короче. Мы поздоровались. Он был такой же тяжелый, как и я. В его глазах философская скорбь.

— Как Аля? — безнадежно спросил я.

— Уф, еле вырвался. Дома такой трындец!

По той силе беспросветного отчаяния, которое он сосредоточил на кончике последнего слова, я понял, что шутки кончились.

Вчера мы пили вместе. И позавчера тоже…

Мимо с ревом рванули мальчишки на запыленной «девятке». Им вслед пролетел на дыбах мотоцикл.

— Чего говорит? — поинтересовался я из вежливости, имея в виду последствия нашей вчерашней пьянки с точки зрения Али — Петрухиной жены.

Петруха бросил на асфальт докуренный до фильтра чинарик и тут же жадно затянулся следующей сигаретой.

— Приколись, сказала, что ты Доктор Зло.

— Прямо так и сказала?! — почему-то развеселился я. — Я это уже слышал когда-то!

— Да, прямо так. А мне сказала, что я сопля подзаборная. И что если б она знала, за кого замуж выходит… Да ладно, проехали!

Петруха махнул рукой и окончательно приуныл. Мы стояли, как дураки, посреди моего двора. Пахло свежескошенной травой.

— Пойдем отсюда! — сказал я. — Не люблю здесь светиться. Давай рванем на пруды?

Мы зашли в палатку, и, пока я скрупулезно исследовал винно-водочные полки, Петруха весьма задиристо флиртовал с девушкой-продавщицей невнятной национальности. По его поведению я понял, что по дороге ко мне он несомненно зацепил бутылочку-другую пивка…

Мы увидели пруд, а на берегу небольшое пустующее кафе с хлипкими столиками под трепещущими навесами. Вход был перекрыт пластмассовыми стульями. Соответственно, ни одного посетителя не было.

Чтобы занять в этом пустующем неработающем кафе место, пришлось заказать в придачу к нашим заначкам еще и пива, а сверху пообещать щедрую пайку чаевых. Крашеная брюнетка двадцатилетней скучноватой внешности, наверное, давно имела дело с такими вот недобитыми партизанами, как мы, ковыляющими поутру с перекошенными лицами из ближайшего леса, поэтому нисколько не удивилась и даже несколько раз улыбнулась, правда совсем простенько и с личностной перегородочкой. (Я ясно выразился?)

Мы сели у самой воды.

Насколько хватал глаз была неспешная вода и пышные кудри парков. Нас все время освежал персиковый ветерок с неунывающей задоринкой, игриво гуляющий по раздолью. От черной воды тянуло какой-то знакомой тухлятинкой.

Я плюнул в воду и долго наблюдал, как белая пенка мечется между противоречивыми микротечениями. Тишина. Покой. Идиллия.

без номера

Моя душа…

Что это за чертовщина?

Каким биохимическим и космическим законам она подчиняется?

Что она может и какова ее судьба?

А может, ее и вовсе нет?

Может, есть всего лишь мозг?

То есть память на локальных дисках.

Папки всякие там, файлы, огромные архивы…

А душа — специальные программы, существующие лишь для того, чтобы заставить меня в точности выполнять все необходимые моему организму функции…

Ну там, любим, потому что надо размножаться.

Боимся, переживаем за себя и близких, испытываем боль утраты — принципы самосохранения вида.

Ну и в том же духе.

О Боге как-нибудь потом…

А лучше о нем вообще говорить не буду…

От греха подальше!

Далее.

Компьютер в какой степени может уже значительно больше, чем человек.

Следовательно, в скором времени, через пару сотен лет, когда по возможностям памяти он мало чем будет отличаться от нас, он тоже может заявить, что у него есть душа.

Ведь он тоже будет писать стихи, музыку… может быть, даже страдать…

Возьмите, к примеру, уже существующую программу… блин, забыл название… Ну, проехали…

Короче, представьте себе программу: компьютер переживает трепетную нежность, когда к нему подходит красивая женщина…

Легко.

Так вот.

О чем это я?

Вот:

Но ведь какая у него (компьютера) может быть, на хрен, душа?

Ведь мы его сами сотворили из железа, пластмассы и серебра.

Мы его можем просто шлёпс молотком, и все… И вся тебе душа.

Так что, может быть, мы ничем от компьютера и не отличаемся!

Расщепление духа…

Я весь разбросан и заторможен.

Мои мысли швыряет из стороны в сторону.

То об одну стенку шмякнет, то об другую.

То об пол со всей силы трахнет, то об потолок.

Выключите меня на фиг!

Я завис в этой жизни!

Перезагрузиться?

Ну если, конечно, получится…

Люди! Родные! Грешен! Каюсь! Грешен! Грешен перед всеми!

И перед каждым человеком, даже самым убогим! И перед последней травинкой луговой!

Я никого и никогда не проклинал! Но меня прокляли! И на мне лежит это проклятие! Как от него освободиться?

Пуля в висок?

Ну дайте мне тогда пистолет! Думаете, не смогу?! Ха-ха-ха!

Глубоко-глубоко ошибаетесь!

Или может, мое проклятие и заключается в том, чтобы жить, жить, несмотря ни на что, продолжать мыслить и видеть, видеть все это бесконечное дерьмо, которое день за днем крутится перед глазами?

Я так боюсь!

Я весь опутан страхами!

Они нависли надо мной, мерзко скалясь.

Тревожно повсюду.

И во всей квартире, и в каждой комнате отдельно. И особенно ночью в кровати. И наяву, и в глубине души. Сердце дрожит.

Я боюсь всех и вся, и самого себя, и самой последней пустяковины.

Я — трясущаяся от постоянного неосознанного страха медуза…

Дайте мне голубую таблетку!

Чтобы я больше не боялся, чтобы забылся в изумрудных лучах величайшего счастья и успокоения! Дайте мне ее и я за нее продам вам душу!

И вот подхожу к самому главному, если ты улавливаешь…

Я — ничтожная бездушная амеба, которая проведет в этом мире всего одно мгновение. Ничего хорошего не сделает. Никому, на хрен, не будет нужна.

Ничего потомкам не оставит, кроме биологического перегноя.

И в будущем не останется даже в виде условных воспоминаний.

То есть пропадет НАВСЕГДА, в НИЧТО и в НИКУДА…

А ты?

Слезы… Слезы? Чего они стоят? Что они?

Некий выброс энергии? Программа промывания глаз? Вселенская боль? Просто чушь?

Выпить, что ли? И забыться!

Нет, нет, ни в коем случае!

Сначала позвать Вовочку…

А уж потом выпить и забыться!

Я, правда, уже слегка пьян…

Да и Вовочку позвать уже невозможно.

Он слишком далеко…

73

Тишина. Покой. Идиллия.

Здесь была какая-то необъяснимая нереальная атмосфера оторванности от всего сущего. Все бренное оказалось где-то очень-очень далеко, и мой ремонт, и Петру-хина Аля. Отовсюду и из-под самой земли струилась бурными потоками блаженная восстанавливающая энергия. Она была тихая, мудрая, в меру бодрая и очень родная.

— Так хорошо! Будто и нет в этой жизни никаких проблем! Ничего нет, кроме этой безмятежной наблюдательности! — сказал я с легким привкусом философской задумчивости.

— Будто на юге! — ответил разомлевший Петру-ха. — Так классно!

Наблюдательность — мне это слово очень понравилось. Действительно, не хотелось ничего, даже выпить, мы просто сидели, развалившись, впитывали в себя всю эту энергию, все эти потоки и наблюдали.

Тихо струились воды, так же неспешно в мозг поступали картинки-впечатления. Разговор то засыпал, то возникал парой пустых реплик.

Нас разбудил флегматичный таджик, который с грохотом проволок мимо тележку-холодильник с мороженым. Вскоре в цирке-шапито, что в ста метрах, будет представленье с акробатами, пони и ручным слоненком, и дети, проходя мимо, раскупят предположительно не меньше сотни всяких всякостей в красочных упаковках.

Петруха встрепенулся, откупорил коньяк и разлил по чуть-чуть в пластмассовые стаканчики.

Это была скверная жидкость, хоть и отдано за нее было немало.

Выпили раз и два, залакировали пивком.

Аморфный космический мир потихоньку обрел кости и мышцы, обтянулся кожей, ожил земными пределами, расцвел звуками, загромыхал разными житейскими частностями.

По воде к нашему столику пришвартовалась целая флотилия пластмассовых стаканчиков, окурков и всяких соплей.

— Хорошо сидим! — сказал я чуть погодя, почувствовав, что уже почти возродился — а ведь еще час назад стоял одной ногой в аду. — Ну как тебе эта жизнь?

— Да как сказать? — пожал плечами бестолковый Петруха. — В общем-то ничего, но… но все хуёво! С работой кранты — уволят, наверное, из-за прогулов, да и женился я, скорее всего, зря!

Подошла брюнетка, сменила пепельницу. Я машинально лизнул взглядом кожу ее шеи, тонкую, почти прозрачную, с синими веночками.

Через час Петруха рассказывал мне о сверхъестественных способностях, которые иногда пробуждаются в нем, конечно, после хорошего запоя:

— В общем продолжаю я лежать на кровати, смотрю на эту занавеску, смотрю со смыслом, с усилием, и вдруг минут через пятнадцать она начинает двигаться. Веришь?

— Верю. А чего тут не верить? Человек еще ни хера не знает о себе. Так только, догадывается. Со мной тоже много чего происходило…

— Ну вот, — не захотел отдавать инициативу Петру-ха. — Я оставляю занавеску в покое и переключаюсь на дверь. Проходит, бля, буквально полчаса. И вдруг она медленно растворяется! Веришь?

— А чего тут не верить? — развел я руками. — Сколько еще в этой жизни мы не знаем?

«А если даже у него был обыкновенный глюк, — вяло думал я, уже не слушая, — хоть он и утверждает, что абсолютно трезво понимал происходящее, — глюк ведь тоже своеобразная материальная субстанция, пусть даже это Вовочкин белогорячный суперглюк. Просто мы не знаем его вещественной сущности. Но когда-нибудь мы сможем, обязательно сможем его, так сказать, пощупать, рассмотреть в микроскоп… То есть, конечно, иллюзии нематериальны, но только с точки зрения наших скудных познаний… Сдается мне — вся Вселенная состоит из материи, и вакуум тоже, надо только научиться видеть… Где вообще грань между материальным и потусторонним? Как часто эти грани сближаются, соприкасаются, перемешиваются?.. Для той стороны — сумеречной, как сейчас любят говорить, нормальным является их мир, а потусторонним наш… И вообще, сколько этих сторон? И в какой зависимости друг от друга они находятся?.. А все перипетии времени? Прошедшее, настоящее, будущее… В той ли последовательности все происходит, как я перечислил? А потом, может быть, времен вовсе не три, а пять или, к примеру, девять?..»

Я сладко зевнул.

Петруха тем временем уже давно переменил тему: теперь его больше занимали груди продавщицы магазина, где мы с утра покупали коньяк, — с его слов, они были минимум четвертого размера. Он упрашивал меня вернуться туда, чтобы еще раз обсудить с девушкой «все аспекты будущих взаимоотношений».

По воде плыла детская игрушка с облупившейся краской — маленькая деревянная танцовщица. На мгновение я поймал ее раздосадованный взгляд — это были большие голубые глаза со вздернутыми ресницами.

Я посмотрел выше и заметил на берегу, метрах в пятидесяти отчаянно рыжую девчонку в коротком топике и набедренной юбке, которая наклонилась над водой и при помощи корявой палки пыталась что-то достать из воды. Ей было, может быть, лет двенадцать, и она выглядела необычайно тонкой, но издалека я видел, что тельце у нее крепкое, тем более очень длинные ноги — она тянулась изо всех сил, — ей было это очень важно, и тот невидимый мне предмет, который привлек ее внимание, наверное, уже приближался к ней.

Рядом сидел старый рыбак с удочкой, но девочка ему не мешала — он даже не смотрел в ее сторону.

Где-то я уже видел эту рыжую худышку?

Наконец она не выдержала, сердито топнула ногой, зашла по колено в воду и легко приблизила к себе какой-то сверток, что ли. Она отбросила палку, взяла этот разбухший от воды сверток в руки и тщательно очистила его, а потом слила с него воду — нетерпеливо, но все до капельки. Закончив, она вышла на берег, брезгливо скинула двумя пальцами с голого живота прилипшую водоросли-ну и ходким мальчишеским шагом направилась к нашему кафе.

И я ее узнал. Однажды мы уже встречались…

Странно! И выглядела она точно так же — худая до невозможности, тот же топик с голым животиком и поясницей, та же юбчонка.

И этот фейерверк жгуче-рыжих волос…

И эти глаза — звездочки…

Только без ручного воздушного шарика…

Но ведь с тех пор прошло… год, два, три, пять? Она должна была стать стройной девушкой, но до сих пор осталась угловатой забавной девчонкой!

Удивительно…

Она легко протиснулась между стульями, перегораживающими вход, даже не протиснулась, а как бы прошла сквозь них и целенаправленно двинулась к нашему столику, оставляя на керамической плитке нахальные водяные отпечатки босых ног. Ни официантка, болтающая по сотовому, ни унылый таджик, меняющий положение солнечных зонтов, не обратили на нее ровным счетом никакого внимания, будто не видели ее.

Рыжая девчонка бухнула на стол передо мной намокшую пачку бумаги, испещренную повыцветшими от воды каллиграфическими столбцами печатного шрифта. Я узнал этот шрифт: Times New Roman, — я всю жизнь пользовался только этим шрифтом. Я прочитал жирный, подтекший, как бы всплакнувший заголовок: «Семь колодцев».

От встряски опрокинулся пластмассовый стаканчик, и из него вытекла тонкая струйка недопитого коньяка и образовала на столе лужицу с очертаниями какого-то моря.

— Больше не теряйте! — весело сказала девчонка.

Она сунула палец в лужицу на столе — послышалось шипение, пошел пар, и коньяк мгновенно испарился.

Девчонка рассмеялась; веселясь, привычным движением качнула головой, и от ее золотых волос остро пахнуло мятой с лимоном. Я вспомнил этот запах.

Я машинально взвесил рукопись в руке. «Семь колодцев»? По всей видимости, здесь было все до последней строчки.

— Ты кто? — дружелюбно спросил я.

Я уже догадывался, что она не из этого вот конкретного сегодняшнего мира, а из какого-то очень близкого. Но я не знал, кто она и почему мне помогает.

Она скорчила веснушчатую гримаску и покрутила голыми острыми плечиками. Однако все эти подготовительные ужимки к ответу на мой вопрос не привели.

— Идите по домам, сейчас будет гроза! — посоветовала она и добавила с подростковой категоричностью: — И прекращайте, наконец, пить! Достали уже!

— Но все же…

Однако она уже шмыгнула прочь, и вскоре ее огненно-рыжая копна волос последний раз мелькнула в очереди у цирка-шапито.

Петруха спал. Я его растолкал:

— Пошли отсюда, сейчас гроза будет!

— С чего ты взял? — Он недоверчиво покосился на словно заснувшее ослепительно голубое небо без единого намека на ухудшение погоды.

— Знаю.

— А это что? — Он показал рукой на набухшую от воды рукопись.

— Да так, в пруду выловил. Дома почитаю. Ну что, пошли?

— Ну пошли, если хочешь. Только в магазин заскочим?

Мы расплатились с брюнеткой, забрали недопитый коньяк и с расправленными плечами, поскольку были уже не зомби, а ильямуромцами, направились к выходу.

Где-то позади сильно громыхнуло. Резко повеяло прохладой. По небу катились выкрашенные в мрачные тона тучи.

— Чо стоишь, как баран?! Закрывай зонты! — набросилась официантка на таджика. — Сейчас гроза будет!

74

Когда заявился Вовочка, у меня в гостях были приятели из числа преуспевающих предпринимателей. В меру цивилизованные, в меру умные, достаточно заносчивые, растратившие состояния на демонстрацию собственной значимости — таких, как они, тогда называли «новыми русскими» и сочиняли про них — точнее все-таки будет сказать: про нас — забавные анекдоты, которые, как истинное народное творчество, были в своем большинстве достаточно правдивы, если правильно понимать некоторые аллегорические преувеличения.

Ну, например:

Новый русский у края дороги вываливается из шестисотого «мерина» и начинает жадно пить из лужи. Тут останавливается другой на такой машине и укоризненно говорит:

— Ну как ты можешь пить из этой грязной лужи?! У тебя тачка классная, весь в «Версачи», сотовый с брюли-ками?

Тот поднимает голову и отвечает:

— Имидж — ничто, жажда — все!

Или:

Налоговый инспектор спрашивает у нового русского:

— Кто вам поверит, что эту виллу вы купили на честно заработанные деньги?

— А на какие еще?

— Мне кажется, что на народные деньги!

— Ты чё, ваще?! Откуда у народа такие деньги?!

А еще:

Приходит новый русский в магазин компьютерной техники и начинает орать:

— Чуваки, бля, шо за фигня, шо вы мне, бля, за комп подсунули?

Его вежливо спрашивают, не мог бы ли он объяснить в более понятных выражениях, в чем проблема.

— Да подставка для кофе сломалась!

— Какая подставка?!

— Ну когда нажимаешь на кнопочку и такая штука так медленно выезжает…

Или вот:

В магазин сотовой связи входит новый русский, весь на понтах. Вперед него забегает маленький, плюгавенький интеллигентишка в очках и распахивает перед ним дверь. Новый русский подходит к девушке-менеджеру за стойкой, вытаскивает из кармана телефон и зло бросает его на стол со словами:

— Что это за ботва!

Из-за его спины выбегает интеллигентишка и с виноватой улыбкой говорит:

— Простите, Николай Петрович спрашивает, почему телефон, который он здесь вчера купил, не работает?

Девушка берет телефон и уносит его. Через некоторое время она возвращается с другим телефоном, мол, тот сломан, посмотрите этот. Новый русский спрашивает:

— Что это за ботва?! Интеллигентишка опять переводит:

— Николай Петрович хочет узнать, что это за модель?

— «Сименс», — объясняет девушка.

Новый русский недоверчиво вертит телефон в руках:

— Что это за ботва? Интеллигентишка:

— Николай Петрович интересуется его функциональными возможностями…

Я уж не говорю про анекдоты о шестисотом «Мерседесе» и «Запорожце»…

Отвлекся… Ну так вот, мы пили хорошую водку и закусывали кроликом, приготовленным мной на вертеле в духовом шкафу.

Сначала говорили о ценах на металл, нефть, золото, зерно и элитных проституток, потом обсуждали автомобили, часы, шмотки и женщин, а еще гневно осудили родное правительство, враждебных американцев, сборную страны по футболу и, естественно, общих знакомых.

Честно говоря, к концу вечера я не на шутку раззевался и чуть не вывихнул челюсть, ибо все это мне было глубоко скучно — душа жаждала свежей мысли, яркого полета, разгула, фейерверка, а не бесконечного высокомерного перечисления возможностей друг друга.

«Конечно, новые русские не все такие, — размышлял я. — Я знаю множество талантливых коммерсантов, гениальных умниц с физико-математических факультетов, которым не чужд язык Толстого и Достоевского, которые воспринимают жизнь в миллионы раз глубже и ярче, чем вот эти вспучившиеся от самодовольства московские корольки. Просто интеллигентные мальчики с тонкими пальцами почти не выживают в этой мясорубке российского бизнеса, где чаще важен не ум, не образование, но сила и жестокость. Намного легче людям-воинам, пусть у них за плечами даже примитивная восьмилетка, потому что сегодня в России прав тот, кто не струсит на разборке, кто выбьет долги и не даст выбить их из себя, у кого звериный оскал, взгляд удава и хватка Шварценеггера. Наверное, поэтому анекдоты прежде всего высмеивают дремучую тупость новых русских».

Скучно, поручик! Чтобы не подохнуть с тоски, мне, словно больному СПИДом, требовалась свежая кровь. Тут-то и нарисовался Вовочка, своей собственной криворожей персоной — этакий поиздержавшийся, но еще бодренький толстячок с видеокассетой в руке.

Мне было стыдно представлять его своим гостям, и поэтому я не пустил его дальше порога.

— Тебе чего? — нетерпеливо осведомился я.

— Как чего? — почти обиделся Вовочка. — Отчитаться хочу! Принес кино с медсестрой Аней.

— Что еще за кино?

— Ну ты же сам дал мне видеокамеру! Я ее и заснял. Сначала в парке, потом у нее дома, а потом у себя в кровати скрытой камерой.

Я недоверчиво посмотрел на кассету:

— Ты что, трахался с ней и втихаря снимал на камеру?

— Ну!

— И она ничего не заметила?

— Не-а!

— Офигеть!

Я заинтересовался. К тому же Вовочка был свежепричесан, одет в чистое, от него не пахло, а вернее, пахло дешевым приторным одеколоном, и я махнул рукой:

— Черт с тобой, проходи. Только у меня друзья…

Вовочка с радостью сунул ноги в предложенные тапочки и присоединился к нашей изрядно разогретой водкой компании.

Я объяснил удивленным сотрапезникам, что это мой старый школьный друг — знаменитый Вовочка, прототип одноименных анекдотов, по крайней мере в молодости, и рассказал им историю о том, как сделал из последнего алкоголика убежденного трезвенника и как затем решил ради собственного развлечения женить его с помощью газетного объявления. Несколько самых душераздирающих историй я мужественно опустил, ибо поклялся Вовочке никогда никому о них не рассказывать, однако мои гости и без того смеялись так буйно, что под одним из них рухнул стул, пятисотдолларовый эксклюзивный стул с итальянской фабрики.

— Вот это игра! Вот это я понимаю! — со смехом вытирал слезы Березкин — сын крупного железнодорожного начальника и, соответственно, владелец десятка эксклюзивно обслуживающих железную дорогу фирм. — Какое там казино! Вот это настоящее развлечение!

Я показывал приятелям Вовочку, как обезьяну в зоопарке, рассказывал про него всякие личные подробности, не стесняясь его присутствия, и тот, быстро прочувствовав ситуацию, не пытался обижаться, а, поборов первое смущение, стал мне искусно подыгрывать. Его гримасам, смешным ужимкам и всяким «словечкам» не было конца.

— А это что за ботва? — спросил Григорий — хозяин мусорной свалки, мультимиллионер, самый богатый из нас, показывая на видеокассету, которую принес Вовочка.

Григорий в недалеком прошлом был бандитом. Однажды в его бригаде делили имущество, «экспроприированное» у коммерсантов за несколько лет преступной деятельности. Кому-то достался отель на Кипре, кому-то — фабрика по производству пластиковых окон… а Григорию всучили убыточную мусорную свалку с просроченными разрешениями. Впрочем, через три года выяснилось, что «мусорный» бизнес несоизмеримо круче всякого производства и недвижимости — Москва-то разрастается, а старые свалки не резиновые. За утилизацию стали платить звонкой монетой, доходы Григория росли в геометрической прогрессии, миллион к миллиону, и теперь его бывшим соратникам оставалось только кусать локти.

— А это самое интересное — клубничка! — ответил я приятелю и рассказал о последней Вовочкиной любовнице — тридцатилетней медсестре Ане.

Поскольку я владел не всей информацией, Вовочка дополнил мою историю:

— Ну, бля, приехали мы к ней домой, а там ее мать и сынок. Мать — такая старая еврейка и сразу, бля, с порога спрашивает: «А вы алкоголь не употребляете?» Я говорю: «Только по праздникам, и максимум две рюмки вина». А она опять цепляется: «А вы любите своей девушке дарить золотые украшения?» Что мне было отвечать? Я в жизни никому не только золото — вообще ничего не дарил. Ну я, бля, подумал и отвечаю: «Конечно, люблю! У меня была женщина, я ей на каждый день рождения дарил золотые украшения».

— Во попал! По самые помидоры! — веселился Григорий.

— Ну ей мой ответ, бля, конечно, понравился, и она позвала меня обедать, — вдохновенно продолжал Вовочка, крайне довольный тем, что его слушают не какие-нибудь лохи-доходяги, а настоящие крутые мены, — обед — полная отсосина: какие-то морковные котлеты с гречкой. Я чуть не блеванул. А тут и сынок Анькин вышел: еще тот разбойник и с фингалом под глазом. Спрашивает: «Ты моим папкой теперь будешь?» Я говорю: «Может быть, и я». А он забрался ко мне на колени и говорит: «Тогда дай, папка, двадцать рублей». А эти — Аня и ее мать, смотрят на меня молча и ждут: что я сделаю. Ну я ему и дал полтинник…

Вовочка еще долго рассказывал о своих взаимоотношениях с Аней и ее семьей, пока не добрался до самого главного — до видеокассеты, которую держал в руке:

— Ну выпили. То есть она вина, а я лимонада. Я ей и говорю: «Пойдем в постельку!» А она отвечает: «Я только с мужем буду спать!» Ну я ее и так и эдак, целый час уламывал. Даже жениться на ней обещал. В конце концов она согласилась. Пошла в ванную, а я заскочил в комнату, включил камеру, направил ее на кровать и прикрыл майкой. Только один объектив торчит…

Вовочка извлек кассету из коробки и протянул мне. Мои гости, сыпля пошлыми шутками и потирая руки, уставились на экран телевизора…

75

Уже через полгода Вера стала довольно заметной в моей фирме. Она быстро во всем разобралась, тем более что ранее, работая на Мозгоправа, уже имела отношение к бухгалтерии. Она полюбила Никробрил-продукт всей душой, и теперь ни один другой сотрудник не мог похвастать такой усидчивостью, въедливостью, такой преданностью своему делу. Она задерживалась на работе до двух часов ночи, особенно в преддверии очередной налоговой проверки, — все рылась в документах, по многу раз сверяя цифры. Мой главный бухгалтер — Неля, флегматичная, немного ленивая женщина, больше занятая своей семьей, Веру, естественно, недолюбливала, но ничего не могла поделать.

Однажды Валентин Федорович приехал в два часа ночи ко мне домой и сообщил пренеприятное известие — главный бухгалтер замечена в нескольких сомнительных операциях. Он представил доказательства — документы, из которых явствовало, что Неля, подделав мою подпись, перевела пятнадцатью небольшими платежами двести тысяч долларов на счета пяти неизвестных фирм, с которыми у нашей компании никаких взаимоотношений нет. Прихватив Веру, мы с Валентином Федоровичем отправились на работу и через час уже вскрывали ломиком железные шкафы, ключи от которых были только у главного бухгалтера. Предстояло перелопатить горы бумаг, но хваткая Вера быстро нашла то, что мы искали. О, какая хитрая афера — не подкопаешься! О, какая низость, какое подлое предательство! И это Нелина благодарность за все, что я для нее сделал!

Нелю мы не смогли нигде найти. Ее не было ни дома, ни у матери, ни на даче. Родные ничего о ней не знали и страшно волновались.

— Черт, спугнули, она, наверное, что-то почувствовала и ударилась в бега! — расстроился Валентин Федорович. — Ну ничего, рано или поздно она нам попадется! Я подключил всех…

— До сих пор не верится! — в свою очередь сокрушался и возмущался я. — Ведь мы шесть лет вместе!

— Так бывает, — успокаивал меня Валентин Федорович. — Не выдержал человек испытания деньгами, захотелось красивой жизни…

Деньги не удалось вернуть, но зато мы избавились от недруга, который мог при желании натворить и не такое. Возможно, это стоило двухсот тысяч долларов…

Я немного подумал и назначил на должность главного бухгалтера Веру. Памятуя о той разборке с Валентином Федоровичем, когда я привел Веру на фирму, я решил с ним посоветоваться, и он с некоторыми оговорками и колебаниями все же одобрил ее кандидатуру.

Вера была от счастья на седьмом небе, теперь она — главный бухгалтер крутой фирмы с окладом в десять тысяч долларов. Не хило для бывшей бездомной проститутки и мошенницы!

Постепенно мы с Верой стали друг от друга отдаляться. Началось все с того, что ко мне должны были приехать родственники из Ростова — целая толпа, и я попросил красавицу некоторое время пожить отдельно, в отеле или на съемной квартире. Она, не раздумывая, согласилась. Я взял в аренду очень приличную однокомнатную квартиру в центре города, в пяти минутах ходьбы от здания, в котором располагался наш офис, и перевез туда все ее вещи.

Когда надоевшие и облагодетельствованные родственники наконец уехали, я сообщил Вере, что собираюсь вернуть ее в свою спальню. Но тут моя бухгалтерша вдруг заартачилась: она трудится круглыми сутками, ей очень удобно жить рядом с работой, она не хочет меня обременять своим постоянным присутствием… нет, она по-прежнему в моем распоряжении, когда только мне заблагорассудится, и она готова ради меня на всё… но… можно она немного поживет в этой квартире?

Я со скрипом согласился. А может быть, и не совсем со скрипом, а только делая вид. Если честно, то я был утомлен постоянным присутствием Веры, к тому же я все время был в разъездах, так что для наших отношений почти не имело значения, где она живет, здесь или там.

По правде говоря, был и еще один нюанс: в Рязанской области, где на полную мощь функционировал завод «Никробрил-продукт», у меня в самом разгаре был небольшой, но очень задушевный романчик с инспекторшей местной конторы Энергонадзора, или как его там, белокурой двадцатилетней Катей. Молодая, немного наивная девушка, еще ничего в жизни не видевшая, почти непорочная, такая вся недавно созревшая, жизнерадостная, поэтичная, с милыми амбициями и острой жаждой подняться хотя бы немного повыше того места, которое ей в этой жизни уготовано, она некоторое время удерживала мое к ней внимание. По крайней мере до тех пор, пока я сдуру, больше для хохмы, не решил немного за ней последить, приставив к ней одного частного сыщика из района, большого оригинала, и тут же не убедился при помощи предоставленной мне видео- и фотосъемки, что она не только начинающая наркоманка, но и держит около себя на коротком поводке двух-трех ухажеров-ровесников из местных, с которыми по очереди вступает в интимную связь и обнадеживает их всяческими обещаниями. Боже, сколько раз я убеждался, что все бабы — суки, бляди! Что верить им нельзя! Что все их слова — ложь! Ведь она казалась мне почти ангелом — не пьет, не курит, матом не ругается, о порнографии не имеет ни малейшего понятия! Такая добрая, чистая, возвышенная! Выросла на воле вольной, среди лесов и полей, вдали от хаоса обезумевших от пороков столиц! Она мне клялась, что даже не знает такого слова — анальный секс, и мне было ужасно стыдно за то, что я — подлый грязный извращенец, предлагаю этому юному благоухающему цветку всякую гадость, и тут я вижу снятую инфракрасным лучом целую анальную оргию, которой мой целомудренный ангелочек предается так умело и с таким воодушевлением, будто ничего другого и не надо в жизни… Но я отвлекся.

Короче я и сам не заметил, как мы с Верой зажили каждый своей жизнью. В офисе на личные темы мы почти не разговаривали, только Никробрил-продукт, только деньги, платежки, банки, подписи. Когда я покупал билеты в театр, представленье обязательно отменяли или я вынужден был срочно вылететь в какой-нибудь город. Когда я приглашал ее в ресторан, мы неизбежно встречали там знакомых предпринимателей с женами или любовницами и романтическая встреча превращалась в веселую пирушку, после которой только и оставалось, что с трудом добраться до дома и обессиленно рухнуть на кровать.

Один раз я заехал к Вере на квартиру, надеясь застать ее одну и как следует трахнуть по старой памяти, но обнаружил там ее «подружку» Валю, о существовании которой давно забыл. Я, конечно, напросился на маленькую групповушечку, и мы неплохо порезвились, но тогда я впервые осознал, что Вера уже далеко не моя покорная гейша, что она уже давно ведет вполне самостоятельный образ жизни и не собирается от него отказываться. В другой раз я встретил ее на Тверской в обществе богатого грузина — его четырехколесный крейсер стоил целое состояние, а месяцем позже ее уже обхаживал второй секретарь американского посольства — сластолюбивый стареющий поц, любитель ночных клубов и молоденьких девушек (уж не знаю, почему он запал на довольно взрослую Веру).

Но я не обижался. И не мешал. Как-то само собой все кончилось, и кончилось отнюдь не по ее инициативе — скорее по моей. Вера была права: рано или поздно наши отношения будут исчерпаны — так и получилось. Во-первых, я не собирался на ней жениться — чего-то в ней мне недоставало, какого-то божьего огня, какого-то особого духовного чувства, которое я бы к ней испытывал, а во-вторых, я был страстно влюблен в Никробрил-продукт, и, по совести, на все остальное мне было глубоко наплевать. Секс? Ну, начнем с того, что она мне ни в чем никогда не отказывала и в дальнейшем, с ее же слов, не собиралась отказывать и потом, я был так занят работой и разъездами по стране, что, честно говоря, иной раз мне даже некогда было задуматься на эту тему. А уж если припирало, я по старинке быстренько решал проблему вручную.

Вскоре мы подводили итоги первого года работы с Никробрил-продуктом. На самом деле с тех пор как я изобрел Никробрил-продукт, минуло полтора года, но это был первый год полноценного производства и реализации.

Я оказался несметно богат — на счетах моей фирмы лежали десятки миллионов чистой прибыли. Никробрил-продукт бил все рекорды продаж, на него молилась вся страна. Даже президент заказал себе личный Никробрил-продукт, и мы сделали ему эксклюзивчик ручной сборки, так что он, со слов его помощника, остался очень доволен. Предстояло подписать крупные контракты с англичанами, немцами, индусами, появились американцы и с ходу предложили мне за продажу права производить Никробрил-продукт в Штатах заоблачную сумму.

На юбилейной пирушке я подарил Валентину Федоровичу внедорожник Х5 — самый мощный двигатель, который устанавливают в эти моделях, весь фарш, а Вере — квартиру, которую я когда-то арендовал для нее и в которой она с тех пор жила. Оба были так счастливы, что немедленно ужрались и своим последующим поведением доставили мне и официантам массу хлопот…

76

Той девушке из районной библиотеки я не перезвонил ни через час, ни на следующий день, ни через месяц. Я был увлечен то Верой, то еще кем-то, то работой, потом появился Никробрил-продукт, и все остальное для меня перестало существовать. Несколько раз я открывал ту заумную книжку, которую взял почитать в библиотеке, но на середине первой страницы на меня нападала такая неудержимая зевота, что начинала челюсть трещать.

Впоследствии я использовал эту книгу по-разному: как молоток, подставку, гнет для цыпленка табака, жарящегося на сковородке под крышкой, но главным образом как великолепное снотворное, когда приходил ближе к ночи с работы в чрезмерно возбужденном состоянии. Обычно в такой ситуации я еще долго не мог заснуть, лежал часами в темноте, а в голове все крутились и крутились события минувшего дня и цифры, но стоило мне пробежать глазами несколько строчек из этой книги, и глаза начинали тут же слипаться, сознание проваливаться. Я даже порекомендовал ее знакомому пожилому бизнесмену, как эффективное средство от бессонницы, и он еще долго потом меня благодарил, так как сэкономил сотни долларов на бесполезных американских таблетках.

То, что книга не моя — библиотечная, я совсем забыл.

Однажды ко мне в кабинет заглянула секретарша Вика и сообщила несколько удивленно:

— Вас из библиотеки спрашивают.

Я отчеркнул красным карандашом в проекте договора, который читал, место, где остановился, и возмущенно поднял глаза:

— Из какой еще библиотеки? Ты им сказала, что мы не занимаемся благотворительностью?

— Они ничего не просят. Они хотят, чтобы вы вернули какую-то книгу и заплатили неустойку, за задержку. Иначе, говорят, у вас будут неприятности.

Я криво усмехнулся:

— Какая еще книга?! Вот дожили! Мало нам всякой нечисти, уже даже библиотеки наезжают. Норовят на «счетчик» поставить, «стрелку» забить!

Тут я вспомнил, что действительно брал в библиотеке книгу и забыл ее вернуть. Забыл я и про мою милую брюнетку — библиотекаршу Татьяну, а ведь наверняка это звонит она!

В моем сердце что-то шевельнулось. Я вспомнил идеальный овал подбородка, родинку на щеке, бодрый лучистый взгляд.

— Так что им сказать? — не отставала Вика. — Может быть…

— Соедини нас, — попросил я.

— Зачем? Давайте я сама…

— Соедини, тебе сказал!

На том конце провода была вовсе не Татьяна, а какая-то старушенция с мерзким скрипучим голосом. Я расстроился. Она гневно отчитала меня, словно мальчишку, и потребовала немедленно вернуть взятую в их библиотеке несколько месяцев назад книжку. Я пообещал тотчас это сделать.

— И с вас еще будет штраф: что-то около десяти рублей! — не унималась старая карга.

— Но извините, откуда такие деньги? У меня зарплата только в четверг! — жалобно возмутился я.

— Тогда приходите в пятницу! — абсолютно серьезно порекомендовала старая перечница, приняв мой идиотский ответ за чистую монету.

— Хорошо…

(Моя последняя зарплата составила около двух миллионов рублей.)

— А Татьяна работает? — спросил я, когда тема была исчерпана.

— А что вам Татьяна? — возмутилась баба-яга. — При чем тут Татьяна? Книга не ее, а библиотечная… Нет ее!

— А где она? — не отставал я.

— Я за нее! Приходите ко мне, и мы все решим… «Вот удовольствие! — разочарованно подумал я. —

Она что, держит меня за некрофила?»

— Она уволилась?

— Нет, болеет! — Старая библиотекарша бросила трубку.

Вечером того же дня я поднялся на четвертый этаж хрущевской пятиэтажки и настойчиво позвонил в одну из квартир. Вскоре я заметил, что в дверной глазок посмотрели.

— Что вам нужно? — спросил знакомый голос из-за двери.

Это она — Татьяна!

— Я… я ваш читатель из библиотеки…

— Я узнала…

— Мне сказали, что вы заболели, и я пришел вас проведать. И еще книжку принес…

— Хм, странно, мы же с вами совсем незнакомы! — Татьяна по-прежнему не спешила распахивать перед уставшим рыцарем-странником ворота своего фамильного замка и вынуждала меня информировать всю лестничную площадку, да и весь подъезд, благодаря местной акустике, о цели своего посещения.

— Как это незнакомы? — до глубины души изумился я. — Ну вот, приехали! А как же наша совместная поездка на Кубу? А белые ночи на Невском в Питере, разведенные мосты? А наша помолвка на Валааме?

Было понятно, что я шутил, но, в отличие от прошлого раза, девушка не собиралась мне потакать.

— Уходите! Я вам не открою! Может быть, вы какой-нибудь маньяк! Да и вообще, я не одна!

Она явно была в квартире одна.

— В чем моя вина, Татьяна? Мне позвонила какая-то пожилая женщина из вашей конторы и потребовала вернуть книжку…

— Ну так и отнесите ее в библиотеку!

— Но я решил, что лучше всего, если я зайду к вам. Возможно, вы в чем-то нуждаетесь. Вот апельсины купил, то, се…

— Спасибо вам за заботу, но мне ничего не надо! Прощайте!

Я помялся, мне не хотелось сдаваться.

— Я не уйду, пока вы мне не откроете! Я не причиню вам зла, я только хочу убедиться, что с вами все в порядке, и отдать книжку!

Татьяна за дверью долго молчала.

— Нет! Я вас не пущу! — наконец выдавила она.

Я почувствовал в ее голосе некоторую неубедительность и решил не отступать.

— А я не уйду! — твердо сказал я и вдруг запел в полный голос:

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы — пионеры, дети рабочих!

Близится эра светлых годов.

Клич пионеров: всегда будь готов!..

Голос у меня был хороший, сильный, так что вскоре весь подъезд сотрясался от моего зычного вокала. Покончив с пионерами, я вспомнил пару романсов из Есенина: «Отговорила роща золотая…»

Наконец послышался звук открываемого замка, и дверь распахнулась.

— Вы меня хотите окончательно опозорить!

Татьяна была, как всегда, восхитительна, если не считать злого румянца на ее щеках, который, впрочем, тоже ей шел.

Я увидел знакомый классический профиль красивой римлянки, шелковистые волосы, прихваченные пучком на затылке, прелестные рубиновые сережки в мочках ушей. К слову сказать, девушка не теряла времени даром — пока я пел, она явно приоделась и чуть подкрасилась, поскольку вряд ли до моего прихода была облачена в столь торжественные наряды.

Я прошел в маленькую прихожую скромной квартирки. Она поспешила прикрыть за мной дверь.

— Извините, если что не так! — поспешил повиниться я.

— Как вы узнали мой адрес?.. Ах, я забыла, вы же американский шпион!

— Так точно! — улыбнулся я. — Кто это старушенция, с которой я разговаривал по телефону и которая вас замещает?

— Это Ксения Ивановна. Она бывший директор школы…

— Ах вот оно что! Я что-то в этом духе и подумал. Она так на меня наезжала, будто я не уплатил налогов государству по меньшей мере на десять миллионов долларов.

Татьяна расцвела улыбкой:

— Это она может! Она специализируется на должниках — тех, кто вовремя не возвращает библиотечные книжки, и справляется со своей работой блестяще. Еще и зарабатывает для библиотеки на штрафах. Мы вот ксерокс недавно купили…

— Да, она меня тоже выставила на десять рублей. Я ей пообещал, что как только получу зарплату, сразу же расплачусь.

Татьяна рассмеялась.

— Кстати, это вам! — Я протянул девушке пакеты с продуктами.

Она заглянула в сумки и испугалась:

— Гранатовый сок? Черная икра? Это же страшно дорого! Я не могу это взять!

Она попыталась вернуть мне гостинцы.

— Берите-берите! У вас нет другого выхода! — настаивал я.

— Ну а вино-то здесь при чем?

— А что? Вино очень помогает при определенных заболеваниях.

— Это при каких?

— Ну, например, при любовной истоме!

— Мне это не грозит!

— Правда? Почему вы так в этом уверены? От этого никто не застрахован!

Татьяна бодро улыбнулась, но все равно уступать не собиралась:

— Нет, это уж слишком, заберите! Я не хочу быть обязанной никому и ничем!

— Поверьте, вы не будете мне ничем обязаны! Честное слово!

Наконец я всучил ей сумки.

Мы пили на крохотной кухоньке чай, потом вино. Я разглядывал ее красивый лоб, носик, губы. Наслаждался ее голосом, всем ее обликом.

Она сначала смущалась — все-таки мы первый раз общались в такой неформальной обстановке, а может быть, и стеснялась своей убогой квартирки, где царила этакая чистенькая нищета, но постепенно, после бокала вина и двадцати пяти моих свежих анекдотов почувствовала себя раскованно и приобрела обычную уверенность, которую я уже несколько раз наблюдал в библиотеке.

— А вы неплохо поете, — сказала она.

— Спасибо! Вы уж извините, что я так настойчиво врывался…

— Да ладно! Хотя, конечно, я очень удивилась и даже напугалась…

Что было дальше? Догадайтесь!

Правильно! Мы просто посидели за столом, и я просто ушел. Вернее, не просто ушел — приперлась ее мама, которой я показался в высшей степени подозрительным, может быть, потому, что разница в возрасте у нас с Татьяной была слишком очевидна, и стала вытеснять меня из квартиры. Уже на пороге, прощаясь, я пытался назначить своей милой библиотекарше свидание, приглашал ее в кино, в театр, в ресторан, в клуб, за город, в Турцию, в Сингапур — куда угодно, на ее усмотрение, но все, чего я смог добиться, это взять у нее домашний телефон и обещание как-нибудь потом встретиться. А книжку я так и забыл ей отдать…

Дня через три я перезвонил Татьяне, но ее дома не оказалось, и я ограничился неприятным общением с мамашей. Последующие две моих попытки вызвать недотрогу на принципиальный разговор тоже ни к чему не привели. Потом я уехал, потом опять уехал, а потом в моей жизни началась такая каша, что, честно говоря, о Татьяне я забыл напрочь…

77

Май. После месяца холодных беспорядочных дождей, уркаганных северных ветров, чавкающей и взбрызгивающей грязи, затравленных и загаженных машин, дрожащих от холода мокрых голубей на подоконнике, студеных пронзительных ночей с паром изо рта, после всего этого томительного сволочного безвременья вдруг настала поразительная благодать.

Это был блистательный день. Как вспышка разума, как Божье благословение, как триумф жизни!

Солнечный луч ударил в глаз, я приоткрыл его и едва не ослеп. Подскочил с кровати, будто по сигналу тревоги, бросился нагишом к окну и тут увидел солнечный рай, разлившийся по небу и земле почти с противоестественной щедростью.

Я распахнул створки окна и с восторгом впитал всем своим телом хлынувшие навстречу мне мощным потоком ликующие звуки, краски и ароматы.

Господи, ну какое же счастье жить!

Часом позже я сидел на заднем сиденье роскошного лимузина, которым с шиком бывалого придворного управлял пожилой вышколенный водитель, спокойный, как удав, и с торжественной задумчивостью рассматривал девушек на остановках, машины в дорожной толчее, рекламные щиты у дорог.

Никробрил-продукт. Вот еще один щит — опять Ник-робрил-продукт. Кругом Никробрил-продукт.

Милый, милый Никробрил-продукт!

Я увидел в зеркале заднего вида свой мутный маслянистый взгляд. Я был почти пьян этой праздничной эйфорией.

Я летал. Мне хотелось обнять и расцеловать весь мир. Люди! Я люблю вас!

Люблю душевно, заботливо. И люблю не только красивых, сильных и отважных. А люблю всех-всех! Даже вот этого мерзкого бомжа, хотя и знаю, что он вор и подонок, даже вот эту отвратительную толстушку, несмотря на ее взгляд, в котором пустая ненависть и безысходность.

Эх, зажигай, Сашка! Пока такая лафа по жизни! Мечтай, люби, балдей! Наслаждайся по полной! Столько счастья и столько вдохновения хватило бы на целый миллион твоих сограждан!

— Я завтра в сервис поеду, — с лживым простодушием нарушил тишину водитель. — Я так понимаю — вас прежде всего беспокоит ручник?

Я рассеянно оторвал взгляд от улицы.

— Вообще-то меня прежде всего беспокоят судьбы человечества… Но начнем, пожалуй, с ручника.

Давно привыкнув к моему вздору, водитель только кивнул и до работы больше не проронил ни слова.

Было около двенадцати. У двери в мой офис стояли незнакомые мне охранники. Я сразу понял, что они совершенно другого сорта — рослые, стройные, со светлыми лицами, в хороших костюмах. И как-то необычно напряжены, будто не просто дежурят у двери, а обременены поручением особой важности.

Холодный пристальный взгляд, не выражающий ничего, кроме едва уловимого презрения.

«Интересно, куда делись те два оболтуса из моей охранной фирмы? — мельком подумал я. — Может быть, Валентин Федорович что-то решил поменять?»

— Ваша фамилия? — дерзко остановил меня один из светлолицых, еще молодой, но уже с пролысиной в полчерепа.

Вообще-то старые охранники знали всех сотрудников фирмы в лицо и не задерживали их попусту, но изначально существовали пластиковые карточки пропусков, и время от времени, когда «на ворота» заступали новые охранники, ими приходилось пользоваться.

Я предъявил свой пропуск.

— Все пропуска недействительны! Ваша фамилия? — отрезал плешивый.

— Я директор этой фирмы! — И я оскорбленно назвал свою фамилию.

Второй охранник провел глазами сверху вниз по свежему списку, отпечатанному на компьютере, и покачал головой:

— Вас нет в списке.

— Не может быть! — возмутился я. — Что это вообще за список? Кто его утверждал? Я — директор и владелец этой фирмы!

— Нас это не касается! — хмуро сказал плешивый. — Нам приказали пропускать только по этому списку, что мы и делаем.

— Кто приказал? — надвинулся я.

— Начальство.

— Какое начальство?

— Наше.

— А ваше начальство это кто? — Я попытался протиснуться к двери.

— Вам это не положено знать! — Плешивый грудью встал на моем пути и обдал меня гнусным дыханием.

— Ну, приехали! — взбешенно развел я руками. — Так звоните своему начальству и доложите. Это просто идиотская ошибка! Неужели непонятно?!

— Хорошо, — пожал плечами плешивый.

Он достал из внутреннего кармана пиджака довольно дорогой сотовый телефон, отвернулся и коротко поговорил. Причем ничего не объяснял, а отвечал на чьи-то вопросы, будто его звонка давно ждали: «да», «нет», «хорошо», «будет сделано».

Я ожидал, что недоразумение разрешилось и меня сейчас пропустят, но плешивый не торопился уступать мне дорогу.

— Мне нечем вас порадовать. Приказано вас не впускать.

Я яростно наскочил:

— Ну кто мог приказать такую глупость! С кем ты разговаривал, чмо?! Я сейчас позвоню и вас всех здесь по стенке размажут!

Охранники многозначительно переглянулись.

Я выхватил мобильный и ввел из базы номер Валентина Федоровича.

«Аппарат выключен или находится вне зоны действия сети!» — сказала электронная баба и воспроизвела то же самое по-английски.

Я повторил операцию и получил точно такой же результат.

— Вам лучше уйти, иначе мы вас вынуждены будем задержать и доставить в ближайшее отделение милиции! — уже с гонором, с угрозой в голосе произнес плешивый.

— Да хрен с вами!

Я выскочил на улицу, хотел сесть в машину и направиться прямо на работу к Валентину Федоровичу, но на служебной стоянке моей машины не оказалось.

«Может быть, водитель поехал на мойку или заправляться? Но почему тогда он меня не предупредил?!»

Я растерянно стоял на тротуаре у входа в офис-центр и не знал, что делать. Сквозь меня шел озабоченный людской поток, толкая и отдавливая мне ноги.

Что происходит, черт возьми!

Вдруг я почувствовал, что мне в руку сунули что-то мягкое. Я посмотрел — обычная белая салфетка. Я обернулся — мелькнул ускользающий профиль незнакомой девушки. Я развернул салфетку, на ней были каракули, наметанные карандашом:

«Я вас прямо сейчас жду в кафе «Неглинка». Это очень важно!»

Почерк мужской, вроде знакомый.

Я пожал плечами, сунул салфетку в карман и побрел прочь. Перейдя улицу, я оглянулся, будто опасаясь слежки, и свернул в знакомый переулок. Холодная горечь предчувствия.

В основном зале кафе «Неглинка» было пусто, я спустился в «подвальчик» и увидел в углу, в полумраке, своего самого одаренного программиста Славу и перед ним почти нетронутую чашку с капучино.

— Привет, Славик! — подсел я. — Что случилось? Что эта за девушка, которая…?

Ему было что-то около двадцати пяти.

— Ну, это Галя — моя подруга. Я попросил ее незаметно передать вам мою записку.

Он неприятно шмыгнул носом, грубо и мощно, всей носоглоткой. Это был единственный его минус, которого однажды едва не оказалось достаточно, чтобы я чуть его не уволил, такой отвратительной вдруг показалась мне тогда эта его привычка.

Славик делал какие-то бессмысленные движения, избегал смотреть в глаза и в довершение всего его губы мелко дрожали, что было явным признаком того, что в его жизни произошло что-то очень страшное.

Подошла официантка, я заказал экспрессо.

— Успокойся и говори, — сказал я Славе. Он долго настраивался.

— Переворот! — наконец произнес он.

Его лицо показалось мне каким-то синим, как у мертвеца.

— Что переворот?

— Переворот! Ну, они давно уже собирались это сделать… Я хотел вам сказать, но как-то не решался… А еще думал, может, ошибаюсь… Скажу, а окажется все не так!

— Поясни.

Славик опять прочистил носоглотку.

— Ну, в общем… блин… как это лучше сказать?.. Валентин Федорович и Вера Александровна… Ну, они решили захватить вашу фирму и отстранить вас от власти.

— Это как? Разве это возможно?

Официантка принесла мой экспрессо в маленькой чашечке, и я расправился с ним в три торопливых глотка.

— Ну, они давно готовились, что-то там с документами делали… всех запугивали и настраивали против вас. Особенно Валентин Федорович…

Я нервно закурил.

— Славик, ты ничего не путаешь? Ты, случайно, наркотики не употребляешь?

— Вы же знаете, что я даже не пью и не курю. Вы же знаете! — громко возмутился программист.

— Ладно! — Я подозрительно оглядел помещение, где мы находились. — Рассказывай все по порядку. Только не так громко…

78

Хорошенькая брюнетка с незатейливой химической прической лет тридцати гуляет по парку. Милое лицо с загадочными еврейскими интонациями. Улыбается. Какое-то скрытое очарование есть во всем ее облике. Впрочем, невооруженным глазом видно, что она бедна и крайне закомплексована. Потом она стоит у дерева вместе с Вовочкой — видимо, кто-то помогает им снимать. Бросается в глаза катастрофическое несоответствие этой парочки. Далее у Ани дома. Вот ее еврейская мама, вот сыночек-оболтус с синяком под глазом. А теперь у Вовочки дома, на кухне. Разговоры. И наконец…

Вовочкины подпольные съемки, одним дублем, не имели ничего общего с привычной всем сочной, качественной «высокоэстетичной» порнографической «картинкой». В неподвижном кадре, при плохом освещении некрасиво копошились на кровати два голых туловища: дряблая, бесформенная, в высшей степени отвратительная Вовочкина масса, и прозрачно-белое, отнюдь не идеальное тело его подружки. Впрочем, Анечка, как с нежностью называл ее Вовочка, была в некоторой степени сексуально привлекательна: пропорциональное тело, неплохая грудь, гладкая округлая попа.

— Я бы такой засадил по пьянке! — гоготнул Бе-резкин.

В какой-то момент мне стало немного не по себе, будто я подглядываю в замочную скважину. Возникло тревожное ощущение совершаемой мерзости. Однако ни автор фильма, сопровождавший просмотр бесстыдными комментариями, ни благодарные зрители у экрана, весьма эмоционально, словно болельщики на стадионе, переживавшие происходящее, очевидно, никакой вины за собой не чувствовали, так что постепенно я успокоился и вскоре даже ощутил некоторую сексуальную наэлектризован-ность.

В кадре были ласки и поцелуи, потом довольно любопытное первое, смущенное изучение половых органов друг друга.

Вовочка, явно получая удовольствие от близости с молодой женщиной, все же ни на секунду не забывал о видеокамере и все время всячески вертел Аню, подставляя прозорливому объективу то ее грудь с блестевшими от слюны возбужденными сосками, то попу, половинки которой нарочито раздвигал руками, чтобы видеокамере были видны все физические подробности, то заросшую промежность.

Аня взволнованно призналась, что вот уже больше года не имела близости с мужчиной. Тогда Вовочка поспешил зарыться головой между ее ног и довольно быстро добился результата.

— Профи! — радостно похлопал Григорий Вовочку по плечу.

Тот смущенно зарделся, довольный высокой похвалой.

В какой-то момент всё едва не сорвалось. Аня вдруг заметила видеокамеру на телевизоре, прикрытую майкой, с направленным на нее объективом, насторожилась, приподнялась на локте и спросила у Вовочки: «Она, случайно, не включена?» — «Да нет, кассеты чистые кончились», — равнодушно отвечал тот, и сей диковинный ответ показался женщине вполне исчерпывающим…

Со временем партнеры привыкли друг к другу, приноровились умещаться в узкой кровати так, что еще оставалось свободное место, которое можно было использовать для маневров, и экспериментальным путем нашли оптимальные позы для совокупления, что оказалось совсем непросто при Вовочкином огромном весе. Вскоре изумленные зрители насчитали три «палки», которыми удостоил наш герой свою возлюбленную; она же отблагодарила его целым праздничным салютом восторженных оргазмов. На этом фенито ля комеди!

Это есть загадка такая:

Чукча приходит с зимней охоты. Входит в чум. Его встречает любящая жена. Сначала он ей кидает одну палку, потом другую. А что он делает потом?

Обычно отвечают: ну, наверное, кидает третью палку.

Но это неправильный ответ.

Потом он снимает лыжи!

Я выключил видеомагнитофон и вернул Вовочке его видео.

Все были потрясены. Любительский фильм, снятый в стиле этакого бесстыжего подглядывания, оказался лучше любой порнухи. Потому что это была не лакированная подделка с холеными женскими формами и выпуклыми мужскими мышцами, а самая настоящая жизнь, без постановки, без монтажа, без хорошо выставленного света, который неизменно разрушает некую таинственность и недосказанность интимных отношений, без фальшивых страстей, — жизнь со всеми недостатками, которые ей на самом деле присущи. И это было так необычно, так возбуждающе!

— Что ж, господа! — сказал «железнодорожник» Бе-резкин. — Я думаю, что выражу общее мнение: Вове надо помочь!

— Точно! — согласился король мусора Григорий. — Кто был ничем — тот станет всем! Саша, возьмешь нас в свою игру?

Я неопределенно пожал плечами. С одной стороны, меня, как главного режиссера-постановщика, вполне устраивало сегодняшнее положение вещей, но с другой — участие этих серьезных людей в Вовочкиной судьбе, прежде всего финансовое, могло придать событиям такой феерический всплеск, что рядовой малобюджетный сю-жетик легко мог обернуться блестящим голливудским блокбастером. Я согласился.

Два часа мы обсуждали новый сценарий, конечной целью которого было женить Вовочку на Ане.

— Ты-то сам вообще согласен на ней жениться? — спросил я друга.

— Я? Я не против, — радостно-сконфуженно отвечал Вовочка. — Если, конечно, она согласится!

— Куда она, на хрен, от нас денется! — возмутился Григорий, сопроводив речь выразительной распальцов-кой. — Будет, сучка жидовская, землю есть, но на тебе женится!

Было решено одеть Вовочку в лучшем магазине Москвы, положить на его счет в банке приличную для него сумму, устроить его на приличную работу, выделить ему машину с водителем, а также приобрести для его Ани какую-нибудь золотую побрякушку…

Прошел месяц. Все шло по плану. При нашей помощи Вовочка окончательно пленил не только Аню, но и будущую тещу, не говоря уже об Анином сынке от первого брака, который теперь ни в чем не знал отказа и просто боготворил потенциального отчима.

Надо сказать, что Вовочка, в отличие от предыдущих своих похождений, играл роль Первого Любовника вовсе не плохо, на твердую тройку с минусом — свою любимую школьную оценку, и едва ли где-то фальшивил, а если и фальшивил, то незначительно, по мелочам, поскольку подлога так никто и не заметил. Аня, наивная дурочка, не чувствовала подделки, хотя все, что происходило, было благодаря нашей с Григорием и Березкиным неудержимой фантазии и фонтанирующему чувству юмора уж слишком гиперболизированно — явно за гранью реального. Она просто слепо упивалась моментом, она была всецело поглощена созерцанием розового тумана Любви, которым обволок ее добрый, нежный, искренний, внимательный, послушный, сластолюбивый Вовочка, она зачарованно купалась в головокружительных мечтах о будущей сладкой семейной жизни с человеком, который пусть толст, стар и страшен, но зато не пьет, весьма обеспечен и всю жизнь будет носить ее на руках, словно королеву, по крайней мере, обещает это.

По ходу Вовочка закончил ускоренные курсы личных телохранителей и при помощи Григория устроился на работу в известное охранное агентство. Теперь ему платили, выражаясь былыми Вовочкиными понятиями, по пять бутылок водки в час, и не какого-нибудь отравленного пойла, а напитка как минимум «кристалловского» уровня. Вовочка возгордился и перестал здороваться с бывшими собутыльниками.

Вскоре «влюбленные» подали заявку в загс и отбыли на теплоходе в путешествие по «Золотому кольцу». Согласно нашему общему требованию, каждый свой шаг, все нюансы взаимоотношений с невестой, Вовочка сопровождал подробным диктофонным, фото- и видеоотчетом, так что вскоре достиг такого уровня искусства, прежде всего съемки скрытой камерой, что ему впору было устраиваться на телевидение, где он легко нашел бы своим талантам достойное применение.

Мы часто собирались у меня дома — Вовочка, Григорий, Березкин, — прослушивали записи разговоров, просматривали Вовочкину «документалку» и долго обсуждали: как увлекательнее развернуть сюжет, чтобы еще такое придумать? Лучшей идеей явилось мое внезапное появление на сцене, так что теперь я мог лично вмешиваться в ход событий и «редактировать» сюжет «изнутри». В итоге я, как циник, безбожник, весельчак и озаренный особым светом художник, много чего наваял в жизни Вовочки и Ани, а ближе к кульминации был представлен Аниной подруге, тоже медсестре, и однажды ночью во время ее дежурства напоил девушку водкой и овладел ею прямо в больничной палате, где спал какой-то одинокий умирающий старик. Дело закончилось тем, что старик проснулся, я накачал водкой и его, а потом моя уже абсолютно пьяная подружка сжалилась над несчастным и села промежностью ему на лицо, позволив насладиться своими нежнейшими прелестями. Старик прослезился от счастья и остался в итоге очень доволен, правда, на следующий день преставился…

Вы скажете: «Во, бля, как новые русские развлекаются! Народ голодает, а им деньги девать некуда! Гнусность! Пошлость! Сплошной разврат! Подлость! Суки! К стенке!» Честно? Я это слышал двести семьдесят восемь тысяч раз. И… и я, пожалуй, с вами соглашусь. Только добавлю: вы, курносенькие мои, еще понятия не имеете, как по-настоящему развлекаются новые русские! Может быть, я как-нибудь расскажу вам об этом.

Что ж, всем этим невероятным событиям, связанным с Вовочкой и Аней, я с удовольствием посвятил бы не только несколько страниц, но и целую книгу, однако времени мало, и возможности нет никакой. В моей квартире ремонт, все вверх тормашками, я в ужасе, и хочется все немедленно бросить и куда-нибудь сбежать, только чтобы всего этого больше не видеть!

Сейчас пишу на кухне, стою на полу на коленях, ноутбук — на единственной табуретке. Кругом навалены вещи и стройматериалы. Я небритый, задерганный телефонными звонками, ужасно злой. Еще и деньги кончились. Рядом, у плиты, ко мне спиной, дородная улыбчивая молдаванка — бригадир строителей, подогревает в моей безумно дорогой тефлоновой сковородке какую-то вонючую бурду из капусты и тушенки. Запах забивает ноздри, меня подташнивает, в ушах зубодробительный визг дрели из коридора, а солнце, падла, воспользовавшись отсутствием занавесей, то и дело бликует на экране компьютера. Я деморализован, уничтожен, раздавлен, как старый клоп. Кроме прочего, меня безнадежно отвлекает большая аппетитная жопа молдаванки, я то и дело поглядываю на нее (на жопу) в бессильном унынии и машинально думаю: я с удовольствием ей (молдаванке) предложил бы маленький пле-зирчик, промежду прочим!

Тьфу! Прости меня, Господи!

Итак, худо-бедно мы подвели Вовочку к самой свадьбе. Грибоедовский дворец бракосочетаний, роскошные автомобили, арендованный ресторан, предстоящее свадебное путешествие в Сочи. Григорий и Берез-кин во фраках, на высоких понтах, в окружении десятка приглашенных обворожительных медсестер из Аниной больницы.

Сразу после застолья наша игра должна закончиться, потому что мы решили наконец оставить Вовочку в покое. Пусть он будет счастлив, мы сделали для него все возможное! Да и сами, черт побери, неплохо повеселились!

Вовочка в загсе так и не появился. Это был шок! Аню долго приводили в чувство, а тещу вообще увезли на машине «скорой помощи». Только Григорий и Берез-кин мало что потеряли: поскольку ресторан был заказан, они отправились в него в компании подруг невесты и, с их слов, неплохо, совсем неплохо «оторвались»…

Мы нашли ЕГО только на третий день, в состоянии глубочайшего запоя, одичавшего, в древних обносках с чужого плеча, в компании грязных уголовных ублюдков. Свидетелем этой ужасной картины была и Аня, которая принимала в поисках жениха самое деятельное участие. Тайна Вовочки была раскрыта. Все рухнуло!

Вы знаете, а я и не сомневался, что что-то подобное обязательно произойдет. Я слишком давно знал Вовочку. Это все не могло продолжаться бесконечно, где-то мой бестолковый мачо должен был оступиться.

Больше всего мне было жалко свою японскую видеокамеру…

Что касается «мусорщика» Григория и «железнодорожника» Березкина — спонсоров проекта, то такая непредсказуемая развязка, вопреки моим опасениям, им очень даже понравилась; они поблагодарили меня за великолепное развлечение и попросили придумать что-нибудь еще, только «понавороченнее».

Когда Вовочка через неделю пришел в себя и понял, что произошло, он чудовищно расстроился.

— Больше всего, бля, мне жалко даже не Аню, а ее сына. Ведь он уже ко мне так привязался, даже стал называть меня «папкой»!

Он пустил скупую трезвую слезу.

— Гнида ты! — успокоил я Вовочку.

— Точно, гнида! — с глубокомысленной задумчивостью согласился он.

79

Славик поведал мне, что с тех пор, как Веру Александровну (Веру) назначили главным бухгалтером, в фирме стали происходить весьма странные события.

Сначала кто-то стал распускать слухи, что я собираюсь продать все права на Никробрил-продукт, а всех сотрудников уволить. Потом нескольких ведущих специалистов обвинили в связях с конкурентами и по-тихому уволили. (Я вспомнил, что лично распорядился выкинуть их взашей, когда получил от Валентина Федоровича информацию об их несанкционированных контактах с известными полугангстерскими бизнес-структурами.)

После этого все стали друг друга подозревать, всего опасаться. Кругом недоверие, слежка. Да и загадочная история с исчезновением старого главного бухгалтера тоже никого не вдохновляла.

Поползли интриги. Некогда сплоченный, веселый, захваченный одной общей идеей коллектив вдруг стал распадаться на пугливые, шушукающиеся по углам группки. Теперь, вместо того чтобы заниматься Никроб-рил-продуктом, менеджеры целыми днями сплетничали и писали отчеты на имя начальника службы безопасности.

Некоторые спешно уволились, несмотря на баснословные зарплаты.

Когда я отъезжал в командировки, в офисе неизменно появлялся Валентин Федорович. Он занимал мой кабинет и по очереди вызывал всех работников. С каждым беседовал часа по два. Люди выходили молчаливые, подавленные. Собственно, я знал, что Валентин Федорович проводит собеседования, выясняя, с его слов, благонадежность каждого, но о чем конкретно шли разговоры, я не знал.

Вот и Славика позвали. Доволен ли он работой? Как он относится к руководству? Кто, что и про кого говорит? Слава не дал себя завербовать, прикинулся «полным компьютерным шизой» и целый час «нес такую пургу», что Валентин Федорович даже не дослушал, только раздраженно махнул рукой: «Ладно, иди! Если что-то услышишь интересное, немедленно мне сообщи! Да, о нашем разговоре никому ни слова!»

Слава работал по особому своему графику. Он приходил в офис обычно часам к одиннадцати утра и уходил за полночь.

Однажды, это было месяц назад, часов в десять вечера он шел по коридору из туалета с вымытой посудой в руках и услышал голоса, которые раздавались из комнаты бухгалтерии. Ему стало любопытно, поскольку ранее никто, кроме него, так поздно на работе не засиживался. Он прислушался.

— Мы еще не совсем готовы, — сказал голос, явно принадлежащий Валентину Федоровичу. — С рязанским заводом осталась пара штрихов, и в Санкт-Петербурге директор, этот, как его, — Алексей еще артачится. Но мы уже подобрали к нему ключик. Да и куда он денется с подводной лодки!

— Но больше нельзя тянуть! — нервозно отвечала Вера. — Он в любой момент может попросить банковские книги, и все сразу выяснится. Что тогда? Он меня убьет!

— Херня это все. Попросит документы, скажешь: в налоговую отвезла, на проверку. Изготовим за пару дней фальшивку, и отнесешь ему. Он по-любому ничего не заметит — он уже давно ничего не замечает, кроме собственного величия. Так что терпи, казак…

Славик машинально хлюпнул носом, и за дверью замолчали.

— Что вы с ним сделаете? — возобновила разговор Вера. — Вы же обещали!

— Опять ты за свое! — рассердился Валентин Федорович. — Обещал, значит, сдержу слово. Пусть живет. Все равно он ничем не сможет нам навредить. Просто разденем его и разуем. И по миру пустим! И хватит об этом!

Долгое молчание.

— Деньги все перевела, о которых шла речь? — строго спросил Валентин Федорович.

— Все, — кротко отвечала Вера.

— Хорошо… Сегодня поедем к тебе или ко мне?

— Лучше к вам. Ночью он должен вернуться в Москву и может с вокзала ко мне заехать. А так я скажу ему, что ночевала у подруги в Ясеневе.

— Договорились. Собирайся. Убери эти бумаги в сейф, а лучше возьми с собой…

Слава опять шмыгнул носом, очень громко, и на этот раз услышал шаги, приближающиеся к двери. Он было рванул к себе в комнату, но тут чашка наверху горки посуды соскользнула вниз и с шумом шлепнулась об пол, брызнув в стороны осколками.

Валентин Федорович уже стоял рядом.

— Ты что здесь делаешь? — сурово спросил он.

— Ну, как что? Работаю! — непонимающе ответил Славик.

— Ты слышал, о чем мы сейчас говорили?

— Нет, — еще больше удивился программист. — Я просто шел по коридору и уронил вот…

Валентин Федорович немного успокоился и все же добавил:

— Кто вообще разрешил тебе работать после семи? Я с этим разберусь! Иди!

После этой истории Слава хотел уволиться от греха подальше — его давно звали друзья, раскрутившие неплохой интернет-магазин, но одно из его самых сильных качеств было во что бы то ни стало доводить все до конца, и он никак не мог бросить свой новый проект, над которым бился вот уже восемь месяцев.

— Ну, а сегодня утром, — подобрался к концу своего рассказа Славик, — Валентин Федорович попросил всех собраться в холле и объявил, что вы, Александр Владимирович, продали свою фирму некой корпорации… Ну, что директором теперь назначен он — Валентин Федорович… Потом он зачитал список тех, кто уволен с сегодняшнего дня. В нем был и я. Нам дали пять минут. В присутствии охранника я собрал вещи, меня тут же рассчитали в бухгалтерии и выпроводили на улицу…

Славик почти плакал. Мне стало его очень жалко.

— А почему ты решил все это мне рассказать?

— Ну, мы с вами вместе столько лет работали! И потом, я-то знаю, что вы ничего никому не продавали… Я хотел… я хочу, чтобы вы во всем разобрались и… и восстановили меня на работе. Мне нужно… мне нужно обязательно закончить свой проект! Я почти нашел решение!

— Эх, Славик, Славик, — тяжело вздохнул я. — Что же ты раньше молчал?..

— Ну я… я боялся…

Я поблагодарил парня, обещал сделать все возможное, чтобы восстановить справедливость, и мы расстались — он ушел, а я остался сидеть за столиком.

Я опять попытался поговорить с Валентином Федоровичем, потом соединиться с Верой. Оба телефона были отключены.

— Еще кофе можно? — попросил я официантку.

— Конечно!

Я набрал телефонный номер своей приемной, где должна была отвечать на звонки секретарша Вика. У нее в сейфе лежали самые главные мои документы, особенно по заводу в Рязанской области, который производил весь Никробрил-продукт. Если с ними что-то случится, мне действительно хана.

Вика ответила, но, узнав мой голос, тут же отсоединилась.

Я повторил вызов.

— Вика! Милая моя! Только не бросай трубку! Я тебя умоляю! Ответь мне только на несколько вопросов…

Долгое тягостное молчание. Наверное, она боролась со своим страхом.

— Говори со мной, как разговариваешь с подругой, — посоветовал я.

Опять молчание, опять я висел на волоске.

Хотя бы что-нибудь узнать! Ну, отвечай, Вика, отвечай! Пожалуйста! Ведь я столько для тебя сделал! Институт, жилье, операцию на сердце твоей матери! Отвечай, ангелочек мой!

— Да, Лена, я тебя слушаю! — услышал я взволнованный и сдавленный почти до шепота голос девушки.

— Молодец, солнышко! Они близко? Отвечай мне только «да» или «нет».

— Да.

— Рядом?

— Да.

— Они слушают то, что ты сейчас говоришь?

— Да, Лена. В этом магазине все так дорого! — Голос Вики приобрел некоторую уверенность — моя смышленая секретарша на ходу обучалась правилам конспирации.

— Там всем заправляет Валентин Федорович?

— Да. Да-да!

— Хорошо. В сейфе, который у тебя за спиной, мои документы еще на месте?

— Нет! Нет! Этот фильм мне тоже не понравился. Лучше бы мы с тобой сходили на «Сонную лощину» с Джонни Деппом.

— Понятно. Сейф вскрыли, а документы изъяли.

— Да.

— Шифр сказала им ты?

Вика немного помедлила, прежде чем сознаться:

— Да.

— Они тебе угрожали?

— Да! Еще как!

«Вика, заканчивай трепаться!» — послышался на том конце незнакомый мне, довольно властный мужской голос.

— Ну все, Ленусь, мне пора. Работа. Увидимся. — Вика мгновенно отключилась.

80

Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как было напечатано в газете Вовочкино брачное объявление, но его телефон по-прежнему не умолкал, словно Вовочка был не нищим толстым ублюдком с отваливающимися почками, а каким-нибудь нефтяным шейхом или заморским принцем, предлагающим своей будущей избраннице самые роскошные блага, какие только существуют, и еще полкоролевства в придачу. До него по-прежнему было сложно дозвониться, особенно по вечерам, — мой друг то совсем отключал аппарат, если был не в настроении, то, если было желание, часами беседовал с очередной «претенденткой». А надо вам сказать, что во всем этом деле он сильно поднаторел: знал, что нужно говорить, чего говорить не следует, поднабрал соответствующий словарный запас, выработал интонацию и шпарил в трубку, как из станкового пулемета.

Скажу больше: если Вовочка хотел прогуляться, то мог в любую секунду договориться с какой-нибудь женщиной о встрече — стоило лишь ответить на очередной звонок, и сейчас же можно было отправляться на свидание. Чуть позже он обнаглел до такой степени, что под предлогом травмы ноги встречался только с теми конкур-сантками, которые соглашались сразу приехать к нему домой. И таких, по моим наблюдениям, было очень много. Некоторые из них оставались у него на ночь. Это был высший пилотаж. Учитесь, студенты!

Я недоумевал. Я даже ревновал к его успехам, потому что сам был холост, обеспечен, во всех отношениях интересен слабому полу, но мне и не снилось такое обилие женщин, такое внимание с их стороны. Вот что делает хорошая реклама!

Казанова, блин! Как ему это удается? Чем он их подкупает? Почему они, сломя голову, пускаются в столь сомнительные авантюры? Да, у него есть некоторые достоинства: наличие квартиры, отсутствие штампа в паспорте, его подкупающая прямота, этакая детская наивность, которую можно перепутать с душевной чистотой, покорность, искреннее желание действительно «стать надежной опорой» какой-нибудь матери-одиночке — видимо, все это привлекает, но…

Господи, сколько же у нас несчастных неустроенных женщин, до какого отчаяния они дошли, как мало им нужно от жизни, если они рады знакомству с таким, мягко говоря, «непрезентабельным» человеком, если они готовы соединить с ним судьбу! Бедные заблудшие овечки!

Итак, после выхода в свет моего знаменитого объявления в жизни Вовочки произошли самые удивительные метаморфозы. Его жизнь категорически изменилась. Дремучий онанист, на которого женщины ранее вовсе не обращали внимания, вдруг превратился в великого Каза-нову-серцееда, неутомимого пахаря женских таинств, которому только и оставалось, что перестилать постель и покупать презервативы. Слава шла впереди него, он легко побеждал, даже слишком легко. Правда, он был совершенно неразборчив. Утром он провожал на автобус двадцатидвухлетнюю девушку с Украины, мечтающую обосноваться в Москве, днем угощал гамбургерами безработную сорокатрехлетнюю мать двоих детей, а вечером ласкал на своей кровати продавщицу-ровесницу из ближайшей палатки с крючковатым носом, и так повторялось изо дня в день.

Конечно, не все шло так гладко, были и неудачи, о некоторых из которых я уже рассказывал. Да и многие женщины после первого общения или первой встречи пропадали раз и навсегда. Но телефон с неизменным постоянством продолжал выплевывать все новые и новые «варианты».

— Свято место пусто не бывает! — нахально ухмылялся Вовочка, намекая не то чтобы на свое в очередной раз освободившееся сердце, а больше на свою постель.

— Ты жениться-то собираешься? — спрашивал я его.

Строгости в моем голосе было мало, больше заигрывания, поскольку Вовочка давно отбился от рук и не желал слушать чьи-либо указания.

— Ну ты же видишь — я в поиске! — заносчиво отвечал он.

— Это уже не поиск, это секс-туризм! — возмущался я. — Я погляжу, тебе уже ничего не надо, подобная жизнь тебя вполне устраивает! А как же полноценная семья, о которой ты мечтал, дети?

Вовочка сначала как-то неопределенно пожимал плечами, а потом что-то вспоминал и с вызовом контратаковал:

— А ты сам-то, бля, чего?

Аргумент был веский, мне нечем было крыть.

Только через четыре месяца звонки стали стихать. Сначала количество новых обращений понизилось всего лишь до нескольких в день, потом до трех-пяти в неделю, и вот наконец телефон, на радость Вовочкиному отцу, окончательно и бесповоротно умолк. К тому времени Вовочка уже бросил работу, пил почти как и прежде, все, что ему было подарено, или то, что нажил собственным трудом, спустил за копейки, бездарно пропил, а что не пропил — украли дружки-собутыльники. То, что нельзя было продать, например одежду, поскольку его размер отнюдь не ходовой, он быстро привел в полную негодность. Словом, все мои нечеловеческие усилия по превращению запущенного алкоголика в образцового семьянина-трезвенника оказались напрасными. Вовочка вернулся ровно к той точке отсчета, с которой началось его «исправление», — вновь стал отвратительным вечно пьяным смердом в грязной поношенной одежде. У меня опустились руки.

Один из последних звонков по газетному объявлению, который побеспокоил Вовочку, был от некой Лены.

Мой подопечный пригласил женщину домой, она ему понравилась, и уже через час они вдвоем пили водку у него на кухне, потом сбегали в магазин, еще сбегали, а потом трахались до самого утра.

Вовочка много мне о ней рассказывал, но я ее увидел только спустя полгода, в тот злополучный день, когда в Москву вернулась Вера, брошенная в Вильнюсе Мозго-правом, и я привел ее к себе домой.

81

Трагедия! Мир рухнул! И я оказался под его обломками!

Это все! Это конец!

Конечно, в теории я мог бы все это предвидеть и тогда бы уж наверняка предпринял всяческие меры… Но такое несусветное безумие мне и в голову не могло прийти! Такой поворот сюжета может только в страшном сне присниться!

Вот суки! Вот суки!

Блядь! Блядь!

Отымели меня чисто, как последнюю шлюху!

Хорошо, Валентин Федорович, это понятно! Не зря я так опасался этого старого лиса! Но Вера! Как она могла?!.

Мне нужно было собраться с мыслями, все обдумать. Я пошел пешком в сторону Кремля. Курил одну за другой, смотрел вперед отсутствующим взглядом, слезливым от горячего пыльного ветра.

Мне навстречу все время попадались группки иностранцев — немцев, американцев, азиатов. Они рассеянно пялились по сторонам, щелкали фотоаппаратами очередную достопримечательность и на безопасном расстоянии разглядывали роскошные витрины бутиков, совершенно справедливо опасаясь зайти внутрь.

В одном месте я стал переходить дорогу и едва увернулся от старой иномарки, грязной и ржавой, с ревом пронесшейся мимо на дикой скорости. Я испугался так, что руки затряслись, а в ногах появилась слабость.

Конечно, я не мог с уверенностью сказать, что это было покушение, покушение на меня, и все же я припустил так, с такими невероятными увертками, что если за мной и был хвост, то наверняка отстал, заплутал в бесконечных улочках и тупичках старой Москвы.

По пути попался супермаркет. Я зашел в него с единственной целью — проверить состоятельность своих кредитных карточек; ведь если верить Славику, ОНИ уже давно прибрали к рукам все корпоративные счета, ну и, наверное, мои личные.

Подозрения, к моему ужасу, подтвердились: все счета были пусты, и я испытал ужасный стыд перед симпатичной кассиршей и перед очередью, скопившейся за моей спиной. Правда, одна карточка все же оказалась нетронутой — я завел ее года три назад в иностранном банке на чужое имя — уже не помню зачем. Впрочем, на этом счету лежало всего пять тысяч долларов.

«Вот и все, что у меня есть! — тоскливо подумал я. — Пять штук. Все, на что я могу по жизни рассчитывать! Во попал!»

К супермаркету примыкало стильное летнее кафе. У входа с гомоном теснились пожилые европейцы в одинаковых желтых майках, с недоверием изучая меню, которое специально для таких нищих лохов выставили у входа на подставке, напоминающей пюпитр.

Я заказал пятьдесят граммов коньяка и бургер.

Выпил. Закусил.

Мозги сразу посвежели, мысли прояснились. Я попросил повторить заказ.

Наверное, я выглядел странно, тем более что с утра, на жаре накачивался коньяком вместо того, чтобы освежиться водой или пивком, — официантка посмотрела на меня с холодным любопытством и даже что-то сказала своей скучающей у входа подруге. Та покосилась на меня.

«Ничего! Я еще поборюсь! Я еще дам вам всем про-сраться, сволочи! — думал я, прогревая внутренности сорокоградусной байдой. — Есть у меня один заветный телефончик! Наверх. На самый верх! Вот туда-то я и позвоню! Завтра. Нет, сегодня вечером. Нет, прямо сейчас!»

Я уже было набрал номер, но тут мне на плечо легла чья-то тяжелая рука. Я вздрогнул от неожиданности, и сердце провалилось в пятки.

— Александр Владимирович?

Это был очень крепкий, но культурного вида мужчина средних лет в костюме и при галстуке. У выхода занял позицию еще один такой же, только с мясистой простоватой рожей и без галстука.

— Это я.

Опять эта блядская слабость в коленях!

— Вы должны проехать с нами.

— Зачем?

Я захлопнул крышку телефона и дернул глазами по сторонам, убедившись, что мне вряд ли кто-то поможет, если меня потащат отсюда силой.

— Вас хочет видеть Валентин Федорович, — сообщил крепыш культурного вида.

— Я и сам хотел бы его видеть, — натянуто усмехнулся я.

— Отлично. Прошу! — Он указал на выход.

— Коньяк допью? — то ли спросил, то ли констатировал я.

— Ноу проблем.

Я сделал несколько глотков и подал знак официантке, чтобы принесла счет.

— Как вы меня здесь нашли?

— Без комментариев, — улыбнулся глазами мужчина. — Впрочем, неужели непонятно? Кредитные карточки…

Вскоре я сидел в «Гелентвагене» с черными стеклами и мигалкой. Культурный крепыш занял место рядом с водителем, его толстомордый помощник сел рядом и прижался ко мне железным плечом.

Когда я заметил, что мы едем отнюдь не в мой офис и не в «контору» к Валентину Федоровичу, а летим по разделительной полосе вон из города, я скис окончательно. «Все, Сашка, конец настал! Убивать везут!»

Однако Культурный, будто разгадав мои мысли, обернулся и поспешил меня успокоить:

— Вам нечего волноваться. Мы не причиним вам вреда. С вами просто поговорят…

«Нет, еще не конец…»

Через час меня привезли на какую-то странную дачу — непонятную загородную резиденцию, которая была со всех сторон окружена высоким забором с колючей проволокой и хорошо охранялась, и ввели в просторную гостиную, где у камина в хорошем глубоком кресле запросто сидел в тренировочном костюме олимпийской сборной России довольный собой Валентин Федорович и чистил ножом апельсин. На столике перед ним лежали три или четыре мобильных трубки и рация.

По его знаку я сел в кресло напротив и поспешил закурить. От волнения уронил зажигалку, потом чуть не прикурил фильтр.

Он предложил выпить коньяка, я малодушно согласился.

Валентин Федорович за все годы нашего знакомства совершенно не изменился, будто большую часть времени проводил в криокамере. Все такой же бодрый, поджарый, мышечный, весь искрящийся своей холеной благородно-стью, он, в отличие от меня, вообще не имел вредных привычек, а о правильном питании и здоровом спорте мог говорить — не остановишь. Мимические морщины на его лице были столь незаметны и естественны, свежесть и гладкость его кожи была столь поразительна, что ему никто не давал больше сорока. Добавить к этому его природную обаятельность — хотя его нельзя было назвать красивым человеком, — его манеры, его безупречную чистую улыбку да еще внушающий доверие и уважение бархатный тембр голоса, все глубокомысленные паузы в речи и с особенным чутьем расставленные многозначительные ударения, и вот мы получаем образ Валентина Федоровича, который, разорив меня дочиста, в эту минуту с потрясающей невозмутимостью сидел напротив меня и просто чистил апельсин. Несомненно, такой уникальный человек должен был нравиться всем, поэтому и достиг тех государственных вершин, на которых сейчас находился.

— Чтобы наш разговор сразу вошел в правильное русло, я кое-что тебе покажу. — Валентин Федорович кинул на столик стопку фотографий.

Я рассмотрел снимки. На них в разных ракурсах и с разного расстояния была снята мертвая изуродованная до неузнаваемости женщина, лежащая на проезжей части. Раздавленная голова, выломанная рука, бесформенное тело в изорванной окровавленной одежде, фрагменты вывалившихся внутренностей, лужа крови…

— Кто это? — Я брезгливо кинул фотографии на столик, тут же приложился к коньяку, но глоток встал в горле.

— Это? Я так и думал, что ты не узнаешь. — Валентин Федорович положил в рот дольку апельсина и стал ее посасывать, словно конфету. — Эту женщину сбил автомобиль на пешеходном переходе. Она отлетела на встречную полосу и попала сначала под «Ниву», а потом под пассажирский автобус. Так что мудрено узнать… Видишь, какое несчастье может случиться, если быть недостаточно внимательным на дороге? Документов при ней не было найдено, опознание проводить бесполезно… В общем, ее похоронили за госсчет на муниципальном кладбище… Даю наводку: это случилось в конце февраля.

Страшная догадка пришла мне в голову.

82

Как-то «мусорщик» Григорий и «железнодорожник» Березкин собрались в Ирак. Раньше они ездили на сафари в Казахстан и на Дальний Восток — нормальное развлечение для новых русских, всего тысяч двадцать с носа, но убивать беззащитных животных — сайгаков или волков, с вертолета из скорострельных винтовок последней тульской разработки им все-таки надоело — слишком просто и никакого личного риска.

— Что плохого в вашей охоте на сайгаков? Ну хотите я с вами поеду? Да, всегда отказывался, но сейчас соглашусь. Только, ради бога, откажитесь от этой бредовой идеи! — уговаривал я приятелей в приват-зале китайско-японского ресторана.

— Ты не понимаешь! — выразительно жестикулировал руками и пальцами Григорий, раскрасневшийся от саке. — Адреналин нужен. Нужен адреналин!

— Да-да! — соглашался с ним Березкин с набитым ртом, ловко управляясь палочками для еды. — Зверь должен быть силен, опасен и уметь огрызаться, только тогда можно получить от охоты истинное удовольствие.

— Ну, ребят, у вас окончательно крышняк съехал! Там же сейчас самая заваруха!

— Не скажи… — Григорий подцепил палочками кусок жареного угря. — Наоборот, сейчас самый сезон. Неделя-две, и америкашки будут уже в Багдаде. Вот тогда поздно будет. Когда еще потом представится такая возможность…

— Да. Точно! — поддержал Березкин. — Афганистан уже просрали, пока собирались. Теперь хотя бы сюда успеть.

Мои сотрапезники, как вы уже поняли, вознамерились отправиться в Ирак охотиться на… на американских солдат.

— А почему именно американцы? Чего, больше не на кого поохотиться? — Я крутанул вращающийся стол, чтобы приблизить к себе одно из блюд, которое мне больше всего приглянулось.

Я имел в виду не людей, а животных, но Григорий меня не понял.

— А на кого еще? — Он положил в рот лягушачью лапку. — О, кайф! Вкуснее цыпленка… Предлагали нам тут бродяг каких-то, но разве это интересно? Это же самое элементарное убийство, без всяких затей. У меня на свалке своих бичей, как мух на говне. Хоть по десять человек в день отстреливай — никто ничего не скажет. Да они сами друг друга каждый день убивают. А менты даже выезжать к нам отказываются. Мол, бомжи — не люди..

— Америкашки, гондоны, всех уже затрахали, весь мир на измене держат! — вспылил Березкин. — Что они в Ираке забыли?! Нет, если уж охотиться — только на дол-баных америкашек!

Вошедшая в зал узкоглазая девушка в японском прикиде наверняка слышала последние слова Березкина, тем более что тот славился своей эмоциональной невоздержанностью, из-за чего чаще не говорил, а кричал, но у нее была такая тупенькая вьетнамская рожица, что мы сразу поняли, что опасаться ее нам нечего.

— И сколько стоит такое удовольствие? — спросил я друзей.

Григорий, не стесняясь официантки, душевно рыгнул.

— Триста тысяч долларей на рыло. Сюда входит все: доставка в страну, питание, амуниция, охрана, проживание, глубокое легендирование, подбор цели, вывод на цель, прикрытие, медицинская страховка, три передислокации, даже иракские женщины по желанию…

— Ни черта себе! — всплеснул я руками. — И сколько вас едет?

— Двенадцать человек, — ответил Березкин. — Все орлы, как на подбор! Два бывших спецназовца, один «афганец» и один «чеченец». Только, братан, — никому!

Мы выпили. Вскоре Григорий оказался чем-то недоволен и крепко наехал на девушку в кимоно, не забыв пройтись и по ее азиатской внешности. Та расплакалась. На шум прибежала опытная русская администраторша. Григорий высказал и ей все, что думает о ее «паршивом» ресторане. К нему присоединился Березкин. Как бывалые чревоугодники, они прекрасно знали, на чем легко подловить любых рестораторов, поэтому были весьма и весьма убедительны, и в итоге запугали женщину так, что та предложила нам не оплачивать счет за ужин — заведение угощает. Администраторша не знала, что для Григория и Берез-кина подобные разборки были своеобразным регулярным развлечением, словно традиционным и самым желанным «кушаньем» любого хорошего ужина, которое подается где-то в середине трапезы; она не знала, что «ребята» просто развлекаются, «стебаются», красуясь друг перед другом, и все их угрозы вряд ли будут приведены в исполнение, иначе так просто не пошла бы у них на поводу.

Привыкший к такому поведению своих приятелей, я безмятежно ждал окончания «прений».

— Поехали с нами. Не пожалеешь! — предложил очень довольный бесплатным ужином Григорий.

— Нет уж, спасибо! — ответил я. — С меня моего бизнеса хватает!..

83

Страшная догадка пришла мне в голову:

— Это Неля, мой бывший главный бухгалтер?

— Так точно.

Я схватился за новую сигарету.

— Вы ее убили? Убили для того, чтобы с помощью Веры сконцентрировать в своих руках всю бухгалтерию?

— Разве я это говорил? Просто несчастный случай. Просто. — Валентин Федорович спокойно положил в рот вторую дольку апельсина. — Послушай, я знаю, что ты уже в курсе происшедшего. Если сейчас что-то не знаешь, то все равно со временем разберешься. Поэтому я не вижу смысла что-либо от тебя скрывать. В общем, мы приватизировали, так сказать, твой бизнес…

— Да уж, наслышан! — горько выдавил я.

— Однако относись ко всему проще — ведь это всего лишь игра. Ты же шахматист! Просто сегодня я тебя обыграл. Мы тебя обыграли. А деньги? Что деньги? Разве нужно столько денег для того, чтобы обеспечивать потребности всего одного человека?

— Ну а вам зачем они в таком количестве?

— Мы — другое дело. Мы — это огромная семья, это большая политика. К тому же нас много — и все хотят кушать, у всех семьи. А ты — просто человек. Один. А один в поле не воин. Я тебя много раз предупреждал, чтобы ты умерил свои амбиции, но ты не хотел меня слушать. Ты за все эти годы так и не научился по-настоящему делиться!

— Все это чушь!

— Да ладно! В нашем мире или ты, или тебя… Или разве ты не хотел от меня избавиться? Только честно!

— Честно? Хотел…

— Ну вот видишь!

— Но ведь это мой бизнес. Никробрил-продукт придумал я.

— Я, я… — головка от… — Валентин Федорович все это время поддерживал мягкий приятельский разговор, будто мы не поделили с ним всего лишь зонтик под дождем или последнюю сигарету из пачки, а не сорок миллионов долларов и еще сотни миллионов в ближайшей перспективе. — Никробрил не может принадлежать одному человеку. Никробрил — это ярчайшее явление нашей эпохи. Он должен стать достоянием народа.

— А вы разве народ?

— В каком-то смысле да.

— Послушайте, Валентин Федорович! — взбесился я. — Неужели вы думаете, что вам это все так просто сойдет с рук? Я уже сообщил своим высоким друзьям о случившемся, и вскоре вы проклянете тот день, когда решили меня кинуть!

Валентин Федорович только вежливо ухмыльнулся.

— Ну, насколько мне известно, ты еще ничего никому не сообщил, — сказал он. — А если все же попробуешь воспользоваться тем номером телефона, который записан у тебя на сим-карте под символами Р.Г., — только усугубишь свое и без того бедовое положение. Потому что этот человек с нами. Он один из нас. И он все знает. Или ты решил, что он за какую-нибудь жалкую подачку возьмется тебе помогать? Да у него вилла в Швейцарии стоит не меньше пятнадцати миллионов долларов. Он без пятидесятипроцентной доли палец о палец не ударит. А если он с тобой и заигрывал, то только для того, чтобы ты не искал себе новых покровителей. Вот так!

— Я не верю вам.

— Отлично! — Валентин Федорович взял один из своих сотовых телефонов, больше похожий на миниатюрный компьютер, и ввел из электронной памяти номер. Поскольку он включил громкую связь, я после двух гудков услышал знакомый голос — знакомый не только по личным встречам, но и по многочисленным телевизионным передачам, поскольку Р.Г. ко всему прочему был известным политиком и его знала в лицо вся страна:

— Слушаю, Валентин. Только быстро, у меня конгресс начался.

Судя по звукам на заднем плане, он находился в большом гулком зале, заполненном людьми.

— Все в порядке. Все прошло более чем… — Голос моего собеседника был необычайно сладок.

— Хорошо. Ты уверен, что он не выкинет ничего такого?

— Все под контролем!

— Смотри, Федорыч! Если он, блядь, сунется к журналистам или начнет мне названивать…

В помещении, где находился Р. Г., раздались первые аккорды гимна России.

— Тогда мы предпримем запланированное! — поспешил успокоить его Валентин Федорович.

— Это меня не касается, что вы там предпримете… Ладно, тут уже все началось… Завтра пересечемся — доложишь все по порядку. И знаешь чего? Молодец!

Р.Г. отключился.

Валентин Федорович отложил трубку и глянул победоносно: «Ну что, убедился?» Я был раздавлен.

Только через несколько минут я пришел в себя и высказал вслух несколько новых идей, которые только что пришли мне в голову:

— Без меня у вас все равно ничего не получится. Вы не сможете производить Никробрил-продукт. Есть одна технологическая особенность, о которой, кроме меня, никто не знает…

— Уж не та ли это особенность, в которую ты мне однажды посвятил, когда мы первый раз ездили на завод? — Валентин Федорович наконец закончил с апельсином и теперь медленно вытирал руки влажной салфеткой, тщательно протирая палец за пальцем.

Я вспомнил, что однажды по глупости открыл ему самую главную тайну, не зная которую невозможно добиться того, чтобы Никробрил заработал. Раз в неделю я лично приезжал на завод, запирался на ночь на складе готовой продукции и колдовал над изделиями — пусть необыкновенной красоты, но пока мертвыми бесполезными предметами, — вдыхая в них душу, оживляя их. На самом деле это был просто один маленький фокус, трюк, зная который даже последний дегенерат был бы в состоянии проделать то же самое.

— Ну хорошо! — Я полыхнул ненавистным взглядом. — Вы украли мои деньги, захватили главный офис. Но завод «Никробрил-продукт» все равно вам не достанется! Тем более он оформлен как самостоятельное независимое юридическое лицо. Кроме этого, весь штат, да и сам директор подчиняются только мне и, конечно, не признают каких-то подметных документов. Они просто поднимут восстание, если вдруг объявятся новые хозяева!

Валентин Федорович бросил на меня ироничный взгляд, подошел к громадному сейфу, который стоял в углу комнаты и который я не заметил, и извлек толстую папку. Он вернулся и предъявил мне несколько документов, которые лежали в папке сверху. Я внимательно их просмотрел. К своему заводу я больше не имел никакого отношения, все принадлежало каким-то неизвестным мне предприятиям с серыми незапоминающимися названиями.

— А что это за директор какой-то здесь подписывается? — удивился я.

— Ах, этот! Это новый руководитель завода «Ник-робрил-продукт». Старый директор совершил ряд налоговых хищений, и на него заведено уголовное дело. На днях его арестовала районная прокуратура, и теперь он сидит в СИЗО и ждет свидания с адвокатом. Что касается твоего штата… Китайцев мы в течение недели депортируем на родину. Остальные… Приказом номер один всем утроена заработная плата, а приказом номер два завод будет реорганизован в открытое акционерное общество и десять процентов акций будут безвозмездно розданы работникам предприятия. Как?

— Охереть! — хрипло выдохнул я.

— Вот! А ты говоришь! И никакого восстания! Скорее, наоборот. Кстати, новый директор «Никробрил-продукта» здесь, и я даже могу тебя с ним познакомить…

Валентин Федорович громко позвал какого-то Рому, который оказался за дверью, дал ему указание, и вскоре в комнату уважительно заглянул интеллигентного вида мужчина в рубашке с попугаями и белых шортах, покрытый с ног до головы свежим южным загаром.

— Вызывали, Валентин Федорович?

Я пригляделся и на минуту потерял дар речи. Я узнал… я узнал Мозгоправа, Вениамина, Вениамина Марковича — великого комбинатора, бывшего полноправного владельца Веры, про которого та столько всего мне рассказала.

— Здрасти! — с добрейшей улыбкой и не без издевки произнес Мозгоправ, заметив меня.

— Насколько мне известно, вы уже знакомы, поэтому я не буду вас друг другу представлять, — сказал Валентин Федорович. — Скажу только, что мы предложили Вениамину Марковичу принять участие в нашем проекте и он, несмотря на свою занятость и отсутствие в стране, сразу же согласился.

— Да, это так! — подтвердил Мозгоправ, слегка кривляясь. — Мне поступило предложение, от которого я не смог отказаться. Ха-ха! Вы уж, Александр Владимирович, извиняйте, если что не так!.. Кстати, как вам Вера? Хороша сучка, правда? Особенно в анальчик. Моя школа! А минет? А вы знаете, батенька, что я заставлял ее целый месяц с оранжерейным огурцом тренироваться, пока она не научилась горловой технике? А ведь вы меня за нее даже и не поблагодарили!

Я уже был не в силах контролировать себя, вскочил и бросился на ублюдка. Однако в то же мгновение в гостиную влетели охранники во главе с Ромой и тренированными движениями легко меня скрутили.

— Я могу идти? — поинтересовался Мозгоправ у Валентина Федоровича.

— Да, идите. Завтра с утра на завод, а сегодня отдыхайте. Можете съездить в город. Только без фокусов!

— Какие фокусы, Валентин Федорович?! — наигранно возмутился Мозгоправ. — Мы же обо всем договорились!

Некоторое время я находился в прострации. Потом очнулся, допил коньяк, задымил сигаретой.

— Ну хорошо! — сказал я — А как же филиалы? Ведь без них…

Валентин Федорович сухо меня прервал:

— Да все то же самое, не сомневайся. Мы все предусмотрели, все вопросы порешали. Мы не оставили тебе ни единого шанса.

— И Санкт-Петербург? — недоверчиво поинтересовался я. — Но ведь Алексей ни за что бы в жизни…

— Эх, Саша, Саша! — отечески перебил мой собеседник. — Когда ты уже повзрослеешь? Нельзя же так доверять людям! Все люди — твари, чем больше ты для них делаешь, тем больше вероятности, что они тебя сдадут.

— Неправда! Алексей не мог!..

— Что ж, я не скрою, с ним пришлось повозиться. Но Питер для нас — ключевой регион. Поэтому я лично ездил туда четыре раза. Впрочем, все разрешилось довольно просто…

Валентин Федорович опять бросил мне пачку каких-то фотографий.

— Видел бы ты его лицо, когда я ему показывал вот это, — объяснил он. — Скажу тебе, это было потрясающее зрелище! Я не Лев Толстой, поэтому вряд ли смогу тебе передать словами всю ту боль, отчаяние…

Я бегло пролистал снимки. На них были я и жена Алеши в номере питерского отеля в тот день, когда она сама явилась ко мне, чтобы отдаться. Я рассматривал откровенные подробности нашей бурной близости с Лолой и с ужасом думал о том, что все эти схваченные несколькими замаскированными фотокамерами сверхразвратные нюансы видел и Алексей.

Господи, какое коварство!

Я был окончательно уничтожен.

— Он очень долго рассматривал эти фотки, — уточнил Валентин Федорович, а потом положил передо мной еще одну пачку снимков. — А вот эти фотографии я пообещал Алексею ни при каких обстоятельствах не показывать его жене…

На них Алеша в спальне моего номера в скромной классической позе трахал одну из блондинок, которых привел мне тогда в номер, сразу после ухода Лолы. Девушка с очевидным притворством изображала страсть…

— Все понятно, — обессиленно промямлил я.

— Ну вот и хорошо!

Валентин Федорович сгреб со столика все фотографии, однако после короткого раздумья с ехидцей во взгляде оставил мне один снимок. На нем с высоким качеством был изображен момент, когда Лола с заметным удовольствием услаждала мою плоть своим язычком. Все было видно во всех деталях, будто это был не подпольный снимок, а настоящая студийная работа.

— Это тебе мой подарок, — весело сказал он. — Может, хоть это тебя утешит!

Злости уже не было. Я был опустошен. В груди стояла болезненная тоска. Я уже не знал, что делать, ведь все мои козыри были легко биты. Мне оставалось лишь признать поражение и, если позволят, покинуть поле боя с миром.

Я машинально убрал фотографию в карман.

— А теперь, Саша, можешь идти, — сказал Валентин Федорович. — Ты уже, наверное, понял, что мы сделали все в высшей степени профессионально и ловить тебе здесь нечего. И помни, каждый твой шаг у нас на контроле. Даже если ты только один раз пукнешь — мы сразу об этом будем знать. Хочешь жить — отойди в сторону и забудь. Пересиди где-нибудь, подумай за жизнь. В конце концов, ты же способный парень и еще совсем молодой. Будет и на твоей улице праздник. Не сомневаюсь в этом! Займешься чем-нибудь. Я уверен — у тебя всё получится. А про всё это лучше забудь, будто ничего не было. Это в твоих же интересах… Иди, тебя сейчас отвезут туда же, где тебя «приняли», или в любое другое место, которое ты назовешь. Прощай!

У двери я вдруг обернулся:

— В жизни каждого человека есть свой Брут!

— Чего? — не понял Валентин Федорович.

— Я говорю, Юлий Цезарь мне сказал однажды: в жизни каждого человека есть свой Брут!

— А-а, понятно… — Он посмотрел на меня довольно странно.

— Я тогда не придал значения словам императора, хотел только его самого предупредить… — Я безнадежно махнул рукой и вышел…

Вечером в баре захудалого клуба я сумрачно потягивал крепкий коктейль и время от времени поглядывал в телевизор.

Хроника происшествий: выбросился из окна одиннадцатого этажа своей квартиры программист известной московской фирмы. Найдена предсмертная записка… Версия самоубийства…

В обезображенном трупе я узнал Славика, с которым еще сегодня днем разговаривал в кафе «Неглинка»…

Он-то чем провинился…

84

Меня всегда удивляло умение Вовочки находить выпивку в любой местности, в любое время суток и при полном отсутствии в кармане даже мелочи. Он ухитрялся напиться в самой безвыходной ситуации, в которой, казалось бы, рассчитывать уже совершенно не на что и когда любой другой на его месте давно смирился бы со своей печальной участью.

Он знал девятьсот девяносто девять способов, как, не имея никаких на то шансов, упиться до чертиков (а с чертиками он давно познакомился, и, кстати, еще не известно, кто из них больше от этого пострадал), поэтому трезвым я его почти никогда не видел, а если видел, то это было такое же редчайшее для меня событие, как, к примеру, для страны смена власти или для всей нашей цивилизации парад планет.

Однако просто знать эти способы ничтожно мало. Знай их я или вы — у нас с вами вряд ли что-то получилось бы. Скорее всего, нам в лучшем случае набили бы морду и мы, держась за отбитые бока, поплелись бы восвояси несолоно хлебавши. Но Вовочка практиковал денно и нощно, впитывал, как губка, пагубный опыт лучших из лучших, в частности незабвенного мастера аферы Ази-коффа, посвятил кропотливым изысканиям лучшие годы жизни и в результате овладел тончайшими психологическими технологиями, изобрел множество результативных ноу-хау и применял эти способы настолько виртуозно, что его фантазией восхитился бы любой Герберт Уэллс, а актерской игре позавидовал бы даже самый раскрученный корифей кино и сцены.

Так вот о способах. Вот, к примеру:

Способ № 12. Рекомендуется один раз в два года. Результат: 1 бут. водки. Шанс 40 %.

Вовочка идет в библиотеку, записывается и берет несколько увесистых книжек. Потом он заходит, допустим, к интеллигенту Клюеву по кличке Клювашка, с которым когда-то вместе учился, чтобы стрельнуть у него сигарету. Попутный разговор о книжках заканчивается тем, что «страстный любитель» литературы Вовочка дает почитать наивному Клювашке свои бестселлеры с библиотечными штампами, а тот, в свою очередь, не чувствуя подвоха, одалживает ему на недельку какой-нибудь ценный том из своей домашней библиотеки. Вовочка тут же отправляется к собирателю редких книг Вольдману — буржуйской морде, антантовскому недобитку, раскинувшему свои мерзкие финансовые щупальца по всему микрорайону (как, разве вы не знаете знаменитого Вольдмана?!), и продает ему Клювашкин фолиант по цене дешевой бутылки водки, хотя книга может стоить целое состояние. То же самое, например, с видеокассетами, которые берутся в специализированном прокате.

Последствия: в течение двух лет необходимо избегать встреч с Клювашкой и скрываться от работников библиотеки.

Вовочкиной предприимчивости позавидовал бы и любой деловой человек, в особенности тот, которому слова «совесть» или «честность» ни о чем не говорят, а таких, по-моему, большинство. Сложные, зачастую многоходовые комбинации, которые Вовочка осуществлял, в иной ситуации могли бы принести целое состояние. (Мне эта мысль часто приходила в голову, ведь та же самая идея, тот же маневр, та же игра, но вместо литра гнусного пойла можно получить совершенно другой результат: пару крупных контрактов, сотни тысяч долларов на свой свеженький банковский счет.) Однако старый дрочило Вовочка, как и тысячи его недоношенных современников, расходовал молодость и таланты в добрых русских традициях — на полный-преполный пшик с маслом.

Способ № 63 Рекомендуется 1 раз в квартал. Результат от 10 бут. водки. Шанс 50 %.

Чтобы взять взаймы под проценты у Рыбы или у великого Вольдмана…

Это умирает, значит, старый еврей. У его кровати собрались все его сыновья.

— Яша, ты здесь? — с трудом шевелит губами умирающий.

— Здесь отец.

— Хорошо, — успокаивается тот. — Изя, а ты здесь?

— Здесь, отец, не волнуйся, — отвечает Изя.

Вдруг глава семейства встревоженно приподнимает голову:

— Мойша, и ты здесь?

— Здесь, здесь, отец.

— А кто же в лавке?!

Ну так вот, чтобы взять взаймы под проценты у Рыбы или у ортодокса наживы Вольдмана, надо обязательно предложить взамен какую-нибудь серьезную вещь. Ну, например, паспорт. Однако паспорт у обычного человека всего один, поэтому толку с него мало: отдал его в залог один раз, выпил, забыл, и всё — гуляй, Вася, жуй опилки. Так что невелик толк. Правда, у Вовочки два паспорта (один был якобы утерян и поэтому восстановлен), но и это не меняет дело. Все его документы, от диплома об окончании училища до военного билета, все его «жизненные ценности», от любимой гитары до единственной зимней шапки, давно в залоге у нескольких десятков местных воротил-ростовщиков, поэтому ни воспользоваться ими по прямому назначению, ни заложить их, чтобы купить сорокаградусной, он не может.

Но там, где обычный человек уже все варианты использовал и не видит больше никаких возможностей, Вовочкин потенциал только начинает раскрываться.

Вот он появляется у Рыбы и «всеми святыми» просит отдать ему паспорт. Говорит, что через пять минут вернет ему весь долг — двести пятьдесят рублей.

Рыба ему не верит, и правильно делает.

— Принеси деньги или другой залог, — безапелляционно изрекает он.

Что ему ни говори, вряд ли добьешься сочувствия, ибо Рыба — настоящий ростовщик, а настоящий ростовщик не знает жалости к ближним, потому что в этом-то вся и нажива.

Вовочка продолжает стучать себя в грудь, клянется, что буквально через минуту принесет, бля, все деньги, стоит ему только получить паспорт в руки; и, в конце концов, предлагает Рыбе под краткосрочный залог всю одежду, которая на нем. Куда он в таком виде денется?

Дело в том, объясняет Вовочка, что на улице его ждут какие-то деловые хачики с рынка, которые хотят оформить на Вовочкин паспорт свою левую фирму (заплатят кучу денег), и если Рыба не верит, то они могут спуститься вниз вместе, и тогда легко можно убедиться что он (Вовочка) говорит чистую, как «слеза росы», правду.

Вполне естественно, что на самом деле внизу никого нет — хачики с рынка уже пытались однажды оформить на Вовочку свое очередное подметное предприятие, однако, выдав аванс, долго его потом искали…

— Вот те крест — не вру! — неистово лжет Вовочка.

Рыба боится кавказцев, как огня, мнется, нервно выкуривает сигарету и, наконец, соглашается пойти старому клиенту навстречу.

Вовочка раздевается до трусов, отдает ростовщику одежду, получает паспорт и бежит к «лучшему другу» Вольдману, слава богу, что тот живет в соседнем подъезде, а на дворе давным-давно темно.

Откормленный под мраморное мясо Вольдман сонно открывает дверь и вдруг видит на пороге почти голого Вовочку с дрожащими от горя губами. Рассказанная им история еще более правдоподобна, чем та, которую услышал проницательный Рыба:

— Напали, бля, в кустах, избили, раздели! Всю зарплату отняли, а отца в понедельник на операцию кладут! Деньги нужны позарез! Выручай, брат, будь человеком! — Слезы льются рекой.

Наконец Вольдман забирает у Вовочки паспорт и выдает ему пятьсот рублей, предлагая вернуть тысячу. Вовочка не торгуясь соглашается и пишет расписку.

Вскоре Вовочка вновь звонит в квартиру Рыбы. Тот несколько удивлен: Вовочка действительно принес все деньги — двести пятьдесят рублей. Долг закрыт — получай одежду!

Таким образом, как ни странно, все в шоколаде. Вовочка три дня пьянствует, ибо на полученную разницу покупает десять бутылок водки, с Рыбой рассчитались, и он заработал свой ростовщический доход, а Вольдман хоть и расстался с деньгами, но у него крепкий залог — гражданский паспорт — гарантия скорого и безусловного возврата долга…

— Здравствуйте! — встречает через две недели ничего не подозревающий Вольдман Вовочкиного отца на задней площадке рейсового автобуса. — Как прошла операция?

Они немного знакомы.

— Все нормально, матку вырезали! — сообщает простоватый Вовочкин отец, имея в виду свою двоюродную сестру, у которой недавно были проблемы по женской части. Он стольким людям уже рассказывал про свою несчастную сестру, что вряд ли помнит, кто еще не слышал его печальной истории. И выходит на своей остановке.

— Очень хорошо, до свидания! — машинально говорит вежливый мальчик Вольдман и долго еще растерянно смотрит ему вслед через заднее стекло отходящего от остановки автобуса.

В следующий раз, месяца через три, Вовочка появляется у Вольдмана. Вместе с Вовочкой его потрепанная подружка Лена. Рассказ Вовочки невообразим!

Вскоре Вольдман отдает Вовочке паспорт, Лена остается в у Вольдмана в заложниках, пока Вовочка не вернется (с ней даже бесплатно можно развлечься, если есть желание), а сам Вовочка бежит сломя голову к Рыбе.

— Полторы тысячи рублей? Однако! — в замешательстве почесывает яйца плохо воспитанный Рыба.

Впрочем, у Вовочки уже богатая кредитная история. Пару лет назад за него расплатился его богатый друг — директор какой-то процветающей фирмы, несколько месяцев назад Вовочка сам вернул вновь образовавшийся долг…

— Ладно, получай, — отсчитывает Рыба деньги. А потом лукаво смотрит своими бесцветным глазом: — Отдашь две тысячи! Согласен?

— Конечно! Как только — так сразу! — чистосердечно клянется ангел Вовочка.

Вскоре Вольдман получает свою тысячу и с облегчением освобождает приставучую Лену из заточения. Счастливые любовники бегут пропивать чистую прибыль от сделки — пятьсот рублей, а Рыба и Вольдман остаются в полной уверенности, что каждый из них совершил выгодную операцию.

Проходит год. Вовочкина пирамида достигает катастрофических размеров. Только Лени Голубкова не хватает. Рыба и Вольдман неустанно возвращают друг другу долги с процентами и очень довольны происходящим. Вовочкин знаменитый паспорт хранится то у одного, то у другого. Вовочка этаким третейским судьей бегает между ними и, видя, какие угрожающие масштабы постепенно приобретает дело, уже начинает подумывать о том, как бы исключить себя из всей этой истории, как звено совершенно лишнее, — вот было бы здорово, чтобы Рыба и Вольдман сами друг с другом разбирались, без посредника. Однако ему в голову пока ничего не приходит.

Вовочкина кредитная история крепнет необычайно, он приобретает имидж самого надежного заемщика во всем микрорайоне. Оба ростовщика хотя и живут в соседних подъездах — их квартиры на одном этаже, почти стенка в стенку, но друг с другом не общаются, только обмениваются на улице равнодушными кивками, поэтому даже не имеют понятия, что происходит на самом деле.

Впрочем, Вовочку едва ли заботит назревающий кризис. Он, как всегда, беспечен, и у него на вооружении сотни других способов на полную катушку отметить «день защиты полезных насекомых».

Последствия: конечно, рано или поздно все выяснится, но пока Вовочка беззаботно порхает по жизни и любит с ехидной усмешкой повторять посвященным: «Я решаю проблемы по мере их поступления. Чего раньше времени голову в петлю засовывать?!» И он где-то прав.

без номера

Мой сотовый телефон вот уже который день молчит.

Поначалу я радовался накатившейся тишине. Это было что-то новое.

Я слушал эту тишину с любопытством первооткрывателя.

Ведь я выплыл из таких бурных потоков, что никогда и не ведал этой самой тишины.

Прошла неделя.

Я начал с удивлением поглядывать на свою мобилу. Я уже томился.

Еще через неделю появилось желание, чтобы хотя бы кто-нибудь позвонил — пусть даже ошибочно. Но телефон молчал.

Я решил проверить наличие средств на счету. Все нормально.

Через месяц я окончательно насторожился. Отнес телефон в мастерскую. Проверили — все нормально.

Я ходил кругами вокруг своего сотового телефона и все смотрел, смотрел на него, ожидая звонка.

Я сидел возле него часами и гипнотизировал его, желая, чтобы он немедленно разразился звонкой тревожной трелью.

Но тщетно.

Через три месяца гробового молчания я понял: Я НИКОМУ НЕ НУЖЕН.

85

Лишившись своего бизнеса, офисов, филиалов, производств, автомобилей и, главное, лишившись своего второго сердца — Никробрил-продукта, не говоря уже о друзьях и любовнице, и оставшись без копейки, я почти месяц пребывал в тяжелом запое. С высот своего недавнего положения изобретателя и производителя самого продаваемого в стране товара я рухнул со скоростью метеорита и шмякнулся об землю с такой силой, что образовался кратер. И на время потерял сознание. А здесь меня уже поджидали, потирая руки, вовочки, лены и прочая безработная разношерстная сволота. Они высунули из вонючей трясины, в которой сидели, свои кровожадные щупальца, схватили мое израненное тело и затащили в омут.

Мне было уже все равно, что со мной станется. Я хотел умереть. Убить себя водкой или погибнуть от ножа в пьяной драке. По крайней мере, я настолько ничего не боялся, что даже самые бессовестные негодяи дивились моему хладнокровию в минуты крайней опасности.

Те дни вспоминаются разрозненными кусками, фрагментами. Как в фильме: здесь помню, а здесь не помню.

Помню, однажды мы с Вовочкой пьянствовали в дешевом баре в каком-то подмосковном городе (совершенно забыл, как мы там очутились). К нам подсели два уставших парня уголовного вида. Мы познакомились, а через час, благодаря длинному Вовочкиному языку, были уже закадычными друзьями. Вскоре наши новые собутыльники признались, что по пьянке кого-то грохнули и теперь в бегах, поскольку их ищет вся областная милиция.

Слушал я их нытье, слушал и вдруг тяжело вздохнул: — Мне бы ваши проблемы!

Изумленные ребята посмотрели на меня с нескрываемым уважением.

Помню, я кутил с проститутками, пропивал последнее с Вовочкой и его бациллой Леной, оказывался в самых невероятных местах и в самых невероятных компаниях. Я дрался, покупал ночью мутный слабый самогон у какого-то «Троллейбусника», продавал вещи и аппаратуру, дарил незнакомой женщине на улице охапку свежих роз.

И все посылал и посылал Вовочку в магазин. Тот в конце концов окончательно выдохся и спрятался от меня в деревне у родни, потому что больше не мог пить, как не мог больше выносить моего сумбурного и самоубийственного запоя.

Вот я каким-то образом просыпаюсь с утра в постели с замужней женщиной. С работы как раз возвращается ее муж, он мент — майор…

А вот я на другом конце Москвы в квартире, где нет ни одного предмета, кроме газовой плиты, лежу на голом полу в компании каких-то криворожих вьетнамцев. Как я оказался в этом притоне?

Одна пьяная оргия сменяет другую. Десятки новых лиц, десятки новых человеческих судеб, десятки новых историй.

Пьяная муть разговоров, бесконечные разборки и драчки, муки похмелья и блаженство опохмеленности.

Главное, никогда не понижать, иначе труба. То есть если выпил водки, то после этого нельзя пить ни пива, ни вина, можно только то же самое по крепости или что-то еще более ядреное.

В одном флаконе — абсолютный маразм и высшая философия.

А еще тысячи разнообразных мыслей, которые в обычной жизни никогда не придут в голову и тем ценны.

Я на самом дне, но никак не могу успокоиться. Я раздираю руками это дно, ломая ногти, я грызу его зубами, я желаю опуститься еще ниже, ниже этого дна, хотя бы на метр, хотя ниже уже ничего нет, кроме, наверное, самой смерти.

Вот я знакомлюсь на вокзале с миловидной юной девушкой, которая приехала с периферии в Москву поступать в колледж. Ее тоже зовут Верой, и я почему-то называю девушку «Маленькой Верой».

И вот она живет у меня целых две недели, молчаливо сидит за столом вместе с «взрослыми», так же молчаливо выпивает (поскольку не пить и даже пропускать тосты строго запрещено), потом покорно что-то готовит из остатков продуктов, потом потихоньку убирается, подгоняемая моими пьяными окриками (моя домохозяйка давно уволилась, поскольку мне ей нечем платить), потом с молчаливой признательностью в глазах глядит на меня после того, как я с героической мужественностью вырываю ее из лап своих пьяных дружков, которые уже силой раздели ее догола и приготовились жестоко изнасиловать. А потом молчаливо и безропотно отдается мне: или в моей спальне, или в душе, или в коридоре на полу, или в остановленном лифте, или в такси, или в леске за городом…

Познакомившись с Москвой и «москвичами» и пройдя за две недели полный курс «обучения», Маленькая Вера уезжает домой, поскольку колледж ей теперь не нужен. Благодаря мне она переместилась сознанием совершенно в другое измерение, и старые ее представления о жизни теперь кажутся ей детскими, несуразными.

Я покупаю ей на последнюю мелочь билет до дома, какой-то еды, дурацкий сувенир, обещаю позвонить, приехать, а может быть (чем черт не шутит!), даже как-нибудь позвать ее замуж, и она смотрит на меня сквозь мутное стекло плацкартного окна тронувшегося поезда, и в ее обычно молчаливых глазах впервые за все эти дни появляются по-настоящему сильные эмоции: горячая надежда, что я выполню хотя бы десятую часть данных ей обещаний, и одновременно отчаянная печаль — врет он всё. Я улыбаюсь ей с легкой грустинкой, подмигиваю: мол, не горюй! — а сам понимаю, что вижу ее в последний раз, да и она, наверное, это понимает.

Поезд уходит. Тут же из-за угла появляется запыхавшийся Вовочка. У него за пазухой две бутылки водки.

— Уехала?

— Уехала!

— Ну, что упало, то пропало! Баба с возу — кобыле легче! Пойдем, похмелимся!

Попрощавшись с Маленькой Верой, я очень захотел увидеть «большую». Нет, я не желал мстить — я всем всё простил, особенно моей глупой девочке, хотя… хотя я каждый день вспоминал ее, даже плакал, рассказывал о ней собутыльникам и поливал ее последними словами. Я… я просто решил задать ей несколько вопросов…

У меня были ключи от Вериной квартиры. От той самой квартиры, которую я сначала для нее арендовал, а потом выкупил на ее имя. Она об этом не знала.

Я выследил Веру, когда она одна вошла в подъезд, выждал минут десять, допил остатки вина из бутылки, которую купил час назад, поднялся на этаж, прислушался, потом осторожно открыл своим ключом дверь ее квартиры и на цыпочках вошел.

Я не хотел ее пугать, но и не хотел, чтобы она успела предпринять что-нибудь неразумное. Кто их знает, что они там придумали? Может, у нее в кармане какой-нибудь приборчик с кнопкой. Нажмет кнопку — и через пять минут в квартире Валентин Федорович со своими боевиками. А может быть, у нее пистолет? Ведь она — главный бухгалтер богатейшей фирмы. Начнет палить с перепугу и снесет мне, не разобравшись, полбашки. Нет уж, хватит с меня! Один раз попал — мало не покажется!

Из прихожей я опасливо заглянул в комнату — она была пуста, на кровати как попало валялись предметы верхней женской одежды. Я завернул на кухню — Веры не было и там, только на столе стояли откупоренная бутылка шампанского и бокал с остатками вина на дне.

Вера была в туалете. Поскольку она считала, что в квартире одна, она, естественно, не заперлась.

Ситуация была в высшей степени комичной и более чем подходящей. Я подкрался совсем близко и услышал шум тугой струи — она писала.

Я взял на изготовку суровое лицо и вошел.

86

Сегодняшний день.

Я просыпаюсь от чудовищной тряски в странном месте, где все черным-черно и только мелькают в глазах красные и желтые огни. В уши ударяет острый свистящий звук. Жарко. Катастрофически душно. Странная вонь вызывает приступы удушья — что-то фантастически отвратительное в этом едком запахе, где намешано столько самого мерзкого, что и не передать.

Я лихорадочно сглатываю подступающую тошноту.

В голове вакуум, пронзенный длинными раскаленными спицами.

Сознание вернулось лишь в некоторой степени — большая часть мозга по-прежнему спит, — поэтому мне трудно отделить реальность от наваждения. В голове всё так причудливо перемешалось!

Что, черт побери, происходит?!

Я присматриваюсь мутным слезливым взглядом: здесь я не один, какие-то огромные сумрачные фигуры — и их очень много — стоят и сидят вокруг. Все они неподвижны, будто манекены или призраки, и только неестественным образом медленно раскачиваются, будто молятся или колдуют, и все абсолютно единообразны. Лиц их не видно, только темно-красные, почти черные пятна, но зато я вижу, как светятся в темноте сотни ядовито-зеленых огоньков-глаз. Мне кажется, что все эти злые, пронзительно-холодные глаза с кошачьими зрачками пристально, презрительно и, может быть, даже плотоядно смотрят на меня, смотрят не отрываясь.

«Сейчас набросятся, разорвут!» — в ужасе думаю я, и мне вдруг становится невыносимо холодно.

И правда, я вижу, как эти чудовища постепенно придвигаются ко мне, уже задевают мои колени, касаются одежды, угрожающе нависают надо мной. Они пышут жаром и вонью.

Я скрючиваюсь от страха и вдруг надрывно кричу во все горло: «Не-е-е-ет!!!»

Внезапно вспыхивает свет. Я слепну, проваливаюсь в оглушительный приступ головной боли…

Так же внезапно я прозреваю. К своему радостному изумлению, я обнаруживаю себя в вагоне метро, который несется на всех парах к очередной станции. Сижу в своей американской куртке, привалившись к блестящему металлическому поручню. Кругом люди, обыкновенные люди, которые хотя и удивленно косятся на меня, наверное, из-за того, что я кричал, но глаза у них совсем не зеленые и отнюдь не кошачьи, а самые нормальные — блеклые, усталые, скучные, трусоватые. И ненависти ко мне эти люди не проявляют — им на меня наплевать, — а лишь сдержанно ухмыляются и с хитринкой переглядываются. Рядом трутся двое бродяг, точно таких же я видел сегодня в «Китае» под мостом, и именно от них струится, вернее, клубится, как из тепловой пушки, та гнуснейшая вонь, из-за которой я минуту назад едва не блеванул прямо в проход вагона.

Свет в потолке несколько раз мигнул, опять пытаясь погаснуть, но вскоре окреп, засверкал всеми лампочками.

Сколько я спал? Сколько я выпил? Куда я еду?

Спертый воздух с кислецой, болтанка, старый стертый пол. Все избегают пересекаться взглядом. В метро я не был давно, может быть, лет десять. Всё здесь было как-то непривычно, неузнаваемо. В глаза бросилась убогость, которой раньше не было, или просто я ее не замечал. И человечки все какие-то мелкие, невзрачные, некрасивые — будто специально отобранный третий сорт. Правда, везде чистенько и все стены и стекла обклеены сочной многоцветной рекламой…

Я машинально прочитал несколько листовок:

«Колдунья Гавриэлла. Ученица старца Старовера и Якова Кальперина. Все виды белой и черной МАГИИ. Возможно всё, включая порчу, недуг, приворот, изгнание бесов, абсолютную защиту от колдунов. Накажу врагов, устраню конкурентов (сильно). Также быстрое обогащение. Дешево! Эффект с 1-го дня! Гарантия 100 %. Опыт. Запись по телефону…» С фотографии пронзительно смотрела сорокалетняя армянка с двойным подбородком. «Быстрое обогащение кого? Колдуньи Гавриэллы?» — мелькнуло у меня в голове.

«Рынок «Обувной рай 2». У нас вы купите любую ОБУВЬ по вашему вкусу… Адрес… Лозунг: «Мы обуем всю страну!»

«Медицинский центр «Зазеркалье». Новый метод: личный нарколог. Вывод из ЗАПОЕВ… Лечение алкоголизма по телефону… Также табакокурение, коррекция веса, контактные линзы, аборты…»

«КВАРТИРУ в Москве за треть цены? Нет ничего проще!..»

«Туристическое агентство АН-НУС приглашает Вас на курорты Турции…»

«Интересно, — мимоходом подумал я, — конечно, понятно, что «АН» — это какой-нибудь Андрей, а «НУС» — первые буквы его фамилии, например Нусыров, Нусов, Нусаев… На большее у хозяина турфирмы воображения не хватило. Но… но как милая секретарша этой фирмы отвечает по телефону?! Здравствуйте (тонким сексуальным голоском), фирма «Анус» (ведь человек именно так и услышит — «анус», как ни вставляй между двумя «н» «тире»), я вас слушаю. «Какая-какая фирма?» — обязательно переспросит озадаченный абонент…

Поезд влетел на станцию и стал резко тормозить. Люди посыпались, как яблоки с дерева, но толпа в целом устояла благодаря своей плотности и, когда двери открылись, бодро ринулась вон из вагона.

Звукозапись казенным женским голосом объявила станцию. Это был центр города.

Господи, я возвращаюсь в свой район из другого конца Москвы! Значит, я уже по меньшей мере полтора часа путешествую под землей! Как я здесь оказался?! Совершенно не помню! Слава богу, что это хотя бы моя линия!

Вагон опустел, я поднялся, грубо пододвинув бродяг, и пересел на другое место. Здесь было свежо, мне сразу полегчало. Я распахнул куртку. Спицы исчезли из моей головы, и мне стало безмятежно, уютно. У меня есть еще двадцать—тридцать минут…

В голове закружилось, сознание растаяло, перед глазами вновь заметалась безумная неразбериха из лиц, образов, действий. «Какой редкостный бред!» — подумал я.

Проснулся я на своей станции. Вагон был пустой — его покидали последние пассажиры. Я поднялся на слабые ноги и, шатаясь, держась за поручни, поплелся к дверям.

Только ступил на перрон — с замиранием сердца почувствовал: что-то не то. Как-то не так…

Я протер глаза, продышался, огладил себя, и вдруг… Вдруг я увидел перед собой болоньевый нагрудный карман своей куртки, бессовестно вывернутый изнанкой и болтающийся тряпкой на мой груди. Кошелек!

Я обыскал все свои карманы. Кошелька нет! Блядь! Куча наличных, кредитки, права…

Я огляделся: какая сука это сделала!

На другом конце перрона в давке к эскалатору я заметил двух давешних бродяг, чей запах едва не задушил меня, — один был со стареньким рюкзачком за плечами, другой — с туго нагруженным полиэтиленовым пакетом. Они явно спешили. Один из них — вша небритая, оглянулся на меня, стукнул локтем товарища — старого таракана, что-то ему сказав, и оба кинулись отважными ныряльщиками в самую толчею, чудом прорвались без очереди к эскалатору и вскоре уже поднимались вверх.

Я бросился за ними…

На улице уже темно. Мокрый ветер хлещет по щекам.

Я вижу своих бомжей: они несутся во всю прыть по лужам, смело врезаясь в серые людские колонны.

«От меня вы не уйдете!» — с ненавистью думаю я и срываюсь вдогонку.

Я их почти настигаю. Кричу, сжимая кулаки: «Кошелек отдайте, суки!» Один из разбойников — старый таракан, с испуга неловко врезается в прилавок, пакет в его руках рвется, и в грязь летят старые вещи, тряпки… Он в растерянности останавливается, наклоняется, чтобы собрать утерянное, но его напарник — небритая вша, громко матерится, грубо тянет товарища за руку, и в конце концов оба вновь срываются с места.

Я тяжело дышу — сказывается курение и долгое отсутствие тренировок. Я сталкиваюсь с молодой женщиной, нелепо извиняюсь, потом неловко лавирую между заехавшими на тротуар автомашинами… А воры между тем уже подбегают к первому попавшемуся пассажирскому автобусу, вскакивают на подножку и протискиваются в закрывающиеся двери. Автобус отходит…

Я некоторое время глупо бегу за автобусом, но, когда тот набирает скорость, отстаю и потом безнадежно останавливаюсь. Негодяи, укравшие кошелек, весело смотрят на меня сквозь заднее стекло уходящего автобуса. Бродяги не удерживается от того, чтобы окончательно добить меня: небритая вша показывает мне язык, а старый таракан средний палец руки. Я в ответ машу кулаком.

Всё пропало!

Тут я вижу маршрутку со знакомым номером, готовую отправиться в путь. И сейчас же хитроумный план складывается в моей голове. Я сажусь рядом с водителем, микроавтобус трогается, и через пять минут я выхожу в неприметном месте. Мчусь через двор, потом через пустырь, взбегаю по насыпи, пересекаю железнодорожное полотно, перепрыгиваю ручей, провалившись одной ногой в отвратительную жижу, продираюсь сквозь кусты в низине… и вот уже выбегаю на шоссейную дорогу, прямо к автобусной остановке. Тот рейсовый автобус, куда они сели… здесь четвертая его остановка от метро. Успел ли я?!

Через минуту я вижу этот самый автобус. Он, утомленно фыркая, приближается к остановке. Всё, они попались!

Двери открываются. Я вихрем врываюсь внутрь салона. Я готов разорвать в клочья самого Бен-Ладана! Осматриваю всех, все уголки. Их нет нигде! Черт, черт, черт! Автобус уже тронулся.

— Вы не видали здесь двух… двух нищих? Один еще с таким рюкзаком за плечами? — спрашиваю я пенсионерку.

— Так они сошли еще две остановки назад, — объясняет женщина. — А что-то случилось?

— Да ничего особенного… Просто… просто они меня обокрали…

Пенсионерка недоверчиво оглядывает меня, отворачивается.

Я устало плюхаюсь на сиденье и достаю сигарету. Вспоминаю, что в общественном транспорте курить нельзя, ломаю нервными пальцами сигарету и бросаю себе по ноги.

На следующей остановке выхожу. Бесцельно бреду по малознакомым улицам, ничего не вижу, ничего не хочу…

Бреду, бреду, не замечая холода, времени…

Вдруг упираюсь лицом к лицу в дом, в дверь, у которой висит табличка: «Библиотека №…»

«Библиотека №…» — читаю я равнодушно. Библиотека №…? Хм! А ведь это та самая библиотека!

И вдруг весь сегодняшний день проносится у меня перед глазами…

87

Вовочка легко сходился с любой компанией, даже самых гениальных подонков, поскольку, владея бесчисленным количеством уличных диалектов, всегда разговаривал с экстремальными человеческими экземплярами на их птичьем языке. Толстый, внешне добродушный мужик, необычайно открытый, безобидный, он умел потрясающе слушать, сам знал тысячи наигрязнейших анекдотов, и решающее: умел моментально вычислять в разношерстной толпе самых авторитетных, даже если они прикидывались божьими одуванчиками, и вовремя им поддакнуть, подхихикнуть, в споре принять их сторону. Поэтому в любой тусовке (или, точнее, шобле, гопкомпании, банде) он был в доску своим, пусть даже речь шла о малознакомых людях.

он уже заменяет ушедшего игрока, а еще через полчаса настает время бежать за очередной выпивкой, и это ответственное дело поручают, естественно, Вовочке. По устоявшейся традиции «гонец», пусть даже он не бросил «в котел» ни копейки, всегда получит свой стакан, и нальют ему первому, поэтому вскоре Вовочка «сыт и пьян», а его нечаянные собутыльники весьма довольны новым знакомством.

Главное в этом деле что? А? Неправильно, Бумба-рашка! Главное — сразу определить, будут ли пацаны в принципе бухать, или в их карманах давно поселились утопленники, а еще вовремя слинять, поскольку, если это отморозки или низкопробные уголовники, в какой-то момент по неписаному распорядку обязательно начнется потасовка и бить будут прежде всего того, кто, несмотря на свой фактический вес, не имеет в «коллективе» никакого веса.

Последствия: географическая поверхность Вовочки-ного тела — не только уникальная медицинская карта, по которой можно изучать последствия всевозможных травм и ранений, но и увлекательнейшая галерея Вовоч-киных похождений, где, куда ни ткни, владелец обязательно взахлеб расскажет наваристую историю о собственных немыслимых подвигах. В тридцать с небольшим на теле Вовочки накопилось: три ножевых рубца, двенадцать шрамов и еще несчитанное множество прочих следов от полученных увечий — все это чьи-то кулаки, кастеты, выкидухи, кухонные ножи, бейсбольные биты, далее собачьи укусы, милицейские дубинки и даже кирпичи. И немного невинных бытовых травм.

Способ № 315. Рекомендуется при любом удобном случае. Результат от 1 стакана водки. Шанс 90 %.

Вовочка в любой местности подходит к незнакомой компании, которая за столиком во дворе играет в карты или домино. С полчаса он стоит за спинами игроков и с неподдельным интересом наблюдает за перипетиями игры, сопровождая происходящее сдержанными добродушными репликами, не нарушающими правил игры. Вскоре он уже заменяет ушедшего игрока, а еще через полчаса настает время бежать за очередной выпивкой, и это ответственное дело поручают, естественно, Вовочке. По устоявшейся традиции «гонец», пусть даже он не бросил «в котел» ни копейки, всегда получит свой стакан, и нальют ему первому, поэтому вскоре Вовочка «сыт и пьян», а его нечаянные собутыльники весьма довольны новым знакомством.

Главное в этом деле что? А? Неправильно, Бумбарашка! Главное — сразу определить, будут ли пацаны в принципе бухать, или в их карманах давно поселились утопленники, а еще вовремя слинять, поскольку, если это отморозки или низкопробные уголовники, в какой-то момент по неписаному распорядку обязательно начнется потасовка и бить будут прежде всего того, кто, несмотря на свой фактический вес, не имеет в «коллективе» никакого веса.

Последствия: географическая поверхность Вовочкиного тела — не только уникальная медицинская карта, по которой можно изучать последствия всевозможных травм и ранений, но и увлекательнейшая галерея Вовочкиных похождений, где, куда ни ткни, владелец обязательно взахлеб расскажет наваристую историю о собственных немыслимых подвигах. В тридцать с небольшим на теле Вовочки накопилось: три ножевых рубца, двенадцать шрамов и еще несчитанное множество прочих следов от полученных увечий — все это чьи-то кулаки, кастеты, выкидухи, кухонные ножи, бейсбольные биты, далее собачьи укусы, милицейские дубинки и даже кирпичи. И немного невинных бытовых травм.

Но Вовочка был совсем не так прост, каким многим казался после первого стакана. Циничный, бессовестный, с атрофированной моралью, абсолютно опустившийся, готовый предать не только Родину — мать твою, но и сдать с потрохами самого себя за стакан «дозы», он, в сущности, представлял для незнакомого человека реальную угрозу, и в этом убедились многие, кто в недобрый час оказался у него на пути.

Способ № 186. Рекомендуется 1 раз в неделю. Результат от 1 бут. водки. Шанс 50 %.

В нашем микрорайоне, который раньше шпана называла Петрашкой, был полустихийный рынок. Сейчас его снесли и построили на его месте из стекла и бетона большой и светлый торговый комплекс (я недавно заходил в японскую байду — какую-то сушиторию, что на первом этаже, и оплевался: кондиционера нет, еда — говно, сервис — ноль, в общем — отстой петрович оганесян). Но раньше это было отвратительнейшее, самое криминальное место Петрашки, где каждый день грабили, насиловали, убивали. И все равно вечно ненаедающийся народ съезжался сюда со всей округи — здесь можно было купить все, что угодно, и по-издевательски низкой безналоговой цене. С этим рынком можно было бы связать два-дцать—тридцать Вовочкиных способов добычи спиртного, но сейчас речь идет лишь об одном.

Итак, ближе к вечеру Вовочка идет на этот рынок. Сразу за торговыми навесами старый кирпичный забор, внезапно начинающийся и так же внезапно обрывающийся, а за ним пустырь с редким высохшим от горя кустарником, с развешанными на ветках гранеными стаканами, где принято распивать спиртные напитки, гадить, драться и по-скорому перепихиваться.

Итак, Вовочка идет туда, иногда не один, а с Леной или каким-нибудь дружком, и долго выжидает, делая вид, что мирно беседует с приятелем, пока ему не подвернется какой-нибудь тщедушный пьянчужка — инженеришка, решивший по дороге с работы выпить красненького, или «колхозник» с рынка, спрятавшийся от своей бабы, чтобы хлебнуть после нелегких трудов беленькой.

Иногда Вовочка нападает сразу, бьет кулаком в лицо или ногой в пах. Человек падает, корчась от боли, и Во-вочкины подельники юркими шакалами его окружают и быстро обирают, с ловкостью наперсточника обшаривая все его карманы. А если это приезжий — забираются ему в трусы, в поисках потайных кармашков, пришитых в самом неожиданном месте заботливой женской рукой. Но чаще намеченную жертву сначала угощают остатками собственной водки, чтобы тот дошел до нужной кондиции, а уже потом охреначивают.

Правило одно — пострадавший должен быть в хорошем подпитии, еще лучше — пьян вдугаря. Тогда он гарантированно не окажет серьезного сопротивления, мало что запомнит и не сможет апеллировать к закону — ему никто не поверит, даже и слушать его не станут.

Впрочем, Вовочке не чужды милосердие и жалость. Частенько он оставлял ограбленному пару червонцев на похмелье. Был случай, когда он сначала обобрал пенсионера, а потом с ним же и пропил отнятое. Оба остались довольны, а в дальнейшем даже подружились.

Последствия: «колхозники» с рынка однажды поймали Вовочку и крепко отмудохали.

Вовочка был и профессиональным попрошайкой, с гарантированным набором душещипательных историй о своей нелегкой жизни. На улице ему редко когда отказывали, особенно те, кто его не знал. Такая уж натура у русских людей — бесконечно жалеть сирых и убогих, даже если эти сирые и убогие сами довели себя до такого сирого и убогого состояния.

Способ № 642. Рекомендуется при любом удобном случае. Результат от 1 глотка до 2 бут. водки. Шанс 70 %.

Рано утром у входа в роскошный продуктовый супермаркет трется вурдалак Вовочка с трясущимися руками и несколько его товарищей, таких же до крайности истощенных зомби, одетых в последние обноски. Эта вонючая свора, мрачная, озлобленная, резко контрастирует с розовощекой публикой, богатой и благодушной, покупающей в магазине отборную жратву по кредитным карточкам.

Вовочка выхватывает алчным кровавым взглядом из толпы очередного богатенького «лоха» и припускает за ним, догоняя в несколько широких прыжков.

— Братан, не дай умереть! Если не выпью — сейчас сердце остановится! Помоги, чем можешь!..

Неизвестного происхождения бутылка водки из-под полы у продавщицы Катьки стоит-то всего двадцать девять рублей — меньше доллара, — для этого мужичка в шелковом галстуке — сущий пустяк…

Вовочке очень часто подают, в три раза чаще, чем его дружкам, — казалось бы: на фиг они ему нужны, — но в стае чувствуешь себя как-то уверенней, сильнее и, главное, абсолютно безнаказанным.

Последствия: служба безопасности супермаркета тоже не дремлет, хотя и отвечает официально только за то, что происходит внутри магазина. Могут прогнать, вызвать ментов, просто побить. Один раз душевнобольного бродягу Федорку охранники маркета утащили за овощной павильончик и забили ногами до смерти за то, что он изложил средних лет взбалмошной покупательнице, приехавшей на «глазастом» «Мерседесе», расценки на свои услуги: с его слов, за пять рублей он полижет клитор, за десять — жопу, а за тридцать ему можно пописать в рот.

88

Через три недели после посещения в компании Григория и Березкина китайско-японского ресторана зазвонил мой сотовый телефон. Это был Григорий.

— Ну как съездили? — весело поинтересовался я.

— Куда съездили? Я на даче был…

— Как на даче? Но вы же с Березкиным…

— Тихо! Молчи! — затравленным голосом прошипел Григорий. — Давай встретимся. Я жду тебя в… ну в общем там, где мы встречались в предпоследний раз.

— Понял. Ладно. Через полчаса буду, — заинтригованный, ответил я.

Это был небольшой французский ресторан, часть столиков которого выставили на улице, на импровизированной летней веранде.

Григорий уже ждал меня — он занял место на воздухе за неприметным столиком, который со всех сторон прятали размашистые кусты в бочках и свисающие с навеса цветочные гирлянды. Я едва его обнаружил.

Бизнесмен, к моему изумлению, был одет просто и даже несколько неряшливо. На его лбу звездой светилась крепкая мужская ссадина. Он старался прикрыть ее ладонью.

— Ты один? — удивился я. Я еще никогда не видел Григория без Березкина.

— Хвост не притащил? — украдкой огляделся по сторонам мусорный король.

— Хвост? У тебя чего с головой?

— У меня-то ничего. Зато вот у Березкина…

Подошел официант. Григорий в совершенно несвойственных учтивых интонациях — я даже уловил определенное микроскопическое заискивание в его голосе — попросил форели и водки. Я ограничился форелью.

— А что у Березкина? Вы были в Ираке? Григорий еще раз осмотрелся, потом заглянул под стол, видимо пытаясь обнаружить подслушивающие устройства, и только потом, немного успокоившись, трагическим тоном произнес:

— Березкин погиб под Багдадом.

— Да?! — Я был в высшей степени шокирован.

— Его застрелили иракцы. Три пули в голову. Твари неблагодарные! Суки! Пидоры! Он мочканул восемь америкашек — больше всех, — а эти арабы гребаные!.. Мать их!..

Принесли водку. Григорий выпил и тут же попросил еще.

— Расскажи всё по порядку, — попросил я.

— А чего тут рассказывать? — Григорий уже захмелел и стал вести себя, как обычно, — развязно, с хамским презрением к остальным посетителям. — Сначала Сирия, потом на вертолетах до границы… Знал бы я, что Садамка — трус поганый, а все его генералы — отсо-сники продажные, — ни за что бы не поехал!..

Григорий шумно высморкался в полотняную накрахмаленную салфетку. Шокированные немцы за соседним столиком поспешили допить пиво и расплатиться.

Несмотря на его путаную, перегруженную спонтанными вспышками гнева речь, я все же понял, что произошло. «Охотников» доставили на «место» и на следующий день выследили для них цель. Это была небольшая американская военная колонна — бензозаправщики, доверху заполненные соляркой, и охранение: один легкий бронетранспортер и два военных джипа.

«Охотники» заняли удобную позицию на холмах в полутора километрах от дороги, по которой двигалась колонна, и обстреляли «цели» из дальнобойных снайперских винтовок бронебойного калибра. Одновременно с ними «инструкторы» подбили из переносной ракетной установки «Вереск» бронетранспортер, а двумя минутами позже «завалили» «Иглами» прилетевшего на выручку «Апачи».

«Сопливые американские мальчики» выскакивали из горящих машин и вслепую палили во все стороны — «охотники» спокойно расстреливали их с безопасного расстояния — Березкин тогда остался в полной уверенности, что «чмакнул» как минимум троих, Григорий уверенно говорил только об одном.

Скоротечный бой снимался сразу на несколько видеокамер — этакая туристическая съемка на память, вместо Эйфелевой башни и египетских пирамид.

Вскоре всё было кончено: оставшиеся в живых «аме-рикашки» убежали в пустыню, которая простиралась по другую сторону дороги, а «охотники» преспокойно вернулись «на базу» и в честь удачной охоты «накрыли поляну»…

Потом было еще два американских патруля и американская разведгруппа, попавшая в засаду, устроенную «охотниками» в пригородах Багдада. Закончил Григорий свой рассказ случайной гибелью Березкина перед самым возвращением в Сирию.

— …Труп пришлось оставить — без вариантов!

Кто так четко и профессионально «обслуживал» русских «туристов», я у него не спрашивал, впрочем, догадаться было не трудно…

Я был подавлен этой кровавой историей. Захотелось выпить. Я заказал коньяку.

— За Березкина! — Я опрокинул в горло свои сто грамм.

— За Березкина! — горячо подтвердил Григорий и допил свою водку.

Тут только я заметил, что у него все руки в гнойниках и мелко трясутся. Пауза.

— Не жалко американцев? — осторожно поинтересовался я.

— Наоборот — всех бы перестрелял, была б моя воля! — огрызнулся бизнесмен. — Ведь они пришли под вымышленным предлогом в чужую страну, чтобы насиловать, убивать! Видел бы ты после их бомбежки мертвых женщин, стариков, детей!

Его глаза наполнились слезами.

— А чего же ты теперь опасаешься? — спросил я минут десять спустя. — Ты — дома, тебе уже ничего не угрожает?

— Не угрожает?! Ни фига подобного! — Григорий перешел на свирепое сдавленное шипение. — Те «спецы», которые нас непосредственно вывозили, кинули на бабки других «спецов», более крутых, которые весь этот «туризм» «крышевали». Так что теперь между ними «терки», а мы оказались крайние. Теперь уже не я охочусь, а на меня охотятся! Вот такая ботва получается!

— И что же ты собираешься делать?

Григорий с тоской посмотрел на свои руки, давно истосковавшиеся по ежедневному уходу.

— Поеду к матери в Саратов. Отсижусь там, водки попью со школьными корешами… Ты не мог бы пока за десять процентов присмотреть за моей гребаной свалкой?..

89

Лена — новая Вовочкина пассия, стала ему во всех его светлых начинаниях достойным компаньоном. Я был просто поражен: как удачно они нашли друг друга. В дополнение к Вовочкиным талантам, она была не меньшим алкоголиком, чем он сам, с таким же никогда не затухающим желанием напиться. Какая-то вселенская боль, связанная, видимо, с прошлой неудавшейся жизнью, постоянно терзала ее сердце, и она вынуждена была бесконечно прижигать эту боль крепкими напитками, доводя себя до полного безразличия к своему прошлому, настоящему и будущему, до абсолютной душевной анемии. И еще она была необыкновенно предприимчива, безупречно артистична, иезуитски коварна, иногда садистски безжалостна, а кроме этого всегда легко извлекала целый букет всевозможных бонусов из своих чисто женских преимуществ, не гнушаясь ничем, а вернее, никем. Конечно, как и любой женщине, ей было значительно сложнее, чем Вовочке, вести паразитический образ жизни, но и значительно проще. Сложнее потому, что она Женщина, со всеми вытекающими отсюда последствиями, не вам мне объяснять, а проще потому, что она Женщина, со всеми вытекающими отсюда последствиями, не вам мне объяснять.

Великолепный тандем, профессиональный союз, вывел опытным путем еще пару десятков изощренных способов, как наглухо нажраться, пусть даже в самой дерьмовой ситуации.

Способ № 28 (принципиальная схема). Рекомендуется ежедневно. Результат от 1 стакана до 3 бут. водки. Шанс 50 %.

Вовочкин отец — столяр и вообще мастер на все руки. Пенсия ничтожно мала, сын не помогает, наоборот — объедает и все подряд из дома тащит. Поэтому приходится в меру сил подрабатывать: где замок врезать, где балкон застеклить, где унитаз поменять или просто починить соседу протекающий кран. Еще с советского времени он скопил целую кладовку инструмента и всякой всячины. Чего только нет у него в хозяйстве, и всё аккуратно висит по гвоздикам или разложено по коробочкам: здесь водопроводный ключ, дальше куски газовых труб, в литровой банке прокладки для кранов, в обувной коробке щеколды и замки…

Вовочка с утра загружает в пакет часть имущества отца и идет к нашему хозяйственному магазину. Вдоль дорожки, ведущей ко входу в магазин, уже расположились частные продавцы всякой мелочи — по большей части пенсионеры, всякие доходяги и опускающиеся личности. На расстеленных на земле газетах и ковриках лежат лампочки, «тройники», прокладки для кранов, гвозди… Это целая мафия, и Вовочка вместе с Леной уже давно часть ее.

По причине мизерной доходности дела дань никто не собирает, однако существует некий бригадир. А как же без него? Кто-то должен распределять места, защищать убогую братию от мелкого хулиганья и насмешников, и главное: от имени всех разговаривать и договариваться с участковым Султанбековым. Догадайтесь, кто чаще всего избирается бригадиром?

Пока Лена с переменным успехом торгует добром Вовочкиного отца, сам Вовочка, важный и неизменно пьяный, осуществляет свои нехитрые и в общем не опасные функции. Его уважают, ему дают сигарету, ему подносят дозу. И еще не известно, что принесет больше пользы: торговлишка или бригадирство. Впрочем, если бы не было инструмента отца, его гвоздей и саморезов, — торговать было бы нечем, а следовательно, бригадиром стать было бы невозможно…

Последствия: три часа бешеной ругани с отцом.

Как и все алкоголики, мастер перевоплощения, поскольку чтобы пить надо крутиться, а чтобы успешно крутиться, надо обладать бездной талантов, Вовочка всегда с радостью воспринимал каждую мою новую идею, какая бы сложная с точки зрения актерской постановки она ни была.

Способ № 993 (типичный случай). Рекомендуется при удачном стечении обстоятельств. Результат от 5 бут. водки. Шанс 30 %.

Для меня соорудить какую-нибудь простенькую финансовую схемку — раз плюнуть. Зря я, что ли, полжизни провел в кабинетах, подсчитывая прибыли и убытки. Однажды Вовочка приходит ко мне и предлагает купить кожаную куртку большого размера.

— Чья это куртка? — спрашиваю я его.

— Корня, — отвечает Вовочка. — Он у подъезда ждет. В запой ушел, похмелиться страшно хочет.

— Сколько он за нее просит?

— Три тысячи…

— Дорого! За такие деньги вы ее сто лет продавать будете. Да и размер не мой. Посмотри! — И я сдвигаю дверцу своего встроенного шкафа-купе, чтобы предъявить ему на вешалках длинный ряд великолепных курток из самых дорогих магазинов Москвы.

Вовочка нервно покусывает губу:

— Ну, кому-нибудь подаришь или перепродашь…

— За кого ты меня держишь? Мне эта куртка на хрен не сдалась! Кстати, она тебе самому подойдет. Это же в точности твой размер! Ты можешь и выпить, и одновременно приобрести ее…

— Это как? Откуда такие деньги? У меня ни копейки, у отца до пенсии осталось максимум рублей двести…

— Двести? Если хочешь, я тебя научу, как надо поступить…

Вовочка выходит из подъезда и говорит Корню:

— Не взял… Говорит, что этой куртке красная цена пятьсот рублей…

Тот возмущенно размахивает руками:

— Но я же покупал ее за шесть тысяч!

— Ну и что?! Он говорит, что кожа бракованная. И вообще, иди и сам ее продавай, если ты такой умный…

Корень про себя злится, но чувствует, что без авторитетного Вовочки, которого знает весь район, ему куртку не продать. Вещь дорогая, вместе с женой покупали в счастливые дни, но выпить так хочется…

— Ну ладно, пропади всё пропадом! Отдай ему за пятьсот! — угрюмо соглашается Корень.

— Нет, — говорит Вовочка. — У него другой размер…

Корень едва не плачет — у него такой вид, будто сейчас застрелится.

— Но есть еще один вариантик… — после внушительной паузы обнадеживает Вовочка.

— Какой?! — Из ада физических и моральных ломок восстает надежда.

— Мой отец может взять… для меня. Только, бля, за пятьсот рублей он вряд ли согласится. У него пенсия — два раза пальцы обоссать. Вот за триста…

Корню уже всё равно. Главное — не умереть.

— Хорошо. Идем скорей к твоему отцу!

Вскоре они подходят к Вовочкиному дому, и Вовочка поднимается на лифте к себе на девятый этаж.

Отец долго рассматривает куртку и в конце концов соглашается ее приобрести — уж слишком выгодная сделка. Он расстается с последними двумястами рублями.

Вовочка возвращается к Корню.

— Взял?! — бросается навстречу Вовочке владелец куртки.

— Берет, — сдержанно отвечает Вовочка.

— Здорово!

— Но берет он только за двести рублей. Согласен? Корень в отчаянии швыряет руку вниз:

— Согласен!

— Да, но у него пенсия только в четверг. Поэтому сто рублей сейчас, а сто потом. Согласен?

Корню лишь бы похмелиться, а там трава не расти:

— По рукам, суки!

Вовочка отдает ему деньги, и они вместе идут их пропивать. Таким образом Вовочка остается при куртке за шесть тысяч рублей, выпивает на халяву и еще прикарманивает сто рублей отца, которые пропьет потом, уже без Корня.

Последствия: Корень еще долго будет гоняться за Вовочкой, просить куртку или требовать сто рублей. Но с Вовочки взятки гладки, тем более что неделю спустя он уезжает в деревню.

Когда все способы наконец истощились, когда везде пролет, фишка не прет, карта не ложится, лошадь приходит последней и все такое… в общем, жизнь не удалась на всех фронтах — у Вовочки остается только один вариант, к которому он прибегает регулярно, но с трепетной, очень трепетной осторожностью. Почему? Потому что моя доброта — это хилый родник в пустыне — едва просачивающиеся сквозь песок мутные капли влаги. Чтобы набрать полную чарку, надо терпеливо ждать, невзирая на изнывающую жару и песок на зубах, а если поспешишь — можно всё безнадежно испортить — и без того чахлый источник раз и навсегда иссякнет.

Способ № 100. Рекомендуется 1 раз в месяц. Результат 2 бут. водки. Шанс 99 %.

Вовочка без предварительного звонка заявляется ко мне. Я, видя его пакостную рожу, крайне раздосадован. Я знаю, с чем он пришел, также знаю, с чем он уйдет.

Уже на пороге я категорично ему заявляю:

— Оставь надежды всяк сюда входящий!

Тогда он с грохотом падает на колени, будто пришел каяться, и произносит со слезой в голосе:

— Сж-жалься, брат!

— Да не брат ты мне — пьянь пузатая! — с дружеским оттенком в голосе говорю я. — Тамбовский волк тебе брат!

Вовочкины красные зенки сразу же обильно наполняются горючими слезами.

Вид у него самый ужасный. Я никогда не видел его столь опущенным. Рваные обноски. Вонь. Шрамы, синяки. Дрожащие руки. И к тому же он наверняка носитель целого выводка всевозможных заболеваний, и, может статься, даже неизлечимых. Я уж не говорю о кожно-венерических.

Передо мной мешок дерьма, старый гнойник, некая гадливо агонизирующая субстанция, давно мутировавшая в неизвестный науке простейший биологический объект, которая когда-то, между прочим — в общем-то совсем недавно, — была сообразительным сильным парнем, можно сказать даже, моим другом. Грустно.

— Сейчас умру, умру, если не выпью! Сж-жалься! Возможно, так и будет — умрет.

Я медленно, очень медленно, очень-очень медленно докуриваю сигарету. Он с мучительной тревогой ожидает приговора. Неизвестность всё тянется и тянется. Так можно довести и до инфаркта. А я наслаждаюсь моментом. Не потому, что я сволочь и подонок. Хотя я сволочь и подонок. А потому, что перед тем, как выдать ему пару хрустящих бумажек — а я не собираюсь ему отказывать, — я хоть как-то, хотя бы моральным подзатыльником должен его наказать.

Впрочем, что ему мои наказания? У него впереди АД!

Последствия: да никаких, ё.

Ну что вам еще рассказать?

Способ № 1. Рекомендуется каждое утро с глубокого похмелья. Результат: что бог послал. Шанс 1 %.

Если Вовочка поутру засунет руку в карман, то, возможно, выпадет бинго. У него и карманов-то в нашем обывательском понимании никогда не было. От постоянной переноски бутылок все карманы его одежды безнадежно порваны, так что в образовавшиеся дырки легко проходит его широкий кулак — в стародавние времена тяжелый боевой молот, сплошь покрытый свежими ссадинами, но сегодня вялая распухшая рука, где только старые рубцы напоминают о былой славе короля уличной драки. Так вот, дыра в кармане старого доброго Вовочкиного плаща, еще советского производства, для него словно очаг папы Карло для Буратино. Эта дыра открывает заповедный портал в безразмерную подкладку, где можно не только разместить любое количество бутылок, но и найти в трудную похмельную минуту пару монет, кусок засохшей колбасы на закуску, а то и заветный флакончик «Лесного» — ароматного спиртового раствора для полоскания рта.

Последствия: вышел заяц на крыльцо, почесать свое яйцо. Сунул руку — нет яйца, так и шмякнулся с крыльца.

Но…

Он залез под крыльцо и нашел свое яйцо.

Вовочкиных способов еще много. Как пальцев на всех конечностях у полуроты солдат. Если б было время, я создал бы целый справочник или специальную энциклопедию, подробно описав все возможные Вовочкины варианты добычи спиртного. О, это был бы фундаментальный труд! При этом уверен — спрос на такую книгу был бы огромен. Однако нашему окончательно спившемуся сообществу — и при этом, как ни удивительно, еще и продолжающему спиваться — в общем-то совсем ни к чему эдакая сомнительная наука. Представляю, что случилось бы со страной, выйди в свет подобное издание большим тиражом! Впрочем, насколько я вижу, и без этого у Вовочки масса учеников и последователей…

Вовочкины феноменальные способности несомненно требуют отдельных исследований.

А еще, была б моя воля, я бы обязательно сохранил его сердце в кунсткамере, ибо просветленные разумом потомки непременно должны его самым тщательнейшим образом изучить и сделать соответствующие для всего человечества выводы.

Когда-нибудь — может быть, в следующей жизни — я поставлю ему гигантский бронзовый памятник и буду каждый день приходить к его подножию и класть на гладко выстриженный газончик свежие полевые цветы.

90

Я взял на изготовку суровое лицо и вошел. Как я и предполагал, Вера в одном лифчике и с розовыми трусиками-веревочками на щиколотках беззащитным ягненком сидела на унитазе и справляла нужду. Когда увидела меня, она, наверное, от страха пукнула.

Ничего удивительного — несколько секунд назад я видел себя в зеркале прихожей: поношенная одежда, худой, изможденный, с опухшим перекошенным лицом, с шальным вурдалачьим взглядом. Наверное, я мог бы потягаться с самым мерзким призраком из Вериных ночных кошмаров.

Она схватилась за трусы и попыталась встать, но я каменным голосом приказал:

— Сиди! Руки на колени! И она послушно замерла.

Ее глаза наполнились кроличьим ужасом.

— Не убивай! Меня заставили! — взвизгнула она.

— Тише ори! — Я ступил ближе и прикрыл за собой дверь. — А то я тебе рот заклею, и ты уже ничего не сможешь сказать в свое оправдание!

— Меня заставили! — повторила она кротким шепотом, насквозь пропитанным животным страхом.

Я надвинулся:

— Однажды я уже слышал от тебя эту фразу! Все тебя всегда заставляют. А ты здесь, бля, совсем ни при чем! Ты хотя бы, сука, понимаешь, что натворила?!

— Понимаю!

— Что ты понимаешь?! — Я схватил ее за волосы и приподнял ее лицо к своим глазам. — Ты понимаешь, что из-за тебя люди погибли?! Хрен со мной! Что я? Но Неля, Славик! Их просто убили! А ты, шлюха поганая, ссышь тут шампанским, жизнью наслаждаешься!

Наверное, я был ужасен в этом своем новом обличии и праведном гневе — по ее щекам уже ручьями текли слезы вперемешку с косметикой. Я никогда не видел такого обилия слез — несомненно, она хотела жить, жить любой ценой, и сейчас инстинктивно делала всё, чтобы выжать из меня хотя бы каплю жалости.

— Ну-ка, манда, рассказывай всё по порядку!

— Да, да, конечно!..

И Вера, продолжая сидеть голой попой на унитазе, с руками на коленях, словно послушная школьница, захлебываясь от желания угодить, рассказала всё-всё, включая самые мельчайшие подробности.

История заняла не меньше получаса, и я узнал, что всё началось сразу после того, как я познакомил ее с Валентином Федоровичем. Уже неделю спустя — я как раз отъехал в командировку на завод «Никробрил-про-дукт» — он под надуманным предлогом заманил Веру к себе в машину, отвез ее на Петровку, 38 и предъявил ей в присутствии знакомого следователя целый ряд чудовищных обвинений — минимум лет на десять лишения свободы. Он уже знал всё и о деятельности Мозгоправа, и об ее личном «вкладе» в его туристический «бизнес», а у следователя на столе уже лежали спецсообщения со всех концов страны, в которых речь шла об одной и той же шайке мошенников, реализовавших населению фальшивые путевки.

— Давай так, — предложил Валентин Федорович, — или я тебя передаю вот этому подполковнику и в ближайшие десять—пятнадцать лет ты не увидишь ни меня, ни своего Александра Владимировича, ни белый свет, или ты соглашаешься работать и тогда мы с тобой спокойно отсюда выходим и едем в самый лучший ресторан, чтобы закрепить, так сказать, наши новые отношения. У тебя одна минута. Время пошло!

— Да, но что я должна буду делать? — всхлипнула припертая к стенке Вера.

— Какое это имеет значение? — возмутился Валентин Федорович. — Всё, что скажу, — не больше! У тебя есть выбор?

— Хорошо, я согласна! — выдавила Вера, словно во сне.

— Вот и отлично! — Валентин Федорович, не стесняясь подполковника, бесцеремонно провел рукой по ее бедрам, пощупал груди. Она не шелохнулась…

Вечером того же дня они первый раз переспали, а тремя днями позже Валентин Федорович рассказал Вере, как именно и что она будет делать. И она поняла: речь идет о захвате корпорации «Никробрил-продукт» со всеми ее местными и зарубежными счетами и подчиненными фирмами и фирмочками и о моем полном отстранении от власти. Это был злодейский план, придумать который мог только сам дьявол.

На первом этапе необходимо было взять в свои руки управление всеми счетами, а для этого требовалось вывести из игры главного бухгалтера Нелю. Вера не имела понятия, что Неле грозить опасность (честное слово!). Иначе она ни за что, ни за что не согласилась бы!

Потом понадобилось подделать сотни документов, подписей, печатей, а на заключительном этапе одним махом перевести все деньги компании на специально созданные фирмы-однодневки или офшорные счета.

Далее объявился Вениамин Маркович — Мозгоправ. Валентин Федорович нашел и для него место в своей ловко продуманной схеме. Мозгоправа под весьма хитроумным предлогом выманили из испанского Бенедорфа, где он обзавелся роскошной виллой с прилегающими полями для игры в гольф и еще двумя барами на побережье. Выманили в Киев, а там прямо на аэровокзале арестовали и этапировали в Москву…

Естественно, Мозгоправ сразу же согласился «сотрудничать», тем более что ему были обещаны не только свобода и прекращение всех уголовных дел, в которых он фигурировал в качестве главного обвиняемого, но и немалые доходы.

Таким образом, и Вера, и Мозгоправ фактически стали рабами Валентина Федоровича.

Впрочем, он ко всем подобрал ключик, каждого поддел на крючок. А когда кто-то отказывался «сотрудничать», он шел напролом, втаптывал человека в грязь, как в случае с бывшим директором завода «Никробрил-продукт»…

Вот и весь рассказ.

— Значит, помимо прочего, Валентин Федорович заставил тебя и спать с собой? — Меня почему-то в первую очередь интересовало это, а не подробности финансовых махинаций.

— Да, — отвечала Вера. — На самом деле он слабоват по этой части. Но зато он заставлял меня знакомиться с разными людьми, которые его интересовали, вступать с ними в близкие отношения и вытягивать из них интересующую его информацию…

— Значит, тот грузин на Тверской…

— Да. И еще второй секретарь американского посольства…

— Ладно, одевайся, — утомленно сказал я. — У тебя есть чего-нибудь выпить?

— Шампанское…

— Я не хотел пугать тебя! — заверил я Веру на кухне, с отвращением потягивая теплое шампанское. — Тем более — я и не помышлял о мести. Поверь мне! Просто я уезжаю, навсегда, и хотел последний раз тебя увидеть!

Вера уже успокоилась и теперь смотрела на меня с теплотой и даже с жалостью в глазах.

— Ты очень плохо выглядишь! — сочувственно сказала она.

— Я знаю, — ответил я, безразлично пожав плечами.

— Хочешь меня трахнуть? Я грустно усмехнулся:

— Я уже бухаю месяц и почти ничего не ем. Боюсь, что ничего не получится…

— Давай все-таки попробуем?! — бодро предложила она.

Мы попробовали. Несмотря на ее старания, действительно ничего не получилось.

Я натянул штаны, встал перед ней на колени, положил свою голову на ее большую мягкую грудь и безмолвно заплакал.

Она гладила меня по голове, пытаясь успокоить, и от этой волнующей материнской ласки мне стало еще горше и больнее, так, что слезы фонтаном брызнули из глаз, а в горле застряли рыдания.

— Ничего, это временно, — успокаивала она меня, продолжая тешить заботливой рукой. — Ты молодой, красивый, умный. Придешь в себя, всё образуется…

Наконец я поднялся. Пошел в ванную комнату, умылся, потом вернулся и допил из бутылки оставшееся шампанское.

— Ладно, я пошел. Прощай, Вера!

Я было направился к входной двери, но она меня остановила:

— У тебя есть деньги?

— Деньги? — Я вынул из кармана мятый бумажный комок — рублей двести.

— Подожди. — Вера ушла в комнату. Через минуту она вернулась и протянула мне толстую пачку долларов — тысяч двадцать. — Возьми!

— Разве тебе они не нужны? — Я не спешил принимать столь щедрый дар.

— Тебе они во сто крат нужнее! Только умоляю тебя, не пей больше!..

91

Сегодняшний день.

Неужели это та самая библиотека? Не может быть!

Постой, здесь была какая-то стройка! Я вспоминаю, как однажды приехал в эту библиотеку и увидел гигантскую строительную площадку и еще заехал на своем сверкающем автомобиле в самую грязь, так что потом вынужден был часа два стоять в очереди на автомойку.

Я оглядываюсь. За спиной, окутанный черным ледяным маревом, вздымается над кварталом новенький жилой небоскреб. Половина окон светятся, все подъездные дороги забиты иномарками, брошенными владельцами в темноте под дождем.

Странно, так быстро построили?..

Да, точно, это именно эта библиотека.

Я выкуриваю одну сигарету, другую, мысли крутятся, как белка в колесе. Потом обращаю внимание на график работы библиотеки и смотрю на часы: до конца рабочего дня остается пятнадцать минут.

Немного подташнивает. В башке мутновато. Красные руки с вздувшими пальцами дробно трясутся. Я смотрю на свои загаженные ботинки, на джинсы, забрызганные всевозможной грязью, я представляю, какой у меня сейчас редкостный видок!

В груди зарождается болезненное нетерпение приближающегося похмелья. Я без всякой надежды засовываю руку в задний карман джинсовых брюк и — о счастье! — обнаруживаю там несколько мелких купюр — сдачу с коньяка, которую я в спешке сунул куда попало, а не в кошелек.

И я тут же бросаюсь прочь, растворяясь в мрачной мгле коченеющего города.

Я возвращаюсь к одинокому торговому павильончику, мимо которого только что проходил, вхожу в светлое помещение и покупаю у приветливой молодой продавщицы с задиристой челкой и блудливыми глазками скромную чекушку водки.

Здесь тепло, сухо, пахнет свежим хлебом.

Я мокрый, грязный, насквозь промерзший, с жалобным взглядом. С меня течет на пол, и мгновенно подо мной образуется мутная лужица.

— Можете выпить прямо здесь, если хотите, — позволяет девушка с челкой.

Посетителей нет, она скучает. Острым профессиональным взглядом она быстро оценивает меня и весь мой плачевный вид. «Интересно, что она обо мне подумала?»

— Это очень мило с вашей стороны! — сиплым голосом благодарю я.

Я неумело, будто в первый раз, сворачиваю чекушке «голову» — продавщица хихикает — и, жестоко обжигая горло и стенки желудка, залпом выпиваю содержимое бутылочки. На последнем глотке я сбиваюсь с ритма — кашляю, хриплю, задыхаюсь, корчусь в муках, пытаясь удержать в себе только что выпитое, и из глаз брызжут слезы.

Девушка с челкой некоторое время растерянно наблюдает за мной, потом достает из-под прилавка половинку разломанной плитки шоколада в раскрытой обертке и протягивает мне. Я беру самый маленький кусочек, кладу его на язык, он медленно тает, заливая тягучей сладостью все рецепторы, и вскоре тошнота проходит.

— Упало! — торжественно сообщаю я своей спасительнице. — Большое спасибо! С меня причитается!

Я нехотя пячусь к двери.

— Не за что! — улыбаются блудливые глазки. — Приходите еще!

— Может быть, приду, — бормочу я. — Только одному пить скучно. Вот если бы мне кто-нибудь составил компанию!

Я останавливаюсь.

Продавщица пристально разглядывает мое лицо. Видимо, я все-таки не так уж и плох, поскольку ее глаза двусмысленно блестят и вся она преисполнена женской игривости. Я тоже рассматриваю ее простоватое лицо. В голову вдруг ударяет кайф, и мне тут же становится так жарко, так славно! И это лицо уже кажется таким милым, таким желанным.

— Может быть, кто-нибудь и составит вам компанию! — с намеком отвечает она.

— А вы до каких работаете? — прямиком спрашиваю я.

— Я? До утра.

— Хорошо. У меня сейчас кое-какие дела, но скоро я вернусь…

Я вновь у дверей библиотеки.

Теперь мне значительно лучше, но войти я по-прежнему не решаюсь.

До закрытия пять минут. Изредка входят и выходят люди.

Я вспоминаю лицо Татьяны, ее темные глаза, ее волосы, улыбку… Это такое светлое, такое родное воспоминание! А в душе такая боль, такая тоска! Такое беспросветное одиночество! Боже, как хочется участия, ласки, материнской заботы!

Милая Таня! Я… я так много о тебе думал… Мне… мне столько всего хочется тебе сказать! Знаешь, мы с тобой почти незнакомы, виделись всего-то несколько раз, но ты… ты мой самый родной человечек на свете, ты — моя единственная звездочка, горящая в небе и освещающая мой бренный путь! На самом деле: не было такой женщины в моей жизни…

Тут меня захлестнула волна такой нежности, что я заплакал, а потом зарыдал…

Я не в силах войти. Эта библиотечная дверь какая-то заколдованная! Будто передо мной не хлипкая деревяшка, а монолитная бронированная стена!

Я берусь за ручку двери, но тут же отдергиваю руку, будто обжегся.

«Беги! Беги отсюда! — вещает внутренний голос. — Ты жалок, мерзок, пьян, беден. Ты ничтожен, а она богиня! Ты ничего, ничего не добьешься! Ты только опозоришься и путь сюда тебе будет заказан!»

«И правда, — обессиленно соображаю я, сковыривая носком ботинка с лужи тонкую корочку льда. — Вернусь в палатку, к продавщице с блядскими глазками. Там так тепло, так спокойно, так комфортно. И там меня ценят. Там я нужен! Там меня ждут! Куплю на последние монеты бутылку водки, угощу ее, а потом посмотрим…»

«Молодец! Ты принял правильное решение! — внушает внутренний голос. — Действительно, отправляйся, барин, в магазин! Клянусь чем хочешь, еще до полуночи ты эту маленькую сладкоежку с подкрашенной челкой трахнешь! Прямо на прилавке!»

«Я еще не принял никакого решения! — возмущаюсь я. — Ведь если я сейчас уйду, я уже больше никогда сюда не вернусь, никогда не увижу Татьяну. Никогда! (Я почему-то знаю это твердо.)».

«Ну, как хочешь! — разочарованно буркнул внутренний голос и язвительно прошипел: — Посмотрим, что у тебя получится!»

Без одной минуты. Всего одна минута мне на размышленье. Один круг бега вечно куда-то спешащей секундной стрелки…

Наконец я набираюсь мужества и вхожу. Вхожу!

без номера

Всё это, конечно, замечательно! — скажете вы.

Наваял, так наваял, наш ты Микеланджело Буонарроти. Но при чем здесь «Семь колодцев»?

Вот читаем, читаем и ни хрена не понимаем — где же эти самые колодцы?

Ни семи, ни пяти, ни даже трех!

Хотя бы один колодец в натуре узреть!

Объясни немедленно, тудыть-растудыть твою!

Или ты просто скоммуниздил это название откуда-нибудь, для красоты и заумности?

Постойте, не гоните!

Я попытаюсь ответить на ваш вопрос…

Семь колодцев — это… м-м… Семь глубин познания. Семь философских истин. Семь блестящих заблуждений. Семь этапов жизни. Семь кругов ада. Семь историй. Семь любовных новелл…

Хватит или добавить?

Думаете, это я придумал? Хе-хе, ошибаетесь! Это вы так решили.

Каждый, прочитав мое сочинение, понял название по-своему.

Кто же из вас прав?

Вы скажете: истина одна — ее не может быть две или пять об одном и том же предмете.

Таким образом, прав только кто-то один из нас, а остальные, по меньшей мере, идут лесом, жуют опилки!

Это не бесспорное утверждение, хотя мысль, конечно, интересная, благоразумная.

Но… но понимаете, в чем дело?

Закон относительности восприятия.

Каждый из вас полон собственных впечатлений о жизни.

Собственных понятий, принципов, убеждений. И опыт — сын ошибок трудных… Поэтому каждый воспринимает мир очень лично. Присущим только ему взглядом.

Дешифрует поступающую информацию при помощи только ему известного кода. Поэтому правы все.

То есть истина заключается всецело в индивидуальном восприятии.

Другими словами — у каждого своя истина! Которая в вине…

Я ясно выражаюсь? Что-то не понятно?

Тут открыл я одну книгу и читаю в предисловии: «…Однако специфика художественных коммуникаций, в частности, состоит в том, что код воспринимающего всегда в той или иной степени отличается от кода передающего; это могут быть сравнительно небольшие отличия, определенные культурным опытом личности, спецификой психологической структуры, но это могут быть и глубокие социально-исторические черты культуры, которые или делают художественное восприятие текста невозможным, или глубоко его переосмысливают, потому что читатель, прежде всего, стремится втиснуть текст в привычные представления, подбирая из уже имеющегося у него художественного опыта те внетекстовые структуры, которые, как ему кажется, более подходят для данного случая и которые определены теми социально-историческими, национальными и психолого-антропологическими причинами, которые формируют художественные модели мира».

Это примерно то, что я вам пытаюсь пояснить, только языком другого психолого-антропологического вида…

Один не последний в Москве человек предположил: «Семь колодцев» — это семь канализационных люков на дороге.

Интересная позиция!

Неожиданная!

Вот этот взгляд!

Вот это глубина проникновения в материал! Это он о моей книге, или чего перепутал? И все равно!

Он — этот уважаемый человек — тоже прав.

Повторяю, каждый вкушает действительность под своим углом, видит то, что иному вовсе не доступно, и не видит того, что открыто другому.

В конце концов, каждый видит то, что хочет видеть и способен видеть, пусть даже это всего-навсего семь канализационных колодцев!

Ну хорошо, выкрутился, подонок, скривите вы в отвращении губы, но ты еще не сказал, что есть для тебя самого «Семь колодцев»?

У тебя ведь должно быть собственное мнение.

Ведь ты, ё-моё, зачем-то выдумал это название.

Значит, ты подразумевал какую-нибудь стратегическую идею.

Для меня?

Ну, во-первых, ничего я не выдумывал и не подразумевал.

Во всем виновата та рыжая длинноногая девчонка!

А во-вторых, у меня действительно есть собственное мнение:

Семь колодцев — это «Прощание Славянки». Это погружение «Титаника» в ледяные воды. Это вертолетная атака Монте-Карло.

Не врубаетесь? Хорошо…

Семь колодцев — это Сталинградская битва, где много месяцев миллион упертых мужиков чистят друг другу хари не на жизнь, а на смерть.

Это Хиросима до и после…

Это звездные войны, ворвавшиеся в наш мир из виртуального пространства Лукаса.

Опять не дошло? Что ж…

Семь колодцев — это внезапное защемление полового члена при совокуплении.

Это боль анальной дефлорации.

Это Карабас-Барабас, Буратино, Пьеро и Артамон, насилующие по очереди рыдающую Мальвину.

Ну все, гад, достал! — уже злитесь вы.

Ладно, бог с вами, я вам отвечу, не таясь:

Семь колодцев — это присосавшаяся к самому дорогому месту мелкая крылатая тварь, выпучившая в экстазе свой стереоскопический желтый глаз.

Это остановленные настенные часы и повесившийся в шкафу армейский друг.

Это Азикофф, исчезнувший где-то между Москвой и далеким Норильском.

Это N, сделавшая свой печальный выбор.

Это Кальмар, навсегда погрузившийся в вечную мерзлоту солженицинских и довлатовских зон.

Это железная пластина в голове сошедшего с ума сокурсника Игоря…

И далее:

Это растерянный Алеша, которого крепко держат за яйца две ненасытных бабы, и каждая тянет к себе.

Это испуганная Вера, писающая голышом на толчке с пачкой долларов в зубах.

Это подмигивающий Вовочка в гробу, пропустивший, к своему великому огорчению, собственные похороны, человек, Бегущий от Реальности.

Это я на улице с большим круглым значком на лацкане пиджака: «Хочешь трахнуть весь мир? Спроси у меня как!»

Это, в конце концов, лучшие годы, бесполезно проведенные в кабинете.

Это бесконечная мастурбация одинокого сексого-лика.

Это предательство всех, кто был рядом. Это раздолбанные нервы. Это обнаженные раскаленные мозги. Это оглушительное банкротство всех жизненных устремлений.

И все-таки:

Это харчо на столе — ароматный дымок в лицо, чудесная композиция манящего запаха и задушевного вкуса.

Это трепет женских сердец, под который так легко идти по жизни.

Это козыри, нескончаемо выпрыгивающие из рукава.

Это безбрежное счастье любимой работы.

Это рыжая девочка — мой ангел, мое никому не нужное, но такое сладкое вдохновение!

Это мое торжество!

Это триумф всей моей жизни!

Это и есть «Семь колодцев»!

Ну чего вам еще!

92

Наконец я немного пришел в себя. Потихоньку вычистил квартиру и избавился от назойливых звонков недавних собутыльников.

В голове было пусто и спокойно до немоты, все казалось делами давно минувших дней.

Я не хотел искать правду, бороться, я желал только одного: скорее всё забыть и начать какую-нибудь новую жизнь, пусть бедную и бездарную, но чтобы впредь не подвергать риску ни себя, ни людей, которые меня будут окружать. Потому что никакие деньги не стоят даже одной человеческой жизни.

Вскоре начались неприятности. У меня обнаружились личные долги. Совсем небольшие по старым меркам, но громадные с точки зрения сегодняшнего моего положения.

Когда занимаешься серьезным бизнесом, всегда так: тебе обязательно должны кучу денег и ты тоже должен — чтобы перекрутиться до очередных крупных поступлений, всё время где-то кредитуешься на неделю, на две. Иногда, чтобы упростить операцию, берешь деньги «черным» налом, под личную расписку.

На меня стали наезжать полукриминальные банковские структуры и еще чехи (чеченцы). Их «счетчики» были включены и каждый день наматывали к общей сумме долгов не меньше трех тысяч долларов. Один раз меня вывезли за город, предупредили, что дают мне неделю, чтобы рассчитаться с кредиторами, сильно избили и бросили в кусты. Я пролежал в лесу сутки и еще сутки добирался до Москвы…

Я позвонил Валентину Федоровичу. Ведь эти долги в большей степени имели отношение к Никробрил-продукту.

— Разбирайся сам! Это твои проблемы! И больше мне не звони! — Он отключился.

Вскоре мне пришлось продать свой двухуровневый замок, в котором я провел столько счастливых лет, и вернуться на старую квартиру. Особенно было жалко расставаться с джакузи, с которым было связано столько трогательных воспоминаний. Рассчитавшись со всеми, я остался при небольшом капитале и маленькой однокомнатной квартирке.

Никробрил-продукт продолжали рекламировать и продавать. Чтобы не сталкиваться с ним — а я тяжело переживал любое напоминание, — я месяцами не смотрел телевизор и не читал газет, а также старался не заходить в крупные магазины.

Однажды я получил почтой цветной буклет, где мне предлагалось приобрести Никробрил-продукт со скидкой и с доставкой на дом. С обложки буклета на меня смотрели дружеским коллективным взглядом знакомые мордочки директоров корпорации «Никробрил-продукт»: посередине Валентин Федорович, рядом Вера, Мозгоправ, чуть поодаль Алексей… Я разозлился и поклялся во что бы то ни стало им хоть как-то отомстить.

Месяц спустя я вспомнил о китайце Сэме и послал ему на Тайвань по интернету предложение производить для меня Никробрил-продукт. Он давно уже слышал о «русском чуде», крепко заинтересовался и попросил меня прислать ему рабочую документацию.

Наверное, ОНИ предполагали, что у меня ничего не осталось, но в земле запущенного садового участка, принадлежащего матери, я когда-то на всякий случай зарыл в железном тубусе копию чертежей. Я откопал их и отправил Сэму, не забыв посвятить его во все нюансы, не зная которые невозможно Никробрил «оживить».

Как я и ожидал, Сэм ответил отказом — у него слишком примитивное оборудование, чтобы производить столь технически сложную продукцию, но уже через полгода сначала на Тайване, а потом и в самом Китае стали производить собственный Никробрил-продукт и торговать им по всему миру. Как они только его не называли и сколько новых модификаций не придумывали, черти узкоглазые!

Мой план удался, хунвейбин Сэм, как и в прошлый раз, меня «не подвел».

Россия была завалена дешевым Никробрил-про-дуктом, цены на него упали до двухсот долларов, рынок быстро насытился, и корпорация «Никробрил-продукт» всенародно обанкротилась. Больше я о ней ничего не слышал…

93

Сегодняшний день.

В вестибюле библиотеки мне самоотверженно преградил путь старый гардеробщик, тот самый, которому я однажды дал чаевые за поданное пальто.

— Мы закрываемся! — сообщил он категорично.

— Я по личному вопросу!

Я прямо в куртке хоккейным нападающим скользнул мимо него, чуть не сбив кадушку со старым фикусом, и оказался в зале, перед стойкой, за которой сидела опрятная старушенция надменного вида. На ее носу висели дешевые пластмассовые очки. По залу еще бродило несколько припозднившихся книголюбов. Татьяны не было.

Пожилая библиотекарша подняла на меня глаза. Мой вид, вполне естественно, показался ей неуставным.

— Что вы хотели, молодой человек? — спросила она с явным превосходством в живой силе. — Мы уже закрыты. Приходите завтра. — Она зло прищурилась. — И желательно в трезвом виде и без верхней одежды!

Я сразу узнал этот угрожающий скрипучий голос. Это была та старая злючка, которая наехала на меня из-за невозвращенной книжки. Опять она встала на моем пути! Как ее там бишь зовут? Кажется, Ксения Ивановна, бывший директор школы?

Однако где же моя принцесса?! Почему ее нет? Неужели мне придется уйти ни с чем?! Но этого не может быть! Неужели высшие силы напрасно привели меня к дверям этой библиотеки?! Не может быть!

— Ксения Ивановна, мне нужна Татьяна! — безвольно, но с отчаянием во взгляде промямлил я, уже предвидя допрос, которому немедленно подвергнусь.

Старушка, однако, не спешила приколачивать меня гвоздями к позорному столбу. Может быть, помогло то, что я знал ее имя-отчество? Или моя покорность? Она еще раз внимательно на меня посмотрела, что-то во мне разглядела под наносной расхристанностью, потом немного поразмыслила и вдруг беззлобным голосом сказала:

— Она отошла. Сейчас я ее позову.

— Спасибо…

Старушенция скрылась в подсобном помещении.

Тем временем за моей спиной собрались последние посетители библиотеки со стопками только что отобранных книг — человек пять. Они явно меня опасались — я был разбросан, наэлектризован, ненормален, поэтому держались они от меня на некоторой дистанции и даже не смели пошевелиться.

И я увидел Татьяну — Таню. Она самым мистическим образом материализовалась из архивных глубин и невесомо, пластично, озаренная каким-то розовым сиянием, выплыла мне навстречу, глядя только на меня, и так ласково, так желанно, будто перед ней был долгожданный принц — писаный красавец, а не распоясавшийся грязный пьяный безумец.

Эта родинка на щеке! Ах!

Она была уже рядом.

Я взмок от сильнейшего волнения. Ноги ослабли, мне показалось, что сейчас я просто рухну на пол. — Александр?!

Она сразу меня узнала и, чувствовалось, была несколько сконфужена моим нахальным приходом и моим видом.

За ее спиной мелькнули очки Ксении Ивановны.

Пелена с моих глаз спала. Вблизи она была частью плоти этого порочного мира — вполне земной женщиной с бедрами, грудью, с бесцветным пушком над верхней губой, с чувственным выразительным взглядом, с легким налетом усталости на лице.

— Таня, мне нужно с тобой срочно поговорить!

Она смущенно посмотрела на очередь из читателей, оглянулась на свою напарницу.

— У меня сейчас работа… а вечером я занята… Позвоните мне завтра. Хорошо? Помните телефон?

Она была просто очаровательна, особенно с этими красными пятнами стыда, выступившими на щеках.

Я решил, что она хочет от меня отделаться, что больше ждать нельзя, что время пришло и что дороги назад нет (и не надо!), и вдруг выпалил такое, что все застыли, как на фотографии:

— Выходи за меня замуж!

Я сказал это очень серьезно, хриплым гробовым голосом, так, что ни у кого не возникло и капли сомнений в моей искренности.

— Вау! — нечаянно проронила студентка с лисьей мордочкой и тут же в страхе прикрыла рот рукой.

Была тишина, и было отчетливо слышно, как бьется о стекло толстая библиотечная муха. Все, затаив дыхание, напряженно ждали, что ответит моя брюнетка.

— Разве так бывает? — наконец печально спросила она.

— Как?

— Ну вот так. Мы же с вами едва знакомы. Я о вас ничего не знаю, а вы обо мне…

— Ха-ха, вранье! Мы знакомы целую вечность. — Я обернулся к зрителям: — Мы уже сто лет знаем друг друга — я давно записан в этой библиотеке. И в гостях у нее бывал… Танюша, как мама твоя? Передавай ей привет от меня…

Читатели вопросительно посмотрели на молодую библиотекаршу, требуя взглядами объяснений.

— Это неправда, — кротко возмутилась девушка.

— Как неправда? Разве мы не знакомы минимум два года? Разве я не был у тебя дома? Скажи! Только честно!

Татьяна не знала, куда деть свои глаза.

— Был… но… но ничего не было!

— Ну об этом история умалчивает! — цинично возразил я. — Может не было, а может, и было!

Я понял, что публика на моей стороне, и это придало мне такой уверенности, что я самым наглым образом скинул куртку и бросил ее на библиотекарскую стойку.

Тут вмешалась Ксения Ивановна, которая до этого молча и с острейшим любопытством, как и остальные, наблюдала за происходящим. Я думал, что старая калоша встанет на защиту своей сослуживицы и поднимет шухер, но она села за стол, властно показала рукой посетителям, чтобы подходили к ней — она всех быстро обслужит, а моей смущенной красавице властно изрекла:

— Танюша, иди домой, я здесь разберусь! И возмущенно добавила, обращаясь ко мне:

— Уберите отсюда вашу куртку! И учтите, если вы обидите ее, я лично займусь вами, и тогда вы проклянете тот день, когда родились на свет! Понятно?!

— Понятно!

«Мировая бабка!» — подумал я.

Татьяна посмотрела на меня с сомнением, с упреком. Ее глаза блестели от обиды. Конечно, моя чудесная фея, моя римлянка, мое наваждение не заслужила такого позора — врывается в библиотеку какая-то пьянь, срамит перед читателями и сотрудниками. Но что я, черт побери, мог поделать?!

— Я прошу тебя, удели мне хотя бы десять минут! Мне так много нужно тебе сказать! Я умоляю тебя!

— Не лучше ли поговорить, когда ты будешь трезвый? — вновь попыталась ускользнуть моя золотая змейка.

— Нет! Сейчас или никогда!

Она всё еще стояла в нерешительности.

Тогда я рухнул на колени и произнес пылкий монолог, причем с такой прямотой, на которую ранее не был способен:

— Прости меня, что я в таком виде! Я пьяный лишь потому, что трезвый никогда не решился бы на такой поступок! Вот уже много месяцев я думаю о тебе, не могу ни спать, ни есть… Прежде чем войти сюда, я целый час стоял у двери, курил, плакал… Я уже давно всё обдумал… Самым трезвым образом… И я решил, что ты будешь моей…

Кто-то из читателей согласно кивнул и посмотрел на соседей, по-прежнему увлеченных феерическим представлением, разыгравшимся на их глазах: действительно стоял у входа, действительно курил…

— Ты решил? А ты со мной посоветовался? — Татьяна по-прежнему мягко сопротивлялась, хотя в ее противоречивых интонациях можно было уловить и некоторое расположение ко мне.

— Вот я и пришел, чтобы посоветоваться! — ловко выкрутился я. — Я люблю тебя! Я влюбился в тебя сразу, как только увидел! Ты, наверное, думала, что я очередной прохвост, деляга, новый русский, ищущий себе на ночь развлечение, но я совсем не такой, поверь мне! Да, я тебя совсем не знаю, но мне вполне достаточно того, что я вижу. И больше ничего! Будь моей женой! Я обещаю, что буду всю жизнь любить только тебя одну, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы ты была счастлива. Сейчас я не так богат, как раньше, когда мы познакомились, но нам хватит, чтобы начать новую жизнь и ни в чем не нуждаться. А потом, я еще в самом расцвете сил! Я еще в бараний рог сверну этот мир, вот увидишь!.. А ты будешь делать все, что захочешь. Хочешь, будешь целыми днями посещать магазины, спортивные клубы и салоны красоты. А захочешь остаться библиотекарем, я куплю тебе эту библиотеку, и делай с ней все, что хочешь!..

Мой натиск был чудовищен. Даже Ксения Ивановна открыла рот от удивления.

«Я бы ни секунды не раздумывала! — шепнула студентка с лисьей мордочкой подружке. — А эта ломается, как целочка, просто противно!» — «Дура, она не ломается, а набивает себе цену! — таким же сдавленным голосом отвечала подруга. — Он все равно на крючке и никуда уже не денется!»

— Хорошо, я подумаю! — еле слышно выдавила Татьяна.

— Нет, я хочу услышать ответ сейчас!

— Таня! — вновь вмешалась старая библиотекарша. — Прекращай этот балаган! Это, в конце концов, библиотека, а не… а не дискотека!

И она решилась.

— Пойдемте! — Она заставила меня подняться с колен и увлекла за собой.

— Извините! До свидания! — бросила она посетителям библиотеки, весьма довольным увиденным.

— До свидания! — ответили те хором.

И вот наконец мы вывалились на улицу, и мне в лицо пахнула морозная свежесть.

— Зачем ты так? — без нажима упрекнула она, когда мы отошли на несколько шагов. Она впервые обратилась ко мне на «ты». — Как я завтра пойду на работу? Знаешь, какие у нас в библиотеке все сплетницы?

Она была рядом, она разговаривала со мной, но я никак не мог поверить, что это происходит на самом деле.

— Прости! Я виноват. Надеюсь, у меня будет возможность реабилитироваться? Кстати, тебе теперь не остается ничего другого, как согласиться на мое предложение.

— Ну это мы еще посмотрим! — Татьяна впервые улыбнулась, улыбнулась самым чудесным образом, как умела только она, и эта улыбка вселила в мое сердце такие надежды, о которых мгновение назад я и не помышлял.

У меня от счастья закружилась голова.

— А чего тут смотреть? — Я шутливо пожал плечами. — Мы созданы друг для друга. Ты прекрасна, я чертовски красив… Что еще надо?

Татьяна с пытливостью заглянула мне в глаза. Наши лица были совсем близко. Боже, как же она была свежа, чиста, непосредственна! Какого черта я так долго раздумывал?!

— Скажи, ты действительно хочешь на мне жениться?

— Конечно! Хоть сейчас пойдем в загс!

— И действительно любишь?

— Да! Иначе я не предложил бы тебе такое!

— Ну хорошо, ты пришел ко мне объясняться в любви и предлагать руку и сердце… — Татьяна заметно успокоилась. — Странно, конечно: появлялся раз в полгода, тут же пропадал… — Я сконфузился. — Выпить ты, конечно, не забыл… Я тебя понимаю, хотя, конечно, не ожидала от такого продвинутого мужчины такой юношеской застенчивости… Но… но где же цветы, шампанское? — Последнее было сказано с иронией.

Она меня уже совершенно не опасалась, и это было заметно. Больше того, ей нравилось все, что происходит, я готов был в этом поклясться.

— Ты не поверишь, но полчаса назад меня обчистили! — объяснил я. — Украли кошелек, а там все деньги, кредитные карточки, права!

— Правда?

— Честное слово! Хотя… хотя кое-что осталось. На цветы вряд ли, но на бутылку шампанского, наверное, хватит… Будешь?

— Буду! — ответила она запросто.

Мы зашли в тот самый торговый павильон, где я пил водку, — другого поблизости не было, и приобрели у заметно раздосадованной продавщицы с челкой бутылку «Советского». Немного не хватило, но Татьяна поспешила добавить.

— Пойдем ко мне! — пригласил я.

— Нет уж, лучше ко мне! — предложила девушка.

— А как же твоя мама? — Я остановился.

— А что тебе мама? Или… или ты уже на что-то надеешься?

В ее полушутливом вопросе была совсем необидная издевка.

— Надежда умирает последней! — Я подбросил, вращая, бутылку шампанского и едва смог ее поймать.

— Ладно, не бойся, пошли. Мама у родственников в Рыбинске, — сжалилась Татьяна. — Только учти, мы просто пообщаемся!

Я подпрыгнул от радости.

— Можешь на меня положиться!

— В каком смысле?

— В прямом… То есть можешь мне доверять.

— Знаешь, — сказала она, когда мы уже подходили к ее пятиэтажке, — такой ты мне намного больше нравишься.

— Такой — это какой?

— Ну, нормальный, что ли, — открытый, простой, человечный, горячий. Не такой возгордившийся, лицемерный, как раньше, не такой весь в себе, не такой надутый, как индюк!..

94

Время течет, жизнь тает так же незаметно, как лед в стакане с апельсиновым соком. Только-только что-то понял, только разобрался в чем-то, только немного поумнел, только научился ценить, жертвовать, прощать, терпеть, любить, вот сейчас бы и жить начать по-настоящему, ан нет — пора уже и честь знать — молодость с подножки уходящего в голубые дали поезда прощально помахала ручкой. Несправедливо это всё. Надувательство какое-то. Не от Луки эта жизнь, а по меньшей мере от Лукавого!

Вот и книге моей тоже конец. Ну, пару слов еще, пожалуй…

Как-то на улице ко мне подошли трое самоуверенных бронзоволицых мужчин и вежливо предложили побеседовать. Черные очки. Представились они какой-то службой безопасности. Мелькнули в том числе корочки ФСБ. Они мне напомнили спецагентов из американских фильмов. Препираться было бессмысленно, и я последовал за ними. Они отконвоировали меня в дешевое пустующее кафе, мы заняли шатающийся столик, но заказывать ничего не стали.

Не поверите, но я совершенно не удивился. Я знал, что отголоски моих прошлых коммерческих похождений еще долго будут меня преследовать.

Я бы не удивился, если бы мне вменили какие-нибудь идиотские «предъявы» или я услышал о существовании очередного своего долга, о котором забыл или вообще не ведал (а так частенько бывало — в России живем, это тебе не хухры-мухры!), но на этот раз дело (слава Богу!) было не во мне. Бывший мой филиал — офис Алексея в Санкт-Петербурге — задолжал неким московским коммерческим структурам свыше четырехсот тысяч долларов за поставленные товары. Пару месяцев назад фирма Алексея прекратила существование, а сам он исчез. Ничего этого я не знал и слушал рассказчика с острейшим любопытством. При этом я почувствовал, что страх от сердца отходит, поскольку хотя бы здесь я совершенно, ну совершенно ни при чем.

— Так вы не в курсе? — неожиданно озадачил я.

— А что такое? — угрожающе нахмурился один из моих собеседников. — Компания эта твоя, поэтому тебе и отвечать по ее долгам.

У него была с собой папка, он извлек из нее прозрачный файл и предъявил документы, из которых следовало, что Алексей действительно должен нескольким фирмам за какие-то миостимуляторы, пищевые добавки, а еще за какие-то «собачьи пояса» кругленькую сумму. Судя по датам в договорах, все происходило в то время, когда я уже давно не имел к питерскому филиалу никакого отношения.

— Это всё понятно, — я вернул бумаги, — но вы обратились не по адресу…

— Ты не темни! — взбеленился другой спецагент и снял с глаз солнцезащитные очки, из-под которых возник суровый уничижительный взгляд. — С нами такие фокусы не проходят! Когда деньги отдашь? Мы с тебя с живого не слезем! Наши клиенты готовы на всё, чтобы вернуть средства. Мы на тебя такое уголовное дело заведем — век не отмоешься!

Первый поспешил успокоить разгорячившегося товарища: «Подожди!» — и предоставил мне возможность объясниться.

Я подробно разжевал моим бестолковым собеседникам, что вышел из дела больше года назад и с тех пор к деятельности ни всей бывшей своей фирмы в целом, ни отдельных ее «дочек» никакого касательства не имею.

— А кто после тебя стал владельцем компании? С кого спрашивать?

Я со скрытой ехидцей назвал фамилию Валентина Федоровича.

Спецагенты красноречиво переглянулись — они его знали. Их настроение заметно переменилось — бодрая решительность комично трансформировалось в нескрываемое разочарование. И они окончательно пали духом — не было сомнений в том, что мой бывший зам по безопасности в сто раз круче этих тупоголовых шабашников, вооруженных не столько властью, связями, погонами или способностями, сколько дешевыми голливудскими спецэффектами.

— Однако и он — Валентин Федорович — к этому никакого отношения не имеет, — поспешил уточнить я. — Скорее всего, после банкротства корпорации «Ник-робрил-продукт» Алексей стал действовать самостоятельно, на свой страх и риск…

Мы проговорили еще с полчаса.

— Ну ты хотя бы не знаешь, где этот урод прячется? — вяло спросил тот, который в начале разговора мне так вдохновенно угрожал.

— Кто? Валентин Федорович?

— Да нет, Алексей!

— Откуда я могу знать? Может быть, у жены?

— Нет его там… — безнадежно вздохнул первый. — Тем более что они развелись, еще до всех этих событий. Лола сейчас живет вместе с сыном у матери. Мы месяц за ними следили, но бывший муж не то чтобы с ребенком повидаться, даже ни разу не позвонил…

— Что ж, сочувствую, но повторяю: я здесь никаким боком не клеюсь. Так что ничем не могу вам помочь. Пообщайтесь с Валентином Федоровичем, может, он вам что-то подскажет. Хотите дам его телефон?

Мой последний заход окончательно добил незадачливых сыщиков. Хотя они и взяли телефон, но я был уверен на все сто, что звонить ему они не станут…

Прошла неделя. Неожиданно мне позвонила Юля из Сибири — бывшая жена Алексея.

— Привет, какими судьбами? — удивился я.

Хотя сучка когда-то и обокрала меня при помощи своей оборотистой мохнатки, время с тех пор утекло — два океана, и я уже давно не держал на нее зла. Впрочем…

— Я… я вот по какому вопросу, — заикаясь от волнения начала она. — Алексей уже полгода не платит алименты. Я ему уже сто раз звонила, но по всем телефонам никто не отвечает. Вы не знаете, где он?

Я закашлялся, чтобы выиграть пару секунд.

— Конечно, знаю. Он уехал в Аргентину. Я сам ему когда-то помогал делать аргентинский паспорт.

— В… в Аргентину?! — Юля была ошарашена. — А что он там забыл?

Кажется, она ничего не знала о том, что произошло со мной и с Алешей за последнее время.

— Ничего. Просто он заработал много денег, кажется миллионов пятнадцать, долларов, естественно, и решил эмигрировать.

— Пятнадцать миллионов?! — У Юли перехватило дыхание. — Пятнадцать миллионов долларов?!

— Ну может быть, не пятнадцать — чуть поменьше, но он при мне выбрал по каталогу яхту за три миллиона… А еще говорят, у него вилла на берегу океана за пять лимонов… — Такой околесицы я уже давно никому не выдавал.

Она готова была разрыдаться.

— Вот гад! А мы тут с голоду пухнем! У ребенка последние ботинки порвались, в школу ходить не в чем!

«Но разве ты не сама в этом виновата?!» — ехидно подумал я.

— Так он с Лолой уехал или как?

— Нет, с Лолой он давно развелся. У него там какая-то новая телка появилась — мисс Аргентина прошлогодняя, кажется. Сейчас небось катается с ней на яхте вдоль побережья и ананасы кушает!

Я окончательно добил, втоптал в грязь несчастную женщину. Мне даже стало немного ее жалко. Хотя запоздалая месть была в сто крат приятней. Вот сейчас стоит она с телефонной трубкой в руке в своем поношенном халатике, с бигуди на голове посреди своей убогой квартирки… в гардеробе висит одно старье, в холодильнике — кусок маргарина, на настенном календаре дата, которая напоминает о возрасте, когда мужчины тобой уже почти не интересуются… в прихожей понуро приютились поношенные детские ботиночки, которые уже нельзя надеть в школу… за окном минус сорок — как-никак Сибирь, тайга — до ближайшей цивилизации семь дней на оленях и три на поезде… а бывший муж, который когда-то любил до беспамятства, беспрекословно подчинялся, был готов тотчас выполнить любое приказание, хоть из окна выпрыгнуть, живет на вилле в Аргентине, в самом эпицентре солнечного рая, имеет полный кошелек кредитных карточек и развлекается целыми днями на дорогой яхте с молодой красивой аргентинской шлюхой, заедая любовный сок сочными ананасами…

Упс! Вот это и есть, Юлечка, полное жизненное фиаско!

— Ну ладно, меня ждут! — Я решил, что выполнил свою миссию и что больше с этим скверным существом мне разговаривать не о чем.

— Постойте! — Она действительно разрыдалась прямо мне в ухо. — Но это же нечестно!.. Он… он должен был… Я его засужу!

— Юля, там, в Аргентине, ему глубоко плевать на все наши российские законы. Тем более что он теперь по паспорту совсем другой человек…

Всхлипы.

— А вы… а ты не дашь мне его телефон? Туда, в Аргентину?.. Пожалуйста!.. Я могу ему привезти ребенка повидаться. Ведь он по нему наверняка соскучился!

Вертлявая, курва, попалась!

Это анекдот, значит, такой с бородой: Сидят, пьют Василий Иванович и Петька.

— Василий Иванович! — обращается захмелевший Петька. — А ты бы смог бы, к примеру, справиться с отделением солдат?

— Конечно, мог бы, Петька! — отвечает тот. — Я бы им хари быстро бы начистил!

— А со взводом?

— Легко!

— А с ротой?

— Как два пальца обоссать!

— Василий Иванович! — опять пристает Петька. — А вот, к примеру, с Брюсом Ли ты бы справился?

— Конечно!

— Да не может быть! — засомневался Петька. — Он же лучший в мире каратист!

— Ну и что? Ты разве мой кулак не знаешь? Решили проверить. Выписали из Китая Брюса Ли.

Приехал.

Стали они драться. Петька даже смотреть не пошел — страшно; сидит в хате, самогонку трескает, жалеет своего командира.

Тут заходит Василий Иванович, дышит тяжело, шашку окровавленную соломой вытирает:

— Вертлявый, курва, попался!

— Я бы дал телефон, но я его не знаю. Мы с Алешей тоже давно уже не общаемся… — выкрутился я.

У Юли было еще много вопросов, но я попрощался и положил трубку. «Теперь она от меня так просто не отстанет!» — весело подумал я. Посмотрев по телефонному определителю, с какого номера мне звонили, я назначил этому абоненту переадресацию прямо в справочную службу аргентинского посольства. Вот так, моя милочка!

На том дело и кончилось.

Ну что еще вам рассказать? Мне доподлинно известно, что Вера вышла замуж за самого Р.Г. Кто их познакомил? Ну, может быть, Валентин Федорович сдуру. Свадьбу они сыграли в Санкт-Петербурге, в Таврическом дворце, среди гобеленов российских императоров, ели с царских фарфоров. Говорят, сам президент прислал поздравление. Журналисты подняли тогда невообразимую шумиху по поводу незаконного использования бесценного памятника архитектуры. Ну, вы помните! Затем Вера уехала в Швейцарию. Теперь она законная жена известнейшего российского политика, мультимиллионерша.

Что ж, в ее удивительных способностях я никогда не сомневался. И я желаю ей только счастья.

Слышишь, моя маленькая? Я желаю тебе только счастья!

Все же интересно, как она объегорила Валентина Федоровича? Ведь она его наверняка объегорила. Уж кто бы сомневался! Кстати, я видел его однажды по телевизору — старый проныра теперь почему-то возглавляет информационную службу одного государственного телевизионного канала…

Мозгоправ? Его убили. По новостям показывали. Допрыгался, дурачок. Уж не знаю, кто приложил руку, могу только догадываться…

Никробрил-продукт? Пустое! Я в нем давно разочаровался! Да и не нужен он теперь никому — все о нем забыли, как будто его никогда и не было. Царство ему небесное!

Вовочки давно уже нет, но мне по-прежнему его постоянно не хватает. Даже временами через скуку и грусть пробивается какая-то пронзительная тоска. Действительно, его пьяная морда в дверях моей квартиры стала просто неотъемлемой частью моей жизни, самым необходимым витамином в душевном рационе, спасительным лекарством от скуки и чрезмерного лицемерия, неукоснительным ритуалом в устоявшемся жизненном распорядке.

Ах, как мы развлекались, бывало! Ах, сколько было приключений! Ах, какие были веселые времена!

А школка?! А тот знаменитый удар Вовочкиного кулака по моей челюсти во время прощального похода за то, что я целовался в кустах на берегу реки с девочкой по имени Света — его светлой школьной любовью?!

И он был совсем не такой дурной, как, может быть, вам показалось. По крайней мере, по молодости. И относился я к нему уж не так уж по-свински, как вы решили. Наоборот, я его любил…

Если признаться, Вовочка был не просто мой старый школьный приятель. Он был метафизической частью меня, моих мозгов, моего таинственного подсознания. Почему? Догадайтесь сами! Без него меня иной раз так ломает, так ломает! Он, словно гвоздь в ботинке, который годами не дает покоя, надоедает, который проклинаешь ежесекундно, но все же гвоздь — свой, родной, к нему привык, — и поэтому, когда от него избавляешься, еще долго не находишь себе места и уже жалеешь, что вытащил его…

Я просматриваю старые видеокассеты. На одной из них я и Вовочка дружески обнимаем друг друга. Я затягиваю старую песню, которую однажды сочинил во время очередной попойки: «Вовище, дай рублище на фигово винище…» Простенькая песенка под заунывный мотив шарманки повествует о том, как через много лет два школьных друга встречаются и вспоминают «школку», старых друзей и, прежде всего, Вовочку, «которого уж нет». (Надо же! В самую точку!) Вовочка воодушевленно подхватывает, и оказывается — он прекрасно помнит все куплеты этой песни, до последнего слова, несмотря на то что прошло не меньше десятка лет с тех пор, как мы пели ее в последний раз…

На другой кассете Вовочка и черненькая медсестра Аня. Вот он целует ее, ласкает, потом зарывается головой между ее ног… Вот молодая женщина смотрит прямо в камеру и спрашивает у Вовочки: «Она, случайно, не включена?» — «Да нет, кассеты чистые кончились», — нисколько не смутившись, отвечает тот, и сей странный ответ почему-то кажется ей вполне логичным…

Вовище, дай рублище…

Способ № 999. Как кинуть кредиторов и при этом избежать всякой ответственности. Рекомендуется не чаще одного раза в жизни. Шанс 100 %.

Вчера я встретил Рыбу. Вольдману несказанно повезло: когда Вовочкина финансовая пирамида рухнула (то есть он просто умер) и все открылось, пострадал Рыба — Вовочкин паспорт на тот момент был в залоге именно у него. Вовочка унес с собой в могилу обязательства по выплате аж ста тысяч рублей!

— А ты-то о чем думал? — с улыбкой спросил я одураченного ростовщика. — Он же нигде не работал, пьянствовал целыми днями, врал безбожно!

— Но он же всегда мне всё возвращал до копеечки, в срок и с процентами. Я думал…

Рыба был красный от злости.

— Чего ты думал, коммерсантишка хренов? Тебе деньги возвращал не он, а Вольдман…

Кстати, тут как-то Вовочкина Лена заходила — ну, та аденома бездомная. Рассказала в подробностях, как умер Вовочка, почему умер. Я с грустью отметил, что прошмандовка говорит о нем глумливо, с нескрываемым безразличием. Я давно заметил, что все алкоголики — люди исключительно циничные, бессовестные, неблагодарные, бессердечные, а женщины-алкоголички — тем более, — поэтому и не удивился.

Я дал ей стольник на выпивку, но попросил больше меня не беспокоить. А то она уже было размечталась подлезть ко мне в друзья вместо Вовочки, как бы по наследству…

Похороны Вовочки были скромными, хотя, поскольку я внес посильную лепту, всё было организовано, как положено. Сам я «провожать» его не пошел, в тот день у меня поднялась температура, да и не люблю я это дело… Потом мне рассказывали, что из друзей Вовочки, его многочисленных собутыльников, не явился никто…

В тот день, когда я проснулся в маленькой квартирке библиотекарши Татьяны, в ее девичьей постели и еще долго не мог понять, где нахожусь и что произошло, а потом увидел рядом разметавшиеся по подушке черные шелковистые волосы с каштановым отливом, подернутые негой волнующие черты, едва прикрытое тельце — здоровое, сочное, упругое, изнывающее каждым своим изгибом, мускулом, жилкой из-за неоправданно долгого прозябания, увидел всю ЕЕ — мою спящую красавицу, этакий алмаз, еще не нашедший своего хозяина, еще не вставленный в драгоценную оправу, — я понял, что с этого момента моя жизнь изменилась раз и навсегда, что теперь она будет разделена красной линией на две части: все, что было до этого дня или, вернее, до минувшей ночи, и все, что будет после. И еще я понял, что всем моим печалям так-таки пришел конец, потому что нет в мире большего удовольствия, чем владеть таким юным, свежим и умным созданием, нет большего наслаждения, чем любить это самое удивительное существо на свете, отдавать ему всего себя и быть всегда рядом с ним. Так что теперь я был абсолютно, абсолютно счастлив!

Конечно, еще надо было добиться ее расположения, неутомимым натиском завоевать ее сердце, как вчера я завоевал ее тело, но… но все это уже было делом чистой техники. Я это сделаю, какие могут быть сомнения?! Ведь если я что-то твердо решил — держите меня семь человек!

Content

Дмитрий Стародубцев
СЕМЬ КОЛОДЦЕВ

Предупреждение автора

1

2

3

4

5

6

7

без номера

8

9

10

11

12

13

14

15

без номера

16

17

18

19

20

21

без номера

22

23

24

25

без номера

26

27

28

29

30

31

32

33

34

без номера

35

36

37

38

39

40

41

42

43

без номера

44

45

46

47

48

без номера

49

50

51

52

53

54

55

56

без номера

57

58

59

60

без номера

61

62

63

64

65

66

без номера

67

68

69

70

71

72

без номера

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

без номера

85

86

87

88

89

90

91

без номера

92

93

94