Александр Михайлович Кондратов

Загадка сфинкса

(150 лет египтологии)

В 1972 году мировая общественность торжественно отмечает 150-летие египтологии. Полтора века прошло с тех пор, как родилась эта наука. Днем рождения справедливо считается тот день, когда впервые, после многовекового молчания, «заговорили» иероглифические письмена Египта.

Сфинкс — символ Древнего Египта. Самой сокровенной и трудной загадкой цивилизации страны пирамид считались иероглифические письмена, покрывающие гигантские статуи из камня и хрупкие папирусы, стены храмов и саркофагов, печати и стены пирамид. Неимоверных усилий потребовала расшифровка египетских письмен. И после того как она удалась, ученые смогли проникнуть в святая святых египетской культуры, прочитать договоры и списки фараонов, хозяйственные документы и поэтические произведения, сказки и мифы, узнать о мировоззрении, математике, астрономии, медицине, литературе, экономике древних жителей долины Нила. Интерес к египетской культуре проявляли уже во времена античности, он сохранялся в эпоху Средневековья и с особой силой разгорелся в Новое время. Однако подлинная наука — египтология — родилась лишь после того, как гениальному французскому ученому Франсуа Шампольону в 1822 году удалось найти ключ к письменам-иероглифам.

Шампольон развеял тайну египетских письмен и языка. Но по сей день продолжается их изучение: переводятся и комментируются тексты, выявляется структура языка и особенности фонетики, уточняется значение отдельных иероглифов. Несмотря на то что египтология является старой научной дисциплиной, в ней еще много спорного, неоткрытого, загадочного… О том, как удалось разгадать главную загадку сфинкса, расшифровать египетские письмена, о подвиге Шампольона, о трудах его последователей и будет наш рассказ.

Глава I

Таинственные иероглифы

«Стоит столб дивный из единого камня иссечен, четверогранен, в высоту будет сажен двенадцать, а на нем письма вырезаны кругом от низа и до верха, неведомо какие: сабли, луки, рыбы, головы человечьи, руки, ноги, топорки… сказывают, будто некоторая мудрость учинена».

(«Хождение» Арсения Суханова, 1651 год)

Древние греки были народом любознательным. Немудрено, что их внимание с давних пор привлекали гигантские пирамиды Египта, колоссальный сфинкс, высеченный из скалы, гигантские статуи и, наконец, рисуночные знаки, изображавшие людей, животных, растения, небесные светила, домашнюю утварь, орудия, инструменты, здания и странные фантастические существа, полулюдей-полузверей. Эти знаки уже в эпоху античности нарекли иероглифами — священными письменами.

Чужими языками греки не интересовались, считая их варварскими, а иероглифы столь резко отличались от привычных грекам букв, что в эпоху античности прочно сложилось мнение: письмена эти «непосвященным» не могут быть известны, скрывают же они тайны египетских жрецов, которые «обладали большими сведениями в науке о небесных явлениях», но поскольку они «были люди скрытные и не склонные передавать свои знания другим», «варвары скрыли большую часть своих знаний» посредством загадочных письмен. Например, у Апулея говорится, что «чудные письмена египетские» скрывают «в коротких словах весь смысл и все содержание священных таинств и молитв; из них одни изображены в виде различных зверей, другие составляют из себя неразрешимый узел, иные совсем круглые, наподобие колеса, иные развиты различным образом; и сие единственно, дабы непосвященные, будучи любопытны, не могли ничего понять в сиих книгах».

Подобного же взгляда придерживались и другие античные авторы. Подтверждением ему, казалось, служил объемистый трактат в двух томах, написанный египетским жрецом Гораполлоном в IV веке н. э. В нем давалось объяснение многим десяткам иероглифов, которые, по словам Гораполлона, египтяне не читали, как читаем мы буквы или знаки в слогах, а «толковали», причем, как правило, это толкование было символическим: догадаться о значения иероглифа по его внешнему виду невозможно. Например, иероглиф, изображающий зайца, следовало читать не как «заяц», а как «открывание», ибо «это животное всегда держит глаза открытыми». Иероглиф, изображающий гуся, читается, как «сын», ибо «эта птица является самой чадолюбивой». Чтобы передать понятие «год», египтяне, согласно Гораполлону, «рисуют пальму из-за того, что дерево это единственное из всех, которое рождает одну ветку с восходом луны, так что в 12 пальмовых ветвях укладывается год».

Вот еще несколько толкований иероглифов, данных Гораполлоном.

«Желая изобразить человека, равным образом справедливого по отношению ко всем, они рисуют перо страуса, ведь это животное имеет перья со всех сторон равные в отличие от перьев других птиц».

«Изображая немоту, они пишут число 1095, каковое есть утроенное время года, ввиду того что год состоит из 365 дней; ребенка, не научившегося говорить в это время, они считают лишенным дара речи».

Подобные туманные и символические объяснения вполне отвечали тому духу таинственности, который окутывал Египет в сознании людей античности, а затем Средневековья, Возрождения и даже Нового времени. Как отметил академик В. В. Струве, «жрец Гораполлон из Нилополиса создал вокруг египетского иероглифического письма плотную завесу мистицизма». И всякий, кто пытался проникнуть в тайну египетских письмен, считал твердо установленным фактом: иероглифы нельзя читать, можно лишь толковать смысл изображения. Именно таким путем пошел в XVII веке живший в Риме ученый — иезуит Афанасий Кирхер. В Риме и по сей день на некоторых площадях возвышаются египетские обелиски, покрытые иероглифами. Они были некогда вывезены из Египта завоевателями-римлянами, затем преданы забвению, а в эпоху Возрождения, по приказанию пап, воздвигнуты на площадях «во славу непобедимого креста» — их верхушки были украшены крестом и папским гербом.

Афанасий Кирхер выпустил обширный труд, посвященный переводу египетских надписей и толкованию отдельных иероглифов. Как выяснилось позже, все эти толкования и переводы были плодом фантазии, перед которой бледнели самые глубокомысленные объяснения жреца Гораполлона. Так, царский титул «автократор» был прочтен им фразой: «Осирис — создатель плодородия и всей растительности, производящую силу которого низводит с небес в свое царство святой Мофта»; слова «Осирис говорит» — как «Возвращение к жизни всех вещей после победы над Тифоном, влажность природы благодаря бдительности Анубиса», а группу иероглифов, передающую имя «Цезарь Домициан Август», Кирхер объяснил настолько мудреной и путаной фразой на-латыни, что, говоря словами Шампольона, ее трудно и перевести «из боязни не уловить мысли Кирхера, если предположить, что он сам вкладывал в них (то есть в свои слова) таковую».

Расшифровки иероглифов труды Кирхера не дали. Зато мы можем ныне расшифровать сами работы Кирхера, показать, откуда он взял значения знаков. Например, иероглиф, изображавший глаз (и в действительности читавшийся как существительное «глаз» или глагол «делать»), Кирхер читал «бдительность Анубиса»; знак, символически изображавший воду (читавшийся «и»), был прочитан «влажность природы» и т. п. Словом, везде у Кирхера мы видим не собственно чтение знаков, а их толкование в виде отдельных слов и целых фраз. И все-таки Кирхер внес существенный вклад в расшифровку иероглифов, — только не своими «переводами», а указанием на то, что лишь коптский язык поможет проникнуть в тайну древних письмен страны пирамид.

Слово «копт» происходит из арабского «кубт», что означает «египтяне». Так стали называть жителей долины Нила арабы-мусульмане, завоевав Египет. А так как население страны еще в первые века нашей эры сменило древних богов на христианского, то «кубт» означало и «египтянин» и «египтянин-христианин». Постепенно египтяне принимали ислам и переходили на арабский язык. Однако египетские христиане сохраняли не только религию, но и древний — коптский — язык, потомок древнеегипетского. Правда, сфера его употребления неуклонно сужалась, пока он не остался лишь в богослужении. Современные копты, то есть египтяне-христиане, изъясняются по-арабски, и только священники понимают тексты, написанные по-коптски.

Афанасий Кирхер первым понял, что коптский язык является ключом к языку древних иероглифов. И он, по существу, был первым коптологом, зачинателем изучения коптского языка в Европе. Кирхер издает (вернее — переводит с арабского и коптского) грамматику и словарь коптов, затем появляются труды других европейских филологов, посвященные коптскому языку, которые сыграли большую роль в дешифровке иероглифов Египта. Но это было позднее, уже во времена Шампольона. А в XVII и XVIII веках труды Кирхера не прояснили, а лишь покрыли еще большей таинственностью загадку сфинкса.

Кирхер озаглавил одну из своих книг «Египетский Эдип», прозрачно намекая читателю, что ее автор и является Эдипом, наконец-то разгадавшим тайну иероглифов. Вслед за ним появляются новые «Эдипы», которые к «тайнам египетским» добавляют еще и «тайны коптские». Знаменитый авантюрист и фокусник, известный под псевдонимом «граф Калиостро», выдает себя за «Великого Копта», который-де посвящен во всей тайны древних жрецов. Граф Сен-Жермен, личность в XVIII веке не менее известная, утверждает, что он вообще является… современником древних египтян, ибо лет ему от роду около двух тысяч. Француз де Гинь полагает, что «древние китайские письмена должны дать нам истолкование памятников Египта», ибо египтяне и китайцы — это один народ, а посему «древний китайский словарь становится для нас египетским словарем».

Появляются гипотезы (вплоть до XIX века) о том, что религия египтян — это древняя иудейская религия, а «еврейский язык был тем языком, на котором говорили в Египте в ту эпоху, когда под предводительством Моисея евреи покинули эту страну после четырехсотлетнего в ней пребывания». И вот в иероглифических надписях начинают отыскивать псалмы Давида и главы из Библии, причем рисуночные знаки трактуются как буквы, передающие слова еврейского языка.

Выходят в свет труды, где утверждается, будто письмена Египта вообще нельзя прочесть, ибо иероглифы — это всего лишь «многочисленные эмблемы, относящиеся исключительно к астрономии, календарю и земледельческим работам», и даже просто орнамент, который египетские жрецы выдавали доверчивым грекам за письмена, им одним доступные. Немецкий профессор Самуэль Симон Витте посчитал и пирамиды, и обелиски Египта… результатом вулканических извержений; надписи же на них — это плод работы особых улиток-квмнеточцев!

Не следует, однако, считать работы ученых XVII и XVIII веков сплошной фантастикой и бредом. Даже в труде Гораполлона содержалось рациональное зерно, многие знаки, приведенные в нем, читаются правильно. Например, иероглиф, изображающий гуся, и в самом деле читается как слово «сын» (но, разумеется, не потому, что «гусь — самая чадолюбивая птица», а просто в силу сходства звучания этих слов в египетском языке). Де Гинь, несмотря на все фантазии о китайцах и египтянах, верно определил значение овальных рамок (картушей), окружающих некоторые группы иероглифов, — они служили для выделения имен фараонов. К этому же выводу пришел и датский ученый Соэга.

Словом, в работах ученых, предшествовавших подлинной дешифровке письмен Египта, можно найти верные и интересные мысли, наблюдения, выводы. Но они терялись среди произвольных, основанных только на голой «идее» построений (вроде родства египтян и китайцев) в необузданном фантазерстве. Во-первых, потому, что и уровень знаний в XVII–XVIII веках был невысок: по сути дела, в ту эпоху нельзя говорить ни о лингвистике, ни об археологии, ни об истории как о настоящих науках — они родились позднее, в XIX веке. А во-вторых, исследователи не имели «точки опоры»: египетских текстов (или хотя бы одного текста), которые сопровождались бы параллельным текстом, написанным на известном языке известными письменами (так называемая билингва — двуязычная надпись). И лишь на рубеже XVIII и XIX столетия посчастливилось найти эту «точку опоры».

В середине июля 1799 года, во время военной экспедиции Наполеона в Египет, на левом берегу западного (Розеттского) рукава Нила была обнаружена черная базальтовая плита, покрытая письменами. Это был ставший знаменитым «Розеттский камень», на котором, образно говоря, выросло стройное здание египтологии, возведенное в течение прошлого и нынешнего веков. Вот как описан он в официальном донесении, посланном военными властями в Каир (камень был найден во время земляных работ по сооружению форта):

«Верхняя надпись, значительная часть которой отломана, содержит четырнадцать строк иероглифов, фигуры которых, размером в 6 линий, расположены слева направо, следуя не общему для восточных языков направлению, а направлению наших европейских языков.

Вторая надпись, под иероглифической частью, наиболее полная. Она состоит из 32 строк алфавитных письмен, которые следуют в обратном направлении по отношению к верхней надписи, и характер ее не известен.

Третья часть, расположенная непосредственно под двумя предшествующими, является греческой надписью, выполненной архаическими буквами. Она содержит 54 строки, последние из которых лишены большей или меньшей своей части вследствие того, что от одного из нижних углов отломан треугольный кусок».

Уже из текста этого первого сообщения, сделанного офицерами армии Наполеона, видно, что его авторы поняли огромное значение находки. Все три надписи на камне передают одно и то же содержание, причем последняя, нижняя, сделана греческими буквами на греческом языке. А это означает, что, опираясь на известный текст, можно попытаться найти ключ к двум другим текстам, написанным письменами неизвестными, в том числе и египетскими иероглифами. Недаром французский генерал Мену тотчас же приказал перевести греческий текст, начертанный на камне, а выходивший в Египте журнал «Вестник Египта» высказал надежду, что Розеттский камень «наконец даст ключ» к иероглифическим письменам.

«Средний текст» Розеттского камня оказался выполнен не сирийским письмом, как это предполагали на первых порах, а разновидностью письма египетского, ныне называемого демотическим. В греческом тексте говорилось, что надпись высечена на камне «священными, народными и эллинскими буквами». С давних пор иероглифы именовались античными авторами «священными письменами»; значит «народным» было демотическое письмо. Так как средняя часть камня была наименее повреждена, а знаки ее очертаниями походили на восточные письмена, исследователи различных стран прежде всего занялись демотическим текстом. Наибольшего успеха достигают француз Сильвестр де-Саси и швед Иоганн Давид Окерблад.

В греческом тексте Розеттского камня встречаются собственные имена (Птолемей и другие). Значит, эти имена должны быть и в демотическом, и в иероглифическом тексте — ведь содержание всех трех текстов одинаково. Чтобы отыскать их в демотическом тексте, де-Саси вооружился… циркулем. С его помощью он установил пропорцию между 54 строками греческого текста и 32 строками демотического, а затем нашел соответствия — места в строках — имен в греческой и демотической записи. Когда были найдены имена, вслед за этим удалось разложить их на отдельные знаки и звуки, то есть определить чтение алфавита, с помощью которого в демотическом тексте записывались имена Птолемей, Александр и другие.

Окерблад продолжил изыскания де-Саси. Он отыскал не только имена, но и дал прочтение нескольких египетских слов. «Точкой опоры» при этом ему служили, с одной стороны, коптские слова, а с другой — алфавитные знаки, служившие для передачи собственных имен.

Однако иероглифическая часть надписи оставалась тайной за семью печатями. Де-Саси пришел к выводу, что «успех подобного рода изысканий является скорее результатом счастливого стечения обстоятельств, чем следствием упорной работы, которая иной раз заставляет принимать иллюзию за действительность». Подобный вывод, естественно, вдохновил новых «Эдипов» на подвиги дешифровки, которую можно — и даже нужно — делать очень быстро, без «упорной работы». Граф Палин за одну неделю написал брошюру, посвященную иероглифам Розеттского камня. Причем расшифровка потребовала, по его собственному признанию, всего одну ночь! Палин «поспешил изложить и довести до сведения читателей мысли, возникшие у него сразу же, как только он получил указанный памятник, дешифрованный им за одну бессонную ночь. Он думал тем самым уберечь себя от систематических ошибок — неизбежного следствия длительных размышлений». Основным же методом при исследовании египетских текстов Палин, кроме «бессонной ночи», предлагал… переписку китайскими иероглифами псалмов Давида. Комментарии, как говорится, излишни.

Дешифровка зашла в тупик… Но тупик был временным. В мае 1814 года в Британском Королевском обществе антикваров зачитывается письмо Томаса Юнга, где изложены новые идеи, позволяющие перекинуть мост от демотической к иероглифической части Розеттского камня. Прежде считалось, что «народные» письмена написаны сплошь алфавитными знаками, в то время как «священные» знаки передают не звуки, а слова и понятия. Юнг доказал, что это не так. Демотическое письмо — это просто скорописный вариант иероглифики, а не особое письмо. И если нам удастся найти недостающие звенья между скорописью и иероглификой, то «мы будем в состоянии сделать обратный перевод всей скорописи Розеттского камня на отчетливые иероглифы и, таким образом, сравнить ее со множеством других памятников».

Греческий текст Розеттского камня помог проникнуть в тайну «народных» письмен. Юнг предлагал сделать следующий шаг: с помощью письма демотического попытаться решить тайну письма иероглифического. И своими работами показал, что этот, путь является весьма перспективным. Ему удалось правильно определить значение более 70 иероглифов или иероглифических групп, найти имена Птолемея и Береники, начертанные иероглифами, и, разложив их на звуки и знаки, отыскать чтение алфавитных иероглифов, наподобие тому, как это сделал де-Саси по отношению к именам в демотической части текста.

Казалось бы, ключ найден: теперь надо отыскивать, опираясь на чтение установленных алфавитных иероглифов, отдельные слова и читать их с помощью коптского языка. Но слишком уже невероятной казалась мысль о том, что принцип буквенного письма соблюдается и в иероглифах! Ведь их было несколько сотен — ни в одном языке мира не существует такого числа различных звуков. Да и Гораполлон, и Кирхер, и все другие авторитеты в один голос утверждали, что знаки письмен Египта передают не звуки, а слова и понятия. Де-Саси и Окерблад ошибочно полагали, что демотическое письмо — целиком алфавитное. Юнг, показав их ошибку, впал в противоположную крайность — он стал считать, что алфавита не было у египтян ни в скорописном, демотическом, ни в иероглифическом письме.

Но ведь самому Юнгу удалось установить ряд алфавитных знаков, которые передавали имена Птолемея и Береники! Юнг объяснял это так: попав под влияние греков, древние жители долины Нила заимствовали у них идею алфавита, в качестве буке избрали рисуночные иероглифы, но писали с их помощью не свои — египетские — слова, а лишь греческие имена. В тексте Розеттского камня имена Птолемея и Береники заключены в овальные рамки — картуши. Это, по мысли Юнга, лишь подчеркивает, что иероглифы применены в данном случае условно в качестве букв. Вне овалов, в египетском тексте, они могут иметь совсем иное чтение, являясь уже не буквами, а знаками для слов или понятий. И ключом к иероглифике они служить никак не могут.

Расшифровать иероглифы удастся не скоро — таков был вывод Томаса Юнга…

К счастью, совершенно неправильный.

Глава II

Подвиг Шампольона

«Одним росчерком Вашего пера навсегда уничтожены все высказанные до сих пор гипотезы относительно значения и применения иероглифов».

(Из письма А. Н. Оленина Шампольону, 1824 г.)

Томас Юнг был человек поистине удивительных способностей. Двух лет научился он бегло читать на своем родном языке, английском, а к четырнадцати годам знал французский, латинский, арабский, итальянский, греческий, древнееврейский, персидский языки. Учиться, однако, он стал не гуманитарным, а медицинским наукам, в которых преуспел: был врачом-практиком и преподавал теорию в лондонском госпитале святого Георгия. Попутно Юнг занялся физикой. Причем здесь он сделал открытие, обессмертившее его имя: установил закон интерференции света. «Стык» физики и биологии, двух наук, которые он в совершенстве изучил, позволил Юнгу заложить основы научного изучения зрения. Кроме того, он сумел внести ценный вклад в акустику и «в виде отдыха» в совершенстве овладеть искусством каллиграфии. Однако и этого было мало Юнгу: он обучился и другому искусству — хождению по канату и мог соперничать в нем с профессиональными канатоходцами.

Наконец, Юнг, как вы уже знаете, сделал важный шаг в расшифровке иероглифов Египта. Но разгадать загадку сфинкса до конца он не сумел — это сделал другой гениальный человек, Франсуа Шампольон.

В отличие от Юнга Шампольон был человек одной идеи. По его собственному признанию, столкнувшись в возрасте 11 лет с древнеегипетскими памятниками, на которых были начертаны иероглифы, он решил найти разгадку письмен. И всю остальную жизнь посвятил этой цели, изучая восточные языки, в первую очередь коптский, отыскивая в трудах древних авторов сведения о Египте, тщательно копируя каждую известную ему иероглифическую надпись, анализируя и сравнивая тексты страны пирамид на протяжении многих лет, — до тех пор, пока все его старания не были вознаграждены.

Жан Франсуа Шампольон родился 23 декабря 1790 года на юге Франции, в городке Фижак, в семье состоятельного торговца книгами. В пятилетнем возрасте он успешно проделал первую «дешифровку». Со слов матери он знал наизусть молитвы, которые были записаны в Служебник. Сравнивая «устный» и «письменный» текст, мальчик определил, что означает каждая буква алфавита, — и самостоятельно выучился грамоте.

Вслед за родным языком настает черед языков древних и восточных: древнегреческого, латыни, древнееврейского, арабского, сирийского, арамейского. Но если маленький Томас Юнг изучает языки, так сказать, из «спортивного интереса», то маленький Шампольон преследует другую цель: как можно больше узнать о Египте. Уже в 12-летнем возрасте он тщательно изучает сведения об этой стране, содержащиеся в трудах античных авторов, и сопоставляет их друг с другом. Учась в лицее, он начинает работу над монументальным трудом «Египет при фараонах», а по окончании лицейской учебы, в возрасте 16 лет, за этот труд избирается членом академии города Гренобль.

Юноша переезжает в Париж, где продолжает учебу у де-Саси и других известных востоковедов того времени. Он занимается санскритом, зендским и пехлевийским языками. Но основное внимание Франсуа уделяет коптскому, овладев им настолько, что, по собственному признанию, мог «говорить сам с собой по-коптски». И параллельно с этим тщательно изучает и копирует египетские тексты. А их в то время появляется в Европе все больше.

В письме к старшему брату от 30 августа 1808 года Шампольон сообщает о своих «первых шагах» в изучении египетского письма: ему удается установить большую часть знаков демотического алфавита, независимо от де-Саси, Окерблада и Юнга. Еще через два года Шампольон (опять-таки независимо от Юнга) приходит к выводу, что подобные же алфавитные знаки-буквы могут быть и среди иероглифов — с их помощью записываются чужеземные имена. Ведь Розеттская надпись содержит греческие имена (Александр и другие), и они, по словам Шампольона, «не могли быть выражены в иероглифической части этого памятника, если бы иероглифы не имели способности передавать звуки».

Но вот молодой исследователь делает открытие, которое продвигает изучение египетских письмен еще на один шаг вперед. Юнг полагал, что связующие звенья между скорописью-демотикой и иероглификой «слишком малочисленны». Шампольон открывает третью разновидность письма древних египтян — так называемую иератику, столь долгожданное недостающее звено. Стало быть, египтяне имели одну систему письма и, в зависимости от надобностей, применяли то иероглифику, то иератику, то демотику.

Некоторые египтологи сравнивают иероглифику с нашим печатным типографским шрифтом, иератику — с рукописным начертанием буке, а демотику — со скорописью или стенографией. Сравнение образное, но не совсем точное. Ибо иероглифика появилась у египтян первой, затем из нее развилась иератика, и, наконец, появилось скорописное демотическое письмо (древнейшие тексты, написанные им, дотируются концом VIII века до н. э., они на добрые две с половиной тысячи лет моложе иероглифических). Но, несмотря на большую разницу в возрасте, все эти три разновидности письма могли употребляться в одну эпоху. Например, для храмовых надписей применялась иероглифика, для записей на папирусе — иератика или демотика. Внешняя форма иероглифических, иератических и демотических знаков различна. Но внутренняя сущность письма, его система — одна и та же. А так как в демотике, вне всякого сомнения, есть алфавитные знаки, то они должны быть и в иероглифике — таков был логический вывод, сделанный Шампольоном. Теперь оставалось найти доказательства, конкретные факты, отыскав иероглифическое, иератическое и демотическое начертание одного и того же знака.

Кропотливо сопоставляя знаки трех разновидностей письма, Шампольон устанавливает систему соответствий между знаками демотики и иератики, с одной стороны, и иератики и иероглифики — с другой. Теперь он может переписать текст, написанный демотическими знаками, иератическим письмом, а последний перевести в рисуночные знаки иероглифики. Так ученый вплотную подходит к главной загадке сфинкса — иероглифам. Независимо от Юнга, он выявляет в тексте Розеттского камня имя Птолемей, обведенное картушем, а затем «разлагает» его на составные части, причем делает это более точно, чем английский дешифровщик.

После долгих хлопот Шампольон получает копию надписи на египетском обелиске. Он был найден лежащим на земле неподалеку от основания, где была высечена греческая надпись с именами Птолемея и Клеопатры. Было логично ожидать, что и среди иероглифов обелиска будут знаки, передающие эти царские имена, заключенные в овал-картуш. Начертание имени Птолмис (Птолемей) было известно благодаря Розеттскому камню. И рядом с ним стояло другое имя, в котором встречались иероглифы, передававшие звуки «п», «т», «л», «о» (входившие в состав имени Птолмис). В картуше Птолемея иероглиф, изображавший льва, передавал звук «л» и стоял на четвертом от начала надписи месте, в другом картуше этот же иероглиф стоял на втором месте, то есть передавал звук «л» в имени Клеопатра… «Эти два льва доставят победу третьему льву!» — воскликнул Шампольон, предчувствуя победу. Ведь этим доказывалось не только правильное прочтение имени Клеопатры — оно давало возможность найти чтение других иероглифов, доселе неизвестных: «к», «р» и т. д. Имя Птолмис дало значение 7 иероглифов, теперь в распоряжении Шампольона было уже 12.

Исследователь принялся за имя Александр, которое было начертано на Розеттском камне и оно дало чтение иероглифов «н», «с» и др. Анализ имени Береника, также заключенного в картуш в тексте Розеттского камня, принес значение иероглифа, передававшего звук «б». Новые имена приносят чтение новых знаков — и таким путем Шампольон установил значение 24 знаков — букв иероглифического алфавита.

И все-таки сфинкс еще не заговорил! Ведь у Шампольона не было никаких доказательств тому, что эти «алфавитные знаки» применялись для записи египетского языка, а не только для того, чтобы передать чужеземные имена. Юнг, как вы помните, был уверен, что египтяне заимствовали у греков их алфавит для записи греческих же имен. И «алфавитные знаки» в собственно египетском тексте имеют совсем иное, чем в именах, значение — не буквенное, а смысловое.

Первое время Шампольон тоже придерживался такого же мнения. Причем, по его собственному признанию, «упорно шел по этому ложному пути до того момента, когда очевидные факты показали мне египетское иероглифическое письмо под совершенно неожиданным углом зрения, так сказать, вынудили меня признать фонетическое значение за множеством иероглифических групп, содержащихся в надписях, украшающих египетские памятники всех эпох».

Что же это были за факты? Прежде всего математические, статистические. В день своего рождения, 23 декабря 1821 года, Франсуа Шампильон сделал знаменательный подсчет. Иероглифический текст Розеттского камня содержал 1419 иероглифов. А в греческой части надписи, соответствовавшей этому тексту, число слов достигало 486. Отсюда следовал неизбежный вывод: число слов и число иероглифов различно, стало быть, последние не передают отдельные слова или понятия, как это считалось прежде. Иероглифы в тексте повторяются. Если считать только разные знаки, то их будет в иероглифической части всего лишь 166. Снова несоответствие числу слов греческого текста. И новое доказательство тому, что иероглиф не обязательно передает слово или понятие.

Веское доказательство в пользу «алфавитных знаков» дали демотические тексты. В них, как показал и сам Шампольон, и его предшественники, можно найти алфавитную запись не только иностранных имен, но и слов, близких коптским, то есть собственно египетских. А ведь иероглифика и демотика — это не различные системы письма, а лишь варианты одной и той же письменности. Стало быть, знаки иероглифического алфавита, подобно демотическим, должны применяться и для передачи египетских слов.

Наконец в руки Шампольона попадают литографии с изображениями памятников и надписями, которые сделаны в очень давние времена, — ни о каком греческом влиянии не может быть и речи. Если удастся прочитать с помощью «алфавитных знаков» заключенные в картуши имена фараонов, будет подтверждено, что египтяне применяли алфавитные знаки не только для записи чужеземных имен, но и для передачи слов своего языка.

Утром 14 сентября 1822 года Шампольон начинает изучать картуш с надписью, высеченной в скалах храма Абу-Симбел. В ней всего 4 знака, причем два последних одинаковы. Первый иероглиф изображает круг или диск. В другом картуше содержится подобная же надпись из четырех знаков, только первый иероглиф изображает не просто диск, а фигуру человека с диском на голове. По всей видимости, это изображение бога солнца, а диск в первом картуше — символическое изображение этого бога. Из сочинений античных авторов известно, что бога солнца древние египтяне называли Ра; в языке коптов «солнце» звучит как «ре». Значит, первый знак может звучать как «ра» или «ре».

Два последних иероглифа были «старыми знакомыми» — они встречались в именах Птолмис и Александр. Чтение знака было, несомненно, «с», а их удвоение читалось «сс». Таким образом, читались 3 из 4 иероглифов: «Ра» — (неизвестный знак) — «с—с». Оставалось прочесть второй иероглиф. Но и он был известен из Розеттского текста! Там имелось сочетание этого иероглифа со «старым знакомым», знаком «с»; выражало оно понятие «рожать», «рождение», «рожденный», которое по-коптски читалось как «мисе». Во многих восточных письменностях, служащих для передачи семитских языкев — арабского, сирийского, финикийского и др. — очень часто не обозначаются гласные звуки. И Шампольон вполне разумно предположил, что и египетское письмо игнорировало гласные. Коптскому «мисе» в египетском написании должно соответствовать сочетание согласных «м» и «с», то есть «мс». Значит, второй знак в картуше должен иметь чтение «м».

Теперь можно было прочитать всю надпись. «Ра+м+с+с» давало в сумме — Рамсс. Между двумя последними «с» могла быть пропущена гласная «е». В итоге имя в картуше читается как «Рамсес». Этот могущественный фараон был хорошо знаком Франсуа Шампольону, автору двухтомного труда «Египет при фараонах»… Неужели и в самом деле иероглифы в картуше передают имя Рамсеса?

Шампольон в глубоком волнении начинает просматривать другие картуши в поисках новых имен. Вот перед ним совсем краткая надпись, всего из трех иероглифов. Причем два последних знака известны: один — это «м», второй — «с». Остается первый знак, изображающий птицу ибис, стоящую на особой подставке. В Египте — и Шампольон хорошо это знал — ибис почитался священной птицей, воплощением бога луны. Было известно и имя этого бога: и в греческой передаче, и в коптском языке оно звучало как Тот. Имя в картуше, таким образом, может быть прочтено как «Тот+м+с», то есть Тотмес или Тутмес. А слава фараона Тутмеса могла соперничать со славой великого Рамсеса!

И Шампольон, прочитав имена фараонов, жизнь которых отделена пропастью веков не только от наших дней, но и от эпохи изобретения греками алфавита, осознает значение сделанного им открытия. Загадка сфинкса решена, и мечта всей жизни наконец-то осуществилась! Ключ к тайне тысячелетий найден, система иероглифического письма постигнута…

Но нужно еще раз проверить выводы. Шампольон всю первую половину дня уделяет этой проверке. Нет, никаких ошибок не обнаружено, выводы верны и неопровержимы. Франсуа спешит к своему брату, работавшему неподалеку, в библиотеке Французского института. Вбежав в помещение, он бросает на стол захваченные с собой материалы — ключ к тайне сфинкса, воскликнув: «Я добился своего!» Волнуясь, он пытается рассказать об этом — и не может: силы оставляют Шампольона, «он не в состоянии больше держаться на ногах, его охватывает какое-то оцепенение» — и ученый теряет сознание.

14 сентября 1822 года — день рождения египтологии.

Пять суток спустя, придя в себя, Шампольон начинает оформлять свое открытие в виде доклада, который и делает 27 сентября (эта дата — своего рода «крестины» египтологической науки). «О египетском иероглифическом алфавите — письмо к г. Дасье, непременному секретарю королевской Академии надписей и изящной словесности, относительно алфавита фонетических иероглифов, применявшихся египтянами для написания на их памятниках титулов, имен и прозваний греческих и римских государей», — так называлась эта работа, которая была отпечатана литографским способом еще до устного доклада.

Но она была лишь первым «заявочным столбом». В 1824 году выходит монументальный труд Шампольона под названием «Очерк иероглифической системы древних египтян или изыскания об основных элементах этого священного письма, об их различных комбинациях и о связи между этой системой и другими египетскими графическими методами». Труд этот, по словам советского египтолога И. Г. Лившица, не потерял интереса и до наших дней.

Шампольон приводит неопровержимые доказательства, что в письме древних египтян существовали знаки двух категорий, совершенно различных — «одни выражали звуки, другие — понятия». Причем первые «сохраняют это фонетическое значение во всех иероглифических текстах, в которых они встречаются», а не только в иностранных именах. Он показывает, что «древние египтяне писали с помощью фонетических иероглифов даже имена своих богов, то есть имена существ, которые легче и уместнее всего выразить символически, если священное письмо египтян было в своей основе исключительно символическим, как это было склонно полагать до сих пор». Этими же алфавитными знаками записывались имена фараонов и простых людей и, наконец, обыкновенные слова — глаголы, существительные, прилагательные, союзы, предлоги, а также грамматические показатели.

Теперь, когда система письма была раскрыта, настал черед составления словаря и грамматики иероглифики. А с их помощью можно было начать и переводить египетские тексты, читая уже не отдельные имена или слова, а целые надписи. Шампольон приступил к этой работе. Однако много времени и сил ему пришлось затратить на другое, крайне неблагодарное дело. Начиная с появления «Письма к г. Дасье» и вплоть до самой смерти гениальному ученому пришлось вести жестокую полемику со своими многочисленными противниками. Последние выдвигали против Шампольона уйму обвинений, в том числе в плагиате, в подтасовке фактов и т. д. и т. п.

Глава III

Заговорил ли сфинкс?

«Я теперь уверен, что в нашем «Письме об иероглифическом алфавите» нечего менять. Наш алфавит правилен: он с одинаковым успехом применим, во-первых, к египетским памятникам римлян… и во-вторых, что представляет наибольший интерес, к надписям всех храмов, дворцов и гробниц времен фараонов».

(Шампольон)

Всякий раз, когда в печати появляется сообщение о дешифровке какого-либо древнего письма, вслед за ним приходит пора проверки и дискуссий. Ученые сопоставляют тексты, проверяют правильность предложенных чтений, ищут доказательства тому, что данное письмо можно расшифровать только этим способом, а не каким-либо иным. И почти всегда возникает полемика о том, насколько верна дешифровка. Одни ученые признают ее полностью, другие вносят существенные коррективы, третьи категорически отрицают ее правильность, четвертые предпочитают не спешить с окончательным приговором. Так было с расшифровкой линейного письма B, сделанной Майклом Вентрисом, расшифровкой карийского письма, предпринятой советским ученым В. В. Шеворошкиным, так было с расшифровкой клинописных надписей Двуречья и иероглифов индейцев майя. Полемику вызвала и расшифровка египетских иероглифов. Но, к сожалению, в этой полемике научные интересы очень часто отходили на задний план. И реальной причиной критики Шампольона оказывалось не желание найти истину, а уязвленное самолюбие исследователей («почему Шампольон, а не я, такой-то и такой-то?»), и ложный патриотизм («почему француз Шампольон, а не англичанин Юнг?»), и консерватизм («почему Шампольон отвергает мнение предшественников считавших иероглифы символами, а не алфавитным письмом?»), и, наконец, чисто политические мотивы (и правоверные католики, и ярые монархисты не могли признать, что ключ к загадке сфинкса нашел «бунтовщик» Шампольон, за свои революционные взгляды прозванный «Робеспьером из Гренобля»). Вокруг открытия Шампольона, говоря словами одного из египтологов, поднялся «многоголосый вой».

В английской печати появилось множество статей, косвенно, а порой и прямо обвинявших гениального французского ученого в плагиате. Так, в анонимной статье, вышедшей вскоре после публикации «Письма г. Дасье», утверждалось, что «алфавитные» знаки не могут передавать собственно египетские слова, а служат лишь для передачи греко-римских имен. Стало быть, никакого открытия Шампольон не сделал, а греко-римские имена, прочтенные им, были еще до этого прочтены Томасом Юнгом. Сам Юнг выступил в 1823 году со статьей, имевшей знаменательное название: «Сообщение о некоторых новых открытиях в области иероглифической литературы и египетских древностей, с приложением подлинного алфавита автора, дополненного Шампольоном». Иными словами, английский ученый считал себя первооткрывателем, а Шампольону отводил второстепенную роль, роль последователя и дополнителя.

Разумеется, это было не так. И Шампольон счел необходимым показать несправедливость обвинений в «плагиате» и принципиальное отличие своей методики от методики исследований, которой пользовался Юнг. «Почему Юнг внезапно остановился после своей попытки анализа двух имен, Птолемей и Береника, в то время как я, применив результаты моего анализа, прочитал без труда множество других имен?» — спрашивал Шампольон. И разъяснял: потому, что между его и юнговской системами «нет почти ничего общего».

Шампольон признавал, что Юнг внес существенный вклад в изучение иероглифов: об этом он говорил уже в самом начале своего «Письма г. Дасье», отмечая заслуги английского ученого, так же как и других предшественников, исследовавших Розеттский камень, — Окерблада и де-Саси. Вместе с тем в том же «Письме» были показаны и ошибки Юнга, которые направили его «по ложному пути». В «Очерке иероглифической системы» Шампольон подробно объяснил свои расхождения с Юнгом, и всем здравомыслящим людям стало ясно, ни о каком «плагиате» речи быть не может. Тем не менее в Англии в течение многих лет продолжали выходить статьи, направленные против Шампольона и доказывавшие приоритет Юнга. Французский ученый счел ниже своего достоинства отвечать на враждебные выпады. «Зачем воскрешать старый, уже мумифицированный вопрос? — писал он своему брату в 1829 году из Египта. — Юнг все еще дискутирует относительно алфавита, между тем как я вот уже полгода нахожусь в самой гуще египетских памятников и поражен тем, что читаю на них более бегло, чем осмеливался воображать».

Современные египтологи, будь они из Франции, Англии, России, Егилта, Германии, целиком и полностью признают приоритет Шампольона в дешифровке иероглифов. Столь же несомненно, что именно Шампольон раскрыл подлинную структуру египетского письма. Между тем и в годы — жизни замечательного ученого, и в первые десятилетия после его смерти появилось большое количество работ, авторы которых заявляли, что Шампольон ошибается, и предлагали свой «ключ» к раскрытию тайны иероглифики. Причем авторы зачастую не стеснялись в выражениях, огульно обвиняя Шампольона во всяческих ошибках и грехах.

Генрих Юлиус Клапрот, востоковед и путешественник, проведший несколько лет в России и удостоенный звания академика Петербургской академии наук (впрочем, этого звания он был лишен «за недостойное поведение в 1812 году», во время Отечественной войны), имел свою собственную точку зрения на иероглифику египтян. По его мнению, она строилась на так называемом акрофоническом принципе: один и тот же иероглиф передавал несколько слов, начинающихся с данного звука (например, иероглиф, изображавший «зайца», должен передавать еще и слова, начинающиеся со звука «з» — «зима», «закат», «зенит» и т. д.). Отстаивая эту ложную гипотезу, Клапрот то и дело выступал в печати, всеми силами стараясь очернить Шампольона и дискредитировать его великое открытие.

Соотечественник Клапрота, теолог из Лейпцига Густав Зейффарт, также присоединил свой голос к хору, хулившему Шампольона. Он имел свою собственную «теорию» о иероглифике египтян и упорно отстаивал ее, несмотря на явную нелепость (о «научности» писаний Зейффарта красноречиво говорит название его фундаментального труда: «Неопровержимое доказательство того, что в году 3446 до Рождества Христова 7 сентября окончился всемирный потоп и всем народам были дарованы алфавиты»).

Католические круги в Италии также вели кампанию против Шампольона. Во Флоренции в 1830 году (когда ключ к иероглифам был давно найден), появилось переиздание пресловутого труда графа Палина. Итальянский арабист аббат Ланчи старался завербовать в ряды противников Шампольона и образованных людей России, где с давних пор проявляли большой интерес к Египту и его письменам. (Летописец «Повести временных лет» уже под 986 годом упоминает о стране пирамид!). Однако число противников в нашей стране оказалось гораздо меньше, чем число людей, понявших великое открытие Шампольона и выступивших в защиту отца египтологии.

Правда, популярный в те годы литератор и востоковед О. И. Сенковский (более известный под псевдонимом Барон Брамбеус) выступил в отечественной печати со статьями, которые современные ученые оценивают как «пошлое зубоскальство». Дипломат и ученый А. И. Гульянов, считавший, подобно Клапроту, что древние египтяне пользовались акрофоническим письмом, упорно доказывал свою правоту и, соперничая с Клапротом, пытался дискредитировать Шампольона. И все же большинство ученых России правильно оценило вклад гениального ученого в науку.

Сразу же после выхода в свет «Очерка иероглифической системы» в журнале «Сын отечества» появилась обстоятельная статья, рассказывающая об открытии Шампольона и снабженная таблицей, где давались иллюстрации чтения иероглифов. В том же 1824 году статья была выпущена отдельной брошюрой, а три года спустя переведена на польский язык и издана в Вильно. Советский египтолог И. С. Кацнельсон показал, что автором этой работы, подписанной буквой «Б», был декабрист Г. С. Батеньков. Батеньков занимался изучением египетского письма вместе с известным общественным деятелем тех лет М. М. Сперанским (и об этих занятиях ему пришлось даже давать показания Следственному комитету по делу декабристов).

Директор Публичной библиотеки, президент Академии художеств А. Н. Оленин, один из образованнейших людей своей эпохи, стал горячим сторонником и пропагандистом Шампольона. Пользуясь «ключом», найденным отцом египтологии, Оленин самостоятельно интерпретировал некоторые надписи, начертанные на памятниках египетского искусства, «не увлекаясь мистическими и отвлеченными какими-либо соображениями».

Знаменательно, что в то время, как у себя на родине Шампольон терпел насмешки со стороны соотечественников, в Англии обвинялся в «плагиате», а в Германии подвергался атакам «ученых мужей», в России 29 декабря 1826 года (10 января 1827 года по новому стилю) отец египтологии был избран, в один день с Гете, почетным членом Петербургской академии наук. Это было наглядное доказательство признания его заслуг.

Открытие Шампольона с каждым годом завоевывало признание и в других странах — во Франции в его защиту выступил сам Сильвестр де-Саси, один из пионеров изучения Розеттской надписи, а также такие выдающиеся ученые, как Лаплас и Фурье. В Германии сторонником Шампольона стал один из величайших и разностороннейших ученых Вильгельм фон Гумбольдт. В Италии отец египтологии нашел своего лучшего и талантливейшего ученика, Ипполито Росселини. Наконец, в Англии нашлись честные люди, которые, откинув ложный патриотизм, признали, что не Юнг, а Шампольон является первооткрывателем и только с помощью его методики можно достичь успеха в расшифровке египетских письмен.

Таким образом, «многоголосому вою» хулителей все громче стал противостоять мощный хор сторонников Шампольона. Сам же отец египтологии понимал, что лучшим доказательством правоты будет прочтение и перевод египетских текстов. После публикации «Очерка иероглифической системы» он, продолжая работу над грамматикой и словарем, с головой уходит в изучение текстов, в течение многих веков хранивших молчание.

У себя на родине, во Франции, Шампольон нашел сравнительно небольшое число египетских памятников. Ведь все богатейшие находки, сделанные экспедицией Наполеона, в том числе и Розеттский камень, были конфискованы англичанами и направлены на хранение в Британский музей, где они находятся и поныне. Тогда ученый едет в Италию, прежде всего в Турин, где хранилось наибольшее в мире собрание египетских древностей. В Турине среди лоскутков папируса, которые сотрудники музея считали негодным хламом, Шампольон открывает подробный список фараонов, правивших Египтом с древнейших времен. Это был бесценный документ, легший в основу хронологии страны пирамид.

Кроме Турина, Шампольон посещает другие итальянские города, в том числе «вечный город» Рим, где он успешно читает надписи на обелисках, которые так неудачно пытался некогда расшифровать Афанасий Кирхер. Поездка по Италии проходила не только в поисках памятников Египта. Шампольон читал лекции о иероглифическом письме и его дешифровке, вызывавшие большой интерес. И здесь слушатели разбивались на два лагеря — противников и сторонников. В итальянской печати публиковались хвалебные отзывы о Шампольоне. Но вместе с тем в газетах и журналах печатались статьи, где он изображался то плагиатором, то бунтовщиком, то безбожником, ибо Шампольон говорил о многих тысячах лет существования египетской цивилизации, что противоречило догматам церкви о сотворении мира.

Вернувшись во Францию, Шампольон продолжает свои изыскания: пополняет словарь, пишет новые разделы грамматики, переводит египетские надписи. И у себя на родине ему приходится выслушивать то похвалы, то хулу, то получать награды (орден Почетного легиона), то оскорбления (много раз ему, отцу египтологии, отказывали с должности профессора египтологии в Коллеж де Франс). В 1828 году Шампольону удается убедить французское правительство снарядить научную экспедицию в Египет. И вслед за мечтой о дешифровке иероглифов сбывается вторая мечта детства — увидеть страну пирамид воочию. В середине 1828 года Шампольон во главе экспедиции прибывает в Египет, где, по образному выражению Керама, попадает «примерно в такое же положение, в каком очутился бы зоолог, сумевший по остаткам костей и окаменелостей восстановить облик динозавра, если бы он внезапно перенесся в меловой период и увидел бы это доисторическое животное воочию».

В стране пирамид Шампольон проводит полтора года, проделав поистине титанический труд. Только рукописное наследие, оставленое им в связи с египетской экспедицией, занимает около 20 огромных томов. «Египет пройден шаг за шагом, и я останавливался всюду, где только время сохранило какие-либо остатки античного блеска; каждый памятник был предметом специального исследования; я попросил зарисовать все барельефы и скопировать все надписи, которые могли пролить свет на первоначальное состояние народа, имя которого связано с древнейшими литературными преданиями, — пишет Шампольон. — Материалы, которые я собрал, превзошли все мои ожидания. Мои портфели хранят в себе величайшие сокровища, и я считаю себя вправе сказать, что история Египта, его религии и созданного им искусства станет нам известна и будет правильно оценена только после опубликования рисунков, явившихся плодом моего путешествия». А в письме к брату он говорит о том, что «мои ожидания не обманули меня, и многое из того, что я лишь смутно предполагал, приняло здесь осязаемые формы и неопровержимую достоверность». Найденный им «ключ» помогал читать не только надписи на предметах, находящихся в европейских коллекциях, но на родине иероглифов, в Египте, — на храмах, дворцах, статуях и гробницах эпохи фараонов.

Из Египта Шампольон привез более полутора тысяч зарисовок и окончательное подтверждение правильности своей дешифровки. Не дав себе времени на отдых, вернувшись во Францию, он принимается за обработку привезенного материала. Иероглифическая грамматика и словарь также отнимают массу времени и сил. А между тем чрезмерный труд, постоянное напряжение, годы лишений, выпавших на его долю в молодости, злобные и несправедливые выпады противников и завистников — все это подтачивает силы Шампольона. В ночь с 3 на 4 марта 1832 года гениального ученого не стало. Последние месяцы жизни, предчувствуя свою кончину, он все время и все силы отдавал работе над иероглифической грамматикой, ибо справедливо полагал, что смерть должна унести в могилу его тело, а не знания, завещанные людям.

Глава IV

Камни в фундамент пирамиды

«Он не унес с собой в могилу науки, зародыш которой заложен в его творениях… он оставил нам иероглифическую грамматику, которая служит залогом тому, что созданная им наука никогда не погибнет».

(Из некролога, 1832 г.)

После Шампольона остались рукописи обширного иероглифического словаря и не менее обстоятельной грамматики. Казалось бы, ничто не мешало строительству величественного здания египтологии, фундамент которого заложил Шампольон. Однако после его смерти молодая наука зашла в тупик. Тексты, поддававшиеся расшифровке, когда за них брался Шампольон, хранили молчание, когда их пытались прочитать другие исследователи иероглифов.

В чем же тут дело? Быть может, все-таки Шампольону не удалось найти ключ к письменам? И единственная его заслуга состоит лишь в том, что он пошел немного дальше своих предшественников, прочитал несколько египетских имен — и только?

Будущее показало, что Шампольон был прав. А причина временного тупика египтологии заключалась в том, что «наследство, оставленное рано умершим Шампольоном его последователям, еще не представляло собой стройной и окончательной системы знаний, — писал один из крупнейших египтологов мира А. Эрман. — Он гениально постиг чтение слов и предложений, но так и не смог полностью уяснить себе систему письменности, которую научился читать».

Шампольон полагал, что помимо 24 основных алфавитных знаков в иероглифике было еще более сотни знаков, имевших сходное чтение, но другое начертание. Он полагал их вариантами основных (как в русском письме есть «д» и «∂»). Однако дальнейшие изыскания показали, что это не так. Эти несколько десятков знаков были не вариантами, а совершенно самостоятельными иероглифами. Причем передавали они не один согласный звук (как «основные»), а два. В знаменитом картуше с именем фараона Тутмоса второй знак — помните? — был прочтен Шампольоном как «м». На самом деле он передавал две согласных — «м» и «с»; третий же знак, означавший «с», лишь «подтверждал» чтение предыдущего знака. И, таким образом, начертание имени было Тот-мс-с, а не Тот-м-с. Лишь благодаря своей гениальной интуиции Франсуа Шампольон ухитрялся правильно читать египетские тексты, хотя не совсем верно понимал структуру иероглифического письма.

Впервые на это указал в 1837 году Рихард Лепсиус. А много лет спустя, в начале 1866 года, во время археологических раскопок в дельте Нила, ему удается найти надпись, подобную Розеттскому камню: египетские иероглифы сопровождаются параллельным текстом на греческом языке. И когда Лепсиус осуществил перевод иероглифики, следуя методике Шампольона, тот полностью совпал с греческой частью. После этого все сомнения отпали: да, Шампольон был настоящим «Эдипом», и ему действительно удалось расшифровать египетские письмена.

Кроме Лепсиуса, в фундамент пирамиды египтологии в 40–60 годы прошлого века закладывают весомые «камни» и другие последователи Шампольона. Правда, его самый талантливый ученик, итальянец И. Росселини, ненадолго пережил своего учителя. Но ему на смену приходят новые энтузиасты: англичане — самоучка Самуэль Бэрч и юрист Ч. В. Гудвин, французы — коммерсант Франсуа Шаба и виконт де Руже, ирландец священник Э. Хинкс. Люди эти пришли в египтологию «со стороны», но сумели внести в молодую науку ценный вклад. Берлинский школьник Карл Бругш, на удивление всему ученому миру, в 1848 году выпускает солидную работу, посвященную демотическому письму, которое из-за многочисленных «стенографических» упрощений знаков справедливо считается сложней, чем иероглифика. В дальнейшем Бругш издает «Демотическую грамматику» и семитомный «Иероглифо-демотический словарь», не потерявшие своего значения и по сей день.

Де Руже, Гудевин, Шаба издают и переводят тексты, написанные второй разновидностью египетского письма — иератикой (иератикой написано большинство папирусов, содержащих основные произведения египетской литературы и науки). В 1867 году С. Бэрч выпускает большой «Иероглифический словарь», который на протяжении более полувека был незаменимым пособием для всех египтологов.

По мере того как растет число египетских памятников, открытых в стране пирамид археологическими раскопками, становится ясным, что археологи не могут обойтись лопатой и заступом, — столь же необходимым для них является знание египетского письма. Лепсиус, Мариэтт, Мэсперо открывают славный список археологов, совмещавших расколки с чтением и переводом иероглифических текстов. А вскоре становится ясным, что в орбиту египтологии попадают не только лингвистика и археология, но и история религии, культуры, медицины, история математики и других наук, существовавших в Древнем Египте.

Не стоит на месте и изучение системы письма египтян. Лепсиус выявил существование фонетических знаков, которые, однако, не являются алфавитными — они передают сочетания двух согласных, а порой трех и даже четырех. Бэрч и Хинкс уточняют вопрос о так называемых детерминативах, или определителях. Шампольон называл их «видовыми» и связывал употребление с именами богов, географических названий и других имен собственных. «Египетские собственные имена людей, богов, священных местностей и т. п. все были знаменательны сами по себе», — писал он в своем «Очерке иероглифической системы», и «при известных обстоятельствах было важно предупредить об их функции «собственных имен». (Сравните в русском: имя Лев и хищник «лев», прилагательное «царицын» и бывший «Царицын» и т. п. — детерминативом имен собственных здесь служит большая буква). Бэрч и Хинкс доказывают, что сфера употребления знаков-детерминативов (которые не читаются, а лишь указывают на смысл слова) гораздо шире: они ставились египетскими писцами и после имен собственных, и после существительных, глаголов, прилагательных и даже междометий — только служебные слова, вроде местоимений, союзов, частиц, да наиболее употребительные глаголы не сопровождались этими «немыми» знаками-указателями.

Спустя полвека после смерти отца египтологии ее фундамент — понимание системы письма (причем понимание четкое, научное, а не интуитивное, какое было у Шампольона) — можно было считать завершенным. И на этом фундаменте началось строительство величественной пирамиды современной египтологии, какой представляется эта наука в наши дни. Вслед за письмом настал черед египетского языка, его фонетики, лексики, грамматики. Начало его подлинно научного изучения положил профессор Берлинского университета Адольф Эрман (1854–1937).

Эрман прежде всего сумел показать, что хотя на протяжении почти трех тысяч лет система письма оставалась практически неизменной, язык текстов менялся со временем и можно выделить несколько больших периодов его развития. Более того: во II тысячелетии до н. э. возник особый новоегипетский язык, отличный от древнеегипетского. И для древнеегипетского, и для новоегипетского языков Эрман составил грамматики, отвечающие всем требованиям лингвистической науки (а ведь говорить на них перестали тысячи лет назад!). Берлинский египтолог показал, что в египетском письме фонетические знаки передавали исключительно согласные звуки, и окончательно развеял надежды некоторых исследователей отыскать в иероглифических текстах «огласовку» (надежда обнаружить гласные жила вплоть до XX века). Наконец, по инициативе этого неутомимого труженика в конце прошлого века было начато составление капитального словаря египетского языка.

Работа велась с исключительной тщательностью и широтой и имела международный размах: материал для словаря собирали египтологи всех стран мира. Картотека слов содержала 1 500 000 карточек и отражала все известные тексты как иероглифические, так и иератические. Словарь в пяти объемистых томах, вышедший в 1925–1931 гг., содержал около 16 тысяч слов египетского языка и дополнялся пятью томами, где приводились ссылки на источники, откуда были взяты эти слова, а также изданным в 1950 году «Немецко-египетским указателем слов».

Ученики Эрмана, в первую очередь Курт Зете, написавший капитальный труд в трех томах о египетском глаголе (этот труд, по словам профессора Коростовцева, «до настоящего времени является одним из основных достижений египетской филологии»), продолжили и развили работы своего учителя. Под влиянием его идей английский египтолог Алан Гардинер основал свою школу. В 1927 году он выпустил «Египетскую грамматику» (неоднократно переиздававшуюся), которая является итогом многолетнего изучения языка.

Египтологические исследования широко развернулись и на родине Шампольона, во Франции, в Египте, США, Дании, Чехословакии, ГДР и ФРГ.

Основу русской египтологии заложили в последней четверти прошлого века В. С. Голенищев, О. Э. Лемм, Б. А. Тураев. Голенищев заинтересовался Египтом еще в юности. Будучи студентом, он выступил на международном конгрессе востоковедов с докладом, посвященным открытию уникального папируса, хранившегося в Эрмитаже. Позднее и в собраниях нашей страны, и в зарубежных коллекциях ему посчастливилось отыскать и опубликовать, с комментариями и переводом, целый ряд замечательных памятников, которые вошли в золотой фонд египетской литературы. Помимо того, Голенищев опубликоваал множество статей, посвященных различным разделам египетской филологии. Многие годы своей долгой жизни (1856–1947) ученый провел в Египте, где им была основана кафедра египтологии при Каирском университете. В том, что сейчас на родине сфинкса успешно работает своя собственная школа египтологов (Бадави, Хаммад и другие ученые), большая заслуга Голенищева.

Профессор Лемм начал преподавать египтологию в 1887 году в Петербургском университете (до той поры в России она не читалась, и Голенищев получал образование за границей). Лемм создал ряд глубоких исследований, посвященных коптским текстам, и выпустил одну из первых в мире хрестоматий иероглифических текстов.

Ученик Лемма и Эрмана, Б. А. Тураев, несмотря на то, что прожил немного (он умер в возрасте 52 лет), создал ряд классических трудов как по истории Древнего Востока, так и в области египтологии и неразрывно связанной с ней коптологии. Благодаря ему русские читатели получили возможность ознакомиться с переводом классических произведений Древнего Египта. Талант исследователя и переводчика сочетался у Тураева с талантом педагога, В числе его учеников были основатель советской школы египтологии В. В. Струве и ряд других известных ученых.

Академику Василию Васильевичу Струве, наряду с работами, посвященными структуре древневосточных обществ, принадлежит много трудов, относящихся непосредственно к египтологии. Тут и публикация папирусов, и обстоятельное исследование математического трактата древних египтян, и большой труд об историке Манефоне (список фараонов, содержащийся в сочинении Манефона, оказал когда-то неоценимую услугу Шампольону при расшифровке древних картушей). С 1916 года и почти до своей кончины (15 сентября 1965 года) Струве преподавал на восточном факультете Ленинградского университета. За это время он воспитал множество учеников, успешно работающих на ниве отечественной египтологии и в наши дни. К ним относятся профессор М. А. Коростовцев, автор работ, посвященных египетскому языку и текстам; Ю. Я. Перепелкин, один из лучших в мире знатоков эпохи фараона-реформатора Эхнатона; Н. С. Петровский, автор первой советской грамматики египетского языка и ряд других.

Египтология и в нашей стране, и во многих других странах превратилась в солидную научную дисциплину. Чтобы рассказать о всех ее успехах за истекшие полтора столетия, понадобился бы огромный том. Мы ограничимся лишь рассказом о письменах, текстах и языке древних египтян, оставив в стороне не менее увлекательные проблемы изучения египетской религии и мифологии, медицины и математики, философии и астрономии. Ведь несмотря на то, что ключ к письменам Египта найден давно, они и по, сей день во многом представляют загадку для исследователей. До сих пор речь шла, так сказать, в «историческом плане»; о том, как удалось решить главную загадку сфинкса, расшифровать иероглифы. Но ведь загадка у него не одна!

Глава V

Слог или буква?

«Проблема состоит в том, были ли знаки египетского письма алфавитными и слоговыми, как считает большинство египтологов, или же исключительно слоговыми, как считает автор этих строк».

(И. Е. Гельб)

Шампольон разделял иероглифы на две категории: знаки первой выражали звуки, а второй — понятия. Иными словами, часть знаков была фонограммами, а часть идеограммами. Это деление иероглифов (а их известно несколько тысяч) сохранило свою силу и по сей день, хотя мы имеем гораздо более четкое представление о письме египтян, чем Шампольон.

Шампольон полагал, что фонограммы являются алфавитными — и только алфавитными. Лепсиус показал, что это не так: десятки иероглифов, зачисленных Шампольоном в алфавитные, на самом деле передают сочетания двух согласных. Позже были выявлены фонетические знаки, передающие три и даже четыре согласных. Правда, знаков последнего типа в египетском письме немного (так, изображение пестика со ступкой передавало согласные «х-с-м-н»). Трехсогласных иероглифов значительно больше, около 60 — например, знак изображавший жука, передавал сочетание согласных «х-п-р». Самые многочисленные из фонетических знаков — двусогласные, их насчитывается свыше 100. Знак, изображавший рыбу, передавал согласные «б-с», знак дома — согласные «п-р», знак канала — «м-р» и т. д. Наконец, последнюю категорию фонетических знаков составляют односогласные или алфавитные иероглифы. Общее число их — 24, но следует добавить еще и омографы (типа русской буквы «д» и «∂»), правда, число таких знаков-двойников не превышает десятка, а не свыше ста, как считал Шампольон.

Происхождение фонетических знаков понятно: когда-то они передавали не абстрактные звуки, а конкретные слова и понятия, то есть были идеограммами. Затем писцы стали использовать ряд идеограмм для записи слов, сходно или одинаково звучавших, наподобие тому, как это делаем мы при составлении ребусов. Знак, передававший слово «х-п-р» (жук) и изображавший жука, стал применяться, например, для записи имени фараона Мен-хе-пера (как мы рисуем льва, чтобы передать в ребусе имя Лев) и т. д. Постепенно ряд знаков превратился в чисто фонетические, стал обозначать уже не конкретное слово, а абстрактный звук или группу звуков. Однако далеко не все фонетические иероглифы утратили свое идеографическое, словесное значение. Упоминавшиеся двухсогласные знаки канала и дома могли читаться как абстрактные «м-р» и «п-р» и как слова «канал» (м-р) и «дом» (п-р) и вдобавок быть указателями — детерминативами (первый к названиям озер, прудов, морей, рек, второй — зданий).

Таким образом, один и тот же знак, в египетском письме может выступать и как фонограмма, и как идеограмма. Причем в последнем случае он может передавать либо отдельное слово, либо не читаться, а служить указателем к чтению другого слова. Мало того: знак мог иметь не одно, а два фонетических чтения. Например, знак, который передавал слово «зад» или «задняя часть» и был детерминативом понятий «дно», «задняя часть», имел фонетические чтения «п-х» и «к-ф-алеф» (алеф — особый гортанный звук, встречающийся в египетском, арабском и других языках).

Как же египтянам удавалось выбирать нужное чтение знака? В ряде случаев на помощь приходила графика. Так, чтобы отличить идеографическое чтение знака от фонетического, к нему сбоку или снизу добавлялась небольшая черточка. И тогда знак, изображавший дом, читался как «п-р», а тот же знак с черточками читался уже не как абстрактные звуки «п-р», а в значении «дом» или служил детерминативом зданий. Но основная нагрузка подобного различения падала на так называемые звуковые подтверждения.

Как правило, все двусогласные и трехсогласные знаки, когда они употреблялись в качестве фонетических (то есть в переносном, звуковом значении, а не как идеограммы) сопровождались алфавитными, которые повторяли последний звук. Вот почему в слове Тутмес, прочтенном Шампольоном, фонограмма «м-с» сопровождалась алфавитным «с». И примеры подобных дублей встречаются в египетских текстах на каждом шагу, что и ввело в заблуждение Шампольона, который стал считать двусогласные знаки алфавитными.

Иногда писцы дублировали не только последний звук, а два или три звука фонограммы: после знака «х-п-р» приписывали алфавитные знаки «п-р» или «х-п-р» и т. д. А порой даже ставили сопровождающие знаки перед (а не после!) основной двух- или трехсогласной фонограммы. Делалось это из соображений эстетики и в первую очередь из-за стремления как можно более экономно использовать площадь воображаемого квадрата, в которые вписывались иероглифы. (Сравните написание русского слова «как», подчиняющееся этому «правилу квадрата».)

Основной фонд иероглифических знаков составляют идеограммы. Если фонетических иероглифов мы насчитываем около двухсот, то идеографические исчисляются тысячами. Да и большинство фонетических иероглифов имело еще и идеографическое значение. Правда, общеупотребительными были 600–800 идеограмм, а остальные применялись для записи математических, астрономических и других специальных терминов и понятий (ведь и в нашем алфавитном письме в научной литературе применяется много сотен идеограмм: математические, химические и другие символы и т. п.).

Слово могло быть записано египетским писцом по-разному. Он мог передать его только идеограммой; мог написать идеограмму и рядом с ней поставить фонетическое написание (и опять-таки здесь был выбор: либо написать фонетически все слово, либо часть его); наконец, мог — и, как правило, он это делал — сопроводить идеографическое, фонетическое или смешанное, идеографическое плюс фонетическое, написание знаком-указателем детерминативом.

Даже краткий перечень некоторых детерминативов дает представление, насколько богатым был их выбор у египетского писца. Существовали указатели к понятиям: человек, люди, женщина, ребенок, вельможа, царь, старость, есть, нести, враг, пленник, ходить, скот, животное, дерево, рыба, зерно, строение, множество, плохой, змея, гневный, недовольство, время года, папирус, плоды, судно, сосуд, земля, чужеземная страна, орошаемая земля, камень, металл, город, чужеземец, сила, жертвовать, птица, смерть и т. д. и т. п. Едва ли не каждое знаменательное слово сопровождалось детерминативом, а порой и несколькими: например, вслед за названием враждебного племени ставились детерминативы «люди», «враг», «множество» и т. д. Подсчеты показывают, что почти каждый пятый иероглиф в египетском тексте оказывается «немым», нечитаемым знаком-детерминативом.

Но эти знаки-указатели нельзя считать лишними. Ведь на письме не передавались гласные звуки, а костяк согласных мог в принципе иметь различную огласовку. В результате одно и то же сочетание согласных могло быть прочтено по-разному. Представим себе, что русские слова записывались бы иероглификой, подобной египетской. Рисуночный знак, изображающий здание, имел бы чтение не «дом», а «д-м». И в принципе мы могли бы с его помощью записывать и такие слова, как «дым», «дама», «дам», «дума» — ведь у них тот же костяк согласных — «д-м». Для того чтобы различить эти слова, мы стали бы после иероглифа, изображающего здание, ставить знак «клубы дыма» — этот детерминатив указывал на чтение «дом». Протянутая рука, новый детерминатив, указывал бы на чтение «дам»; иероглиф, изображающий женщину, указывал, что следует избрать чтение «дама» и т. д. Примерно так же поступали египтяне, ставя свои разнообразные и многочисленные знаки-указатели. Любопытно, что для передачи отвлеченных понятий они приняли иероглиф, изображавший свиток папируса с завязками и печатью — своего рода конкретный знак абстрактного.

Детерминативы, вне всякого сомнения, происходят из идеограмм, которые с ходом времени стали передавать не слова или понятия, а лишь классифицировать, обобщать. Например, после всех глаголов движения ставился знак, изображающий две ноги. И он уже не обозначал «идти», а указывал, что такой-то и такой-то глагол, написанный другой идеограммой или фонетическими знаками, относится к категории движения. Из идеограмм происходят и фонетические знаки: ребусное написание слов-омонимов (вроде русских «печь» и «печь», «лев» и «Лев» и т. п.) привело к тому, что знаки-идеограммы стали применяться не в их прямом, смысловом, а в переносном, фонетическом значении. И даже односогласные, алфавитные знаки, как удалось показать египтологам, можно возвести к знакам-идеограммам.

Возьмем, например, алфавитный знак, передававший звук «х» (лингвисты транскрибируют его как «ẖ», ибо в языке древних египтян было еще «х — придыхательное», «х — глухое», «х — шепотное», обозначаемые в транскрипции как «h», «ḫ» и «ḥ»). В самых древних текстах этот знак был идеограммой и передавал слово «утроба» (х-алеф-т). Затем от этого слова отпал гортанный звук «алеф», а вслед за ним и звук «т», пока не осталось «х». Знак превратился в односогласный, алфавитный. Немецкий филолог Курт Зете установил 19 слов, из которых подобным же образом получились алфавитные знаки.

Открытие зачатков алфавита в иероглифическом письме египтян на заре египтологии позволило уже Шампольону предположить, что «Европа, получившая от Древнего Египта начатки науки и искусства, обязана ему еще одним неоценимым благодеянием — алфавитным письмом». Этой точки зрения придерживались и многие другие ученые, особенно после того, как на Синайском полуострове удалось найти надписи, выполненные своеобразным письмом, которое могло быть связующим звеном между письмом Египта и соседней Финикии. Однако тексты, найденные на Синайском полуострове (их называют протосинайским, то есть древнейшими синайскими), до сих пор не расшифрованы, мы не знаем, как они читаются. Более того: в последние годы основатель науки о письме, грамматологии, известный востоковед И. Е. Гельб выдвинул смелую гипотезу, согласно которой в египетском письме алфавита не было: в нем применялись лишь слоговые знаки, подобные тем, что употребляли писцы Двуречья, хеттов и других народов Древнего Востока.

В пользу этого предположения профессор Гельб приводит доводы, взятые из арсенала различных научных дисциплин. В истории письма известен один-единственный путь развития: от идеографии, знаков, передающих слова и понятия, к фонографии, знакам, передающим звуки. И какую бы систему письма мы бы ни взяли: шумерскую, китайскую, хеттскую, письменности, изобретенные сравнительно недавно африканцами и индейцами Америки, — знаки-слова превращаются в фонетические знаки, передающие слоги, а не отдельные звуки (являются слоговыми, а не буквенными).

«С точки зрения психологии это наиболее естественный путь развития. Первый шаг анализа слов состоит в том, что оно разделяется на слоги, а не на гласные и согласные звуки», — пишет Гельб. И если считать египетские алфавитные знаки и в самом деле алфавитными, «мы должны не только игнорировать историю развития других систем письма Древнего Востока, но и приписывать египетскому письму уровень абстрагирования, который был достигнут в греческом алфавите лишь тысячу лет спустя».

Разумеется, когда египтологи дают транскрипцию какого-либо египетского знака, например, «л-р» или «р», они предполагают, что в первом случае он мог читаться «пер», «пар», «пара», «пери», а во втором — «ра», «ре», «ри» и т. д. Гельб транскрибирует эти знаки как «п — неизвестный гласный, р — неизвестный гласный» и «р — неизвестный гласный». Разницы как будто бы особой нет.

И для целей практики удобнее традиционная запись египтологов. Но с точки зрения теории письма различие здесь принципиальное. Ибо египтологи трактуют знаки как двусогласные и односогласные, а Гельб и его сторонники (а их за последнее время появилось немало, в том числе и в нашей стране) — как слоговые.

Таким образом, по мнению Гельба, в египетской иероглифике, помимо сотен идеограмм, было еще 24 слоговых знака, передававших согласный плюс какой-либо гласный, и около 80 слоговых знаков, передававших две согласных плюс гласный (или два гласных) звука. В исключительных случаях египетские писцы применяли и трех и даже четырехсогласные знаки, обычно передававшие слова. Финикийцы не взяли египетский «алфавит», как это часто пишут в книгах по истории письма, а скорее провели кардинальную реформу. Из сложной египетской системы письма, состоявшей из многих сотен идеограмм и множества фонетических знаков, передающих от одного до трех согласных звуков (плюс любой гласный), финикийцы взяли 24 простых слоговых знака, отбросив все остальные. Но и финикийское письмо не было алфавитным, — это была слоговая система, в которой каждый знак передавал не просто согласную, а слог, состоящий из сочетания согласной с какой-либо гласной.

Естествен вопрос: если письмо финикийцев (и односогласные знаки египтян) не были алфавитом, то что же тогда алфавит? «Ответ на него ясен, — пишет Гельб. — Если под термином «алфавит» мы понимаем письмо, выражающее простые звуки языка, тогда первым алфавитом была письменность, созданная греками». И общий ход развития письма на нашей планете, по мнению Гельба, таков: от египетской смешанной системы, где употреблялись идеограммы и фонограммы, к чисто слоговой системе финикийцев, а от нее — к алфавиту, изобретателями которого были греки.

Мы не будем вдаваться в историю рождения алфавита. Вопрос этот очень сложен и до сих пор остается нерешенным. Ясно лишь, что вне зависимости от того, прав Гельб или нет, египетское письмо легло одним из краеугольных камней в здание алфавита, письма, завоевавшего почти весь мир. Дилемма — были ли египетские фонетические знаки слоговыми или нет, на данном уровне наших знаний неразрешима. Ведь гласные звуки на письме египтянами не обозначались! Больше того: мы не знаем, как на самом деле звучали египетские слова. И, читая в книгах имена Нефертити, Эхнатона, Рамсеса, Тутмоса и других, мы следуем лишь условному их произношению. На самом деле в Египте не жила царица по имени Нефертити и не правил фараон по имени Эхнатон, имена эти звучали по-иному… Как? Вопрос о фонетике египетского языка остается одним из самых трудных вопросов современной египтологии.

Речь древних египтян перестала звучать много столетий назад. До нас дошли лишь письменные тексты. И ученым наших дней приходится, в отличие от Шампольона и его последователей, вести дешифровку не знаков письма, а дешифровку языка, его внутренних закономерностей, его грамматики и лексики, фонетики и морфологии.

Глава VI

Дешифровка языка

«История египетского языка, ввиду его происхождения и необычайно продолжительного существования, должна быть особенно поучительна. В настоящее время она не может быть написана».

(Б. А. Тураев, «Египетская литература», 1924)

Самые древние иероглифические тексты Египта датируются XXXII веком до н. э. Самые поздние — IV веком н. э. Итого — более 35 веков. Но история египетского языка охватывает еще больший промежуток времени.

В 1880 году Масперо открыл тексты, начертанные на внутренних стенах пирамид фараонов V и VI династий, которые, по словам академика Тураева, «сделались исходным пунктом для изучения египетского языка, религии и культуры и вместе с тем одним из самых важных памятников общечеловеческого значения», ибо «это едва ли не древнейшее произведение религиозной литературы человечества». Язык текстов пирамид отличается архаичностью по сравнению с другими письменными памятниками той эпохи. Ведь эти тексты сложились в глубочайшей древности, еще до того, как Египет был объединен в одну державу, до изобретения искусства письма. Ритуальные формулы, начертанные на пирамидах, уводят в глубину времен, отдаленных от нашей эпохи на добрые шесть тысяч лет. Недаром в самих текстах пирамид есть ссылки на древние изречения, которые, вероятно, передавались первоначально устно. Вот почему мы можем говорить об особом архаическом языке, отличном от староегипетского, представленного текстами 3200–2200 гг. до н. э.

Староегипетский язык просуществовал около тысячи лет. Затем ему на смену приходит так называемый среднеегипетский язык, именуемый еще классическим — на нем написано большинство замечательных литературных и поэтических произведений страны пирамид, и ему стремились подражать в более поздние эпохи. На классическом языке продолжали писать и после того, как он перестал быть разговорным, живым языком Египта. Вплоть до самых последних лет существования самобытной цивилизации в долине Нила жрецы сохраняли его в религиозном культе, хотя он был непонятен населению примерно так же, как старославянский — русским, а латынь — итальянцам или французам.

Уже в текстах XVI века до н. э. ученые обнаружили отдельные элементы новоегипетского языка: очевидно, в ту эпоху жители долины Нила изъяснялись на нем, и разговорная речь пыталась проникнуть в среднеегипетский, бывший языком литературы. А с XIV века до н. э. новоегипетский прокладывает себе дорогу и в литературу, на нем начинают писать деловые документы, сказки, монументальные надписи и т. п. Окончательный перелом в пользу этого языка происходит в эпоху фараона — реформатора Эхнатона. А затем, во время XIX династии, которое справедливо называют эпохой Рамсеса II, начинается расцвет новоегипетской литературы.

Следующим этапом долгой жизни древних египтян был демотический язык. Иероглифические надписи встречаются в первые века нашей эры — ими покрывались стены храмов. Но в эпоху от VIII века до н. э. до V века н. э. основная часть текстов писалась на папирусах демотическим, скорописным письмом. Демотический язык — как бы переходное звено между новоегипетским и коптским. Хотя само название «демотический» образовано от греческого слова «демос» (народ), нельзя считать, что этот язык отражал только живую разговорную речь египтян, подобно тому как до этого «живым» был язык новоегипетский. Самые ранние демотические тексты, безусловно, связаны с народной речью. Но позднее и в демотике вырабатываются свои каноны и традиции, она становится официальной письменностью. А население долины Нила говорит на наречиях, отличных от демотического языка. Они-то и ложатся в основу коптского языка.

Коптский язык пользовался алфавитным письмом, заимствованным у греков. Но так как в нем существовали звуки, отсутствовавшие в греческом, создатели коптского алфавита заимствовали из демотики 8 знаков, стилизовали их и стали передавать с их помощью эти звуки.

Единого коптского литературного языка не существовало: тексты писались на пяти различных диалектах. В основном это были переводы Библии, жития святых и мучеников, сказки и даже исторический роман на коптском языке. После арабского завоевания Египта язык коптов постепенно умирает. До XVII–XVIII вв. на нем еще сочиняются церковные гимны, а затем он превращается в ритуальный язык богослужения, подобный старославянскому. Правда, еще в XIX веке, во времена Шампольона, некоторые копты-священнослужители свободно говорили по-коптски (и даже переписывались на нем: прочесть и понять такие послания вряд ли кто мог). А в начале нашего столетия предпринимались попытки ввести преподавание коптского в школе и сделать его вновь «живым» языком. Попытки этого искусственного воскрешения не удались. Однако не так давно ученые обнаружили, что некоторые жители деревушки Пи-Солсел в Верхнем Египте и поныне в своей речи (на арабском языке) употребляют ряд коптских слов и выражений. Таким образом, потомок древнеегипетского языка смог дожить до XX века.

От ритуальных формул текстов пирамид, восходящих ко временам четвертого тысячелетия до н. э., до коптского языка, просуществовавшего чуть ли не до наших дней, — таков поистине гигантский отрезок времени (около шестидесяти веков!), на протяжении которого мы можем проследить судьбы египетского языка. Но несмотря на то, что ни один язык мира не может похвастать такой длительной историей, знания о языке страны пирамид и по сей день остаются еще недостаточными. И главным камнем преткновения остается, как и во времена Шампольона, фонетика.

Египтяне, как вы знаете, передавали на письме лишь «костяк согласных». Но для того чтобы египетские имена и слова не превращались в набор согласных (попробуйте-ка произнести их вслух!), египтологи дают им условную огласовку, так называемое школьное чтение. Между согласными вставляется для благозвучия гласный звук «е», и слово «дом», писавшееся «п-р», читается «пер», слово «м-н» — «мен» и т. п. Другой путь — огласовка египетских слов, в частности имен, с привлечением фонетики языка коптов. Следуя ей, имя Эхнатон надо читать Эхне-йот, Нефертити — Нефр-эт и т. д. Однако и эта огласовка, более правильная, чем по методу школьного чтения, также не передает в точности звучания этих имен. Ведь язык коптов отделен многими веками от языка древних египтян, в нем за это время наверняка произошли большие изменения, в особенности в составе гласных. Да и единого коптского языка не было, и неизвестно, какой из диалектов положить в основу при реконструкции фонетики древнеегипетского. А ведь диалекты различаются главным образом именно гласными звуками.

Неизвестными остаются и многие законы грамматики языка древних египтян. Ведь язык этот мертвый, и ученым приходится устанавливать его структуру лишь на основании текстов, число которых очень велико, но все-таки не безгранично. И делают они это путем дешифровки, сопоставляя грамматические категории, отыскивая синтаксические конструкции и т. д. Работа эта еще более кропотливая и трудоемкая, чем дешифровка собственно письма.

Судите сами: в известных нам египетских текстах около 100 000 раз встречается предлог, передаваемый согласной «м» (как он звучал — «ма», «ме» или иначе, мы не знаем). Предлог этот участвует в создании 4 составных и 22 сложных предлогов и сам имеет около полусотни вариантов частных значений (помимо основного, соответствующего русскому предлогу «в»). А ведь это только его, так сказать, дешифрованные значения. Не исключено, что среди 100 000 случаев употребления предлога «м» имеются еще другие оттенки смысла, пока не установленные. Помимо «м», в египетском языке есть и другие предлоги, встречающиеся очень часто: «н» (около 50 000 раз), «р» (свыше 30 000 раз) и другие. И у каждого из них несколько значений, каждый требует своей дешифровки на огромном фактическом материале. Сходная ситуация во всех других областях египетской филологии.

Почти в любом вновь открытом тексте встречаются слова, ранее неизвестные. Египтологам приходится дешифровать их, устанавливать значение, исходя из контекста, сходства этого слова с другими, уже известными словами, и т. д. Но ведь и смысл последних установлен нами не окончательно. Недаром глава английских египтологов А. Гардинер писал, что всякому ученому, проработавшему над текстами «хотя бы пару лет, должна быть предоставлена возможность проверить, если он это считает нужным, правильность лексикографических взглядов своих учителей», то есть передешифровать смысл слова, казалось бы, уже установленный предшественниками. И это — после всей поистине титанической работы, проделанной египтологами мира, составления монументального словаря, включившего 16 000 слов после обработки текстов, объемом более полутора миллионов словоупотреблений!

Египетский язык не был изолирован, как и культура долины Нила, от влияний со стороны, особенно после того, как народ Египта пришел в длительное соприкосновение с соседними народами. В него стали попадать финикийские, греческие и другие иноязычные слова. В свою очередь, египетская лексика обогатила многие языки мира, в том числе и наш русский. Прежде всего это личные имена, попавшие на Русь после принятия христианства. Имя Онуфрий происходит из египетского эпитета бога Осириса («постоянно пребывающий в благости» — Унн-Неферу); имя Псой — от египетского «шай» (судьба); Сусанна — «сешенен» (лотос). К «языческому» Египту восходят христианские имена Пафнутий, Гурий, Таисия, Пахом и даже, казалось бы, такое «ультрабиблейское» имя, как Моисей, в основе которого лежит египетский глагол «меши» (рождать). К египетским корням восходят слова «папирус» (и «папироса»), «оазис», «химия», «натрий», «фармакопея», «лев», «ибис» и ряд других.

Но далеко не все случаи сходства языка египтян с языком соседей можно объяснить заимствованиями. Оказывается, общий словарный фонд, основные слова, вроде «вода», «отец», «мать» и другие, родственны в языке египтян, древних евреев и ливийцев, арабов, а также жителей ряда стран Тропической Африки. Ибо все они входят в состав огромной семито-хамитской, или афро-азиатской (так как носители этих языков живут на этих двух континентах) семьи, внутри которой египетский образует особую ветвь, наряду с семитской (арабский, древнееврейский, финикийский и другие), берберо-ливийской (ныне представленной наречиями туарегов Сахары), кушитской (Юго-Восточный «Рог Африки»), чадской (язык хауса и многие другие).

Семито-хамитские языки широко распространены в Африке — в Судане, Сомали, Эфиопии, Нигерии, Республике Чад; отдельные диалекты проникли глубоко на юг Африки, в Танзанию. И фонетика, и грамматика, и лексика языков этой семьи резко отличны от других языков Африки, называемых негроафриканскими, или зинджскими (зинджами называли арабы коренное население Тропической Африки). Вполне понятно, что, живя в контакте с носителями зинджских языков, семито-хамитские языки Африки испытали их влияние (например, туарегский, хауса и др.). Но, что знаменательно, древнее зинджское влияние есть и в египетском языке, история которого уходит в глубины тысячелетий. А это говорит о длительном контакте египтян с жителями Тропической Африки, причем очень и очень древнем, когда складывался египетский язык, — это событие мы должны отнести более чем на б тысяч лет от наших дней.

Характернейшая черта ряда зинджских языков — деление имен существительных на особые классы, которые отличаются своеобразием, ибо связаны с величиной и формой предмета, с соотношением предметов в пространстве и т. д., например в наиболее распространенном зинджском языке, суахили, есть более 15 классов, в том числе класс округлых предметов, куда зачислены глаз, огурец и т. п., класс жидкостей и существительных с абстрактным или собирательным значением и др. Каждый из этих классов имеет свои характерные признаки, оформляется особым грамматическим показателем. И подобные же классы мы находим в языке древних египтян.

По-египетски слово «слон» передается как «иб»; «гиппопотам — «деб»; у них явно выражены окончания на «б». «Овца» звучит как «зер», ряд названий других домашних животных также оканчивается на «р». Значит, класс диких животных выделялся суффиксом «б», а класс «производственных» — суффиксом «р». Быть может, язык египтян в долине Нила складывался под влиянием зинджских наречий, на которых говорило темнокожее население Африки? Это лишь гипотеза, нуждающаяся в проверке.

По мнению доктора филологических наук Ю. Н. Завадовского, влияние зинджских языков отразилось не только на языке, но и на системе иероглифики египтян, ибо письмо отражает структуру языка.

Иероглифические знаки «охватывают все то, что древним египтянам показалось достойным внимания, чтобы быть отмеченным особым символом, — пишет он. — Представляется заманчивым установить процентные соотношения между группировками слов как в письменной системе египтян, так и в их языке».

Глава VII

Кто изобрел «письмо слова» бога»?

«При возникновении египетской цивилизации первое ставшее употребительным письмо заключалось… в простой зарисовке предметов. Эта несовершенная система постепенно упорядочивалась, почти целиком изменила, единственно лишь под влиянием прогресса человеческого разума, свой характер и образовала… иероглифическое письмо, которое покрывает здания Египта».

(Шампольон)

Египтяне называли иероглифику «письмом слова бога», то есть почитали его за откровение свыше. Покровителем знаний и письма считался великий и всеведущий бог Тот, божество луны и мудрости, именуемый «писец отменный, с чистыми руками, обладатель двух рогов, прогоняющий зло, писец истины, ненавидящий грех, хранитель кисти Владыки Мира, владыка законов, творящий слово и письмо». Кроме Тота, писцам Египта — и хранилищам книг, библиотекам — покровительствовала особая богиня письма Сешат, «начальница дома книги». Современные ученые, разумеется, ни Тота, ни Сешат авторами египетского письма не считают. И встает естественный вопрос: когда и как появилось у жителей долины Нила иероглифическое письмо?

Письменность — один из важнейших атрибутов цивилизации. Племена и народы, стоящие на уровне развития каменного века, в ней не нуждаются, ибо свободно обходятся пиктографией, языком рисунков. Письмо передает звуковую речь, а знаки пиктографии можно читать, верней толковать на любом языке мира и переводить или словом, или словосочетанием, или фразой, — как угодно. С рождением цивилизации, с возникновением государства неизбежно появляется и письмо. Ибо оно нужно для записи хроник и мифов, договоров и заклинаний, а главное, для ведения хозяйственных расчетов и записей.

И в долине Нила, и в Двуречье, и в Китае когда-то существовала пиктография. По дошедшим до нас памятникам можно проследить, как постепенно и с каким трудом шел процесс превращения языка рисунков в письмо, как знаки-картинки получали чтения и становились условными знаками письма. Такую картину мы видим в Двуречье и Китае… но только не в Египте! Археологи нашли множество наскальных изображений в долине Нила. Язык рисунков широко применялся древнейшими жителями Египта. Колоссально число памятников иероглифики этой страны. Но никому еще не удалось найти памятники, которые бы отражали переходный этап, превращение знаков-рисунков в знаки письма.

В древнейших городах Египта обнаружены шиферные пластинки, покрытые рисуночными знаками, изображениями различных сцен. Но это еще пиктография. А более поздние тексты представлены письмом, причем уже полностью сформировавшимся, которым фактически, без серьезных изменений, в долине Нила пользовались более трех тысяч лет.

Мы уже упоминали тексты пирамид и их архаичный язык. Язык, но не письмо, ибо последнее нельзя называть архаичным. В текстах пирамид широко распространена фонетическая запись слов, употребляются детерминативы. Словом, мы не находим никаких следов формирования системы письма, она предстает перед нами вполне сложившейся, прекрасно приспособленной к тому языку, для записи которого она предназначена. Причем письмо уже настолько совершенное, что с его помощью записаны сложные ритуалы и религиозные тексты. А ведь в Двуречье самые ранние произведения, в отличие от Египта, являются примитивными хозяйственными записями (типа «3 овцы черных», «2 быка» и т. п.). И лишь спустя много веков, в результате долгих поисков, в Шумере письмо развивается настолько, что с его помощью можно записывать религиозные и литературные произведения.

История знает много примеров, когда в сложившемся государстве применялась система письма, заимствованная у другой цивилизации, другого народа, разумеется, видоизмененная, приспособленная для своего языка. Так, в Японии первоначально использовалось китайское письмо; многие народы Ближнего Востока применяли клинопись Двуречья; копты взяли алфавит греков и т. д. Быть может, и египтяне заимствовали свое письмо у другого народа, раз мы не находим следов развития их иероглифики и не видим первых шагов от языка рисунков к «настоящему» письму?

Многие иероглифы Египта напоминают рисуночные знаки письмен острова Крит. Но критская цивилизация моложе египетской. И если говорить о заимствовании, то тут уж письмо египтян могло оказать влияние на письменность Крита и никак не наоборот. Зато в долине Тигра и Евфрата письменность родилась раньше, чем в долине Нила, здесь мы видим процесс становления письма. И, как полагают многие ученые, именно Двуречью обязан Египет искусством иероглифического письма. Но — и это одна из самых удивительных загадок сфинкса — знаки древнейших письмен Двуречья непохожи на знаки египетской иероглифики! Если внимательно рассмотреть внешний облик письмен Египта, то можно убедиться, что эти рисуночные знаки отражают чисто местную фауну и флору, местных богов и характерные черты культуры и быта египтян. А это убедительнейшим образом говорит о египетском, местном происхождении письма в долине Нила.

Среди египетских иероглифов мы находим изображения быков разных пород (египтяне давали быкам имена и беседовали с ними так, как мы беседуем с собаками), барана, кошки, свиньи, пантеры, льва, слона, бегемота, крокодила, грифа, павиана, утки, ибиса, скорпиона, пчелы, саранчи, жирафы, шакала, лошади. Изображения звероподобных египетских богов в искусстве страны пирамид в точности соответствуют иероглифам, передающим имена этих богов. Ра изображается иероглифом человека с солнечным диском на голове, Хнум — с головой барана, Анубис — в виде шакала и т. д. Да и вообще между иероглифами и изобразительным искусством египтян видна неразрывная связь, настолько кровная, что А. Гардинер называл даже иерогпифику «отпрыском живописи».

Человек, хоть немного наделенный художественным вкусом, с первого же взгляда может интуитивно почувствовать связь между искусством письма и искусством живописи Египта, в их основе лежит общий стиль, общее мироощущение или, говоря другими словами, единая целостная «модель мира». А специалист различит и характерные черты, свойственные отдельным периодам египетского искусства, во внешнем облике иероглифов, начертанных в ту или иную эпоху. Вот что пишет, например, в этой связи В. Шпильбергер: «Иероглифы развивались в тесной связи с искусством, расцвет и упадок которого они отражали. Неуклюжие знаки архаического периода (приблизительно 3200–2900 гг. до н. э.), уверенные, пространно начертанные знаки Древнего царства (2900–2500 гг. до н. э.), чеканные иероглифические знаки Среднего царства (2000–1800 гг. до н. э.), изысканные формы Нового царства (1400–1100 гг. до н. э.), несколько сухие, но тонко выполненные знаки саисской эпохи (660–525 гг, до н. э.), тесно сжатые, скученные знаки птолемеевского и римского времени стилистически отличаются друг от друга так же, как и искусство этих времен».

Об очень древнем — и местном! — происхождении иероглифического письма говорит и то особое значение, которое придавалось текстам, начертанным для умершего — на стенах гробницы, на саркофаге, на предметах, которые помещались в погребальную камеру и т. д. Особенно яркий пример этому чисто египетскому отношению к умершему дают тексты пирамид. Иероглифы окрашены в зеленый цвет — у египтян (впрочем, и не только у них) он символизировал жизнь и воскрешение. Ни разу не употребляется в текстах пирамид иероглиф, изображающий рыбу (он всюду заменяется другими, эквивалентными знаками), так же как не встречается и само слово «рыба» — очевидно, здесь мы имеем дело с каким-то древним табу, религиозным запретом. Знаки живых существ, людей и животных, могли бы «навредить» умершему.

И поэтому они тщательно «обезвреживаются»: от иероглифа, изображающего сидящего мужчину, оставляется только верхняя часть, голова и плечи. Иероглифы лежащего буйвола и льва рассекаются пополам и т. п. Подобным же образом «обезвреживаются» заупокойные тексты и более поздних эпох, времен Среднего и Нового царства.

Религиозная египетская символика, связанная с цветом, касается не только произведений живописи, но и раскраски иероглифов. «Цвет амулетов, сделанных из золота и разных минералов, был далеко не безразличен, — пишет М. Морэ в книге «Во времена фараонов», — поэтому и иероглиф, изображающий амулет и служащий графическим знаком, должен быть окрашен в цвет амулета: чем больше сходство оригинала с изображением, тем они ближе, тождественнее и, значит, иероглиф будет иметь такие же благотворные магические свойства, как амулет, который он изображает. Цвет золота сообщает свою несокрушимость, зеленый цвет — жизненность, белый чистоту».

Таким образом, нет никаких сомнений том, что иероглиф — плоть от плоти египетской цивилизации. Почему же, говоря словами академика Тураева, «уже в эпоху Пирамид египетская письменность была вполне развита» и «существовала и поэзия, и изящная, и научная, и юридическая литература»? И в то же самое время нет следов ее становления, тех проб и ошибок, поисков и находок, которые привели к рождению письма, как мы видим в Двуречье?

Вполне вероятно, что археологам пока что просто-напросто не повезло, и в недалеком будущем «недостающее звено» удастся обнаружить. А очень многие египтологи полагают, что уже сейчас отдельные образцы древнейших текстов Египта можно смело — считать переходными от пиктографии к иероглифике. Такова, по их мнению, знаменитая «пластинка Нармера». Б. А. Тураев считал, что это «целая хроника победы, написанная пиктографией, смешанной с фонетическими иероглифами. Здесь уже рядом с собственными именами — царя, крепости, покоренного нома, мы видим и нарицательные слова, написанные иероглифами, например «визирь», «служение», а также числительное 1000».

Однако некоторые исследователи видят в «пластинке Нармера» и других древнейших памятниках египетского письма только пиктографию, где наряду со знаками-картинками вкраплены отдельные ребусные написания собственных имен. (Подобным же образом написаны рукописи индейцев ацтеков в Центральной Америке). По мнению профессора Гельба и некоторых других авторитетов в области истории письма, иероглифика в долине Нила все-таки обязана своим происхождением Двуречью. Только в Египет было принесено не само письмо, со всеми его знаками, а, так сказать, «идея письма», знание того факта, что звуковую речь можно записывать с помощью условных знаков (а не просто фиксировать события с помощью знаков-рисунков). Ознакомившись с «идеей письма», египтяне разработали свою оригинальную иероглифику, с ее знаками, передающими слова родного языка, обозначающими местные реалии — фауну, флору, предметы культа, орудия труда, постройки и т. д.

Большая часть египтологов считает, что иероглифика — явление самобытное, как и вся культура страны пирамид, а мысль о принесении «идеи письма» из Двуречья исторически неоправданна. (Ведь у нас нет доказательств тому, что между долиной Нила и Двуречьем в те отдаленнейшие времена существовали культурные связи).

Сами египтяне, помимо бога мудрости Тота и богини письма Сешат, покровителем писцов считали легендарного мудреца по имени Имхотеп, который был еще великим архитектором и творцом медицины. Не так давно в печати появилось сообщение, что археологам, быть может, удалось отыскать могилу этого великого деятеля древнеегипетской культуры. Каким образом связан Имхотеп с развитием иероглифики, появившейся в стране несколькими веками раньше, мы можем строить лишь догадки.

В Древнем Египте чтили не только Имхотепа, но и других писцов, которые увековечивали «преемников богов» — предсказателей будущего, как говорится в одном из самых замечательных папирусов, хранящихся в Британском музее. В этом папирусе мы находим величественные и прекрасные строки в честь знаменитых авторов, которые «не воздвигали себе пирамид» и «не оставили детей-наследников», но «сделали своими наследниками писания и книги поучений, которые они создали. Они назначили себе папирусные свитки в качестве жрецов-чтецов и доску для писания взамен любимого сына. Книги поучений стали пирамидами их, а кисть была их ребенком. Поверхность камня для писания стала женой их». Ибо «полезнее книга, чем надгробная стела, чем крепко установленная часовня… Человек погиб, и тело его прах. Все близкие его ушли в землю, но то, что он написал, заставляет помнить о нем того, кто читает их» (перевод М. А. Коростовцева).

Глава VIII

Палеография и эпиграфика

«Обращаю я сердце твое к свиткам папируса… Заставлю я тебя любить свитки больше, чем мать свою. Представлю я тебе красоты их».

(Из «Поучений Ахтоя, сына Дуауф», эпоха Среднего Царства, II тысячелетие до н. э.)

Палеографией называется дисциплина, возникшая на стыке истории и филологии: она занимается древними рукописями, изучает особенности почерков, начертаний отдельных букв в различные эпохи и т. п. Ее родная сестра — эпиграфика — изучает надписи на камне и металле, слоновой кости и черепках из глины и прочих некнижных материалах. О палеографии и эпиграфике издательство «Знание» выпустило книгу доктора исторических наук А. Л. Монгайта «Надпись на камне» (Москва, 1969), и нет нужды повторять ее содержание. Расскажем вкратце лишь о египетской палеографии и эпиграфике — вкратце, ибо обстоятельный рассказ об этих дисциплинах потребовал бы солидного тома. В самом деле: число памятников египетского письма колоссально. Стены гробниц и саркофагов, крохотные статуэтки и гигантские статуи, сфинксы и пирамиды, колонны и столбы, пластинки из шифера и слоновой кости, оружие и украшения, надгробные плиты и дощечки из дерева, амулеты и ткани, кожа и полотно, камни и сосуды, папирусные листы и обломки известняка — вообще «все, что давало к писанию повод и представляло место», покрывалось письменными знаками. И не только иероглифами, но и иератическим и демотическим письмом. А ведь количество разных знаков исчисляется многими сотнями. Перемножьте их на число памятников — и вы Получите умопомрачающую величину. Немудрено, что египетская палеография и эпиграфика, несмотря на свой почтенный возраст, находятся и по сей день еще в пеленках. «В этой области не существует никаких трудов общего и систематического характера, что объясняется огромной трудностью выполнения подобного рода работы, — свидетельствует профессор Коростовцев. — В специальных египтологических журналах рассеяно множество мелких статей и заметок о происхождении, значении и истории отдельных иероглифических знаков, но все это, вместе взятое, является лишь каплей в море».

Суть иероглифики Египта не менялась на протяжении веков. Но, естественно, ряд знаков выходил из употребления, появлялись новые знаки, менялись очертания иероглифов и написания отдельных слов. Но все эти изменения были незначительными, мелкими, они не смогли поколебать и видоизменять общую систему письма. А ведь эпиграфика и палеография как раз интересуется такими мелкими и, на первый взгляд, незначительными деталями, как изменение начертания знака, написания слова и т. п. Ибо благодаря им мы получаем возможность датировать памятник, отнести его к определенной школе, эпохе и т. д. Естественно, что проследить судьбы отдельных знаков — а их тысячи — по тысячам же различных текстов является задачей очень трудоемкой.

И все-таки опытный египтолог может датировать текст только по одному начертанию знаков. Во-первых, потому что различные эпохи отличались стилем начертания иероглифов (мы уже говорили о связи этого стиля с изобразительным искусством) и, во-вторых, потому что судьбы отдельных иероглифов удалось проследить на протяжении веков. Например, в текстах начала Среднего царства, относящихся к XI династии, знак, изображающий гуся, рисуется без характерного хохолка на груди; знак, изображающий голову птицы с частью шеи, «поворачивается» клювом в противоположную сторону и т. п. Знак, изображающий нос, глаз и часть щеки со второй половины XVIII династии употребляется как фонограмма для записи понятия «находящийся впереди»; до этого оно записывалось другим фонетическим иероглифом. Подобные же частности помогают датировать тексты, относящиеся к другим периодам.

Правда, здесь все не так просто. Ибо египетские писцы очень часто копировали древние тексты, при переписке употребляли стиль, свойственный своей эпохе. И если мы датируем время написания какого-либо папируса, это еще не значит, что сам текст написан в эту эпоху: он может восходить ко временам гораздо более древним. Например, нам известен сложный философско-богословский трактат, написанный на черном граните в 720 году до н. э. Однако в надписи есть упоминание о том, что на камне текст высечен потому, что древний папирус, на котором он был прежде начертан, пришел в негодность, так как ему уже две тысячи лет. Разница во времени, как видите, существенная.

Мало того. В отдельные эпохи в Египте возникали тенденции к возврату прошлого, времен древнейших фараонов. И писцы принимались подражать письму предков, копируя знаки и имитируя стиль с таким мастерством, что по начертанию иероглифов почти невозможно отличить тексты Древнего царства от написанных 20–25 веков спустя!

Но все-таки египтологам удается обойти эти трудности и западни. И они, напротив, становятся не помехами, а источником новой информации. Подражание древним образцам говорит о своего рода «национальной реставрации» борьбой с чужеземными влияниями, которые стали просачиваться в Египет с эпохи Нового царства. Советский египтолог Ю. Я. Перепелкин выпустил в свет первую часть обширной монографии, посвященной перевороту Аменхопта IV (известного всему миру под именем Эхнатон). Задача объемистого (около 600 страниц) тома «состоит в том, чтобы возможно полнее и тщательнее определить те изменения в обозначениях, словаре и письменности, по которым можно опознавать время памятников, — пишет его автор. — Естественно, что уже при такой предварительной, чисто источниковедческой работе не могли не проясниться некоторые неясные до того стороны и явления переворота, так как между теми изменениями и событиями существовала тесная связь» (отсылаем заинтересовавшихся читателей к труду «Переворот Аменхопта IV. Часть I», изданному в 1967 году, и популярной книге Ю. Я. Перепелкина «Тайна золотого гроба», которая вышла в 1968 году и посвящена одному из аспектов его изысканий, где «по необходимости расследования ведутся способами, напоминающими те, что описываются в так называемых детективных романах е тою особенностью, что предмет расследования отстоит от нас более чем на тридцать три столетия»).

Но вот трудности палеографии или эпиграфики преодолены. Исследователь смог датировать документ. Предстоит его прочесть и перевести. И тут-то начинаются новые трудности. Во-первых, чтение знаков не всегда известно. Например, в тексте Розеттского камня встречается иероглиф, обозначающий часовню, и в параллельном греческом тексте ему соответствует слово «часовня». Но как это слово читается по-египетски, мы не знаем, ибо оно передано идеограммой, а не фонетическими знаками. Точно так же и во многих других текстах мы сталкиваемся с написаниями слов с помощью только идеограммы. Естественно, мы не можем прочитать подобное слово, хотя и знаем о его значении, исходя из контекста и предмета, который изображает идеограмма.

Но это еще полбеды. Во-вторых, само значение знаков, как правило, неоднозначно. Знак может передавать сочетание согласных; но он же может быть идеограммой или детерминативом (да и фонетических чтений у ряда знаков несколько). Допустим, и эта задача решена, правильное чтение иероглифа найдено. Но — и это в-третьих — слова египетского языка многозначны, нужно выбрать то значение, которое соответствует смыслу надписи, контексту. А здесь могут быть различные трактовки. Вот, например, иероглиф обозначающий поселение. Чтение его известно. А перевести слово, им передаваемое, можно как «большое поселение», «имение», «город», «жилой дом», «храм», «место, обнесенное прямоугольной оградой», «укрепленный пункт», «крепость», «укрепление», «двор».

Ориентируясь на контекст и на время создания данного памятника, все же можно выбрать правильное значение иероглифа (в текстах Древнего царства иероглиф обозначал поселения, обнесенные оградой, в более поздних — крепости и т. д.). Однако, в-четвертых, переводчик сталкивается здесь со следующей трудностью. В древнем египетском языке имелись оттенки значений слов, которые почти невозможно передать с помощью языков современных. Например, понятие «мрак» обозначалось 10 различными словами, «наводнение» — 13-ю, а «огонь» — даже 21 словом. С нашей точки зрения, это — синонимы, но для египтянина они передавали различные оттенки смысла, различные наводнения и виды огня.

В-пятых, египетская цивилизация, отстоящая от наших дней на десятки столетий, была своеобразной и самобытной. В ней многое остается непонятным, стало быть, невозможно перевести слова, обозначающие это непонятное. В текстах есть много слов, которые звучат по-разному, но переводятся одним словом — «раб». Очевидно, для египтян было мало сказать «раб», надо еще назвать его расовую принадлежность, возраст, профессию и другие важные признаки; вероятно, «раб нубийский» обозначался одним словом-термином, а «раб палестинский» — совсем другим (подобно тому, как у эскимосов-охотников мы находим в языке десятки наименований моржа — «морж самка», «морж ныряющий» и т. п., переданных различными словами).

Вот почему ни один перевод египетского текста не может даваться без соответствующих комментариев, разъяснений реалий, стоящих за словами и терминами, — словом, без научного аппарата, ибо иначе мы не поймем или извратим смысл написанного. И работа над текстом представляется в виде своеобразной пирамиды — сначала надо датировать его, затем прочитать иероглифы (а среди них могут быть и такие, чтение которых неизвестно), понять смысл слов (а значение всех слов определено, как вы знаете, неокончательно, да и новые тексты приносят новые слова, еще не известные), выбрать нужное значение слова; правильно понять грамматическую конструкцию, так же как и смысловой контекст фразы, абзаца, периода, всего текста; затем надлежит прокомментировать реалии — и только тогда перевод можно считать оконченным. И над текстом начинают работать историки, математики и другие специалисты в области знаний, которые отражает тот или иной текст.

Однако, несмотря на свою многоступенчатость, такой процесс перевода соответствует все-таки идеальной ситуации. Ибо трудно отыскать египетский текст, в котором не было бы ошибок, описок, сокращений, пропусков или испорченных временем частей.

Диктующий мог неправильно читать текст — и писец делал соответствующие ошибки. Писец мог ошибаться и сам, делая запись, ибо не понимал или ошибочно воспринимал услышанное. Мог он и сознательно стараться исправить текст — так, как, по его мнению, он должен читаться, — в результате текст подвергался искажению. При переписке — а она была широко распространена в Египте — также возникали ошибки. «Было бы неправильно полагать, что профессионалы были приучены переписывать классические произведения слово в слово, не сводя глаз с текста. Как писцы наших дней и, по правде говоря, как писцы всех времен, они читали части фраз или целые фразы, которые затем диктовали себе уже на память, не заглядывая снова в текст. Этот способ работы неизбежно приводил к пропуску слов или замене одних слов другими, близкими по смыслу или произношению», — пишет Масперо. «Если он (писец. — А. К.) не знает орфографии, он допускает орфографические ошибки даже при списывании; если он невнимателен, он пропускает слова или пишет одни слова вместо других», — дополняют Масперо его коллеги. Наконец, писец мог записывать понравившийся ему текст по памяти, и ошибки порождали новые искажения текста.

При переписке древних текстов писец мог плохо знать архаичный, устаревший, язык, на котором они написаны. Новый источник ошибок. Оригинал к тому же мог быть в плохом состоянии, разрушен или поврежден. Добросовестный писец в этом случае оставлял пустое место или писал: «найдено нехватающим», ко зачастую писцы давали «отсебятину», тем самым искажая текст.

Но и этого мало. Писцы прибегали к сокращенным написаниям отдельных слов и выражений, аббревиатурам, как бы конспектируя запись. И разобраться в ней бывает очень трудно. Прибегали они и к так называемым «игривым» написаниям слов, ибо иерогли-фика позволяла делать нестандартные начертания при передаче слов, обыгрывать синонимы, омонимы и т. д. Делали они и многочисленные перестановки. Об одной из причин этого мы уже рассказывали: соображения эстетики, вписывание текста в воображаемый квадрат. Делалась перестановка слов и знаков ради почета: в обороте «подобный Ра» иероглиф Ра ставился на первое место; «сын царя» писалось «царя сын» и т. п.

Во всех этих описках, перестановках, ошибках писцов египтологи с трудом, но все-таки разбираются. Гораздо хуже дело с изучением тех текстов, где налицо не ошибки или описки, а стремление сознательно деформировать написание слов, придать знакам несвойственные им значения, ввести совершенно новые, изобретенные самим писцом иероглифы, сознательно переставить знаки и т. д. Такие тексты, особенно многочисленные в греко-римскую эпоху, не только не переведены, но и не прочтены. Это так называемые энигматические (загадочные) тексты и надписи, представляющие собой криптограммы, тайнопись египетских жрецов.

Глава IX

Сколько загадок у сфинкса?

«Ты нес большего, чем ты сам», — говорят они тебе».

(Тексты пирамид, глава 366, III тысячелетие до н. э.)

Дешифровка египетских иероглифов была одним из величайших достижений человеческой мысли. И все же после того, как удалось прочесть и понять большинство иероглифических текстов, наступило некоторое разочарование. Египет почитался родиной науки и искусства, философии и религии, и многие ожидали от текстов, хранивших тысячи лет молчание, откровений и решения основных вопросов бытия. «Действительность как будто обманула это ожидание: вместо великих богословских и философских откровений оказались трескучие царские надписи, монотонные гимны богам, бесконечные и бесчисленные, притом бессмысленные магические формулы, эмпирические и весьма приблизительные научные выкладки да сказки, иногда довольно легкомысленного содержания, — пишет академик Тураев. — Но египтология выдержала это испытание. Новые находки и более тщательное изучение памятников ведут к реабилитации Египта и великому народу берегов священной реки снова усвояется великая роль в создании нашей цивилизации. Действительно, какую бы сторону нашей жизни мы ни взяли, исследование ее истории нас по большей части в конце концов приводит в Египет, который был отцом европейской государственности, европейского искусства, многих явлений нашей религиозной жизни и быта».

Яблоня, маслина, гранат и ряд других культурных растений были выращены в Египте. Из сочинений египетских жрецов черпали знания Платон, Демокрит, Пифагор, Архимед. Происхождение алфавита и монументальной скульптуры, медицины, фармакопеи, географии и зоологии связано с Египтом. Египетские сказки сыграли огромную роль в мировой литературе. Богословская мысль Египта, а в особенности обряды, оказали огромное влияние на христианство. Греки — отцы геометрии, но древнейшие истоки этой науки — в Египте, так же как химии и физики.

Список этот можно продолжать долго. Но уже из вышеперечисленного ясно, какую огромную роль сыграла цивилизация страны пирамид в становлении нашей современной цивилизации. И установить египетские истоки удалось лишь после того, как сфинкс раскрыл свою главную тайну — иероглифы «заговорили». Однако, как вы убедились сами, далеко еще не все ясно в самом египетском письме, не расшифрованы энигматические тексты: по-прежнему делаются открытия в области египетской филологии, каждый год выходят научные работы, выявляющие особенности египетского языка; открываются новые тексты, а вместе с ними и новые слова; покровом тайны окутана проблема происхождения иерогли-фики; неясно, каким путем письмо египтян дало толчок к изобретению нашего алфавита.

А ведь это — только филологические загадки сфинкса. Помимо них есть загадки искусства и мифологии, медицины и магии, истории и экономики. Мы не знаем, как далеко на юг доходили египетские путешественники и мореходы. Не знаем точной датировки многих знаменательных событий, происходивших в долине Нила. Не знаем конкретно, какие народности и племена участвовали во многовековом и сложном процессе этногенеза, происхождения египтян. Не знаем, почему оказалась пустой пирамида Хеопса, величайшее сооружение древности. Не знаем еще много другого об удивительной цивилизации Египта.

Разгадать многочисленные загадки сфинкса — цель египтологии. Для этого ученые начинают применять современные достижения науки и техники. Пирамиды просвечиваются радиоактивными лучами — полученные с их помощью «рентгенограммы» должны показать, нет ли в толще стен тайников с мумиями фараонов и богатейшими кладами. Совсем недавно обыкновенные рентгенограммы показали, что в ряде мумий оказались… «тайники»; внутри набальзамированных тел были запрятаны изделия из золота, драгоценные камни. Сложный вопрос об этногенезе египтян помогают решить электронные машины: данные измерений скелетов и черепов, найденных при раскопках древнейших поселений в долине Нила, наносятся на перфокарты; число различных сочетаний, характерных для той или иной этнической группы, достигает 52 000, что позволяет точно и однозначно определять, к какому этносу относится тот или иной человек, живший в Египте много тысяч лет назад, еще до эпохи фараонов и строительства пирамид. Электронные машины привлекаются и для реконструкции поврежденных произведений египетского искусства, разделенных на фрагменты, и для изучения египетского языка.

Наш рассказ был о дешифровке — дешифровке письмен, языка, текстов. Но, по сути дела, вся египтология не только основывается на дешифровке письма египтян, но и является огромной дешифровкой — реконструкцией жизни, истории, науки, религии, эстетики народа, жившего тысячи лет назад. Каждое египтологическое исследование, касается ли оно фонетики языка или происхождения бога Тота, магических заговоров или медицинских рецептов, датировки правления какого-либо фараона или установления авторства шедевра скульптуры, разгадки тайны золотого гроба или перевода надписи на черепке, — все это дешифровка в широком смысле этого слова, установление назначения предмета, установление имени, установление правильного произношения слова, точной хронологии и т. д. Вся великая египетская цивилизация с ее пирамидами и храмами, папирусами и статуями, утварью, украшениями, постройками и т. п. предстает перед нами как гигантский текст, который ученые пытаются правильно понять и объяснить.

Сфинкс заговорил полтора века назад, и мы воздаем должное гениальному французскому ученому Шампольону. Но сфинкс продолжает хранить свои тайны. И египтологи всех стран мира вносят свою посильную лепту в общее дело — великую дешифровку цивилизации, исчезнувшей много веков назад.

Вместо эпилога

«Этим рассказам о Египте я верю и сам думаю о нем совершенно так же».

(Геродот, «История», II, 12, V в. до н. э.)

Существует хорошая традиция: прилагать в конце книги список литературы, рекомендуемой тем, кто захочет побольше узнать о предмете, излагаемом в данном произведении. Но так как о Египте написано очень много и очень по-разному, то автор решил вместо списка указать несколько книг, которые, по его мнению, и стоит прочесть всем, кто интересуется древней цивилизацией долины Нила.

О рождении египтологии, о дешифровке иероглифов и археологических раскопках увлекательно повествует К. Керам в своей известной книге «Боги, гробницы, ученые». Более обстоятельный и точный рассказ о дешифровке, проделанной Шампольоном, читатель найдет в книге профессора Э. Добльхофера — «Знаки и чудеса» (М., 1963). Посвящены этому и отдельные брошюры советских египтологов, вышедшие в 1922 году, когда широко праздновался столетний юбилей египтологии. Одну написал И. Г. Франк-Каменецкий — «Как научились читать египетские письмена»; другая, написанная Н. Д. Флиттнер, называется: «Как научились читать египетские иероглифы». Первая брошюра вышла в Москве, вторая — в Ленинграде, тогда еще Петрограде. Наконец, тем, кто хочет читать самого Шампольона, но не владеет французским языком, рекомендуем академическое издание его труда — «О египетском иероглифическом алфавите», выпущенное в 1950 году; эта работа сопровождается обстоятельнейшими комментариями и очерком И. Г. Лившица, излагающем историю дешифровки и изучения иероглифики от времен античности и до Шампольона включительно.

Возможно, читателей заинтересует сам язык египтян, а не только дешифровка иероглифов. В этом случае рекомендуем прочитать книгу Н. С. Петровского — «Египетский язык» (Ленинград, 1958) и книги М. А. Коростовцева — «Египетский язык» (М., 1961), «Введение в египетскую филологию» (М., 1963). Перу профессора Коростовцева принадлежит интересное исследование, посвященное египетским писцам («Египетские писцы», М., 1962).

Монография Б. А. Тураева — «Египетская литература», выпущенная в Москве в 1920 году, по единодушному признанию специалистов, является одним из лучших обзоров памятников Египта. Те, кто захочет ознакомиться с переводом самих текстов, могут найти большое их число в «Хрестоматии по истории Древнего Востока» (М., 1963). По инициативе академика Тураева, еще в 1914 году была начата серия переводов древнеегипетских текстов, завершенная после Великой Октябрьской социалистической революции. Сюда вошли: «Рассказ египтянина Синухета и образцы древнеегипетских автобиографий» (перевод и комментарии Тураева, М., 1915); «Древнеегипетская повесть о двух братьях» (перевод и комментарии В. М. Викентьева, М., 1917); «Памятники египетской религии в фиванский период» (автор перевода и комментариев И. Г. Франк-Каменецкий, М., 1917—18). А. И. Коцеиовский в 1918 году, в Одессе, выпустил исследование и перевод первых 255 глав текстов пирамид. Перевод многих египетских мифов содержится в книге М. Э. Матье «Древнеегипетские мифы» (издание АН СССР, М.—Л., 1956). Перу профессора Матье принадлежит и популярная книга о египетской литературе, названная «Что читали египтяне 4000 лет тому назад» Л., 1936).

Не так давно вышли новые переводы ряда египетских текстов.

Профессор М. А. Коростовцев подготовил к изданию и исследовал текст «Путешествие Ун-Амуна в Библ» (М., 1960), египтолог Е. Н. Максимов опубликовал новый перевод «Сказки о потерпевшем кораблекрушение», снабдив его комментариями (опубликован в сборнике «Древний Египет и Древняя Африка», посвященном памяти академика В. В. Струве, М., 1967). В 1956 году Гослитиздатом были выпущены «Сказки и повести Древнего Египта», переведенные И. С. Кацнельсоном и Ф. Л. Мендельсоном; ими же в 1958 году в том же издательстве выпущена книга «Фараон Хуфу и чародей», содержащая переводы сказок, повестей и поучений Древнего Египта. Поэтическая интерпретация древнеегипетской лирики дана в сборнике переводов, осуществленных Анной Ахматовой.

Издательство Московского университета в 1971 году опубликовало учебник «Литература Древнего Востока», рассчитанный также на широкие круги читателей, интересующихся проблемами литературы. Первая глава этой книги посвящена обзору литературы Египта (вплоть до III века н. э.), а в конце учебника читатели могут найти библиографию.

Число работ, посвященных египетскому искусству, науке, религии и другим сторонам духовной и материальной жизни египтян, очень велико. Поэтому мы назовем лишь популярные издания: «Загадки египетских пирамид» Ж. Ф. Лауэра (М., 1966) и «Загадки пирамид» Р. Рубинштейн (М., 1966), «Как строились пирамиды» X. Я. Кинк (М., 1967) и «Как жили египтяне во времена строительства пирамид» Т. Н. Савельевой (М., 1971),

О романтике поиска археологов рассказывают книги: М. Чабб — «Здесь жила Нефертити», (М., 1961), М. З. Гонейм — «Потерянная пирамида» (М., 1959), Г. Картер — «Гробница Тутанхамона» (М., 1959). А книга Ю. Я. Перепелкина «Тайна золотого гроба» (М., 1968) наглядно свидетельствует, что романтики не лишена и, казалось бы, скучная работа по изучению надписей и от» дельных иероглифов.

Крупнейшему специалисту в области древнеегипетского искусства профессору М. Э. Матье принадлежит монография «Искусство Древнего Египта» (М., 1961) и книга с тем же названием, выпущенная в 1970 году. Об отечественных собраниях египетских шедевров рассказывает книга «Искусство Древнего Египта в собрании Эрмитажа» С. Э. Фингарет (Л., 1970), превосходно изданный альбом «Египетское искусство в Государственном музее изобразительных искусств имени А. С. Пушкина», сопровожденный вступительной статьей И. Даниловой и комментариями С. Ходжаш (М., 1971), а также целый ряд альбомов и наборов открыток, изданных в Москве и Ленинграде.

По общим проблемам древнейших письмен можно порекомендовать следующие труды и популярные издания:

Ч. Лоукотка — Развитие письма. М., Изд-во иностранной лит., 1950;

В. Истрин — Происхождение и развитие письма. М., «Наука», 1965;

Д. Дирингер — Алфавит. М., Изд-во иностранной лит., 1963;

И. Фридрих — Дешифровка забытых письменностей и языков. М., Изд-во иностранной лит., 1961.

Э. Добльхофер — Знаки и чудеса. М., Изд-во восточной лит., 1963.

И. М. Дьяконов — Языки Древней Передней Азии. М., «Наука», 1967;

А. М. Кондратов, В. В. Шеворошкин — Когда молчат письмена. М., «Наука», 1969;

А. М. Кондратов — Погибшие цивилизации. М., «Мысль», 1967.

Content

Александр Михайлович Кондратов
Загадка сфинкса
(150 лет египтологии)

Глава I Таинственные иероглифы

Глава II Подвиг Шампольона

Глава III Заговорил ли сфинкс?

Глава IV Камни в фундамент пирамиды

Глава V Слог или буква?

Глава VI Дешифровка языка

Глава VII Кто изобрел «письмо слова» бога»?

Глава VIII Палеография и эпиграфика

Глава IX Сколько загадок у сфинкса?

Вместо эпилога