Анри Левенбрюк

Завещание веков

Пролог

Ночной ветер завывал в белоснежных горах Иудейской пустыни. Это угрюмое басовитое завывание предвещало наступление зари, того часа, когда первые грифы начинают безмолвно кружить над вершинами Палестины.

На востоке звезды на пепельно-сером небе еще отражались в маслянистых водах Мертвого моря, окруженного обширными залежами серой соли. Самая низкая точка планеты. Здесь и завывал ветер, круживший между белыми дюнами: он врывался в узкие каньоны и со свистом проносился над извилистыми долинами, где располагались стоянки бедуинов.

В нескольких километрах от Иерусалима и бесконечно далеко от всего мира, в потайных невидимых складках горы укрывались низкие стены древнего монастыря. Сложенный из серых камней, он почти сливался с отвесной стеной. Грубая постройка, сходная с человеческим жильем только неким подобием окон. Ни одна дорога, ни одна тропа не могла бы привести сюда заплутавшего путника. Казалось, ничто не связывало эту неприступную крепость с остальным миром. Тут царило безмолвие пустыни.

Вокруг монастыря там и сям паслись горные бараны, редкие островки зелени жались к большим щербатым лестницам, вырубленным в желтой скале. С фасада свисала скрипящая деревянная лесенка со шкивом. На втором этаже одно из окон было освещено мерцающими бликами свечи.

В этой крохотной пустой каморке молился старик.

Одетый в длинную полотняную рубаху, с обритой наголо головой, он стоял на коленях перед окном и, закрыв глаза, нараспев читал псалмы. Его длинная седая борода, доходившая до середины груди, ритмично покачивалась в такт поклонам. Несмотря на царившее кругом безмолвие, голос его был едва слышен.

Завершив молитву, он медленно встал и подошел к большой каменной чаше в глубине комнаты. Она была наполнена холодной водой. Погрузив в нее руки, старик смочил себе лоб и щеки, затем ноги, повторяя другие невнятные молитвы. Он был бос в знак единения своего с Землей. Ибо здесь Земля считалась живой и святой.

Наконец он опустился на свое скромное ложе — одеяло, лежавшее прямо на полу. Растянувшись на спине, старик не сразу закрыл глаза. Ни один из двенадцати монахов, живших в этом затерянном монастыре, еще не проснулся. Ни единый шорох не нарушал безмолвия, царившего в этих древних стенах. Однако снаружи шелестела ночная жизнь, и старик прислушивался к привычным звукам. Убаюканный ими, он ощущал приближения сна, смежающего веки и замедляющего дыхание.

Это был мудрый праведник, который всю свою жизнь посвятил монастырской общине, ожидая вместе с братией прихода Нового Завета. Он принял посвящение в возрасте тринадцати лет и с той поры не покидал монастыря. Как и его братья, он скрупулезно следовал всем правилам общины, питался одним лишь хлебом, дикими кореньями и плодами, стремился взрастить в душе своей чистоту и смирение. Подобно всем братьям, он делил время свое между молитвой, работой на земле и трудом в мастерских. И, сходно с другими братьями, он давно забыл реальность мира непосвященных. Забыл родителей, семью, Иерусалим, забыл все, что было сделано людьми. В жизни его был только Бог. Бог и его последняя тайна.

Внезапно ночь словно бы умолкла и замерла. Разом стих плач шакалов, клекот грифов.

Монах открыл глаза и медленно приподнялся на локте. Он прислушивался. Но ничто не нарушало тишину, только ветер завывал, как прежде. Такого не бывало никогда.

Вдруг раздался взрыв оглушительной силы. Словно ночную тишину разорвал грохот какого-то неведомого орудия. Стены и фундамент заходили ходуном, за окнами вспыхнул ослепительно белый свет.

Старик вскочил и побежал к двери. Добравшись до длинной галереи, нависавшей над монастырским садом, он с ужасом увидел высокие языки пламени. Потом раздался новый взрыв, за которым тут же последовал второй. Они отозвались долгим эхом, словно не желавшим замереть. Целые каменные глыбы отрывались от потолков и стен, падали на галерею и в сад.

Старик не знал, что делать, куда бежать, где искать спасения от этой непонятной катастрофы. Постепенно на галерею сбежались другие монахи. На их лицах, как на лице старика, застыло выражение ужаса. Никто не мог понять, чем был вызван внезапный апокалипсис, разорвавший ночь.

Вскоре густой дым поднялся до второго этажа, затем окутал все здание.

Старый монах закашлялся от этого едкого дыма, проникавшего в горло, метнулся в панике к ближайшей лестнице. Согнувшись пополам, он побежал вдоль каменного парапета туда, где что-то грохотало, откуда вырывалось пламя и валил дым. Вдруг он заметил, что один из членов общины рухнул словно подкошенный. Это был тот, кто пришел в монастырь последним. Самый молодой.

Старик медленно склонился над безжизненным телом своего брата. Руки у него дрожали, глаза наполнились слезами. Он видел, как на белом балахоне павшего проступают и расплываются пятна крови.

Дышать становилось невозможно, подступающее пламя обжигало лицо. Но старик опустился на колени. Теперь сомнений уже не оставалось. Ему не выйти живым из этого ада. Смерть была повсюду. Скоро она заберет его.

Он взял убитого брата за руку и закрыл глаза. Лишь одна мысль занимала его теперь. Был ли брат чист? Достиг ли он чистоты, живя в общине? Ведь ему предстояла встреча с Вечным.

В глубине его души хранилась тайна. Тайна, которую он никогда не раскрывал. Как в сердце каждого человека. Последнем прибежище личности. Так был ли он чист?

Он стал молиться о том, чтобы Господь принял его в царстве Своем, и внезапно ощутил страшную боль в груди. Пронизывающий удар.

Он нашел в себе силы улыбнуться перед смертью, и вскоре его неподвижное тело исчезло в языках пламени.

Когда грохот наконец умолк, из горящего здания бесшумно и быстро вышли десять человек в масках и огнеупорных комбинезонах. У каждого был автомат МП-5 специальной модификации с лазерным прицелом, цифровой компас, Джи-Пи-Эс,[1] командный интерфейс. Их снаряжение весило не меньше пятидесяти килограммов.

Операция была тщательно спланирована и подготовлена. Каждый знал, что ему делать. На интерфейсах был план здания с указанием объекта атаки. Все движения и действия были сотни раз отрепетированы.

Акция продолжалась всего несколько минут. На стеклянных экранах одна за другой погасли красные точки. Некоторые из монахов были убиты во сне. Никто не успел подать сигнал тревоги. Никто не ускользнул.

Когда десять наемников спускались по желтому склону пылающей горы, унося с собой сокровище, значение которого они и представить не могли, ночной ветер все еще завывал в белоснежных горах Иудейской пустыни.

Я — Сумрачный, я — Безутешный, я — Вдовец,

Я Аквитанский князь на башне разоренной,

Мертва моя Звезда, и меркнет мой венец,

Лучами черными Печали озаренный.[2]

Жерар де Нервалъ. El Desdichado[3]

Один

Мы не виделись с отцом уже одиннадцать лет, когда наш семейный поверенный позвонил мне и сообщил, что он умер.

Никогда не знаешь, что следует говорить в подобную минуту, и я чувствовал, что моему собеседнику на другом конце линии еще более не по себе, чем мне. Наступившая пауза была вызвана отнюдь не обрывом связи между Парижем и Нью-Йорком. И не тем фактом, что я уже года четыре ни слова по-французски не произнес. Я просто не знал, что сказать.

Прошло одиннадцать лет с тех пор, как я поселился в Нью-Йорке, семь — как начал работать сценаристом на телевизионном канале Эйч-Би-Оу,[4] обольстив производителей клубнички французским шармом, привнесенным в передачу «Воскресная ночная жизнь», три — как мой сериал «Сексуальная лихорадка» побил все рекорды в рейтингах, потому что зрители не привыкли к такой откровенности на телевидении, и всего лишь год — как я решил покончить с игрой в пресыщенного миллионера, который швыряет доллары на кокаин и роскошные рестораны, поскольку не знает, что делать с таким количеством нулей в чековой книжке. В тот день, когда от меня ушла Морин, я понял, что превратился в худшего из американцев и давно перешел запретную для самого себя грань. Если тебя бросает второразрядная актриса, которая чаще нюхает порошок, чем позирует перед камерой, в голове быстро проясняется. Больше я к кокаину не прикасался. Насколько сильно любил я его когда-то, настолько же сильно теперь ненавидел. Можно сказать, что все это вернуло меня на праведный путь. Печальный и одинокий путь, но я старался не причинять больше зла никому и в первую очередь самому себе.

Короче, о Франции я не вспоминал, отец почти перестал быть кошмаром, а Париж сократился до Эйфелевой башни с почтовой открытки. Прошлое казалось мне таким далеким, что я невольно изумлялся, когда в ресторанах Гринидж-Виллидж официанты обращались ко мне «мсье» на своем ломаном французском.

— Как это случилось? — пробормотал я наконец, не найдя ничего лучшего.

— Глупейшая автокатастрофа. Господи, так все глупо… Вы не хотите приехать в Париж?

Приехать в Париж. Мысль о том, что отец все-таки умер, тут же стала более реальной. Более конкретной. Это был один из таких моментов, когда событие настолько давит на действительность, что начинаешь ощущать, как бегут секунды. Почти слышишь, как тикает громадный механизм воображаемых часов. Во время этих пауз я, как никогда, ощущал полноту жизни. Потому что такие паузы сопутствуют драме. Я из тех, кто часами смотрел репортажи Си-эн-эн, все эти бесконечные, повторяющиеся клипы о войне в Персидском заливе или атаке на башни Всемирного торгового центра. Ибо у меня было чувство, будто я соприкасаюсь с Историей, присутствую при некоем переходе, переломе. Испытываю эмоциональное напряжение одновременно с множеством других людей. В общем, живу.

И сейчас, замолчав перед телефоном, как перед телевизионной картинкой с двумя падающими башнями, я ощутил, что живу. А ведь мне уже очень давно было наплевать на человека, который произвел меня на свет.

— Я… я не знаю. Это действительно необходимо?

Мне казалось, что я вижу, как изумился нотариус по ту сторону Атлантики.

— Ну, — медленно начал он, — надо все уладить с наследством, да и с похоронами тоже, вы сами понимаете… Ведь вы единственный родственник… Но если вам это слишком неудобно, мы можем попробовать сделать что-то по телефону.

Мне очень хотелось сказать «да». В последний раз натянуть нос этому ограниченному старику, который, между прочим, все эти одиннадцать лет тоже не искал встречи со мной. Однако что-то во мне подталкивало к отъезду. Возможно, желание какой-то перемены. Стремление вновь ощутить почву под ногами. И потом, несмотря на нью-йоркский кокон, защищавший меня все эти одиннадцать лет, привязанность моя к этой идиотической стране сильно поколебалась. Мне стало тяжело разыгрывать из себя американца. В сущности, смерть отца пришлась кстати. Хороший предлог для новой встречи с Францией.

— Попробую вылететь завтрашним рейсом, — сказал я со вздохом.

На следующий день, кое-как уладив все дела с моим до смерти перепуганным агентом, я сел в самолет, который вылетел в 14.28 из аэропорта Кеннеди и взял курс на Париж, оставив за собой уродливый skyline[5] царства кабельного телевидения.

Очень скоро я убедился, что счастлив вновь увидеть Париж. Или покинуть Нью-Йорк. Моя жизнь в Соединенных Штатах стала слишком сложной. Увлекательной и вместе с тем ужасной. Как у большинства обитателей Манхэттена, у меня сложились с этим вечно бессонным островом непростые отношения ненависти и любви, начинавшие меня утомлять. Хотелось от этого отойти.

Хотя французы воображают Америку страшно пуританской страной, я обнаружил на нью-йоркском кабельном телевидении такой уровень свободы, какого не предоставил бы мне ни один продюсер шестигранника.[6] В каждой серии «Сексуальной лихорадки» я рассказывал о бурной интимной жизни какого-нибудь очередного жителя Манхэттена. В мельчайших деталях. Шаг за шагом я создавал картину нравов этого города, преступив через все табу, не смущаясь ничем, напротив, бравируя своим цинизмом. Гомосексуализм, любовь втроем, обмен половыми партнерами, преждевременная эякуляция — чем больше я поддавал жару, тем больше это нравилось. Разумеется, американское телевидение не обходилось без секса и до меня, но мне кажется, что я стал первым сценаристом, который заговорил на эту тему с такой обезоруживающей откровенностью. Первый презерватив, разорвавшийся на экране, — это я. Первые споры о запахе пота после близости — опять я. Каждый находил здесь что-то свое. Сексуально озабоченные наслаждались постельными сценами, невротики чувствовали себя не такими одинокими, ньюйоркцы гордились своей неповторимостью, иные впадали в экстаз или притворялись шокированными… Стало модным гадать, кто с кем встретится в очередной серии, выбирать себе любимого персонажа. Короче, успех был такой, о каком я и мечтать не мог. И все произошло очень быстро. «Сексуальная лихорадка» попала в струю. «Trendy», как они говорят. В нужном месте, в нужное время. Вдруг выяснилось, что мне уже не нужно резервировать за много месяцев вперед столик в лучших ресторанах. Моя физиономия мелькала на всех телевизионных ток-шоу и красовалась на обложках самых смелых иллюстрированных журналов. Затем я оказался в объятиях Морин, перейдя от нее к кокаину, а затем к врачу, специализирующемуся на токсикомании, и к адвокату по бракоразводным делам звезд… Для большинства людей свадьба — самый прекрасный день в жизни. Для меня же таким стал развод. Всем этим, да и не только этим, одарил меня Нью-Йорк.

Эти годы прошли быстро, слишком быстро, поэтому я так и не сумел обдумать все, что со мной произошло. Пора было отрываться. Чтобы не спрашивать себя по утрам, что это за тип пялится на меня из зеркала и зачем он тут торчит. Главное же, мне стало не по себе в гостях у Дядюшки Сэма.

Прижавшись лбом к окну в салоне такси, везущего меня в отель, я заново открывал Париж сквозь запотевшее от моего дыхания стекло. Я попросил шофера сделать круг по центру, чтобы сполна насладиться зрелищем. Испортить его не мог даже дождь. Он придавал городу некий странный шарм: тротуары сверкали, мостовая звенела, прохожие бежали. На пешеходных зебрах зонты исполняли балетные па. Все было голубовато-серым. Люди, дома, Сена с ее пустынными набережными, наконец, небо. Ничто не могло бы так удачно совпасть с моим пасмурным холодным настроением. Я радовался своей печали.

Париж не слишком изменился за одиннадцать лет, кроме, быть может, площади Бастилии, на которую словно натянули уродливую маску или покрыли слишком густым и ярким слоем платины. Все кафе походили на нью-йоркские lounge bars— оранжевые с черным, отделанные деревом, переполненные людьми и одновременно холодные. А стеклянное здание оперы, само по себе красивое, нарушало гармонию ансамбля, словно у этой древней площади сместился центр тяжести. Я уехал в Нью-Йорк вскоре после того, как завершилось строительство, и привыкнуть к новой опере просто не успел.

В общем, я наслаждался встречей с городом своего детства, когда такси остановилось у отеля на Вандомской площади. Мой агент Дэйв, как истый американец, не нашел ничего лучшего, как заказать мне номер в «Рице», и я не могу сказать, чтобы меня это сильно обрадовало.

Я уезжал из Парижа нищим, а вернулся почти миллионером. С тех пор как я развелся, никакие траты в Америке меня не пугали — все, что угодно, лишь бы моей бывшей не досталось, но здесь, в этом городе, где были мои корни, в городе, который знал меня потерянным мальчуганом и влюбленным подростком, я испытывал чувство неловкости при мысли, что остановлюсь в отеле, куда одиннадцать лет назад не посмел бы и заглянуть — своих денег мне не хватило бы даже на завтрак, пришлось бы клянчить у папочки, что было для меня полностью исключено.

Не теряя времени даром, я отнес в номер свой чемодан, с удивлением осмотрелся в роскошной комнате — позолота, резная мебель, дорогие ковры — и тут же покинул этот чрезмерно пышный отель, решив немедленно повидаться с нотариусом. Дело предстояло малоприятное, так что лучше было разделаться с ним как можно быстрее.

Контора мэтра Пайе-Лаффита располагалась в старом доме на улице Сент-Оноре. Закругленная крыша из серо-голубой черепицы, белокаменный фасад, почерневший от копоти, большие стеклянные двери, ковры на полу и смешной узкий лифт в клетке — дом был типично парижский. Мэтр Пайе был семейным поверенным, вел все дела моего отца и деда, но сам я встречался с ним только один раз при обстоятельствах не самых лучших-в тот день, когда на монпарнасском кладбище хоронили мою мать. Как большинство друзей семьи, он с ужасом обнаружил, что только я провожаю ее в последний путь. Скотина папаша и не подумал явиться.

— Присядьте. Мэтр Пайе примет вас через секунду.

Я забыл магическое поскрипывание старых парижских паркетных полов. В Нью-Йорке нет ни одной квартиры, где можно было бы услышать этот чарующий старомодный скрип. Войдя в дверь, которую открыла мне полненькая улыбчивая секретарша, я невольно вспомнил приемную дантиста, где провел в детстве столько тревожных часов, умирая от страха перед стопкой мятых журналов — «Мадам Фигаро», «Пари-Матч» и их славных иллюстрированных собратьев, — прислушиваясь к доносящемуся издалека пронзительному звуку бормашины.

Нотариус, однако, не заставил долго себя ждать, и вскоре я уже сидел перед его широким министерским столом, с восхищением разглядывая висевшего у него за спиной псевдо Дали. На картине был изображен белый-белый Иисус, словно ожидающий на своем кресте появления Мартина Скорсезе с новыми идеями на его счет.

— Здравствуйте, мсье Лувель, спасибо, что так быстро приехали…

Создавалось впечатление, будто этот мертвенно-бледный, обвисший на кресте Христос в манере Дали следит за нотариусом.

Мэтр Пайе положил обе ладони на лежавшую перед ним папку.

— Простите меня, если я покажусь вам нескромным, — начал он, — но вы не виделись с вашим отцом уже…

Я отвел глаза от картины и улыбнулся нотариусу. Это был маленький тучный человек с загорелой морщинистой кожей. Густыми черными короткими волосами и пронзительным взглядом он походил на корсиканца, но обладал прирожденным тактом англичанина. По моим расчетам, ему было около шестидесяти, однако выглядел он не больше чем на пятьдесят. Он принадлежал к числу людей, которые в пожилом возрасте начинают бояться полноты и отказываются от виски в пользу минеральной воды «Перье». Я хорошо представлял себе, как он играет в гольф в Сен-Ном-ла-Бретеш или в теннис в закрытом зале. И еще я ясно видел, как он умрет, ударившись головой о грунтовый корт, сраженный внезапным сердечным приступом, под испуганным взором друга-адвоката, который его чересчур загонял.

— Уже одиннадцать лет. После похорон я встретился с ним только один раз. Мне не хватило духу дать ему по физиономии, и я уехал в Нью-Йорк.

Нотариус покачал головой, сделав вид, будто не расслышал последней фразы.

— Вы его единственный наследник. Единственный родственник.

Он говорил быстро. Словно отрепетировал сцену десять раз.

— …Ваш отец все предусмотрел, вам не нужно заниматься похоронами, придется только подписать некоторые бумаги.

— Тем лучше.

— Но есть еще наследство… Он завещал вам все свое имущество, и вы должны решить, что с этим делать.

— Понятно. Деньги его меня не слишком интересуют. Но возможно, какие-то вещи моей матери… Все остальное лучше всего отдать благотворительным фондам… это снимает проблему с налогами, не так ли?

Пайе потер подбородок.

— У меня здесь целый список, Дамьен. Все-таки у ваших родителей были довольно ценные картины. Это надо обсудить. И в парижской квартире действительно имеются вещи, принадлежавшие вашей матери, возможно, что-то есть и в доме в Горде…

— Где?

Он посмотрел на меня, сдвинув очки на лоб.

— В Горде. Ваш отец купил дом в Провансе около двух лет назад. Вы этого не знали? Именно там и случилась автокатастрофа. Точнее, в Воклюзе…

— Какого черта его туда занесло? Я думал, он ненавидит провинцию!

Нотариус не ответил. Вид у него был смущенный. Он протянул мне фотографию — надо полагать, этого самого дома.

— Те… тело все еще там? — спросил я, беря снимок.

Трудно выговорить слово «тело», когда речь идет о твоем собственном отце… Все-таки есть вещи, запретные даже для отъявленных циников.

— Нет, его перевезли в Париж, и похороны, если вы ничего не имеете против, состоятся послезавтра.

— На монпарнасском кладбище?

Нотариус неловко кивнул. Мой мерзавец папаша имел наглость завещать, чтобы его похоронили рядом с женой, на кладбище, куда он, насколько мне известно, ни разу не заглянул! Я угадывал по глазам мэтра Пайе, что он опасается моей реакции. Однако по зрелом размышлении я пришел к мысли, что мне все равно. Я не из тех, кто приходит лить слезы над могилой. Я не нуждаюсь в камнях, чтобы помнить родных людей — этот символ мне ни о чем не говорит. Если старик надеялся искупить грехи, завещав положить его рядом с женщиной, которую он бросил, — пусть его… Будет ли он лежать там или в другом месте, зло уже было совершено, да и для матери это тоже ничего не меняло.

Я взглянул на фотографию. Поляроидный снимок, однако качество неплохое. Небольшой узкий каменный дом посреди цветущего сада. Это было так не похоже на моего отца! Но знал ли я его по-настоящему? В конце концов, он мог измениться за эти годы. Насколько человек вообще может измениться.

— Горд — одно из красивейших мест во Франции. Городок, знаете ли, стоит на скалах, и это… это великолепно.

Я почти не слушал нотариуса. Я старался понять.

— Каким образом произошла авария?

— Было два часа ночи, ваш отец не вписался в поворот, машина упала в пропасть… В пяти минутах езды от дома…

— Какого черта он делал в машине в два часа ночи в этом треклятом городишке?

Мэтр Пайе пожал плечами.

Что-то здесь не сходилось. Я никак не мог представить себе все это. Зачем старик купил дом в маленьком городке на юге Франции? Возможно, тут была замешана женщина. Но нотариус явно ничего об этом не знал…

Отец родился в Париже и всю жизнь провел в этом городе. Здесь он учился, здесь работал. Он познакомился с моей матерью в Париже и женился на ней в Париже, сделал ей ребенка в Париже и бросил ее в Париже, когда у нее обнаружили рак. Он ненавидел деревню, ненавидел провинцию — даже пригород для него был местом слишком удаленным. Я не мог придумать хоть какой-нибудь чертовой причины, чтобы он сбежал на юг, словно банкир в отставке.

— Мне бы хотелось посмотреть парижскую квартиру, — сказал я просто, но с принужденной улыбкой.

— Конечно. Не забудьте о сигнализации, я дам вам код. Поскольку там картины, ваш отец поставил самую современную систему.

Было заметно, что нотариусу тоже не терпится покончить с этим делом. Не знаю, как ему удавалось ладить с отцом, но по его глазам я видел, что он не забыл омерзительных похорон моей матери…

Он вручил мне две связки ключей и картонную папку:

— Вот код сигнализации, ключи от квартиры, от дома, от машины, которая находится на парижской парковке… Место 114. Была еще одна машина в Горде, но она разбита… Не знаю, от чего остальные ключи, но вы, конечно, с этим разберетесь. И, когда у вас будет время, нужно посмотреть документы и подписать их…

Я поднялся и протянул ему руку.

— Для похорон мне ничего не надо делать?

— Нет-нет, я сам этим займусь, ваш отец отдал все необходимые распоряжения. Впрочем, если вы захотите оповестить близких…

Я кивнул в знак согласия, но мысленно спросил себя, кого мне оповещать.

Старик умер один и в землю ляжет один. И если бы я был способен проливать слезы, то заплакал бы о матери, которую сейчас вспоминал с прежней остротой.

Мои родители никуда не переезжали после того, как я родился. Люди они были, в общем, обеспеченные и могли позволить себе пятикомнатную квартиру на улице Севр, откуда отец мог ходить пешком на площадь Фонтенуа. Всю жизнь он занимал высокий пост в ЮНЕСКО.

Отец был странным человеком. Те, кто плохо его знал, восхищались им. Вежливый, изысканный, культурный. Просвещенный библиофил, тонкий ценитель искусств, интеллектуал левоцентристского толка. В гостиных охотно слушали его суждения о Монтене и Шагале, ему задавали массу вопросов и с гордостью представляли друзьям. И мсье Лувель еще находит время для работы в ЮНЕСКО. Очень высокий и элегантный, он словно застыл в своем пятидесятилетнем шарме — седеющие виски, морщины в углах губ при улыбке. Он всегда держал руку в кармане брюк с грациозной небрежностью подлинного денди. Люди обожали его.

Но на самом деле мой отец был законченным мерзавцем. Сколько рук он пожал — но я ни разу не видел, чтобы он обнял свою жену. Или сына. Когда за последним гостем закрывалась дверь, он исчезал в кабинете и не показывался вплоть до следующего приема. Словно этот человек всю жизнь сожалел о том, что женился и сделал ребенка. Второе было еще хуже, а когда этот ребенок — ты сам, нелегко смириться с таким положением вещей.

Помню, однажды я стал свидетелем забавного разговора двух своих друзей. У одного отец был интеллектуал, ненавидевший спорт, у второго — спортсмен, ненавидевший интеллектуалов. В результате каждый из моих друзей завидовал другому. А у меня и этого не было. Мой отец делиться ничем не желал. Даже страсть к красивым книгам и картинам он хранил только для себя. Старался просто разместить их повыше, чтобы я не дотянулся. У меня не было с ним никаких отношений. Ни нежных, ни враждебных. Ничего.

Но осознал я, какая он скотина, лишь когда врачи сказали матери, что у нее рак.

Мать во всем была противоположностью отцу. Я так и не сумел понять, зачем они поженились. Наверное, причиной была забота о комфорте. Отец нуждался в домработнице, а мать в чековой книжке. Единственное, в чем я мог бы упрекнуть мать, — в том, что она ни разу не осмелилась поднять голос. Ни на меня, ни на мужа. Она была великодушной, нежной, кроткой. И она была красива: прекрасные глаза, изящество во всем — в том числе во вкусах. Она происходила из буржуазной бордоской семьи, и ей пришлось от многого отказаться после замужества. Я думаю, она всю жизнь тосковала по своей провинции, не смея признаться в этом мужу-парижанину. После третьего выкидыша врач даже предположил, что климат Парижа ей не слишком подходит. Однако спустя год родился я. И мне кажется, ее радость можно было сравнить только с замешательством отца.

Каждым своим жестом, каждым знаком внимания она как будто стремилась загладить эгоистическую черствость отца. Словно ей хотелось как-то компенсировать это равнодушие. Я всегда обожал мать. Я провел четыре месяца в больнице, не отходя от ее постели. На эти четыре месяца мы поменялись ролями. Теперь я жаждал компенсировать жестокое отсутствие отца, теперь я осваивал тайну принужденных улыбок.

Всякий раз, когда открывалась дверь палаты, я видел, как в глазах ее загорается надежда. Но отец так и не появился. Она улыбалась посетителю, врачу, медсестре. На губах была улыбка. Но глаза говорили совсем иное.

Я так и не смог найти слов, которые заставили бы ее забыть. Не уверен, что такие слова существуют. Когда я думаю об этом сегодня, то спрашиваю себя, откуда нашлись у меня силы вынести все до конца. В те дни я таких вопросов себе не задавал.

Но мне кажется, сейчас я знаю. Знаю, откуда я брал силы. Я черпал их в ненависти. Ненависти к отцу. В конечном счете благом было то, что он не пришел и на похороны. Это могло бы плохо кончиться…

Вместо этого я уехал в Нью-Йорк.

Все это крутилось у меня в голове, когда я поднимался на маленьком лифте в доме на улице Севр. Все это — и еще какая-то смутная тревога.

Я открыл дверь, и меня оглушил забытый за десять лет запах квартиры. Никогда еще он не казался мне таким сильным. Сухой и древний аромат ивовых прутьев. Запах, напомнивший мне Бордо, мать, ее родителей, детские игры, каникулы… Все ставни были закрыты, и в квартире царила полная темнота. Я не сразу решился зажечь свет.

Медленно закрыв за собой бронированную дверь, я повернул выключатель. И увидел то, что было моим домом в течение двадцати с лишним лет. Двойная гостиная с высоченным потолком, старинная мебель, которая показалась мне потемневшей и уменьшившейся в размерах, многочисленные полотна, подлинники современных мастеров, в том числе одна вещь Шагала — отец благоговел перед Шагалом — и одна картина маслом Дюшана, ложный камин с двумя подставками для дров в виде бюстов гусаров, деревянная люстра, большое канапе коричневой кожи, плотные гардины голубого цвета, вытертый персидский ковер и справа, на низком столике, огромный старый радиоприемник с крупными хромированными кнопками… Ничего не изменилось. Или почти ничего.

Одно отличие было — и сразу поразило меня, настолько преобразилась из-за него большая комната.

Исчезла библиотека.

Ни одной книги, ни одной брошюры не осталось на дубовых полках, занимавших всю стену напротив окна. Ничего, кроме толстого слоя пыли. А ведь у моего отца было изумительное, бесценное собрание. Первые издания, эстампы, фолианты… Я помнил книги, которыми он особенно дорожил: «Падение дома Эшеров» в переводе Бодлера, первое издание на веленевой бумаге, «Сказки и рассказы в стихах» Лафонтена с именным переплетом Дюбуа д'Ангиена и, главное, «Необыкновенные путешествия» Жюля Верна, полный текст, набранный в типографии Этцеля в двенадцатую долю листа. Я будто услышал вновь, как он объясняет гостям, что коллекционеры напрасно пренебрегают этим изданием карманного формата, поскольку именно оно является первым — если не считать публикаций в периодической печати, и в этих томиках часто встречаются гравюры в восьмую долю листа, которыми далеко не всегда могут похвастать знаменитые издания большего формата. Тогда все это было для меня полной абракадаброй, что не мешало мне ночью утаскивать томики к себе, чтобы читать Жюля Верна при свете ночника, вдыхать запах старых страниц, гладить пальцами шелковистые гравюры, одновременно странствуя по Индии или отправляясь к центру Земли.

Куда же подевались все эти книги? Я решил пройти дальше, осмотреть другие комнаты, и, обойдя за несколько минут всю квартиру, убедился, что в доме моих родителей нет больше ни одной книги. Это удивляло тем сильнее, что все остальное сохранилось на своих местах.

Я тряхнул головой в попытке найти объяснение. Квартиру ограбили? Не было никаких следов взлома. Мой библиофил-отец увез все свои книги на Юг? Вполне возможно, но уж очень радикальным выглядело такое решение! И почему он забрал только книги, не взяв с собой ни одной картины? Он мог бы отобрать какие-то издания, например, те, что не успел прочесть. Как часто люди говорят, что прочтут все накопившиеся книги, выйдя на пенсию… Для этого даже придумали специальное слово: библиогроб. Но увезти все? Нет, тут действительно было что-то странное.

И я решил позвонить нотариусу. Набирая его номер на мобильнике, я двинулся на кухню, чтобы выпить виски. Совсем чуть-чуть.

— Алло? Мэтр Пайе? Это Дамьен Лувель. Я звоню вам из отцовской квартиры…

В одном из шкафов на кухне нашлась бутылка «О'Бэн». Любимый сорт моего отца. Редкий случай, когда наши вкусы совпадали.

— У вас все хорошо? — с тревогой осведомился нотариус на том конце провода.

— Да. Я просто хотел спросить… Вы не знаете, куда делись все книги отца?

— Ах да. В самом деле, мне нужно было вас предупредить. Два года назад он продал библиотеку, чтобы купить дом в Горде. Мне удалось отговорить его от продажи картин, но с книгами я не преуспел.

— Он продал все книги? — удивился я, закрывая бутылку.

— Все собрание. Одному коллекционеру из Амьена.

— И этого хватило на покупку дома?

— Отнюдь нет. Если память мне не изменяет, он выручил на этом примерно шестьсот тысяч франков. Поэтому он и хотел продать кое-какие картины. Но я убедил его, что лучше продать акции…

— Думаю, вы правильно поступили. Но я очень удивлен. Он так дорожил своими книгами! Наверное, ему чертовски хотелось купить этот дом!

Нотариус не ответил. Я поблагодарил его и выключил мобильник.

Почти час я просидел на канапе в гостиной, разглядывая пустые полки со стаканом виски в руке. Если бы здесь был дистанционный пульт, я бы, наверное, включил телевизор и стал бы тупо перепрыгивать с канала на канал, убаюкивая себя бессмысленным мельканием ярких картинок. Но я словно оцепенел, и только в голове моей роились мысли. Отчего у меня возникло твердое убеждение, будто здесь что-то не так? Только потому, что я превратился в чужака и мне было неприятно признаться себе в том, насколько я оторвался от всего, имеющего отношение к моей семье? Дом на Юге, автокатастрофа в два часа ночи, пустая библиотека. Все было непонятным, и это начинало меня не на шутку раздражать. Порой гнев пересиливал сожаления о былом, затем ностальгия возвращалась под влиянием виски, но из гордости я не мог допустить, что смерть отца хоть как-то меня затронула. И все же… Все это походило на скверный сериал, в котором сын начинает сожалеть о том, что не успел примириться с отцом. Правда, я ни о чем таком не сожалел. Просто мне было грустно и одиноко. Очень одиноко. Впервые я понял, что остался один. Не желать встречи с отцом — это одно, не иметь такой возможности — совсем другое.

Внезапно мой телефон зазвонил, и это вывело меня из оцепенения. Я встал, чтобы вынуть вибрирующий мобильник из кармана.

— Алло?

Я сразу узнал голос Дэйва Мансена, моего агента. «Стивен Д. Олдрич Артисте Эйдженси» приставило ко мне этого типа, когда «Сексуальная лихорадка» стала набирать очки, и бедняга из кожи вон лез, всячески стараясь угодить и с трудом скрывая тревогу, которая, наверное, была лишь бледным отражением тех чувств, что испытывали его боссы: я превратился в главный источник их доходов, и если бы мне вдруг вздумалось сменить агентство, им пришлось бы закрывать лавочку, потому что они наняли безумное количество народа. Не удивительно, что все меня усиленно обхаживали и весьма преуспели в искусстве лести… Им, конечно, невдомек, что я вовсе не хотел что-то менять, но ситуацию, признаться, использовал, давая понять, что могу бросить их в любой момент… Я забавлялся, как мальчишка, играя на нервах Дэйва: конечно, это было слегка жестоко, но я надеялся, что у парня хватит ума не принимать это слишком всерьез. Впрочем, они получали такой процент с моих авторских прав на «Сексуальную лихорадку», что могли бы и не такое стерпеть…

— Все в порядке, Дамьен?

Вот уже два года Дэйв предпринимал титанические усилия, чтобы произносить мое имя на французский манер, но добился лишь того, что я не мог удержаться от смеха, когда он обращался ко мне.

— Угу, Дээйв, все хорошо. Не беспокойся.

— Как отель?

— Ну, это же «Риц»…

— Так ведь я не знаю, я же никогда не бывал во Франции… Кстати, забыл сказать тебе вчера, что в Париже есть агентство, которое представляет наши интересы. Если тебе что-нибудь понадобится, они всегда помогут. Агентство небольшое, у французов больших нет, но люди там милейшие.

— Я знаю, Дэйв… ты, похоже, забыл, что и я француз?

— Да, да, конечно. Дать тебе их телефон?

— Нет-нет, пока не нужно, спасибо… А вот тебе придется взять для меня мотоцикл напрокат.

— Ты не хочешь ездить на такси? — удивился он.

— В Париже это меня вполне устраивает, но для долгой поездки…

По внезапно наступившему молчанию я догадался, какое у него сейчас выражение лица. Как и вся команда «Олдрич», Дэйв страшно боялся, как бы мое пребывание во Франции не затянулось. Я уже на две недели задержал последние сценарии для третьего сезона «Сексуальной лихорадки», и продюсеры, конечно, обрывали телефоны в агентстве, не скрывая своего растущего нетерпения. Почему эти треклятые французы всегда так тянут? Сценарии были давно готовы, продюсеры наняли целую армию писак — story editors и script doctors, но я должен был все это просмотреть, одобрить и придумать финальный аккорд.

— Ты… ты куда-то едешь? — пролепетал Дэйв.

— На юг Франции.

— Что?

— Я еду в Горд, это в Провансе. Отец купил там дом, и мне надо уладить кое-какие дела.

— Это надолго?

— Не знаю.

Я почти видел, как пальцы Дэйва конвульсивно сжимают трубку.

— Но… Но как же deadline,[7] Дамьен?

— Слушай, Дэйв, у меня только что умер отец, — сказал я с притворным негодованием.

Это был верх жестокости. Бедный парень онемел. Я сжалился над ним…

— Не волнуйся, Дэйв, это очень тихое место, и я смогу спокойно поработать в своем домишке. Не терзайтесь вы там, в агентстве. В ближайшие дни я пришлю вам окончательный вариант по мейлу.

Я с улыбкой отключил мобильник и посмотрел на свое отражение в большом зеркале. Я попытался разглядеть черты отца в собственном лице. Узнать его глаза. Рот. Но увидел я только трехдневную щетину, круги под глазами и взлохмаченную черную шевелюру. Нечто ирреальное. Совсем другой я — такого мне уже давно не доводилось видеть, и этот другой я совершенно не хотел писать похабные истории о нью-йоркских задницах.

Я решил воспользоваться временем, которое оставалось у меня в Париже, чтобы побродить по его узким улочкам, испить до дна волшебный напиток этой двуликой Панамы[8] — благородной и насыщенной исторической памятью днем, высокомерной и чувственной ночью. Я изучил несколько путеводителей, побывал в музее Орсе и в Лувре, отведал роскошные блюда у Додена Буффана и заглянул в пару пивных, восхитился терпением водителей такси, преодолевающих совершенно невозможные пробки, улыбнулся длинноногим парижанкам на Елисейских полях, одарил монетками певцов в метро, нырнул в электронное царство ночных клубов и, изрядно перебрав в одном из них, завершил ночь с какой-то англичанкой, хотя не помнил даже, когда успел пригласить. Приподняв на рассвете простыню, я изумился: как мог я забыться до того, чтобы оказаться в объятиях брюнетки? Скольких женщин приводил я к себе после вечеринок в Нью-Йорке, не отдавая себе в том отчета и почти не желая этого? Я вел себя как последняя скотина, самый равнодушный из всех мерзавцев. А почему? Отвергнув белый порошок, я нашел в алкоголе не столь опасного друга, который тем не менее толкал меня на постыдные авантюры. Номер носил все следы бурной ночи, но девушка удалилась очень скромно, не назвав своего имени и воздержавшись от глупых обещаний, — только нежно поцеловала меня на прощанье. Это была очередная случайная связь, каких было множество после моего расставания с Морин и с ее мерзким порошком. Как случалось уже не раз, я дал себе зарок больше так не напиваться.

Прошло два дня, и я, угрюмый с похмелья, похоронил отца в присутствии одних только могильщиков. Когда они стали опускать гроб, я попытался разглядеть, где покоится мать, но в темноте ничего не было видно. Могила была огромная, готовая принять целые поколения покойников, и абстрактное представление о смерти внезапно обрело для меня ужасающую материальность.

Дав две купюры славным малым в синих комбинезонах, которые делят с нами скорбь и несут наши гробы, я отправился в «Риц», где и провел свой последний в Париже вечер, смакуя коньяк с трюфелями в баре «Хемингуэй» и слушая слишком благонравного пианиста, выкликавшего названия своих опусов так, словно это были баллады Синатры.

Два

Тот, кто хоть раз проделал долгий путь на «Харлее», даже на «Электре-Глайд», одной из самых удобных моделей этого класса, легко поймет, почему я предпочел совершить путешествие за два дня. Во-первых, чтобы оценить красоту пейзажа — главное удовольствие для мотоциклиста, во-вторых, чтобы поберечь зад, которому приходится отнюдь не сладко от вибрации двух цилиндров V-образного двигателя. Итак, я решил сделать небольшой туристический крюк с целью разделить путь надвое.

Я сразу поддался очарованию этого невероятного края, где История возникает в каждой деревушке, за каждым холмом, в каждом аббатстве, на вымощенных булыжником улочках и извилистых горных дорогах. Я видел безмятежных стариков, сидящих на общественных скамьях, заново открывал запахи и звуки маленьких кафе, где все запросто заговаривают друг с другом, — и все это мне безумно нравилось. Нью-Йорк был полностью забыт.

Я провел беспокойную и шумную ночь в Клермон-Ферране, в одном из убогих желтых мотелей, где мне пришлось в одних трусах выстоять очередь перед душем. В результате я опоздал к завтраку, и ворчливый хозяин обслужил меня с явной неохотой. Надо признать, что после двух дней в «Рице» шарм «Формулы-1» несколько тускнеет…

Я поспешно спустился на стоянку, чтобы снова завести мотор моей прекрасной иммигрантки, которая — подобно мне — явно радовалась тому, что будет вновь лихо закладывать виражи и любоваться пролетающим под колесами асфальтом. Яркое солнце всходило, когда я углубился в ущелья Лозьера. После полудня, наскоро пообедав, я с сожалением покинул прекрасный торный Жеводан и свернул на восток, где надеялся найти ответ на вопросы, мучившие меня уже два дня.

Вскоре я оказался на плато Воклюз и увидел наконец полюбившийся моему отцу городок, возникший словно луч света в конце туннеля.

Нотариус не обманул меня. Горд и в самом деле одно из красивейших мест во Франции. Я никогда не забуду вид, открывающийся на повороте дороги, с противоположной стороны холма, когда среди зеленеющих гор внезапно появляется этот oppidum[9] на вершине скалы, это нагромождение ползущих вверх по спирали домов из сухой каменной кладки.

Горд — одно из чудес французского пейзажа. Сотни лет этот город воздвигали с безупречным вкусом, не поддаваясь дикому урбанизму, как если бы некий добрый дух на протяжении веков охранял логику его архитектурного развития. Серые или белые, тянущиеся вверх дома как будто прильнули к горе, образуя украшающие ее каменные ожерелья. Волшебно однотонный, этот город возник на охряной почве Прованса как гармоничное творение архитектуры, созданное человеком и горой. Стоящие над землями Люберона дома словно присматривают за окружившими их оливковыми деревьями, зелеными и белыми дубами, кедрами и акациями.

Я остановил мотоцикл на другой стороне долины, сошел с него и надолго застыл, изумленный неповторимой красотой открывшейся передо мной панорамы. Майское солнце уже начинало спускаться к зеленым холмам. Я вновь оседлал «Харлей», чтобы добраться до центра городка засветло.

Мое появление на небольшой главной площади у подножия внушительного замка не прошло незамеченным. В это время года туристов мало, и фырканье мотора привлекло несколько любопытных взглядов. Я направился к террасе одного из многочисленных кафе, устало снял шлем и спросил официанта, как проехать на улицу, где находится дом отца. Он кивнул, как если бы понял наконец причину моего присутствия здесь, и показал мне дорогу.

Я начал петлять по извилистым проулкам, притаившимся в тенистом сумраке старого городка, и вскоре оказался перед домом, который впервые увидел на поляроидном снимке у нотариуса.

Дом из сухой каменной кладки, с закрытыми ставнями, стоял на маленькой, узкой и тихой улице, круто спускавшейся вниз. Перед домом был небольшой сад с черной решетчатой оградой.

Я временно поставил свой мотоцикл на тротуаре напротив, чуть более широком. Шлем я повесил за седлом — в надежде, что ворье в Горде свирепствует не так, как в Париже. Сумку с ноутбуком я все же вынул из багажника и закинул ее за плечо. Я направился к увитым плющом воротам, нащупывая в кармане связку ключей. Шаги мои гулко отдавались в переулке. Мне пришлось перепробовать несколько ключей, прежде чем я нашел нужный. Замок наконец щелкнул, я толкнул решетку и медленно вошел в садик с ведущей к двери каменной дорожкой. Дом был окружен дубами, кое-где уцелели запущенные клумбы.

У меня было странное ощущение, что за мной наблюдают. Наверное, оно возникло из-за внезапной тишины, наступившей после того, как я заглушил мотор. Я украдкой взглянул на окна ближайших домов, но никого не увидел. Я улыбнулся, чтобы прогнать эту глупую мысль, и поторопился войти внутрь.

На минутку задержавшись у двери, я осмотрелся. Меня по-прежнему удивляло то, что отец решился продать все свои книги ради этого дома. Несмотря на ошеломляющую красоту городка, я никак не мог представить его в этих стенах. Тем не менее я сразу узнал пальто, столик, даже зеркало. Мой отец, несомненно, жил здесь, причем, судя по всему, жил один. Быть может, никакой женщины за всем этим и не было…

Не теряя времени на то, чтобы снять кожаную куртку, я оставил сумку у входа и начал методично осматривать дом. На первом этаже располагалась огромная гостиная-столовая, прихожая с маленькой дверью под лестницей и сдвоенная кухня. Ничто здесь не привлекло моего внимания. Все помещения были чисто функциональными, безличными. Ни одной картины, ни одной фотографии — отец явно не прилагал усилий, чтобы сделать этот дом по-настоящему своим. Поднявшись по скрипящей лестнице, я обошел второй этаж. Две спальни под покатой крышей и ванная комната. Одна спальня была отцовской, вторая выглядела совсем неухоженной — наверное, ее не использовали уже давно. Здесь я также не обнаружил ничего интересного.

Трудно было поверить, что отец продал все свои книги, но чтобы он не купил ни одной за два года — это казалось мне совсем невероятным. Тем не менее поиски мои оказались тщетными — ни книг, ни картин в доме не было.

Еще в саду я заметил два слуховых окна, по обе стороны от входной двери. Они свидетельствовали о наличии подпола, что давало мне последний шанс найти ответ на свои вопросы. Последнюю надежду. Спустившись на первый этаж, я без раздумий направился к маленькой двери под лестницей.

Из всех дверей в доме только маленькая дверца под лестницей была заперта. Я испробовал множество ключей, отданных мне нотариусом, но ни один не подошел. Я осмотрелся вокруг, поискал в прихожей, у телефона, на маленьком столике, однако ключа нигде не было.

Я вернулся в гостиную, вновь обошел все комнаты и, уже теряя терпение, стал выдвигать ящики в столах, осматривать полки в шкафах, открывать коробки… По-прежнему ничего.

Я на минутку присел в кресло, стоявшее напротив двери. Отсюда мне была видна маленькая деревянная дверца. Что же находилось за ней? Почему отец запер вход в свой подвал?

Не в силах справиться с любопытством, я вскочил с кресла, решив взломать эту дверь. Конечно, это было легче сказать, чем сделать… Но после нескольких безуспешных попыток мне удалось-таки вышибить дверь ногой. Она упала вперед и с шумом скатилась вниз по ступенькам маленькой деревянной лестницы. Когда эхо от ее падения наконец стихло, я медленно переступил порог и стал на ощупь искать выключатель.

В подвале наконец вспыхнул свет, и передо мной открылось самое необычное зрелище, какое только можно себе представить. И это — в подполе деревенского дома в Воклюзе. Я сразу понял, что странное ощущение, не оставлявшее меня после встречи с нотариусом, было вполне оправданным.

В то время как весь дом был чисто убран и почти пуст, в подвале царил неописуемый бардак. Словно отец жил только здесь и вообще купил дом только ради этой удивительной комнаты со сводчатым потолком.

Полки, готовые рухнуть под грудами книг, занимали три стены из четырех. Книг здесь было даже больше, чем в парижском собрании, которое отец продал. Сотни томов, расставленных и сваленных в кучу без всякого видимого порядка. На четвертой стене были как попало приколоты кнопками газетные вырезки, фотографии и рукописные листки, образующие хаотическое нагромождение. Это напоминало служебную комнату в районном комиссариате полиции, где копятся день за днем всевозможные дела. А в центре стены, между бумагами, сверкали две широкие рамы.

Я спустился по лестнице, больше походившей на стремянку, и увидел две картины. Одна представляла собой довольно точную копию «Джоконды», вторая — старинную гравюру с множеством тщательно выписанных деталей.

Сдвинув брови, я сошел с последней ступеньки.

Посреди этой сырой и темной комнаты стояли козлы, на которых лежали две больших доски, также заваленные грудами старинных и современных книг: некоторые из них были открыты, другие опасно накренились, грозя обвалить всю стопку. И на полу стояли целые штабеля посреди чудовищной свалки из пустых бутылок, опрокинутых стаканов и чашек, скомканных бумаг, разбухших папок, коробок, набитых доверху корзинок с мусором.

Я медленно двинулся к центру комнаты, стараясь ничего не задеть. Стал разглядывать корешки книг, сваленных на козлы. Здесь было много исторических сочинений: мне бросились в глаза такие названия, как «Церковь в эпоху первых христиан», «Иисус и его время», «Арабы в Истории», «Магомет и Карл Великий». Были труды об инквизиции и папстве, книги по искусству — из них многие о Леонардо да Винчи. Но большей частью издания этой подвальной библиотеки имели отношение к эзотеризму, тайной истории и разным оккультным наукам, что казалось совершенно невероятным — от отца я такого не ожидал. Здесь были все мало-мальски известные трактаты, которые должен иметь любой уважающий себя оккультист. Каббала, франкмасонство, тамплиеры, катары, алхимия, мифология, философский камень, символы… Все, что глубоко презирал мой отец, — по крайней мере, такое впечатление сохранилось у меня о нем, картезианце и атеисте.

Никакого Дюма, никакого Жюля Верна, ни одной из книг, составлявших некогда предмет гордости и радости для отца. Как решился он продать полную коллекцию фюрновских изданий Бальзака, накупив взамен массу дешевых книжонок карманного формата? Эта библиотека не могла принадлежать коллекционеру — только студенту или исследователю. Для них издатель не имеет никакого значения, важен лишь текст. И самым невероятным выглядело то, что объект исследования был очевидным образом связан с эзотеризмом…

Но и это оказалось не самым удивительным в подвальной библиотеке моего отца.

Недоверчиво пролистав несколько книг, я заметил в углу справа от себя чрезвычайно странную конструкцию из дерева. Она не походила ни на что, хоть мало-мальски знакомое, разве что отдаленно напоминала старинный измерительный или астрономический прибор. Размером с небольшой шкафчик, высотой мне по грудь. Находившийся в центре ящичек с отверстием, судя по всему, мог перемещаться во всех направлениях благодаря целой сети деревянных желобков с рубчиками.

Разинув рот от изумления, я медленно подошел к этому загадочному сооружению и положил руку на ящичек. Действительно, он двигался по горизонтали и по вертикали. Внутри размещалась сложная система, состоявшая из стекол и зеркал.

Я недоуменно попятился и почти рухнул на стул, стоявший в центре подвала. Протер глаза, желая убедиться, что не сплю. Уж не ошибся ли я домом? Невозможно. Мне казалось, что это либо галлюцинация, либо изощренный розыгрыш. Я ожидал, что сейчас из-за спрятанной камеры выскочат развеселые шутники. Но все было ужасающе реальным. Мой отец не только купил дом в Воклюзе, но и проводил чрезвычайно странные исследования, запершись в подвале, испещрив заметками поля сотен книг и погибнув затем в глупейшей автокатастрофе! Не говоря уж об этой занятной деревянной конструкции, которую вполне мог бы придумать какой-нибудь одержимый гений Жюля Верна. Реальность испытывала на прочность мое легковерие, хотя я не мог пожаловаться на недостаток воображения… Я сам сочинил столько уморительно неправдоподобных сценариев, что никак не мог смириться с простой истиной. Но все это мне не приснилось, и, стало быть, какое-то объяснение существовало.

Когда первое изумление прошло, на меня напал приступ безумного хохота, который долго отдавался эхом в подвале, еще более усилив во мне ощущение одиночества и тревоги. Неужели отец помешался? Позволил вовлечь себя в какую-то тайную секту или псевдоэзотерическое общество? Мне хотелось бы поверить, что его обуяла жажда знаний, однако весь облик подвала свидетельствовал об ожесточении и упорстве, характерных скорее для фанатизма, чем для невинной любознательности. Я склонялся к мысли, что отец сошел с ума на почве мании оккультных аналогий, где история и мифы сливаются в скопище лживых измышлений, противоречий, более или менее осознанных иллюзий и кривых зеркал.

Я вновь подошел к козлам и попытался расшифровать заметки в одном из отцовских блокнотов. Сначала мне не удалось прочесть то, что он написал. Почерк его я узнал, но язык был мне незнаком. Это было ни на что не похоже. Затем я понял.

Записи были сделаны наоборот. Несомненно на французском, но справа налево. На сей раз я вполне уверился, что отец сошел с ума. С трудом разобрав пару невнятных строк с сокращениями, я обнаружил, что два или три слова повторяются в них постоянно. И тут наверху с шумом распахнулись ворота в сад.

Скрежет заставил меня вздрогнуть, я отложил блокнот с записями и приник к слуховому окну, чтобы посмотреть, кто это явился без приглашения. Я увидел две фигуры в черных плащах, показавшихся мне довольно плотными для этого времени года… Странная обстановка подвала и сделанные в нем открытия породили во мне нечто вроде паранойи, и я беззвучно выпрямился, стараясь унять дрожь в руках.

Когда медленно открылась входная дверь, в которую никто и не подумал позвонить, я почувствовал, что холодею от ужаса. Укрывшись за лестницей, я услышал приближающиеся шаги. Кто-то направлялся к двери. Грабители? Люди, которые знали, что отец умер и в доме никого нет? Но почему в таком случае их не удивило, что входная дверь открыта? Я убеждал себя в неразумности своих страхов, сжимал кулаки, чтобы набраться мужества и подняться по лестнице.

Я сделал шаг к первой ступеньке. Наверху все смолкло. Я глубоко вздохнул. И сделал второй шаг. В венах моих пульсировала кровь. Я так сильно сжимал зубы, что у меня заболели челюсти. Я попытался расслабиться, но тут у верхней ступеньки лестницы появился силуэт одного из этих двоих. Попятившись, я задержал дыхание. Незнакомец стал медленно спускаться в подвал.

Подумав, что меня самого могут принять за грабителя, я решил обнаружить свое присутствие. Времени для размышлений не оставалось. Инстинкт одержал верх.

— Кто там? — глупо спросил я, стараясь говорить как можно более внушительным тоном.

Фигура на лестнице мгновенно замерла, потом оба незнакомца ринулись к выходу.

Я не раздумывая взлетел вверх по лестнице, перескакивая через две ступеньки в надежде догнать их.

Добежав до входной двери, я услышал их топот по выложенной камнями дорожке в саду. Я бросился в погоню. Теперь я их хорошо видел. На обычных грабителей они совсем не походили. Перед домом их поджидала длинная черная машина. Они бросились к ней с двух сторон, один открыл правую дверцу, другой левую.

Я чуть не упал, поскользнувшись на камнях, но сохранил равновесие и побежал еще быстрее, как если бы меня подтолкнули в спину. Когда я выскочил на улицу, мотор машины взревел. Я устремился к правой дверце, опрометчиво полагая, что смогу разглядеть лица этих людей и, быть может, даже задержать их. Ухватился было за ручку, но тут машина рванула с места так, что шины завизжали. В это мгновение на меня словно ниоткуда обрушился сильный удар — как мне показалось, кулаком, — и я потерял сознание прямо посреди улицы.

Когда я пришел в себя, то никак не мог понять, сколько времени провел в состоянии комы. Однако постепенно надо мной обрисовались очертания женского лица. Эта особа внимательно разглядывала меня.

В голове моей роились вопросы, но я был все еще оглушен, со лба стекала кровь, и мне пришлось выждать, прежде чем я смог заговорить. Улица кружилась вокруг меня, словно я катался на карусели.

Женщине, которая вглядывалась в меня, было лет тридцать, быть может, чуть меньше, у нее была невероятно белая кожа, тонкие черты лица, черные прямые волосы, стриженные точно по линии плеч, в черных глазах за блестящими стеклами очков с позолоченной оправой светилась успокоительная безмятежность. В ней было что-то от «безумного десятилетия», но это странным образом не противоречило ее повадкам роковой женщины. Модерн и ретро одновременно. Она была стройная и высокая, едва заметный макияж дополнял ее облик воскового манекена.

Меня сразу потрясла волнующая аналогия. В чем-то даже забавная. Она была как две капли воды похожа на Миа Уоллес, которую сыграла Ума Турман в «Криминальном чтиве». Холодная, непроницаемая, суперсексуальная.

На губах ее играла едва заметная улыбка.

— Кто вы? — произнес я наконец и тут же пожалел, что заговорил, настолько каждое слово отзывалось болью в голове.

Молодая женщина приложила палец к моим губам:

— Я подруга вашего отца.

Подруга моего отца? Значит, у отца были подруги? В Горде?

— Вставайте, я отвезу вас к себе, здесь оставаться опасно.

Опасно? У меня так все болело, что было не до возражений, и я позволил ей помочь мне подняться на ноги. Она повела меня к машине, черной «Ауди-А3», стоявшей посреди улицы. Я сел на пассажирское место, и она попросила у меня ключи, чтобы запереть дом отца.

Вернувшись с моей сумкой и ноутбуком, она бросила их на заднее сиденье и уселась за руль.

— Нельзя так оставлять дом, — пробормотал я.

— Не волнуйтесь, я все заперла. Мы вернемся сюда, как только я вас подлечу.

Прежде чем я успел задуматься, стоит ли доверять этой незнакомке, машина выехала из Горда, и через несколько минут мы оказались в маленьком домике, стоявшем у подножия холма. Вскоре я уже лежал в комнате, обставленной как кукольная спальня.

На канапе валялись два чемодана, на низеньком столике стоял поднос с чайными чашками, все убранство было несколько безвкусным, скопированным с плохих картин.

Молодая женщина вновь возникла рядом со мной и стала протирать мне лоб носовым платком, смоченным в спирте. Я сжимал зубы, чтобы не закричать от обжигающего прикосновения к ране. Затем она осторожно забинтовала мне голову. Я не протестовал, зачарованный ее взглядом. Небольшие позолоченные очки придавали какой-то особый блеск черным глазам.

— Вы ударились о бордюр, когда упали, — сказала она, отходя к маленькому столику и наливая воду в стакан. — Ссадина большая, но ничего серьезного.

Она принесла мне стакан и протянула таблетку:

— Выпейте, это поможет немного унять боль.

Я подруга вашего отца, заявила она. Быть может, любовница? И мой отец из-за нее решился похоронить себя здесь? Мне в это как-то не верилось. Для него она была слишком молода и, уж конечно, слишком Ума Турман… Я проглотил лекарство. Эта девушка казалась мне очень странной.

— Вы вызвали полицию? — спросил я, стараясь говорить как можно тише из страха вновь разбудить боль.

Она помедлила, прежде чем ответить:

— Пока нет. Если вам так хочется, можно позвонить, но сначала нам нужно кое-что обсудить… Возможно, сейчас вам лучше всего отдохнуть и прийти в себя.

Ситуация становилась все более сюрреалистической. Я вынул подложенную мне под спину подушку и с трудом приподнялся.

— Нет-нет. Я не понимаю, что происходит… Зачем вы привезли меня к себе? А дом моего отца… Они же туда вернутся!

Женщина взяла мой пустой стакан и снова отошла к столу.

— Чаю хотите? — спросила она, наполнив свою чашку.

— Что я делаю у вас? — раздраженно повторил я. Она поднесла дымящуюся чашку к губам и отпила глоток.

— Думаю, что пока вам опасно оставаться в доме вашего отца. Здесь вам будет лучше.

— Опасно оставаться в доме отца?

— Вы свою рану видели? Вы полагаете, что те два типа, которые чуть не проломили вам голову, оказались там случайно?

Я удрученно покачал головой.

— Почему же мы тогда не вызываем полицию?

— Потому что, лапочка, когда я вам кое-что расскажу, у вас, возможно, пропадет желание звонить в полицию…

Лапочка? Что за фамильярность! Не удивительно, что она была подругой отца.

— Что же вы собираетесь сказать мне, лапочка моя?

Она скорчила гримасу.

— Сначала расскажите мне, что вы увидели в доме вашего отца, — медленно произнесла она, словно желая снизить накал разговора.

Я вздохнул. У меня было ощущение, что кошмар, который начался, когда я спустился в подвал, все еще продолжается. Мне стало не по себе от спокойствия и харизматической силы, исходивших от этой девушки. Я не понимал, что со мной произошло, а у нее, казалось, все козыри были на руках. Или же она просто знала гораздо больше, чем я. Мне нужна была информация, но я сознавал, что ничего не получу, не дав что-либо взамен.

— Множество книг, заметки, груды бумаг. Настоящий бардак… Что вам об этом известно и откуда вы знаете моего отца?

Она поставила пустую чашку на маленький столик и уселась в уродливое кресло напротив меня. Элегантно скрестив ноги, оперлась на подлокотники. Было что-то искусственное в ее чувственных движениях. Словно она играла в игру, правил которой я не знал.

— Ладно. Вот мой вариант этой истории, — сказала она. — Я журналистка, работаю на телевидении…

Внезапно меня осенило: чем больше я смотрел на нее, такую непринужденную и уверенную в себе, с такими насмешливыми глазами, тем очевиднее становилось, что это наверняка женщина… которую влекут женщины. Проще говоря, она выглядела и вела себя как лесбиянка. Или же в соответствии с теми представлениями о лесбиянках, которые были придуманы идиотами вроде меня? Хоть я и прожил десять лет в Нью-Йорке, хоть и писал исключительно о сексе, но мне всегда было не по себе в присутствии гомосексуалистов. Особенно если это угадывалось во взгляде великолепной женщины. Почему, черт побери, я не могу относиться к этому как взрослый человек? Как житель Нью-Йорка? Ничему не надо удивляться…

— На каком канале? — прервал я ее, стараясь скрыть свою догадку.

— «Канал Плюс».

— Вы работаете в программах новостей?

— Нет, я занимаюсь скорее журналистскими расследованиями, делаю документальные фильмы. Я работаю для передачи, которая называется «Девяносто минут»…

— Очень оригинально, — съязвил я. — Это как «Шестьдесят минут» на Си-би-эс, только немного длиннее, да?

— Если вам угодно… Американская программа «Шестьдесят минут» действительно была для нас одним из образцов. Мы подражали определенному стилю американской журналистики.

Ангажированная журналистка. Вот, значит, в чем дело. Я начинал лучше понимать эту девицу.

— Лично я нахожу, что американская журналистика, если не считать стиля гонзо,[10] который меня забавляет, и исключений вроде Майкла Мура с его командой, все больше и больше вырождается…

— Со времен Рейгана это во многом верно, — согласилась она. — Но все же мы назвали свою программу в честь той, за ее прошлые заслуги.

— Понятно.

— Такого рода передачи здесь не хватало…

— У вас своя специализация в команде?

— С самого начала я стала заниматься Средним и Ближним Востоком, и я все больше и больше интересуюсь религией, различными конфессиями. По правде говоря, узнавать меня стали после репортажа о заложниках в Ливане… Вы припоминаете?

Припоминать. С момента возвращения мне только это и приходилось делать. Я припоминал отца. Мать. Страну. Как старый фильм, из которого с трудом припоминаешь лишь фамилию режиссера.

— Да, да, я помню, что каждый вечер в восемь часов мы только и слышали: Жан-Поля Кауфмана удерживают сто пятьдесят дней, Марселя Фонтена… и прочее в том же духе… Вы тогда, наверно, были совсем молодой!

Она улыбнулась.

— Это было в восемьдесят восьмом, мне было девятнадцать лет. Получив степень бакалавра и отучившись два года на историческом факультете, я забрала свой диплом и решила поиграть в деву-воительницу. Опыта у меня совсем не было, но желание огромное, и я даже познала свой звездный час, когда мне удалось обставить коллег. С тех пор я провела немало расследований в Иране, Ираке, Израиле, Иордании. После нескольких поездок в Иерусалим я заинтересовалась историей религий. Сняла два документальных фильма о Ватикане…

Короче говоря, чтобы вернуться к нашей теме, примерно год назад ваш отец связался со мной, чтобы рассказать о будто бы сделанном им необыкновенном открытии…

Она вынула из брючного кармана пачку сигарет, затем вновь заговорила, осторожно снимая целлофановую обертку.

— В течение года мы с ним встречались несколько раз. Я его всерьез не воспринимала, но у меня нет привычки отваживать тех, кто мне звонит. Он задавал странные вопросы — о религии, об арабах, говорил, что ему есть чем меня удивить, но пока еще время не пришло… В конце концов я прониклась к нему симпатией.

— Симпатией?

— Да. Он был такой тактичный.

— Уж это точно! — вздохнул я, возведя глаза к потолку.

Казалось, журналистку мое раздражение лишь позабавило.

— Однажды он обещал дать мне эксклюзивный материал, если я помогу в его исследованиях, а десять дней назад ему удалось уговорить меня приехать в Горд. Но прежде чем он успел рассказать мне, о чем идет речь, дело приняло скверный оборот.

Я нахмурил брови, но она продолжала:

— Я уже собиралась вернуться в Париж, но тут узнала, что вы должны появиться здесь. Я хотела предупредить вас, что оставаться в доме вашего отца небезопасно, но приехала, когда уже гром грянул…

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга: я пытался осмыслить услышанное, она ждала момента, когда в голове у меня шарики встанут на место. Она закурила сигарету.

— Что за чепуха? — пробормотал я наконец. — И каким образом дело приняло скверный оборот?

— Машина, вылетающая с дороги в два часа ночи, какие-то типы, которые день и ночь за вами следят, пропажа документов — все это я и называю скверным оборотом… Не говоря уж о вашей красивой шишке на лбу. Она вам, впрочем, очень к лицу.

Журналистка умолкла и уставилась на меня. Я угадывал в ее лице нечто вроде вызова. Быть может, я проявил излишний напор. Мы не столько разговаривали, сколько сражались. И почему-то у меня возникла уверенность, что в этой игре я обречен на поражение.

Нашей беседе следовало дать еще один шанс. Я должен был сосредоточиться. Необходимо, чтобы она рассказала обо всем спокойно. Мне нужно было знать. Какой бы безумной ни казалась эта история, я должен был выслушать все до конца.

— Как вас зовут? — спросил я наконец.

Она глубоко затянулась и с улыбкой выдохнула большой клуб дыма. Провести ее не удалось. Думаю, что она точно вычислила все фазы моего настроения с того самого момента, как подобрала меня на улице. Наверное, любой журналист должен уметь это делать. Обладать неким предвидением.

— Софи де Сент-Эльб, — сказала она, протянув мне руку.

Де Сент-Элъб? Это имя идет ей гораздо меньше, чем Миа Уоллес…

Я тоже улыбнулся и пожал ей руку.

— Послушайте, мадам де Сент-Эльб…

— Мадемуазель, — поправила она с наигранной обидой.

— Мадемуазель, мне все-таки захотелось выпить чаю. Он такой ароматный…

Она одобрительно кивнула:

— «Дарджилинг». Я пью только его. С чаем почти так же, как с табаком. Быстро привыкаешь. Я ничего не могу курить, кроме моих любимых «Честерфилд».

Она потушила сигарету в пепельнице, неторопливо встала с кресла, не нагибаясь, сбросила с ног туфли, подошла к маленькому столику и налила мне чаю. В каждом ее движении ощущалась странная чувственность. В том, как она приподнимала очки указательным пальцем, в манере курить, в походке. У нее были физические данные молодой яппи и жесты старой актрисы, вернувшейся на сцену, бывшей pin-up,[11] лишенной всех иллюзий.

— Я прекрасно понимаю, что вам трудно поверить мне, — сказала она. — Мне самой ваш отец сначала показался сумасшедшим с приятными манерами. Молока добавить?

— Да, пожалуйста…

Она дала чаю настояться, прежде чем накрыть его молочным облаком. Вытащила еще одну сигарету из пачки и сунула ее в рот. Потом принесла мне чашку, так и не закурив. Откинув голову, сжав губы, втянув руки в слишком длинные рукава, она шла по воображаемому канату, грациозно переступая по нему босыми ногами. В поведении ее было нечто театральное. Словно она ничего не делала спонтанно. Она подала мне чай, и я окончательно приподнялся, чтобы привалиться спиной к стене. Она вернулась к широкому креслу, оперлась на подлокотники, чтобы вспрыгнуть в него, и уселась на турецкий манер.

Я отпил несколько глотков. Чай у нее был восхитительный. Улыбка тоже.

— Софи, вы не могли бы рассказать мне обо всем более конкретно?

Я буду долго вспоминать первую фразу, с которой журналистка начала посвящать меня в детали этой истории. «Прежде всего, я хочу, чтобы вы знали: мне не известно, какую тайну открыл ваш отец. Но одно я знаю наверняка: пока я ее не разгадаю, жить буду только ею». Я буду долго вспоминать эту фразу, поскольку в ней одной заключено все, во что превратилась моя собственная жизнь с того самого вечера. А мне именно и нужна была какая-то перемена. Во Францию я приехал не только из-за отца. Быть может, я бессознательно искал способ подать назад. Наверстать упущенное. То, что предложила журналистка, мне бы даже и в голову не пришло, но я не из привередливых.

Итак, примерно год назад отец позвонил Софи де Сент-Эльб, потому что был уверен, что его история заинтересует ее и что она будет ему полезна. Он в ней не ошибся. В общем, он поведал ей, что сделал величайшее открытие, равного которому не было на протяжении последних двадцати веков. Ни больше ни меньше.

— Сначала я, конечно, не поверила ни единому слову, — пояснила журналистка. — Вы не представляете, сколько идиотов осаждает нас звонками, сообщая о всякого рода невероятных открытиях… Ваш отец на них совсем не походил.

— Мягко говоря.

— В течение года он звонил мне регулярно, и мы несколько раз встречались. Он был изысканно вежлив и задавал исключительно точные вопросы. Находить ответы было непросто, и для меня это превратилось в своего рода игру. Иногда я перезванивала ему только через несколько дней. А дней десять назад он прислал мне по факсу два текста и дал двадцать четыре часа на то, чтобы я приняла решение.

— Какое решение?

— Бросить мою нынешнюю работу и приехать в Горд, чтобы помочь ему в исследованиях, сколько бы времени это ни заняло.

— И что же это за тексты? — с интересом спросил я.

Софи де Сент-Эльб выдержала эффектную драматическую паузу, вытащила из пачки очередную сигарету и закурила, не сводя с меня глаз.

— Вы когда-нибудь слышали о Йорденском камне?

— Нет, — признался я.

Еще одна долгая пауза. Ее глаза не отрывались от моего лица.

— Это реликвия.

— Реликвия?

— Да, у христиан куча самых невероятных реликвий, одна чудеснее другой. Это старая история…

— Вы хотите сказать, что это такая же реликвия, как Туринская плащаница?

— Именно. Некогда для освящения церкви было совершенно необходимо, чтобы в ней обретались мощи святого, именем которого ее назвали. Вследствие чего культ реликвий дошел до такой степени, что поклоняться стали вещам совершенно безумным… перьям архангела Михаила, крайней плоти Иисуса.

— Вы шутите?

— Вовсе нет. Церковь освятила по крайней мере восемь препуциумов Христа! Не считая бесчисленных терний из венца, километровых штабелей из досок Креста, литровых емкостей молока Богородицы… Только во Франции имеется целая коллекция: крест Христа, его кровь, пеленки, в которых он лежал в яслях, скатерть Тайной Вечери, череп святого Иоанна-Крестителя, да всего и не упомнишь! Как бы там ни было, Йорденский камень — одна из самых загадочных реликвий в христианской истории. Драгоценность, которая, согласно легенде, будто бы принадлежала Христу.

— Драгоценный камень? Разве он не давал обет бедности?

— Нет. В таких именно словах — нет. Но верно и то, что представить Христа, носящего драгоценности, довольно трудно. Но, уверяю вас, это вряд ли походило на вещицу от Картье. Что-нибудь едва обработанное. И разумеется, эта драгоценность будто бы исчезла, хотя многие полагают, что ее просто не было… Так вот, ваш отец прислал мне по факсу два текста, которые, как он полагал, подтверждают существование этой реликвии. Но это еще не все. Он объяснил мне по телефону, что тексты — всего лишь подступ к его открытию.

— То есть?

— Он уже не стремился найти доказательства, что реликвия существует, — для него это был очевидный факт, но ему хотелось понять, что она означает. Ибо, по его мнению, в ней заложен очень конкретный и очень важный смысл, но он не захотел ничего объяснять, пока я не соглашусь помогать ему.

— И вас это убедило? Все это выглядит довольно нелепым, разве нет?

— Я всю ночь изучала эти два текста и на следующий день приняла его предложение.

— Почему?

— Один из двух текстов, присланных мне по факсу, оказался… необычным. Это начало, во всяком случае, первая страница рукописи немецкого художника Альбрехта Дюрера. Покопавшись в книгах, я обнаружила, что речь идет о рукописи, на которую ссылаются многие критики, однако сама рукопись так и не была найдена. Если документ вашего отца подлинный, то одного этого уже достаточно, чтобы я заинтересовалась. Возможно, текст не имеет такого значения, какое придавал ему ваш отец, но я сказала себе, что дело любопытное и мне стоит им заняться.

— И в этом тексте упоминался ваш Йорденский камень?

— Я не полностью его перевела, и ваш отец прислал мне только начало, но о камне там действительно говорилось…

— А второй документ? — спросил я с интересом.

— Это письмо Карла Великого с перечнем даров, предназначенных Алкуину, самому верному его советнику, который принял решение удалиться от мира в аббатство Сен-Мартен-де-Тур.

— И что же?

— В списке фигурировал Йорденский камень.

— Очень любопытно, — признал я.

Она расхохоталась:

— Это слабо сказано! Два документа, где упоминается этот камень, причем один документ датирован девятым, а второй шестнадцатым веком. Не скрою, мне очень хотелось удостовериться в их подлинности! На следующий же день я приехала в Горд. Сначала я остановилась в маленьком отеле в центре городка, и мы с вашим отцом встретились там же, в ресторане. Он вел себя крайне нервно, говорил полушепотом, все время озирался. Ничего конкретного он мне не сообщил, сказал, что пока рано, и назначил следующую встречу на завтра, в другом ресторане, более безопасном, как он выразился. Когда мы прощались, он посоветовал мне остерегаться, но не объяснил, чего именно. Честно говоря, он производил впечатление полного психа. Но проблема в том, что сутки спустя у меня не осталось сомнений — за мной следили. Сначала я подумала, что просто нервничаю, но вскоре стало ясно, что мне это не снится. Весь день меня преследовали два типа в черном. Возможно, те же самые, что оглушили вас сегодня вечером. Из-за их черных одеяний я прозвала их воронами. На следующий день ваш отец не пришел на встречу. Ночью с ним случилось несчастье…

Она взглянула на меня с состраданием. Я заколебался. Нужно ли говорить ей, что смерть отца не была таким уж тяжким ударом для меня?

— Вы полагаете, это не просто несчастный случай?

— Когда я вернулась в гостиницу, в моем номере все было перевернуто вверх дном, у меня украли один из блокнотов с записями и оба текста, присланных по факсу вашим отцом. Я сказала себе, что здесь творятся странные вещи, и решила присмотреться к этому поближе. Я позвонила своему главному редактору и спросила, можно ли сделать передачу, если я отыщу что-нибудь интересное. Он дал мне три дня. Потом я узнала, что вы приезжаете…

— Каким образом? — перебил я.

Она посмотрела на меня с улыбкой. Словно оценив мою подозрительность.

— Через ваше агентство. Ваш отец говорил мне, что у него есть сын, и я решила встретиться с вами, вдруг вам что-то известно. Поэтому я собрала о вас кое-какие сведения. Узнав, чем вы занимаетесь, я позвонила вашему агенту и сказала, что хочу взять у вас интервью в связи с тем, что «Сексуальную лихорадку» будут показывать на нашем канале нынешним летом…

— Спасибо, я в курсе…

— В вашем агентстве мне сказали, что я не смогу повидаться с вами, потому что вы уехали на юг Франции, где ваш отец купил дом. Я решила дожидаться вас здесь, одновременно продолжая расследование. После инцидента в отеле я сняла жилье в счет будущего гонорара. На чужое имя, в стороне от городка… но у меня нет уверенности, что я сумела сохранить инкогнито…

Она сделала паузу и, несколько раз щелкнув крышкой своего «Зиппо», продолжила:

— Итак, что вы предлагаете? Позвоним в полицию или попытаемся понять, что произошло?

Я готов был поклясться, что в ее глазах сверкнул лукавый огонек…

— Вы сказали управляющему отелем, что ваш номер обыскали?

Она отрицательно покачала головой.

— Если мы расскажем все это полиции, нас примут за сумасшедших! — усмехнулся я.

— Вы совсем ничего не знали об этой истории?

— Нет. Я приехал из-за того, что мне хотелось узнать, зачем отец купил этот дом… Вы понимаете? Мне это показалось странным!

Журналистка пожала плечами. Взгляд ее опять стал напряженным. Глаза горели желанием раздобыть сенсацию.

— Мсье Лувель, расскажите мне в деталях, что вы видели в подвале? — сказала она, придвигаясь ко мне вместе с креслом.

В это миг мне пришлось принять решения, сыгравшие важную роль в дальнейшем развитии событии. Попытаюсь ли я раскрыть тайну отца, и если да, буду ли я этим заниматься вместе с Софи де Сент-Эльб? Я был убежден, что она сказала не все. Как профессионал, какие-то козыри она должна была припрятать. Но разве не открыла она мне достаточно, чтобы можно было ей довериться? Сверх того, если я действительно хотел разобраться в этой истории, журналистка могла бы оказать мне бесценную помощь. И главное, мадемуазель де Сент-Эльб была женщиной, с которой я был бы не прочь скоротать пару вечеров… Она словно излучала страсть к авантюрному, к неожиданному, к необычному. Всего этого мне давно не хватало. Плевать, лесбиянка она или нет. Софи де Сент-Эльб мне нравилась.

Я улыбнулся ей и стал припоминать, что видел в подвале.

Три

Журналистка занялась приготовлением ужина, а я тем временем начал рассказывать, стараясь быть как можно более точным, о том, что увидел в доме отца. Проще всего, конечно, было бы вернуться туда вместе, но поздний час и не самый радужный прием, который мне там оказали, побудили нас отложить более детальное расследование до завтрашнего дня.

— Должна вас предупредить, — прервала меня она, — в этой кухне многим не разживешься, я сама не знаю, что тут можно приготовить… Попробую сделать что-нибудь на провансальский манер.

Я сидел на краю кухонного стола, все еще чувствуя себя немного оглушенным, и смотрел, как она ходит от кухонного шкафа к плите, от холодильника к мойке. Она была не у себя дома и искала нужные ей вещи по наитию. Но она знала, что делает. Уже давно я не видел, чтобы женщина готовила ужин с таким умением. После одиннадцати лет, проведенных в городе, где люди едят только в ресторанах, я забыл, что наслаждение доставляет и сам процесс приготовления пищи. Все эти разнообразные запахи, все эти меняющиеся цвета…

— Что меня больше всего удивило в подвале, — продолжил я, следуя за ней взглядом, — так это странное допотопное устройство. Я подумал было, что эта штука, возможно, уже стояла там, когда отец купил дом… какой-нибудь старинный измерительный прибор… Но на самом деле я почти уверен, что она появилась там не случайно. Она не противоречит всему остальному.

— Как это? — спросила Софи, нарезая тонкими полосками филе индейки.

— На стене была копия «Джоконды», на полу и козлах множество книг о Леонардо да Винчи. И этот прибор очень похож на те странные машины, которые Леонардо рисовал в своих кодексах…

Она кивнула. Я умолк, залюбовавшись ее работой. Она готовила споро и умело. И как настоящая гурманка. Это было видно по ее глазам.

Никогда мне не удалось бы повторить эти с виду столь простые движения. Я завидовал даже тому, с какой привычной ловкостью она держит сковородку, на которой в смеси из подсолнечного и оливкового масла обжаривалось до появления золотистой корочки мясо. Я же был заложником клишированных представлений о мужских обязанностях. Мой отец не готовил — и я не готовил. Для всех феминисток мира я стал бы легкой мишенью.

— Это не все, — вновь заговорил я, когда она начала мелко нарезать на деревянной доске помидоры и перчики. — Заметки моего отца были написаны наоборот.

— Наоборот? — удивленно переспросила она и повернулась ко мне, держа нож в правой руке.

— Как и записи Леонардо да Винчи. Этот безумец писал все свои заметки наоборот, справа налево, как в зеркальном отражении. Вы этого не знали?

— Сейчас, когда вы мне об этом сказали, я вспомнила что-то такое… Это ведь просто интеллектуальная забава? Ничего экстраординарного.

Отвернувшись, она принялась чистить лук, чеснок и корни сельдерея.

Я пожал плечами:

— Нет, конечно. Да и расшифровать это вполне возможно. Но должен вам признаться, что это озадачило меня еще больше, чем все остальное… Мне казалось, что это какая-то невероятная инсценировка. Моего отца никак нельзя назвать хорошим человеком, но психопатом он точно не был. А подвал, в котором я только что побывал, мог принадлежать только душевнобольному!

Она добавила овощи к мясу, посыпала все это тмином, посолила и поперчила, затем убавила огонь, чтобы блюдо потомилось. Закурила новую сигарету и протянула мне пачку, но я закрыл глаза в знак отказа.

— Ну, — сказала она, — писать наоборот еще не означает душевной болезни… Ваш отец говорил о некой экстраординарной тайне. Возможно, именно эта тайна — реальная или нет — подтолкнула его к мистицизму… Мистика ведь сейчас в моде! Франс-Телеком даже совещания свои проводит в резиденции розенкрейцеров!

— Какой ужас!

— Или же ваш отец просто был поклонником Леонардо да Винчи. Писать наоборот — это не большее безумие, чем решать каждое утро кроссворды Мишеля Лакло… Вы успели прочесть эти пресловутые записи?

— Только проглядел. Я не специалист в чтении текстов справа налево!

— Вы заметили что-нибудь особенное?

— Я слишком мало понял. Но были два слова, которые постоянно встречались на многих страницах.

— Что за слова? — насторожилась она.

— Первое, как мне помнится, это аббревиатура, I.B.I…

Я тут же увидел по ее глазам, что эту аббревиатуру она знает… И замер в ожидании разгадки.

— Ieshoua'ben Iosseph, — объяснила она. — Иисус, сын Иосифа, как точно перевел Шураки.

Я кивнул:

— Ну конечно. Мне следовало догадаться…

— Поскольку тайна вашего отца, очевидно, имеет отношение к Йорденскому камню, в этом нет ничего удивительного… А второе слово?

Аппетитный запах индейки заполнил кухню.

— Тут я не вполне уверен. Похоже на немецкий. «Бильдбергер» или что-то в этом роде…

— «Бильдерберг»? — спросила она, нахмурив брови.

— Да, именно так! — вскричал я, удивляясь тому, что она знает слово, которое мне прежде никогда не доводилось слышать.

— Вы уверены? — продолжала она, как если бы эта новость ее расстроила.

Теперь я был абсолютно уверен. И совершенно четко видел это слово.

— Да, «Бильдерберг». Что это такое?

— Если говорить честно, мне известно немногое. Но я удивляюсь, каким боком они затесались в это дело…

— Кто же они? — нетерпеливо спросил я.

— Нечто вроде международной think tank.[12] В общем, это такие объединения для «мозгового штурма», которые сейчас стали очень модными в Соединенных Штатах.

По правде сказать, я не понимал, о чем она говорит. Вероятно, она заметила это и смущенно улыбнулась мне:

— Я не могу рассказать вам больше, у меня сохранились только смутные воспоминания о «Бильдерберге». Кажется, я читала какую-то статью о них в газете, но это было очень давно. В общем, это политики, экономисты, промышленники, бизнесмены и интеллектуалы, которые каждый год проводят более или менее официальные встречи с целью обсудить будущее мира.

— Чудесно! Похоже, мы имеем дело с теорией заговоров во всей ее красе… Я не знал, что отец был поклонником «Секретных материалов».

Журналистка с усмешкой покачала головой:

— Не будем преувеличивать, эти люди не решают наше будущее, они просто о нем говорят. Не думаю, что это заслуживает наименования заговора…

— Ну, если вы так уверены! — насмешливо отозвался я. — И все же это кретинизм, что вы, журналисты, ничего не сообщаете нам о вещах такого рода!

— Такого рода вещей уж очень много!

— У вас есть доступ в Интернет?

— Модемная связь, но мой ноутбук остался в машине.

— А мой здесь. Можно было бы поискать ссылки на «Бильдерберг»…

— Но сначала я закончу с этим, — сказала она, показав на сковородку за своей спиной, — потом мы спокойно поедим в столовой, как цивилизованные люди…

— Конечно, — смущенно ответил я.

Она повернулась и добавила в соус несколько ложек сметаны. Затем дала блюду потомиться еще четверть часа, а я тем временем помог ей накрыть на стол.

Думаю, что за одиннадцать лет в Нью-Йорке я ни разу этим не занимался. Хорошо еще, что не забыл, с какой стороны тарелки нужно класть нож и вилку. У меня было ощущение, что я прохожу курс дезинтоксикации. Вновь учусь самым простым вещам. Мне было стыдно, но одновременно я наслаждался всем этим.

Через несколько минут журналистка вошла в столовую с подносом в руках и объявила, имитируя южный выговор:

— Фрикасе из индейки по-провансальски! Чуть простовато, но пришлось обойтись тем, что имеется на кухне. Знаете, я не слишком люблю вина южной долины Роны, за исключением «Шатонёф-дю-пап», разумеется, но оно уж слишком дорогое… Словом, я предпочла взять «Кло-Багатель»…

— Что за вино?

— Очень хороший сеншиньян. В конце концов, мы не так уж далеко от Эро…

Конечно, у меня не было таких познаний в винах, и я мог только одобрить ее выбор, но зато приготовленное ею блюдо было превосходным. Она явно наслаждалась моим красноречивым безмолвием во время еды. Потом я отправился на кухню, чтобы сварить кофе и тем самым несколько загладить свою кулинарную несостоятельность.

Когда я принес кофе, мне показалось, что Софи смотрит на меня как-то странно.

— В чем дело? — спросил я, ставя кофейник на стол.

Она закурила сигарету.

— Вы ведь с момента нашей встречи спрашиваете себя, не лесбиянка ли я.

Я почти рухнул на стул, и краска залила мне щеки.

— Э… вовсе нет, почему вы… да я…

— Ну же, будем откровенны, вы подумали, что я лесбиянка!

— Нет…

— А если я действительно лесбиянка, вас это будет смущать? — настаивала она, очевидно забавляясь моим возрастающим замешательством.

— Да нет же! Я отношусь к этому совершенно спокойно! Я живу в Нью-Йорке!

Она расхохоталась:

— Я не об этом спрашивала. Меня не интересует, как вы к этому относитесь. Я спрашиваю, будет ли вас смущать, если я окажусь лесбиянкой?

Я не знал, как выпутаться из неловкой ситуации. Почему Софи об этом спросила? Означало ли это, что она действительно гомосексуальна? Софи поняла по моему взгляду, что я задаю себе этот вопрос. Наверное, она привыкла к таким взглядам. Но я совершенно растерялся. И решил ответить как можно проще:

— Нет, меня это не будет смущать. Я слегка огорчусь за мужчин, но порадуюсь за женщин…

Она печально покачала головой. Наверное, ответить следовало иначе.

— А почему вы затеяли этот разговор? Вы что, лесбиянка? — рискнул спросить я с улыбкой, больше походившей на гримасу.

— А, значит, вы задаете себе этот вопрос! Я так и знала!

Похоже, ее это забавляло так же сильно, как меня смущало. А я по-прежнему не был уверен… Я говорил себе, что единственный способ выйти из этой ситуации — постараться быть предельно искренним.

— Хорошо, готов признать, что меня это действительно интересует…

Склонив голову к плечу, она широко улыбнулась, затем поставила на стол чашку с кофе, встала, подошла ко мне и поцеловала меня в лоб.

— Займемся поиском на вашем компьютере? — непринужденно предложила она.

Было ясно, что надо мной насмехаются. И по заслугам. Я был столь же неловок, сколь смешон.

— Хорошо, давайте, — глупо ответил я.

Мы поднялись в спальню, чтобы подключить мой ноутбук к телефонной розетке и приступить к поискам в сети. К моему великому облегчению, о гомосексуализме больше речи не было…

Около двух часов ночи мы все еще не нашли о «Бильдерберге» ничего по-настоящему интересного. Те интернетовские сайты, где о нем говорилось, были большей частью антисемитскими или крайне правыми — для этих людей мифология заговора превратилась в навязчивую идею. Редкие сайты, которые заслуживали доверия, давали весьма расплывчатую информацию об этой загадочной группе. Ничего конкретного и, главное, никаких официальных сведений. Что было вполне понятно. Мы обнаружили единственный достоверный факт: «Бильдерберг» не публиковал пресс-коммюнике и не допускал журналистов на свои ежегодные собрания. Это питало теорию заговора на экстремистских сайтах, но и у нас вызвало чувство недоверия и тревоги. Если группа была всего лишь очередной think tank и ее цель состояла в том, чтобы подвести готовый итог международной политической жизни, то к чему такая таинственность? И что связывало ее с Йорденским камнем, с загадочными исследованиями моего отца?

Когда усталость вынудила нас прекратить поиски, Софи приготовилась выйти из Интернета.

— Подождите! — вскричал я, заметив кое-что среди многочисленных ссылок.

— Что там?

— Вот это послание на форуме, — сказал я, ткнув пальцем в экран монитора.

— Да?

— Оно тоже подписано псевдонимом! Сфинкс. Я уже раза четыре встречал этот ник на разных форумах, где мы побывали.

— Точно, — подтвердила Софи.

— И каждый раз его сообщения бьют прямо в цель. Похоже, у него хорошие источники информации.

— Попробуем связаться с ним?

Я скептически поморщился:

— Вы полагаете, игра стоит свеч?

— Это нас ни к чему обязывает, — решительно произнесла она. — Я просто оставлю ему сообщение.

— У него есть адрес?

— Нет. Но в его подписи есть номер ICQ. На вашем компьютере стоит программа ICQ?

— Нет, — признался я. — А что это такое?

— Программа, которая позволяет общаться в режиме онлайн. Сейчас я попробую загрузить ее на ваш компьютер, и мы посмотрим, находится ли пресловутый Сфинкс на линии.

Журналистка, очевидно, гораздо лучше меня разбиралась во всех этих вещах: Я смотрел, как она работает, стараясь не поддаваться усталости. В Нью-Йорке я редко ложился раньше трех-четырех ночи, но после недельного пребывания во Франции начинала сказываться разница во времени.

Софи вновь надела очки, скачала программу, установила ее, вошла в ICQ и набрала номер загадочного Сфинкса.

В маленьком окошке появился ник, но с пометкой «отсутствует».

— Его нет на линии, — объяснила мне журналистка. — Но можно оставить ему сообщение.

Я согласился. Она набрала следующий текст: «Журналистка. Ищу информацию о ”Бильдерберге”. Спасибо за ответ».

— Годится?

— Ну, на мой взгляд, это уж слишком прямо, хотя мне нравится. Завтра посмотрим, — сказал я, стараясь подавить зевоту. — Надеюсь, он с нами свяжется.

— Да, завтра посмотрим, — согласилась Софи, выключая компьютер.

— Я обязательно должен побывать в доме отца. Надо забрать его заметки. И еще мой мотоцикл.

— А, так этот огромный мотоцикл, который стоял перед домом, ваш? — удивилась она.

Я кивнул, и она расхохоталась.

— Ладно, завтра разберемся со всем этим, — сказал я с усмешкой, хотя ее реакция меня немного задела. — В худшем случае, если этот Сфинкс нам не ответит, мы обратимся к моему другу. Он франкмасон и собаку съел на всей этой бредятине о тайных обществах. Возможно, от него будет больше толку.

— Друг-франкмасон? Ага. Но «Бильдерберг» не тайное общество…

— Это мне уже ясно, — возразил я, — но мой друг не только связан с тайным обществом, он еще и депутат… Если и есть среди моих знакомых тот, кто способен раздобыть информацию о такого рода вещах, так это точно он! И он объяснит нам, где искать. Я ему завтра позвоню.

— Депутат-франкмасон? Великолепно! — с улыбкой воскликнула журналистка. — Всегда нужно иметь друга-механика, друга-сантехника и друга-депутата-франкмасона.

Я безнадежно покачал головой.

— Ладно, отпускаю вас спать, Дамьен. Моя спальня рядом. Ванная напротив вашей комнаты.

Она впервые назвала меня по имени. Я решил ответить тем же.

— Спасибо, Софи. Спасибо за все. Первый, кто проснется, разбудит другого?

— Договорились. Спокойной ночи, мсье байкер!

Она исчезла, и я рухнул на постель, не дав себе труда раздеться. День был долгим. Очень долгим. Да и вся неделя была богаче на события, чем иной год. Ссадина на лбу все еще болела, поэтому заснул я не сразу, но глубоким сном.

Я проснулся внезапно, когда журналистка громко постучалась в дверь. Она ворвалась в мою спальню с крайне взволнованным видом:

— Вы не слышали пожарной сирены? Вставайте скорее! Горит дом вашего отца!

Голова у меня еще болела, и я, конечно, спал лишь половину того времени, которое требовалось моему организму, — тем не менее поднялся я почти мгновенно.

Через двадцать минут, проехав через весь город, проскочив несколько раз на красный свет и по меньшей мере дважды сделав запрещенные повороты, мы выскочили из «Ауди» у дома моего отца, где суетились пожарные и толпились зеваки. В пути мы не обменялись ни единым словом, испытывая сходные чувства тревоги, ярости и страха. Не считая того, что от спортивного стиля вождения журналистки меня бросало в пот…

Над домами поднимался дым, и его клубы в ясном небе как будто несли какую-то угрозу. Казалось, все жители городка сбежались в этот узкий переулок. Слышался невнятный гомон изумленных и испуганных людей. Вращались фонари пожарных машин, отбрасывая голубые блики на толпу и стены домов.

— Я же вам говорил, не надо было оставлять дом без присмотра, — со вздохом произнес я, захлопнув дверцу.

Мы кое-как протиснулись к садовой решетке. Огонь был почти потушен, но пожарные не хотели впускать нас. Достав паспорт и водительские права, чтобы удостоверить свою личность, я схватил одного из них за руку.

— Подвал! — сказал я ему, показывая документы. — Нужно вынести все бумаги из подвала!

Пожарный пожал плечами:

— Я очень удивлюсь, если в вашем подвале хоть что-то уцелело! Полыхнуло-то именно оттуда, мсье!

Я с отчаянием взглянул на Софи, и час спустя мы вместе отправились в жандармерию, где нам пришлось провести большую часть дня.

Я никогда не любил бывать в таких местах. Фараоны — что полицейские, что жандармы — обладают необыкновенной способностью внушить вам чувство вины, даже если вам не в чем себя упрекнуть. Они бросают на вас пронзительные взгляды, делают красноречивые паузы, словно уличая в преступлении, и стучат по клавиатуре компьютера так, словно это будет продолжаться вечность. Я всегда их боялся, и визит в жандармерию был для меня такой же невыносимой мукой, как больничный запах после смерти матери.

Сначала мы рассказали нашу историю одному из жандармов, тот велел нам подождать и исчез в лабиринте коридоров с серо-голубыми стенами. Потом за нами явился второй и, проводив нас в свой кабинет, жестом пригласил садиться. Высокий и крепкий, краснощекий, с блестящими глазами и провансальским выговором, он выглядел скорее симпатичным, но при этом был все-таки жандармом…

— Ну, — сказал он, усаживаясь за свой компьютер, — сейчас я вкратце обрисую вам ситуацию. Сегодня утром нам позвонили из оперативного управления с сообщением о пожаре в вашем доме. Прокурор поставлен в известность, и сейчас на месте работает следственная бригада департамента, которой предстоит определить наличие или отсутствие преступного умысла. Но могу сказать вам от себя лично, что мы склоняемся к версии поджога, поскольку обнаружены следы легковоспламеняющейся жидкости типа уайт-спирит.

— Понятно…

Для меня было очевидным, что пожар возник вследствие преступного умысла, и я страшно боялся показать, что мне это известно.

— Местная бригада будет вести параллельное расследование. Сейчас мы опрашиваем тех, кто оказался на месте в числе первых, а именно пожарных и очевидцев. В ходе следствия нам придется допросить и вас. Мы будем держать вас в курсе. Вы намерены пока остаться здесь?

— Еще не знаю, — ответил я, пожав плечами.

Он кивнул и отвернулся к экрану монитора. Когда он создал файл для протокола, мы с Софи рассказали ему обо всем, что произошло со вчерашнего дня, обойдя только одну деталь — тайну моего отца. Мы объяснили, что Софи была подругой отца (в конце концов, именно в этом качестве она мне и представилась), что она приехала сразу после того, как я подвергся нападению, и что мы до сих не обратились в полицию из-за того… из-за того, что решили сначала заняться моей раной, да и беглецы ничего в доме не взяли, поэтому нам показалось, что все это не слишком серьезно…

Наспех составленная нами версия событий, конечно, не принадлежала к числу самых правдоподобных, но в этот момент раздался телефонный звонок, частично подтвердивший нашу искренность: соседи видели двух поджигателей, двух людей в черном, скрывшихся на машине, номер которой им не удалось полностью разобрать.

— Ну, дело движется, — доверительно сообщил нам жандарм. — Мы обратимся к национальной картотеке водительских удостоверений и, возможно, сумеем установить личности двух беглецов. К сожалению, мсье Лувель, нам уже сегодня придется открыть следствие по факту преступления.

— Почему вы сказали к сожалению?

— Потому что это означает, что вам на несколько дней придется задержаться в Горде.

— Надолго?

— Следствие по факту преступления занимает минимум неделю.

Я быстро взглянул на Софи.

— Главное, чтобы вы арестовали виновных, — сказала она, словно желая успокоить жандарма.

— Разумеется. Но сначала я должен ради проформы задать вам несколько вопросов. Сомневаюсь, что вы в этом замешаны, поэтому надолго я вас не задержу. Мсье Лувель, вы единственный наследник вашего покойного отца? — спросил жандарм.

— Да.

— Хорошо.

Не отрывая глаз от экрана, он то и дело снимал и надевал очки.

— Вы приехали сюда в связи с домом, это так?

— Именно так.

— Что-то я здесь не понимаю. Вы ведь никогда не видели это дом?

— Нет. Я живу в Нью-Йорке.

— В Нью-Йорке? Я полагал, что вы приехали из Парижа…

— Нет, в Париже находится квартира моего отца.

— Ах, вот в чем дело! Значит, я ошибся.

Он поморщился и с большим трудом исправил на экране компьютера неправильно заполненную графу.

— В их системах вечно все меняется! Клянусь вам, скоро надо будет заканчивать курсы по информатике, чтобы составить самый обычный протокол!

— Да уж, — отозвался я, стараясь скрыть иронию за улыбкой притворного сочувствия.

— Ну вот, эта графа исправлена. Итак, я спрашивал: не заметили ли вы чего-нибудь необычного в доме вашего отца?

Я деликатно кашлянул, прочищая горло, что непременно насторожило бы детектор лжи.

— Нет, ничего особенного.

— Совсем ничего?

— Ничего, — повторил я.

Он медленно покачал головой, потер нос, затем осведомился:

— У вашего покойного отца были какие-либо ценные вещи?

— Нет, в сущности, нет, во всяком случае, в Гарде. Все картины остались в Париже. Были какие-то книги, мебель… У него не было даже телевизора.

— По вашему мнению, ничего не было украдено?

— Вчера нет. Сегодня не знаю, дом сгорел дотла… Трудно сказать. Особенно когда смотришь снаружи.

— Ну да, конечно. А те двое, что напали на вас… вы не могли бы описать их внешность?

Его коллега уже дважды спрашивал меня об этом, и я постарался ничем не выдать своего волнения.

— Нет. Я не видел их лиц. Это были высокие, крепкие мужчины. В черных плащах, как злодеи в американских фильмах, и машина у них тоже была черная. Полагаю, «Вольво», в этом я почти уверен.

— Хорошо. Ваши соседи видели, как беглецы сели в машину. Мы уточним, была ли это «Вольво». У вашего отца имелись враги? Те, кто желал ему зла?

— Мне об этом ничего не известно.

— Никаких ссор в кругу знакомых, в семье?

— Нет.

— А с вами?

— Тоже нет. Я живу в Нью-Йорке больше десяти лет. Я даже не знал о существовании этого дома…

— Хорошо. Для начала хватит.

Он распечатал протокол, чтобы я поставил подпись.

— Позже мне, конечно, придется задать вам и другие вопросы. Вечером я позвоню вам и скажу, открываем ли мы следствие по факту преступления. Решение примет прокурор. Я смогу связаться с вами по номеру этого мобильного телефона?

— Да.

Я молча прочел врученный мне протокол, затем подписал его.

— В любом случае было бы весьма любезно с вашей стороны задержаться в Горде на несколько дней, — торжественно объявил жандарм в завершение беседы, словно шериф, который просит Джона Уэйна не покидать город. — Пока я не имею права принуждать вас к этому, но будьте добры предупредить меня в случае отъезда.

— Обязательно, — сказал я и торопливо поднялся, поскольку мне не терпелось уйти. — Я вам позвоню.

— Хорошо. И будьте готовы к тому, что ваш страховщик будет изрядно донимать вас, — добавил жандарм с усмешкой. — Несчастный случай с вашим отцом, нападение на вас, сгоревший дом и все прочее… Вряд ли это все его обрадует.

— Правда? Сам-то я рад до смерти…

Во взгляде его отразилось нечто похожее на жалость, всего на секунду, затем он вновь углубился в свои бумаги.

Мы с Софи поспешно вышли из здания жандармерии и сели в «Ауди», которую припарковали на стоянке наших друзей в синей униформе. Оба мы были несколько взвинчены. Нам пришлось вновь пересечь весь городок, чтобы добраться до дома моего отца. Зеваки еще не разошлись, пожарные также пока оставались на месте, и я стремительно выскочил из машины, чтобы не упустить того парня, с которым разговаривал утром.

— Нет никаких шансов, что в подвале уцелели хоть какие-нибудь документы? — с мольбой воззвал я к нему.

— Я бы сильно удивился, мсье. Даже если какие-то клочки спаслись от огня, вряд ли они избежали пожарных шлангов, если вы понимаете, о чем я говорю…

Я очень хорошо понимал, о чем он говорит.

— Можно мне зайти посмотреть? — рискнул спросить я, несмело показав пальцем на подвал.

— Да вы что? Там все раскалено, да и полиция сейчас все опечатает для следствия. Радуйтесь, что это всего лишь бумажки, что жертв нет…

— Угу, всего лишь бумажки, — повторил я, жалобно взглянув на Софи.

По мере того как утренние события отодвигались все дальше, первоначальные паника и смятение медленно обращались в нечто похожее на ужас. Я постепенно осознавал серьезность ситуации. Мало того, что отец погиб в автокатастрофе, которая, судя по всему, отнюдь не была несчастным случаем, но и дом его вполне сознательно подожгли, причем начали с подвала, где он производил все свои изыскания. А ведь для нас с журналисткой этот подвал был главным источником затеянного нами расследования. Я понятия не имел, какую тайну раскрыл отец, но теперь у меня не оставалось сомнений: ставка в этой игре была ужасной… Во всяком случае, кое-кто еще, кроме отца, так думал.

— Ладно! Давайте-ка перекусим, мы ничего не ели с самого утра! — предложила Софи, взяв меня за руку.

— Вы не против, если я поеду за вами на мотоцикле? — глупо спросил я. — Если оставить его здесь, бог знает что с ним произойдет…

Она улыбнулась:

— «Харлей» в моем саду? Угу. Вот почему вы такой печальный и ранимый… Да ладно! Я шучу. Поступайте как знаете с вашей железякой, лапочка!

Она направилась к машине, а я с виноватым видом поплелся к «Электре». Надевая шлем, я разглядел в толпе человека, который пристально смотрел на меня. Я уже видел его, когда мы приехали на место пожара. Он понял, что я его заметил, но не отвел взгляда. Словно хотел, чтобы я обратил на него внимание.

Это был седовласый мужчина лет шестидесяти, и, поднявшись на цыпочки, я приметил под его курткой белый воротничок. Священник.

Пожарная машина тронулась с места, толпа подалась назад, и я перестал видеть человека, который следил за мной секундой раньше. Я стал искать его взглядом в толпе, но он исчез.

Решив плюнуть на него, я завел мотоцикл, чтобы догнать журналистку, которая направлялась к машине, стоявшей в конце улицы. Она села за руль, и я поехал следом. В пути, слегка убаюканный басовитым жужжанием двухцилиндрового двигателя, я спрашивал себя, куда все это нас заведет. У меня не было уверенности, что я хочу понять. Хочу узнать. Ясно было только одно: несмотря на безумие последних дней, несмотря на растущий во мне страх и несмотря на очевидную опасность, я уже давно не чувствовал себя так хорошо в обществе женщины.

С моим другом Франсуа Шевалье я познакомился на первом году обучения на подготовительных курсах «Эколь Нормаль». Наша любовь к Александру Дюма и Умберто Эко, ненависть к Жан-Полю Сартру и Алену Роб-Грийе, страсть к ирландским пабам и фильмам Терри Джиллиана, общий и разнообразный культурный досуг — все это вывело нас на одну дорогу, совсем не соблазнявшую наших однокашников, и надолго скрепило нашу дружбу.

В следующем году я вполне логично продолжил обучение, тогда как Франсуа сменил курс, увлекшись политологией, и надо сказать, добился в этой сфере куда больших успехов, чем я в «Эколь Нормаль». Но связи друг с другом мы не теряли, и за год до моего отъезда в Соединенные Штаты Франсуа зашел ко мне, чтобы сообщить о своем вступлении в ложу «Великий Восток». Он хотел, чтобы я сделал то же самое, и что-то во мне побуждало ответить согласием, но тогда меня больше всего тревожила болезнь матери, да и сама мысль о принадлежности к некой группе мне претила. Хотя меня привлекали изначальные принципы франкмасонства, я отклонил предложение друга, но одобрил его решение. Все последующие годы я разрывался между сожалением и гордостью за свой отказ. Сожаление объяснялось тем, что мне всегда не хватало мужества сделать какой-то философский или даже политический выбор, гордость была вызвана надеждой, что я сохранил некое подобие свободомыслия. Вдобавок, несмотря на уважение к масонским идеям, я не слишком доверял тому, что могли с ними сделать люди. На это Франсуа мог бы ответить, что лучший способ усовершенствовать масонские ложи — состоять в них! Разумеется. Впрочем, сходным образом он рассуждал и о политике.

Действительно, когда мы последний раз встретились перед моим отъездом из Франции, он сообщил о своем решении начать политическую карьеру, естественно, в рядах Леворадикальной партии. Через несколько лет, преодолев все обычные ступени, он стал муниципальным советником, мэром, затем депутатом департамента Иль-де-Франс.

За одиннадцать лет, проведенных в Нью-Йорке, не было месяца, чтобы Франсуа не прислал мне письма. Я был не столь обязателен, но дружеские чувства мои к нему отнюдь не ослабели.

Где-то у меня хранится экземпляр «Алисы в Стране чудес», подаренный мне Франсуа. Великолепное издание с первыми иллюстрациями Джона Теннила. Я преподнес ему точно такую же книгу — как символ нашей дружбы. И мы оба написали друг другу посвящение. Из любимой нами старой музыкальной комедии 50-х годов «Увольнительная в город» с Джином Келли и Стенли Доненом мы позаимствовали идею о встрече через тридцать лет — у лицея Шапталь, с книгой Льюиса Кэрролла в руках. Зарок мальчишеский, спору нет, но такой значимый для нас. Неужели мы уже тогда знали, что жизнь всегда разлучает даже самых верных друзей? Тридцать лет еще не прошло. Я сохранил свой экземпляр «Алисы в Стране чудес». И в назначенный день я приду к лицею Шапталь, что бы ни случилось.

В общем, я позвонил бы столь верному другу и без всякого повода, просто чтобы пригласить его пропустить вместе стаканчик, но обстоятельства сложились так, как они сложились, поэтому тем же вечером, как и было решено накануне, я набрал номер депутата, чтобы попросить его о помощи. Последовательно преодолев все бюрократические препоны, отделяющие законодателей от простых граждан, я наконец услышал на другом конце провода голос Франсуа.

Я даже не известил Шевалье о своем возвращении во Францию, равно как и о смерти отца, так что рассказывать свою историю начал с изрядным смущением. Он проявил полное понимание, и я чуть не расплакался. Расставание со страной отца обрекло меня на разлуку с братской душой, подаренной мне жизнью, и я проклинал потерянное время. Почему я не приложил никаких усилий, чтобы чаще видеться с Франсуа? Какой чудовищный эгоизм удерживал меня вдали от него? Сможем ли мы наверстать упущенные годы, возобновить наши долгие беседы, вечерние вылазки в кино, споры о книгах за кружкой пива на террасе кафе?

Но сумел бы я видеться с ним чаще теперь, когда он был депутатом? Услышав его голос, я понял, до какой степени стал одинок. Бывает одиночество такого рода, что сознавать его начинаешь только после полученного тобой удара. У меня было странное ощущение, что я стою у края пропасти. Но спиной к ней. Лишь от меня зависело не рухнуть вниз.

— Франсуа, — обещал я шепотом, — дай мне только выпутаться из этой безумной истории, и я обязательно приеду в Париж, чтобы воздать должное нашей дружбе.

Каждая из пауз в разговоре была наполнена понятным нам обоим волнением. И множеством сожалений.

— Хорошо, что я могу сделать для тебя? — спросил он, словно желая положить конец этому сентиментальному порыву, который становился уже тягостным…

— Для начала дай мне номер твоего мобильного телефона, чтобы мне было легче связаться с тобой, старик, ведь мне придется звонить тебе чаще, чем способна вынести армия твоих помощников…

Я жестом попросил Софи дать мне листок бумаги и вдруг заметил, что она смотрит на меня по-особому пристально. Словно сумев почувствовать волнение в моем голосе. Она протянула мне блокнот, и я записал номер, продиктованный Шевалье.

— И мне нужно, чтобы ты раздобыл информацию о «Бильдерберге».

— О «Бильдерберге»? — удивился он. — Какое отношение имеет «Бильдерберг» к твоему отцу?

— Это я и хотел бы понять…

Франсуа на мгновение задумался.

— Возможно, это связано с его должностью в ЮНЕСКО, — предположил он.

— Меня бы это очень удивило. Ты можешь уточнить, но я считаю это маловероятным. Как бы там ни было, сейчас мне нужны сведения самого общего характера. Сам я мало что сумел выяснить.

— Откровенно говоря, я тоже мало что знаю. Кажется, это нечто вроде клуба богачей… Давай я позвоню тебе завтра, когда у меня появится информация. Согласен?

— Конечно, — сказал я. — И постарайся разузнать, чем они заняты сейчас. Что делают, кому и какие дают поручения, когда состоится следующее собрание…

— Ладно. Посмотрю, что можно найти. Как приятно слышать твой голос. Ты просто обязан навестить нас, перед тем как вернешься в Нью-Йорк.

— Ты ничего не сказал мне об Эстелле, — прервал я его, прежде чем он положил трубку. — Она ведь беременна, правда?

Я как раз вспомнил, что он сообщил мне об этом в последнем письме. Франсуа уже очень давно был с Эстеллой. Они жили вместе еще до того, как я с ним познакомился! Это была в некотором роде идеальная пара, и даже в те времена я понимал, насколько мне далеко до них…

— Да. На пятом месяце, — подтвердил он, явно удивленный тем, что я об этом помню. — Так не забудь побывать у нас до отъезда.

— Обещаю.

Поблагодарив его, я неохотно отключил телефон.

По ходу разговора я делал заметки, и Софи читала их через мое плечо. Обернувшись, я увидел, что в руках у нее два стакана виски. Один она с улыбкой протянула мне.

— Это для поднятия тонуса. Не сходить ли нам в ресторан? — спросила она.

Я взглянул на нее. Склонив голову к плечу, она ожидала ответа. Поставила свой стакан на столик и закурила. Я взял стакан и отхлебнул немного виски.

— Похоже, вас женщины в ресторан давно не приглашали?

— Почему с вами все так сложно? — парировал я. — Поверьте, вы не первая, кто пригласил меня в ресторан.

— Значит, принимаете приглашение?

— Охотно, — с улыбкой ответил я, — но только приглашаю вас я. И давайте немного отъедем от Горда…

— Ладно. Я бы предложила Авиньон, — сказала она.

В этот момент мой телефон зазвонил. Я со вздохом возвел глаза к небу. Мобильник, казалось, вибрировал у меня в кармане. Софи огорченно взглянула на меня. Небольшая передышка, столь необходимая нам обоим, откладывалась. Когда же я вынул телефон из кармана, то понял, что дело обстоит еще хуже, чем мне представлялось.

Я сразу узнал номер, высветившийся на экране телефона. Дэйв, мой агент. Разумеется, я уже совсем забыл об этой стороне своей жизни и скорчил гримасу, чем хотя бы позабавил Софи.

Я вылетел из Нью-Йорка неделю назад и не прочел ни единой страницы из последних сценариев… Я с давних пор взял привычку опаздывать, но впервые спросил себя, закончу ли вообще свою работу, и Дэйв явно понял это по моему тону.

— Дамьен, парни из Эйч-Би-Оу грозятся начать съемку без твоего одобрения!

— Они не имеют права! — разъярился я.

— В вашем сучьем контракте, Дамьен, предусмотрено, что его можно разорвать в случае, если вы не пришлете approval[13] по истечении deadline!

Дэйв редко бывал груб. Должно быть, он уже подозревал, что я завалю работу. И по поводу контракта он говорил сущую правду. Я знал это так же хорошо, как и он. С точки зрения гонораров Соединенные Штаты, быть может, рай для сценариста, но вот с защитой авторских прав в этой стране дело обстоит хуже некуда, и армия адвокатов, нанятых Эйч-Би-Оу, с легкостью отберет у меня мое детище, если я не сумею найти выхода из ситуации, которую сам же и создал… Хоть я и считался лояльным членом гильдии сценаристов и, следовательно, мог рассчитывать на какую-то защиту, задевать интересы продюсеров кабельного телевидения было слишком рискованно.

— Я почти закончил, — соврал я, сощурив глаза. — В любом случае правка там небольшая. Скажи им, чтобы еще немного подождали… Поверь мне, я сильно продвинулся.

— Мне нужно отослать хоть что-то сегодня вечером! — оборвал меня Дэйв. — Давай то, что у тебя есть, тогда я смогу уговорить их потерпеть.

— Я тебе все пришлю завтра! — обещал я, прекрасно зная, что никак не смогу перечитать и исправить хоть что-нибудь. — Завтра, Дэйв! Абсолютно точно!

Я поспешно отключил телефон, чтобы мой агент не услышал, как давится от смеха Софи.

— Черт побери! — простонал я. — Вот незадача!

— В Авиньон поедем в другой раз… — сказала она. — Сегодня вечером вам придется попотеть… Иначе у вас будут проблемы…

— Вовсе нет! Мне нужно слегка проветриться… И в Авиньоне я никогда не бывал… Кажется, там есть какой-то необыкновенный мост!

Софи не стала возражать, и вскоре мы уже отправились в город пап, где архитектура и изысканная кухня нас совершенно очаровали, не уменьшив, однако, чувства тревоги.

Я испытал подлинное наслаждение эмигранта, надолго оторванного от родины. Красота Авиньона привела меня в восторг: город стоял на вершине горы, его мощные крепостные стены с зубцами и бойницами уступами спускались вниз. Дворец с его готическим великолепием, громадная площадь перед ним, лабиринт мощенных булыжником улиц, провансальские лавчонки в Часовом квартале…

Мы нашли прибежище в небольшом ресторанчике на берегу Сорги, за рядами платанов, сквозь которые едва пробивался плеск колес водяных мельниц. Перед отъездом я уже принял порцию виски и решил, что больше не позволю себе ни капли спиртного. Должно быть, Софи поняла, что у меня сложные отношения с алкоголем, когда я заказал и жадно выпил два стакана газированной воды. Мы не стали затрагивать эту тему, но в ее глазах я увидел больше сочувствия, чем мне хотелось бы.

— Отчего журналистика? — спросил я в надежде отвлечься от своих мыслей и еще потому, что мне хотелось узнать о ней побольше.

— Это все Алан Дж. Пакула.

— Простите?

— Разве вы не видели фильм «Вся президентская рать» с Робертом Редфордом и Дастином Хоффманом?

— Фильм об Уотергейте?

— Да… Впервые я увидела этот фильм, когда мне было пятнадцать лет. Отец записал его на кассету. Мне так понравилось, что я сразу стала смотреть во второй раз. Потом он превратился для меня в культовый. Знаете, тот самый фильм, который смотришь тысячу раз.

— Да, у меня это была «Великолепная семерка»! — со смехом признался я.

— Я смотрела этот фильм по меньшей мере раз в неделю, — продолжала она. — И с тех пор, когда меня спрашивали, чем бы мне хотелось заняться после школы, я всегда отвечала, что хочу быть репортером «Вашингтон пост»!

— А, так вы остались верны детской мечте! Я же хотел стать рок-звездой. Не удалось.

Официант принес нам десерт. Софи закурила. Похоже, она высаживала за день пачки две. Наверное, из-за этого выглядела такой бледной. Но вообще-то ей это безумно шло. Было частью ее личности. Без этих кругов под глазами и белой кожи она не сумела бы приобрести восхитительный облик 50-х годов.

— Знаете, чего мне больше всего не хватает в профессии журналиста?

Я отрицательно покачал головой, продолжая поедать мороженое.

— Треска пишущих машинок. Я обожаю этот звук. В фильме слышишь, как репортеры и секретарши стучат как бешеные на своих больших металлических машинах… и еще скрип валика, когда вытаскивают лист бумаги! Глупости, но мне так нравится. Теперь везде компьютеры, и эти звуки навсегда исчезли из редакций. К тому же люди все чаще работают в выгороженных клетушках.

— Так печатайте на машинке!

— Ну уж нет. Звук мне нравится, но работать на компьютере куда удобнее. И потом, такие люди, как я, сейчас не вылезают из Интернета.

— Что ж, хоть в этом мы схожи: я сам не могу оторваться от экрана монитора и сижу за компьютером почти весь день.

— Ваш агент думает иначе!

— О нет, нет! Не говорите мне о нем! Я здесь для того, чтобы забыть его, помните об этом! Лучше расскажите мне о себе. Например, о ваших родителях…

— Даже так? Это что же, допрос?

Софи подняла брови и отодвинулась вместе со стулом, чтобы закинуть ногу за ногу.

— Ну, вы же познакомились с моим отцом! А я даже не знаю, есть ли у вас семья. Я вообще ничего не знаю о вас!

Она улыбнулась. Вновь придвинула стул, положила локти на стол, уперлась подбородком в собственные кулаки, посмотрела мне прямо в глаза. И приняла решение — удовлетворить мое любопытство. По крайней мере, частично.

— Будь по-вашему. Так вот, я родилась в Париже. Единственный ребенок, как и вы. Мои родители оба на пенсии… Они потрясающие люди. Мне с ними очень повезло.

— У меня была замечательная мать, поверьте…

Она улыбнулась.

— А чем они занимались прежде? — не отставал я.

— Отец всю жизнь отдал системе национального образования, он преподавал филологические науки в выпускных классах и в университете. Именно он привил мне критический дух, как принято говорить. Летом у него был двухмесячный отпуск, и мы с ним побывали почти везде. Мама иногда присоединялась к нам на три недели, но все остальное время я проводила только с ним. Это было изумительно! Мы посетили Соединенные Штаты, Китай, Москву, даже Японию и Индию! Когда я думаю об этом, мне становится стыдно, ведь он меня так избаловал! Взамен он требовал одного — чтобы я вела бортовой журнал.

— Занятно…

— Каждое лето я заполняла тетрадь в сто страниц, описывая свои впечатления о стране, где мы побывали…

— Вы сохранили эти тетради?

— Конечно. Писала я отвратительно, но отец внимательно читал каждую страницу, и я страшно этим гордилась. Я уже воображала себя великим репортером…

— А ваша мама?

— Она была врачом. С ней мы общались меньше. Но это необыкновенная женщина. С очень сильным характером, очень мужественная, очень преданная…

— В общем, детство у вас было идеальное?

Она прервала свой рассказ и склонив голову к плечу, стала изучать меня, словно пытаясь что-то прочесть в моих глазах.

— Идеальное? Да, может быть. Вы хотите сказать, что я барышня избалованная и испорченная?

Я не смог сдержать улыбки.

— Вовсе нет! Напротив, очень мало таких людей, которые понимают, чем они обязаны родителям. Это так… так трогательно. Мне даже захотелось познакомиться с ними!

— Кто знает? Когда все закончится, мы могли бы заглянуть к ним. Отец превосходно готовит…

— А, так и это у вас от него… Забавно, но вы, похоже, были более близки с отцом. У меня же все наоборот.

— Так мне и показалось…

Вновь она проявила сдержанность и не попыталась разузнать больше. Наверное, сумела понять, что я не очень-то жажду распространяться об отношениях с отцом. Все-таки его присутствие ощущалось.

— У меня тоже есть вопрос, — сказала она. — Отчего Нью-Йорк?

Я вытаращил глаза:

— Отчего Нью-Йорк? Не знаю! Откровенно говоря, думаю, что я выбрал наугад. После смерти матери у меня было только одно желание — оказаться как можно дальше от отца. Билет до Нью-Йорка стоил не так уж дорого, и я не стал особо раздумывать. Мне просто не хотелось оставаться во Франции. А потом я влюбился…

— В обитательницу Нью-Йорка?

— Нет. В Нью-Йорк.

— Вот как? Значит, нью-йоркской женщины в вашей жизни не было? — удивилась Софи, и в глазах ее зажегся насмешливый огонек.

— Нет-нет. Это все равно что переспать с одним из своих персонажей! Была одна женщина из Калифорнии, но мы с ней не подвели статистику и развелись после нескольких лет супружеской жизни…

— Подождите. Богатый сценарист из Нью-Йорка, автор популярного сериала и все еще холостяк?

— О, не заблуждайтесь, особого счастья мне это не принесло…

Она отмахнулась от этих слов, и я не смог понять, было ли это жестом недоверия или сострадания.

— А вы? Живете одна? — небрежно спросил я.

— Нет, с моим ноутбуком! — с иронией парировала она.

— Да нет, я серьезно…

— Не знаю, может ли журналистка жить вместе с кем-то. Не знаю даже, хочется ли мне этого. Я никогда не сижу на месте, вечно сую нос в чужие дела, занимаюсь самыми невероятными расследованиями и прихожу от этого в экстаз… Половину времени я трачу на телефонные звонки, вторую половину — на Интернет. Когда случаются редкие передышки, я иду к врачу, чтобы он выписал мне успокоительное! Нет, я и в самом деле не смогла бы создать семью.

— И вы никогда не были влюблены? — осмелел я.

— Почему же? Была.

В разговоре возникла пауза. Нечто неуловимое. Словно она взвешивала меня на невидимых весах. Я ждал.

— Я была влюблена в одну… в одного человека, который преподает историю искусств и математику.

Вот так. Она запнулась перед словом «человек». И я был уверен, что она хотела сказать «женщина». Она выдала себя. Я улыбнулся.

— А кто вам сказал, что в этот самый момент я не влюблена? — спросила она, глядя мне прямо в глаза.

Я не ответил. Софи обладала даром приводить меня в замешательство. Она об этом знала. И обожала это делать.

Я сменил тему, и мы стали болтать о том о сем: о кулинарии, кино, литературе. Она любила зиму, я — весну. Она ненавидела фастфуд, я тоже. Ей нравился Вуди Аллен — как и мне. Она не терпела Спилберга — тут мы расходились. Для меня Пол Томас Андерсон был главным откровением десятилетия — она ценила «Магнолию», но считала, что я преувеличиваю. Каждый второй фильм Лелуша оставлял ее равнодушной: мы сверили впечатления, чтобы убедиться, насколько совпадают наши вкусы. Она обожала «Имя розы» и считала скучным «Маятник Фуко» — я обожал оба романа. Она втайне восторгалась Прустом — для меня настольной была книга «О чтении»… Мы перебрасывались названиями и раскрывали пристрастия вплоть до позднего вечера. Посетители большей частью уже покинули ресторан, а она все говорила «я люблю, люблю, люблю», но я давно перестал слушать. Как ни старался я думать о другом, в одном ухе у меня звучало «секс, секс, секс», а в другом — «лесбиянка, лесбиянка, лесбиянка».

Внезапно я обнаружил, что голос ее умолк. Она встала, наклонилась ко мне и шепнула на ухо:

— Мальчиков я тоже люблю!

И сразу удалилась в туалет.

Чувствуя себя полным идиотом, я остался сидеть за столом один, и в ушах у меня по-прежнему звучала эта ее фраза. Совершенно убийственная. Когда Софи вернулась, вид у нее был такой, словно ничего не было сказано.

— Уходим? — с невинным видом предложила она.

В одном из моих сценариев для «Сексуальной лихорадки» герой сразу овладел бы ситуацией и соблазнил бы эту журналистку, обнаружив, впрочем, после бурной ночи любви, что сексуальные возможности прелестной брюнетки не отвечают его потребностям. Они бы расстались на рассвете, обменявшись для порядка обещанием перезвонить друг другу в ближайшие дни, и, возможно, действительно встретились бы еще раз года через три-четыре: между ними вновь вспыхнула бы искра, но их сексуальные запросы все равно оказались бы несовместимыми… Моим фанам это страшно понравилось бы. Продюсерам тоже.

Но в реальной жизни я заплатил по счету и мы вернулись в дом Софи чуть позже полуночи. Зевая, она пожелала мне спокойной ночи, и мне осталось только думать о ней, пока я не заснул.

Примерно через полчаса Софи постучалась в дверь моей спальни.

— Кто там? — сонно пробормотал я.

— Дамьен! — прошептала она.

Я стал гадать, что ей нужно. Сердце у меня забилось сильнее.

— Дамьен! Сфинкс на линии! Идите скорее! Он ответил мне!

Сфинкс. Тип из форумов. Совсем не то, чего я ожидал. На что надеялся. Я тряхнул головой, чтобы проснуться.

— Иду! — ответил я, вставая с постели.

Неуклюже натянув брюки, я двинулся в ее спальню.

— Он не спит в такой час? — спросил я, усаживаясь рядом с Софии.

— Возможно, он находится не во Франции, если это так, для него сейчас утро…

— На какую газету вы работаете?

Софи посмотрела на меня.

— Уф! Он не использует этот идиотский жаргон! Наверное, щадит меня… Однажды я слышала разговор двух хакеров, ничего не поняла. Ну что, будем с ним играть в открытую?

Я пожал плечами:

— Не знаю. Уже поздно, я плохо соображаю. Пока ничего не говорите ему о моем отце… В остальном полагаюсь на вас, вы же профессионал!

Придвинув стул к письменному столу, она вздохнула, потерла руки, и пальцы ее забегали по клавиатуре. Для нее это было занятием явно привычным. Она чувствовала себя свободно, как рыба в воде.

— Я работаю на «Канал Плюс».

— Какая передача?

— 90 минут.

— Почему «Хейгомейер»?

— Что он плетет? — удивился я, взглянув на Софи.

— Это мой псевдоним для ICQ. Haigormeyer.[14] Я выхожу на связь под этим ником. Думаю, он пытается выяснить, кто я такая.

— Намек на Уотергейт. Александр Хейг входил в администрацию Никсона, а Корд Мейер был агентом ЦРУ. Хейг или Мейер? Именно этих двоих я больше всего подозреваю в том, что они были тайными информаторами «Пост».

— О'кей. Знаменитый «Большой слив». Забавно. Это вы сделали документальный фильм о деле Робера Булена?

— Нет. Другая команда.

— А вы что снимали?

— Последний мой фильм был на тему обогащенного урана.

Почти минуту экран оставался пустым. Софи ждала. Я напрягся. Собеседник, которого не видишь и о котором ничего не знаешь. Такого рода беседы были мне в новинку.

— Чего он тянет? Почему перестал разговаривать с нами?

— Подождите. Он может общаться с несколькими людьми одновременно… Или же.

— Софи де Сент-Эльб, да?

— Так я и думала. Он произвел небольшое расследование.

— Быстро у него получилось! — воскликнул я.

Она кивнула в знак согласия.

— Я предпочитаю Хейгомейер.

— О'кей. Что вы хотите узнать о «Билъдерберге»? Вы снимаете о них фильм?

— Скажем так: пока я собираю материал… В сущности, я о них почти ничего не знаю, мне интересно все, что вы скажете…

— А с чего это я стану вам отвечать?

— С того, что вы первый получите всю информацию, которую я смогу раздобыть. У меня на крючке крупная рыба. Больше пока сказать не могу, но обещаю поделиться с вами всем, что удастся найти. Вы получите эксклюзивный материал онлайн. Как вы на это смотрите?

Я взглянул на Софи неодобрительно. Жестом она попросила меня не тревожиться. Я решил подчиниться ей. В конце концов, ничто не заставляло нас открывать все карты этому странному типу. Кажется, Софи была хозяйкой положения…

— О'кей.

— Расскажите мне о «Бильдерберге».

— Не здесь.

— Почему?

— Big brother is watching![15]

— За вами следят?

— Да. Of course.[16] В любом случае ICQ не слишком надежное место… Кроме того, нельзя забывать «Эшелон»…

— О'кей.

— Это еще что такое? — вмешался я.

— «Эшелон». Вы о нем никогда не слышали? Слушайте, вы хоть иногда в газеты заглядываете?

— Ну куда мне, сценаристу комедийного американского сериала, — иронически отозвался я. — Вы думаете, у меня есть время, чтобы читать газеты? Мне хватает иллюстрированных журналов для «пипла»!

— «Эшелон» — это система наблюдения, созданная американскими спецслужбами в пятидесятых годах. С тех пор она постоянно совершенствуется. Сейчас дело дошло до того, что NSA[17] может контролировать телефонные разговоры и электронную почту во всем мире посредством ключевых слов.

— Вы шутите?

— Нисколько. Один компьютер системы «Эшелон» способен отслеживать два миллиона коммуникаций одновременно. Поэтому некоторые хакеры специально используют ключевые слова, чтобы обмануть систему наблюдения, а недавно в Интернете состоялся день борьбы с «Эшелоном»: за сутки десятки тысяч человек послали миллионы электронных сообщений, содержащих большую часть ключевых слов, с целью нагрузить серверы NSA так, чтобы их компьютеры зависли.

— Это безумие!

— Да. Причем «Эшелон» не столь уж и эффективен, ведь американские спецслужбы не смогли предотвратить атаку на небоскребы Всемирного торгового центра…

На экране появилось новое послание Сфинкса:

— Давайте перейдем на IRC. Там спокойнее.

— Мне очень жаль, но я ничего не знаю об IRC.

— Internet Relay Chat.[18] Система классическая, но если пользоваться хорошим сервером, все будет в порядке. Именно туда залезал Митник[19] в великую эпоху. Там безопаснее, чем многие думают. Особенно на серверах Латинской Америки. Скачайте программу IRC. Свяжитесь с сервером Unired в Чили. Я только что занял место администратора, плевое дело. Если вы не отключитесь, я найду вас в сети, и мы сможем спокойно поговорить.

— О'кей. До скорой встречи…

Я не понял ни слова из этой тарабарщины, но Софи захлопала в ладоши. Она пришла в крайнее возбуждение. Что до меня, я почти забыл о своей усталости!

— Вы уверены в том, что делаете?

— Пока мы ничем не рискуем… Подождите, мне надо скачать программу, о которой он говорил.

— Не глупите! А вдруг мой компьютер зависнет? Там же все мои сценарии!

— Хотите, возьмем мой из машины? — предложила она с усмешкой.

— Нет-нет, действуйте. Только будьте осторожны.

Я наблюдал за ней. Интернет она знала досконально. Всего три щелчка мышкой, и программа найдена! Через пятнадцать минут все сайты уже находились на моем жестком диске.

В два часа ночи мы наконец связались с Unired, южноамериканским сервером, о котором сообщил нам загадочный Сфинкс. Тот терпеливо ждал нас.

— Браво. Добро пожаловать на борт, Хейгомейер.

— Спасибо. Ну, так что вам известно о «Бильдерберге»?

— Первое, что могу сказать вам — будьте очень внимательны. О «Бильдерберге» рассказывают много глупостей, потому что группа действует скрытно. И крайне правые экстремисты используют это для своих параноидальных теорий о всемирном заговоре… В общем, не следует доверять лживой информации, исходящей от фашистов, которые кишат буквально повсюду. Но «Бильдерберг», к сожалению, действительно существует.

— В сети я ничего особо интересного не обнаружила…

— Нормально. «Билъдерберг» не стремится к популярности. Главное в его деятельности — это ежегодное собрание, где политиканы и самозваные мыслители предаются коллективной интеллектуальной мастурбации.

— С какой целью?

— Официально эти собрания посвящены обсуждению перспектив развития мировой политики и экономики. Наверное, именно по этой причине этим интересуются такие люди, как директор ФИМО…

— Это еще что такое? — спросил я в полной растерянности.

— Французский институт международных отношений, — объяснила Софи. — Он консультирует политиков и бизнесменов по всем проблемам международных связей.

— Как можно стать членом «Бильдерберга»?

— Хотите вступить?

— Ха-ха.

— У них действует система поручительства…

— Но кто же создал эту группу?

— Она была создана в начале 50-х годов.

— Холодная война?

— Естественно! Первое официальное собрание состоялось в Голландии, в отеле «Бильдерберг», отсюда и название. Сначала организационными вопросами занимался нидерландский принц Бернхардт, но в 1976 году, вследствие скандала, связанного с взятками «Локхида», ему пришлось уступить свое место… Рокфеллеру. Тот, впрочем, заправлял всем с первого дня, но неофициально.

— Каково их реальное значение?

— Если вы хотите снять о них документальный фильм, я вас порадую. Крупная, очень крупная рыба. Группа «Бильдерберг» тесно связана с двумя другими организациями, имеющими сходную цель…

— А именно?

— Официально — способствовать единению стран Запада.

— А полуофициально?

— Сформировать мировое правительство.

— Ничего себе…

— Говорил же я вам, что это самый настоящий сценарий о мировом заговоре! — вырвалось у меня.

Софи подняла брови и вновь принялась стучать по клавиатуре.

— А что это за две другие организации, о которых вы говорили?

— «Trilaterale»[20], хорошо известная во Франции, так как Раймон Барр признался, что в 80-х годах был ее официальным членом, и «Council on Foreign Relation»[21] или CFR. Вы о них слышали?

— О «Трилатераль» да, какие-то слухи до меня доходили.

— Так вот, соединив Си-Эф-Ар, «Трилатераль» и «Бильдерберг», вы получите сливки финансистов, интеллектуалов, политиков и прочих ультралиберальных светил современного мира. Большинство из них состоит в трех или, по крайней мере, в двух организациях. Буш, Киссинджер, барон Ротшильд, директор ФИМО, Раймон Барр и, возможно, Жоспен. Кроме того, такие люди, как бывший генеральный секретарь НАТО, издатель «Лондон Обсервер» и бывший директор ЦРУ Даллес.

— Прелестно. Но… насчет Жоспена вы уверены?

— Я знаю, что он принимал участие по крайней мере в одном из собраний… Кажется, в 1996 году. С ними вообще ни в чем нельзя быть уверенным! Но главный там не Жоспен. Скорее Киссинджер или Даллес. Если вам нужно что-нибудь погорячее, ищите здесь.

— А когда будет следующее собрание?

— Трудно сказать. Как правило, дата их собраний долго держится в тайне, чтобы дезориентировать журналистов… В этом году я организую конкурс онлайн. Выиграет тот, кто первым узнает время и место собрания «Бильдерберга»! У меня уже немало народу… В 1993 году один интернетчик их здорово нагрел! С тех пор они стали осторожнее.

— Но почему они так боятся журналистов?

— Честно говоря, иногда журналистов приглашают. Помню, что там был Уильям Рис из «Лондон таймс», и он даже написал статью об этом собрании «Бильдерберга». Говорят, что во Франции на такой встрече побывал издатель «Эко». Но это редкие исключения. На официальном уровне это объясняется тем, что присутствие журналистов помешает дебатам, поскольку перед камерами выступающие будут проявлять политкорректность… Забавные типы, правда?

— О'кей. Еще один маленький вопрос, Сфинкс… Каким образом вы все это узнали?

— Я интересуюсь почти всем, о чем нам не хотят говорить. Это философия хакеров. По крайней мере, настоящих хакеров. Информация должна принадлежать всем.

— Это также философия журналистов, которые занимаются расследованиями. Мы можем сотрудничать…

— Посмотрим. Держите меня в курсе ваших действий. Возвращайтесь сюда, на этот сервер, когда найдете что-то новенькое.

— Договорились. Еще раз спасибо, я буду держать вас в курсе.

— Я на это рассчитываю.

Софи вышла из Интернета, со вздохом закрыла крышку моего ноутбука и повернулась ко мне.

— Вы сумеете заснуть?

— Не знаю. Хотелось бы.

Она кивнула.

— Это… грандиозно, а? — спросил я.

— Нужно все проверить… Но если это правда… Да, это грандиозно!

— Давайте все-таки попробуем заснуть! — сказал я, вставая.

Я вернулся в свою спальню. Не знаю, была ли причиной тому усталость или поразительная информация хакера, но я чувствовал, что голова у меня идет кругом. Я никак не мог убедить себя, что все это правда. И заснуть мне удалось с большим трудом.

Четыре

Когда мой мобильник зазвонил во время завтрака, я надеялся услышать голос Франсуа Шевалье и молился, чтобы это не был Дэйв Мансен.

Человек на другом конце линии говорил с сильным итальянским акцентом и представился как Джузеппе Адзаро. Выдавая себя за журналиста газеты «Стампа», он без всякого стеснения спросил, нашел ли я «некую рукопись Альбрехта Дюрера о “Меланхолии”», которую мой отец будто бы давно обещал прислать ему!

Я вытаращил глаза и бросил изумленный взгляд на Софи. Она не могла слышать разговор и жестом показала, что ничего не понимает. Я отвел мобильник от уха, чтобы посмотреть, какой номер высветился на экране, но звонок оказался анонимным. Я стремительно поднялся, чтобы взять ручку и блокнот, в котором уже сделал заметки накануне. И записал имя собеседника: Джузеппе Адзаро.

— Мне очень жаль, но у меня нет рукописи, о которой вы говорите… Видите ли, дом моего отца сгорел… А по какому поводу вы встречались с моим отцом?

Он тут же отключился.

— Что за бред? — вскричал я, выключая телефон.

— Кто это был? — нетерпеливо спросила Софи.

— Какой-то тип, назвавшийся журналистом «Стампы» и утверждавший, будто отец обещал прислать ему рукопись Дюрера.

— Удивительное дело, — с иронией отозвалась Софи. — Итальянский журналист? Почему же ваш отец мне о нем ничего не сказал?

— Да, и главное, почему он так резко прервал разговор, едва лишь я попросил у него объяснений?

Она встала и жестом предложила мне следовать за ней на второй этаж. Там она включила компьютер, нашла в сети номер «Стампы», позвонила в Рим и спросила у телефониста, имеется ли в редакции сотрудник с таким именем и фамилией. Она говорила на итальянском, который показался мне безупречным. Никакого Джузеппе Адзаро в «Стампе», естественно, не было.

— Я бы дорого заплатил, чтобы узнать, кто этот тип! — возбужденно воскликнул я. — И еще очень хотелось бы узнать, как он раздобыл номер моего телефона…

— А его номер, конечно, был скрыт…

— Да! На наверное, мы сумеем выяснить это в телефонной компании…

— Невозможно. Они не имеют права давать такие сведения.

— Да, но в данном случае они могли бы пойти навстречу, все-таки это дело необычное! — возразил я.

— Для этого нужно получить разрешение судьи, который обязал бы вашу телефонную компанию представить этот номер для уголовного расследования… И номер все равно сообщили бы полиции, а не вам. Так что забудьте!

— А если хорошенько попросить фараонов из Горда? — шутливо спросил я.

— Или вашего друга-депутата!

— Это не его сфера… А вы никого не знаете, кто мог бы раздобыть нам этот проклятый номер? Ведь вы же работаете на «Канал Плюс», правда? «Канал Плюс», «Вивенди» и — опля! — «ФСК»![22]

Она улыбнулась, потом на мгновение заколебалась.

— Есть один человек из RG,[23] который мне страшно обязан, но, признаюсь вам, мне как-то жаль использовать такой резерв, чтобы получить этот номер.

— Пока это фактически единственная зацепка…

— На самом деле это и зацепкой назвать нельзя… в конце концов, ваш тип мог быть настоящим журналистом, который каким-то образом разнюхал об этом деле и попытался вытянуть из вас информацию…

— Разумеется! — насмешливо бросил я.

Она поморщилась. Я протянул ей свой мобильник:

— Ну же, Софи, звоните! Должны же мы с чего-то начать наше расследование!

Она со вздохом согласилась и набрала номер своего знакомого из RG. Я поудобнее устроился в кресле, чтобы оценить силу убеждения журналистки. Ее собеседник заставил упрашивать себя не меньше получаса, но все же обещал «посмотреть, что можно сделать». Софи сжала кулаки в знак победы и с гордостью вернула мне телефон. Я встал и поцеловал ее в щеку.

— Классная работа! — поздравил я.

Мы спустились на первый этаж, чтобы завершить наш совместный завтрак. Я шел за ней следом. Походка у нее была изумительная. Кошачья гибкость бедер, движения словно в замедленной съемке.

Хватит тебе весь день засматриваться на ее задницу! У тебя шея заболит.

Мы снова сели за стол, и она налила мне кофе.

— Макаронник, который мне звонил, упомянул какое-то название в связи с рукописью Дюрера, — сказал я, отхлебнув из чашки. — Не знаю, итальянское оно или латинское…

— «Melencolia»? — подсказала Софи.

Я кивнул.

— «Меланхолия». Это название гравюры. О ней говорится в рукописи, отрывок из которой прислал мне ваш отец, — объяснила она. — У гравюр Дюрера очень сложная символика, но, как я вам говорила, он был так добр, что оставил потомству заметки с пояснениями. «Меланхолия» — единственная гравюра, к которой Дюрер не оставил своих комментариев… по крайней мере, их так и не удалось обнаружить. Это не по моей части, но я произвела некоторые изыскания по неоднократным телефонным запросам вашего отца. Искусствоведы Панофски и Заксль упоминают о существовании такого пояснительного текста, настоящего учебника, который до своего исчезновения будто бы принадлежал другу Дюрера, гуманисту Пиркхеймеру.

— Как вы ухитряетесь все это запомнить? — изумился я, глядя на нее с восхищением.

— Это моя профессия… Короче, у вашего отца вроде бы имелась рукопись о гравюре «Меланхолия». Правда, я не знаю, каким образом он ее раздобыл…

— Что представляет собой гравюра?

— Там на фоне некоего строения сидит такой крылатый персонаж, и вид у него очень… меланхолический! Вокруг множество разных предметов… Трудно описать, настолько она, эта гравюра, насыщена смыслом и значением!

— Именно ее я видел в подвале отцовского дома, рядом с копией «Джоконды». Мы должны обязательно побывать в доме, что бы там ни говорил пожарный. Возможно, в этом проклятом подвале что-нибудь уцелело! Нам нужно это забрать…

— Дом опечатан, Дамьен, и жандармы, конечно, наблюдают за ним.

— О, не преувеличивайте, не стоят же они там днем и ночью! Подумаешь, какой-то пожар… И халупа эта все-таки мне принадлежит! И я имею право туда войти!

Софи улыбнулась.

— Хотите совершить маленькую ночную вылазку? — лукаво спросила она.

— А вы со мной пойдете?

Она хмыкнула.

— Мы уже почти двое суток торчим в этом зловещем доме, и если мне придется провести здесь еще один день, я подожгу эти омерзительные занавески или выкину ваш ноутбук в окно… Ничего не имею против того, чтобы немного размяться, — заключила она, подмигнув мне.

Хуже всего у меня получается с женщинами, когда мне протягивают спасательный шест. Любой Брюс Уиллис ухватился бы за такую великолепную возможность влепить Софи поцелуй взасос, но я лишь глупо улыбнулся, стараясь убедить себя, что никакой двусмысленности в ее словах не было. Без единого грана алкоголя в крови я уже не способен соблазнить женщину — тем более лесбиянку. Мои американские фаны, конечно, подняли бы меня на смех, если бы узнали о моей неожиданной робости, но они наверняка не знают то, что известно каждому французу: те, кто больше всего говорят, меньше всего делают.

Ближе к полудню мне захотелось размять ноги и увидеть Горд с лучшей стороны, поэтому я решил прогуляться по городу. Софи воспользовалась этим, чтобы продолжить свои изыскания о Дюрере.

— Будьте все же поосторожней, — сказала она, когда я выходил из дома.

Я отправился в путь пешком и весело зашагал по длинной дороге, ведущей вверх, в Горд. Войти в этот город означало почти то же самое, что войти в парк аттракционов. Здесь словно ничего не было оставлено на волю случая и каждую ночь невидимые работники приходили, чтобы подкрасить стены, очистить улицы. Иначе нельзя было объяснить это нереальное совершенство. Даже в горделивом взоре обитателей города блистало убеждение в его исключительности.

Засунув руки в карманы, я бродил по мощенным булыжником улицам. Проходил мимо агентств по продаже недвижимости, объявлений на громадных домах, голубоватых бассейнов. Я любовался ровной линией серых фасадов, рядами оранжевых крыш внизу, высокими деревьями между домами, белыми скалами, время от времени мелькавшими в проемах. Я зашел в какую-то лавчонку, стал разглядывать открытки, на самом деле не видя их. Мысли мои были заняты иным.

Продолжая осматривать городок, я незаметно для самого себя оказался у огромной церкви, возвышавшейся над главной площадью. Я остановился в тени деревьев, убаюканный безмолвием и порывами ветра. Здесь больше, чем в каком-то другом месте, ощущалось, что Горд терпеливо ждет лета, нашествия туристов, которые явятся вместе с солнцем — на радость и на горе тех, кто принимает их. Пустые террасы кафе выглядели смехотворно под тяжелым взглядом древней церкви, застывшей во времени.

Я уже решил войти в нее, как вдруг заметил, что из маленькой деревянной двери справа вышел священник в черном облачении. Он шел быстрым шагом, втянув голову в плечи, будто мерз. Я узнал его сразу. Это был тот самый священник, который смотрел на меня из толпы перед домом моего отца. Почему он следил за мной? И какой у него был странный взгляд! Словно ему хотелось сказать мне что-то, но он боялся подойти.

Секунду поколебавшись, я решил следовать за ним. Он покинул маленькую тенистую площадь с рядами кафе и углубился в улочку, круто идущую вниз. Я ускорил шаг, чтобы увидеть, куда он свернет, затем вновь пошел не торопясь. Мне не хотелось сразу догонять его. Я решил посмотреть, что он будет делать. Поздоровавшись на ходу с какой-то супружеской парой, он свернул налево, на такую же маленькую улочку. Я почти остановился из опасения, что он увидит меня, потом перешел на другую сторону и укрылся в тени стены. Священник открыл дверь дома, стоявшего повыше, в конце улицы.

Не имея времени на размышление, я подбежал к нему и окликнул:

— Святой отец!

Он вздрогнул всем телом, обернулся, и я понял, что он меня узнал. Бросив взгляд на улицу через мое плечо, он жестом предложил мне войти.

— Не хотите ли чашечку кофе? — поинтересовался он серьезным тоном.

Я согласился с некоторым удивлением и двинулся следом за ним в дом, где он, видимо, жил. Обстановка здесь; похоже, не менялась с 30-х годов. Все занавески выцвели, дерево растрескалось от старости, бумажные обои пожелтели. Деревенская мебель, без всяких украшений, вполне подходила к стенам. Несколько отвратительных религиозных побрякушек и скверных картин на библейские сюжеты дополняли общее впечатление унылой старомодности. Однако в гостиной царил восхитительный запах жареного мяса.

В дверях возникла толстая растрепанная женщина в огромных башмаках и нелепом фартуке — ну просто карикатура на Жискара с его фразой «Угадай, кто придет сегодня на ужин?».

— Пахнет очень вкусно, Жанна, — сказал священник и улыбнулся ей.

— Спасибо. Мсье будет обедать здесь? — спросила она, указав на меня подбородком.

— Нет-нет, — ответил я на вопрошающий взгляд священника. — Не хочу вас беспокоить.

Женщина кивнула и, волоча ноги, вернулась в кухню. Священник жестом пригласил меня сесть за большой стол, а сам скрылся в кухне и через минуту вернулся с двумя чашками кофе. Чувствуя себя не в своей тарелке, я скрестил руки на клеенке в красно-белую клетку.

— Мне очень жаль, что дом вашего отца сгорел, — выдохнул священник, усаживаясь напротив меня.

— Вы с ним были знакомы? — спросил я, стараясь понять, почему он разглядывал меня накануне и зачем пригласил сегодня в свою унылую обитель.

— Именно я и продал ему дом.

Он произнес эту фразу так, словно делал тяжкое признание в непростительном грехе. Я был исповедником, а он грешником. Мне вдруг показалось, что я сижу в исповедальне с другой стороны.

— Понятно…

Священник посмотрел на меня, и я готов был поклясться, что во взгляде его промелькнул страх.

— Он сказал вам, зачем ему понадобился дом? — спросил он.

— Нет, — ответил я, заинтригованный этим вопросом.

— Вот как? А вам нравится Горд?

Я поднял брови. Очевидно, священник чувствовал себя не в своей тарелке еще больше, чем я. Это была одна из тех минут, когда между вымученными фразами вклиниваются тяжелые паузы, когда взгляду не на чем остановиться, когда руки не знают, куда спрятаться…

— Да, — тупо ответил я. — Здесь очень красиво. Мне пока удалось увидеть немногое, но все очень красиво. Вы хотели сказать мне, почему мой отец…

— Вам надо побывать в Бори, — перебил он меня. — Очень живописное место. Такой древний город… знаете, ведь ему не меньше трех тысяч лет…

— Почему мой отец купил этот дом? — настойчиво повторил я, видя, что он пытается сменить тему.

Священник потер руки с явным смущением.

— Этот дом принадлежал Шагалу.

Я скорчил удивленную гримасу:

— Шагалу?

— Да, как многие другие художники, он жил в Горде в сороковых годах и только потом уехал в Соединенные Штаты. У него был большой дом для жены и семьи, но он купил еще и этот… тайно.

— Тайно? Чтобы встречаться с любовницами?

— Отнюдь нет.

— Тогда зачем же?

— Значит, ваш отец ничего вам не рассказывал? — удивился священник и поставил свою чашку на стол.

— В общем, нет… Мы давно не общались. Но сейчас мне нужно знать. Я нашел в подвале все эти странные вещи…

Священник вытаращил глаза:

— Вам следует забыть о них, молодой человек.

— О чем забыть? Что вы имеете в виду?

— Ваш отец навыдумывал массу вещей… совершенно безумных. Этот дом принадлежал Шагалу, ваш отец очень любил Шагала, и это ударило ему в голову, он стал выдумывать всякие вещи…

— Что вы мне рассказываете? В подвале ничто не напоминало о Шагале…

— Забудьте обо всем! Продайте дом, вернитесь спокойно домой, не повторяйте ошибок вашего отца!

Мне казалось, будто я сплю наяву. Речи священника становились все более и более сбивчивыми, все более и более нереальными. Это походило на какой-то скверный роман. Он говорил теперь очень быстро и почти кричал.

Внезапно он поднялся и с суровым видом произнес:

— Сожалею, но мне нужно готовиться к мессе… Вас проводить?

В глазах его застыл ужас. Я тоже встал. Мне хотелось продолжить разговор, но я не посмел настаивать. Меня так удивило странное поведение священника, что я не находил никаких слов. Он выпроводил меня на улицу и, прежде чем я успел попрощаться с ним, захлопнул дверь.

Несколько секунд я неподвижно стоял на тротуаре, испытывая безумное желание выбить дверь и потребовать от священника, чтобы он все мне рассказал. Я изумленно потряс головой и решил, что будет лучше вернуться к Софи.

Через полчаса мы уже сидели за обеденным столом, и я рассказывал ей эту невероятную историю.

— Действительно, очень все странно, — согласилась журналистка.

— Отец обожал Шагала. Но чтобы из-за этого покупать дом в Горде… Интересно, что пытается утаить этот священник? Он был напутан. По-настоящему напуган.

— Как бы там ни было, это дает нам новую зацепку: Шагал.

Вскоре после полудня раздался телефонный звонок, которого мы с нетерпением ждали. Информатор Софи из RG сообщил нам хорошую новость. Ему удалось обнаружить, откуда раздался таинственный звонок. Прежде чем открыть это, он сказал Софи, что теперь они квиты и она не должна больше требовать от него услуг такого рода. Софи возразила, что в будущем собирается сделать еще несколько репортажей с Ближнего Востока, — этого оказалось достаточно, чтобы поставить ее собеседника на место. Не знаю, что там между ними было, но она, как говорится, «держала его за жабры».

Он проворчал что-то, чего я не расслышал, затем продиктовал имя и номер. Софи записала их в наш блокнот, поблагодарив его, повесила трубку и со значением взглянула на меня.

— Бинго! — торжествующе воскликнула она.

— Ну что? — нетерпеливо спросил я.

— Наш утренний друг действительно находился в Риме, но только не в редакции газеты «Стампа». Он звонил нам из офиса общества под названием «Acta Fidei».[24]

— Это еще что такое?

— Понятия не имею! — призналась Софи, вставая из-за стола. — Но мы узнаем это очень скоро…

Мы снова поднялись на второй этаж и включили мой ноутбук, чтобы приступить к поиску, Это уже превратилось в ритуал. Мне нравилось смотреть, как она стучит по клавиатуре, прыгает с сайта на сайт, щелкает мышкой по ссылкам, вздыхает, радуется, считывает информацию, не давая мне времени даже на то, чтобы все прочесть. Она была в своей стихии. Делала все быстро. Уверенно. Курила сигарету за сигаретой, перегоняя ее в угол рта, чтобы освободить руки. Щурила глаза. Дым стелился у ее лица, плыл к экрану. Я смотрел на нее, сидя чуть сзади, с интересом и восторгом одновременно, стараясь внимательно слушать все, что она мне сообщала.

Она очень скоро обнаружила, что «Акта Фидеи» — это религиозная организация, имевшая резиденцию в Ватикане. Организация, разумеется, вполне официальная, но… слишком уж специфическая. Прежде всего, каждый раз, когда мы встречались с какой-нибудь ссылкой на «Акта Фидеи», вместе с этим названием возникало другое — «Opus Dei».[25] У обоих этих обществ и в самом деле было много общего, главное же отличие состояло в том, что первое отнюдь не стремилось к паблисити и массовому набору членов, которыми активно занималось второе.

Итак, «Акта Фидеи» представляла собой некое спиритуалистическое движение с расплывчатыми целями и пользовалась более или менее прямой поддержкой Ватикана. Немного, но для начала кое-что. Больше всего насторожило нас то, что раздобыть информацию об «Акта Фидеи» оказалось таким же сложным делом, как выйти на след «Бильдерберга». Обе организации окружили себя покровом тайны. И у них не было официального сайта, что отнюдь не облегчало поиск.

— Мы вторглись в вашу сферу, — подытожил я. — Религия. Вы наверняка сумеете что-нибудь найти.

Она пожала плечами:

— Я знаю «Опус Деи», но, по правде говоря, об «Акта Фидеи» никогда не слышала…

— Ладно, расскажите мне, что вам известно об «Опус Деи»… Ведь я, признаться, не знаю ровным счетом ничего.

— Это религиозная организация, созданная в начале века и свернувшая на довольно скверную дорожку. Сейчас она часто выступает в роли лоббиста христианских фундаменталистов, используя для этого политиков крайне правого толка.

— А именно?

— Эту организацию подозревают в том, что она косвенным образом поддерживала франкистский режим, диктатуру Пиночета…

— А, все те же милые люди!

— В ходе Ирангейта обнаружилось, что «Опус Деи» финансировала никарагуанских контрас.

Мне было совестно признаваться в своем невежестве, но я понятия не имел, о чем она говорит. Поскольку предметом моих университетских штудий была литература, я слишком глубоко погрузился в изучение романов девятнадцатого века и не уделял достаточного внимания газетам…

— Контрас, это кто?

— Крайне правая группировка, противостоявшая сандинистам в Никарагуа. А вы что, в самом деле ничего не слышали даже о скандале Ирангейт?

— Да нет, слышал, — робко ответил я. — Но мне казалось, что это связано с оружием, которое Рейган продавал Ирану…

— Вот именно, а полученные за это оружие деньги шли на поддержку контрас. Подобно многим лоббистам крайне правых и «Опус Деи», в частности, американцы часто совершали одну и ту же ошибку, пытаясь одолеть зло при помощи зла. Порой они финансировали откровенных мерзавцев. Вспомните хотя бы Бен Ладена в Афганистане.

— Согласен.

— Короче, «Опус Деи» много раз поминали в связи с довольно темными делами. Финансовые структуры — спруты, выглядят крайне подозрительно, и не случайно эту организацию часто называют Святой Мафией… Все знают, что контрас создали целую сеть торговли кокаином на денежки, полученные из Ватикана! Забавно, правда?

— Очень мило.

— Что еще рассказать вам? Ах да, вот совершенно восхитительный пример. «Опус Деи» тесно связана с ассоциацией «Human Life International».[26]

— Кто туда входит?

— Пылкие сторонники движения «за жизнь». Вы все поймете, если я скажу вам, как называется их библия: «Холокост абортов, последнее решение сегодня». Сравнить аборты с холокостом и тех, кто их делает, с нацистами, это замечательно, правда?

— Ах да, коммандос движения против абортов, которые берут штурмом больницы…

— Они самые! Это люди, которые публично и без всяких колебаний объявляют гомосексуалистов преступными извращенцами…

— О'кей, картина мне ясна. Моя мама не назвала бы их «добрыми христианами», ну да бог с ними… Какова реальная сила «Опус Деи»?

— Они влиятельны главным образом в политике. Я не хочу лишний раз повторять параноидальные бредни о заговоре, но нельзя отрицать, что во многих европейских правительствах имеются люди, сочувствующие «Опус Деи». И у них большие резервы в экономике. «Опус Деи» располагает целой сетью анонимных обществ, выступающих в роли ширмы…

— Банки Господни непроницаемы…

— Лучше не скажешь! Одним из сторонников «Опус Деи» является печально знаменитый архиепископ Марцинкус, директор Института религии, банка Ватикана во времена финансового скандала с «Банко Амброзиано»… Помните?

— Смутно…

— Итальянская юстиция заставила этот банк выплатить двести шестьдесят миллионов долларов, чтобы удовлетворить интересы кредиторов. Многие аналитики утверждают, что долю Института религии будто бы оплатила «Опус Деи», чем и объясняется благожелательное отношение папы…

— Ах да, теперь я припоминаю эту историю. Что ж, мерзавцев везде полно… Особенно если речь идет о больших деньгах. Но это все-таки не означает, что все в Ватикане замешаны в подобных делах.

— Будем надеяться… Ватикан снискал весьма сомнительную славу и в других сферах. Недавнее расследование «Лондон телеграф» показало, что банк Ватикана стал самой настоящей «прачечной» для грязных итальянских денег. Там было «отмыто» около пятидесяти пяти миллионов долларов, и по этому показателю Ватикан занимает восьмое место в мире. Опережая Багамские острова, Швейцарию и Лихтенштейн…

— Согласен, но повторяю, за это не должны отвечать все в Ватикане…

— Пусть так. Но проблема, если вернуться к нашим баранам, состоит в том, что сегодня «Опус Деи» пользуется прямой поддержкой Иоанна Павла Второго, который именно этой организации обязан своим восхождением на папский престол. В результате «Опус Деи» стала фактически неприкосновенной. Стоит сказать хоть слово против этих подопечных папы, как в Ватикане начинают в буквальном смысле бить в набат. Лично мне «Опус Деи» представляется скорее сектой для извлечения доходов…

— Верно, их сайт в Интернете производит именно такое впечатление. Фотографии миловидных улыбающихся детей, ласковое солнце… Словно ты попал к сайентологам!

— Думаю, я предпочла бы даже сайентологов, потому что они все-таки не пользуются поддержкой папы… Но по-настоящему меня тошнит от их милой манеры вербовать несовершеннолетних. Правда, родители детей, попавших в сети «Опус Деи», уже объединились в союз, чтобы информировать людей об опасности этой секты.

— В общем, превосходные люди. Но как они связаны с «Акта Фидеи»?

— Понятия не имею, — призналась Софи.

— А не спросить ли нам нашего друга хакера? Ему определенно нравятся секреты такого рода…

— Хорошая мысль!

Она запустила программу, которую мы скачали, и связалась с латиноамериканским сервером. Сфинкс отсутствовал, но появился через несколько минут, видимо получив уведомление на экране своего монитора.

— Добрый день, Хейгомейер. Удачная была охота?

— Она только началась… Нового пока мало.

— Будьте осторожны, в это быстро втягиваешься.

— У меня есть новая зацепка. Возможно, вы что-нибудь об этом знаете: «Акта Фидеи».

— В первый раз слышу!

Я поморщился.

— Это религиозная организация, которая находится в Ватикане и, возможно, связана с «Опус Леи»…

— Надо же! «Бильдерберг», «Опус Деи»! Вы меня все больше поражаете! У меня сотни файлов по «Опус Деи», но я не помню, чтобы там встречалось название «Акта Фидеи»…

— А вы не могли бы поискать?

— Так ведь это вы специалист по религиозным вопросам, разве нет? Какое отношение имеет эта банда к «Бильдербергу»?

— Что мне ему ответить? — спросила Софи.

— В детали не вдавайтесь, — сказал я. — Сейчас важно подстрекнуть его любопытство.

Она кивнула.

— Насколько я знаю, напрямую они не связаны. Мне просто нужны сведения о таинственных организациях всякого рода, вот и все.

— Ага. Ладно. Дайте мне немного времени, и я раздобуду все, что смогу.

— Спасибо!

— Взамен вы могли бы оказать мне одну небольшую услугу…

Софи вздохнула.

— Этого следовало ожидать, — заметил я.

— Он нам нужен. Посмотрим, чего он хочет…

— Если я смогу…

— У вас есть друзья среди газетчиков?

Софи заколебалась:

— Да, конечно.

— Не могли бы уговорить кого-нибудь из них опубликовать фотографию Джорджа Буша, которую я вам пришлю?

— Что за фотография?

— Самая обыкновенная… может служить иллюстрацией для любой статьи о Буше. Сейчас таких полно.

— Если она самая обыкновенная, почему вы так хотите, чтобы она попала в газету?

— Скажем так: на ней моя подпись… Невооруженным глазом ее не видно. Никакого подвоха. Для меня это нечто вроде пари.

— Я не вполне понимаю…

— Я присылаю вам файл с фотографией, вы пристраиваете ее в газету с большим тиражом. Взамен я нахожу для вас самую свежую информацию об «Акта Фидеи». Все очень просто, разве не так?

Софи потерла подбородок. Поколебавшись секунду, она застучала по клавиатуре.

— Вы не собираетесь подсунуть им вирус?

— Нет, ничего такого, обещаю.

— Тогда по рукам.

— Файл я пришлю вам прямо сейчас и вернусь, когда у меня будет что-нибудь для вас.

Он отключился. На экране появилось сообщение «Accept incoming file transfer?».[27] Софи кликнула на OK и стала ждать загрузки файла.

— Что это еще за история? — озадаченно спросил я.

— Думаю, это какая-то игра между хакерами. Компьютерные пираты любят заключать пари такого рода. Кто оставит больше следов своего пребывания на разных сайтах… После пиратского налета на сайт они метят его, чтобы все знали об их подвиге. А здесь, полагаю, нечто получше: наш Сфинкс хочет оставить свою метку оффлайн, вне сети, в газете с массовым тиражом.

— Метку? — удивился я.

— Да. Наверное, на этой фотографии есть какое-то шифрованное сообщение. Это такая штука, которую можно разглядеть только в лупу или еще как-нибудь…

— Полный кретинизм, а?

— Это часть игры… И еще, я думаю, он хочет проверить меня, — добавила Софи, зажигая сигарету.

Она встала из-за компьютера и со вздохом растянулась на кровати. Устремив взор в потолок, она курила свой «Честерфилд» и пускала вверх большие клубы дыма.

— Вы полагаете, он рискнет попросить у нас еще что-нибудь?

— Если он будет нам нужен, это не исключено…

— А вы сумеете пристроить его фотографию?

— В «Либерасьон» без всяких проблем!

Мне не удалось сдержать улыбку.

— Ну хорошо, а чем мы займемся, пока нет новостей? — спросил я, опершись о косяк двери.

— Не знаю, но я подумала, что ваш священник имеет какое-то отношение к этому…

— Что? Вы шутите? Неужели вы верите, что есть какая-то связь между сумасшедшим, который звонил мне из Рима, и священником из провансальского городка?

— А почему бы и нет? Вы говорили, что он был страшно напутан. Чего бояться священнику, если не таинственной организации близкой к Ватикану?

Я с сомнением покачал головой.

— Есть такая связь или нет, — сказала журналистка, приподнявшись на локте, — поведение это-то кюре выглядит странным, не так ли?

— Разумеется, но…

— Почему бы вам не попытать счастья? И не встретиться с ним еще раз? Вы могли бы ввернуть название «Акта Фидеи» в разговоре и посмотреть, как он отреагирует…

— Я не уверен, что он согласится встретиться со мной, — возразил я. — Он почти выставил меня за дверь…

Софи встала и подтолкнула меня к лестнице:

— В любом случае, стоит попробовать. Действуйте. Нам все равно нечем заняться, пока Сфинкс не свяжется с нами.

Мы оба вышли из дома.

— Пойдем пешком? — предложила она.

— Хм, я не так уж мало ходил сегодня… Может, поедем на моем мотоцикле?

— Еще чего! У нас есть «Ауди».

— У вас что, проблемы с двухколесными средствами передвижения? — недовольно спросил я.

— Они шумные, вонючие, неудобные, нет места для багажа, и я совсем не жажду обнимать вас за талию. К тому же… ведь это «Харлей»! Неужели вы не понимаете, насколько это старомодно?

— Хм, нет, — признался я, пожав плечами. — Напротив, мне этот мотоцикл кажется весьма удобным, им легко управлять, вы вступаете в прямой контакт с природой и испытываете сильные ощущения…

— Посмотрите на мою машину, Дамьен. Это «Ауди». Вы в самом деле думаете, что я способна предпочесть ваш огромный мерзкий американский вибромассажер моей безупречно функциональной немке?

Я расхохотался.

— Ладно, сдаюсь, — сказал я, поднимая руки.

Я уселся рядом с ней, и машина двинулась по извилистой дороге, ведущей в Горд. На юге холмы сливались с линией горизонта — океан зеленых шариков, увенчанных белыми барашками.

Мы были одни и далеки от всего, что было нам привычно. Я от Нью-Йорка, она от Парижа. В нашем присутствии здесь было нечто иррациональное. Словно нас втянул в себя этот городок. Горд. Часто говорят, что у городов есть сердце. У этого города была душа. Быть может, даже много душ, которые проплывают мимо фасадов, стелются вдоль булыжных мостовых, скользят вдоль шероховатых стен и повисают на верхушках деревьев, проникают в каминные трубы, подобно новому Асмодею, срывающему крыши с домов.

Я пожал плечами и прогнал это смехотворное видение.

К дому священника мы подъехали около шести вечера. Софи припарковалась в квартале от него. На улице было тихо. Ни одного прохожего. Дома большей частью выглядели пустыми. Наверное, заселялись они в разгар сезона.

Я вновь содрогнулся. Мне уже доводилось испытывать это странное ощущение. В Сен-Мало или в Каркассоне, зимой, в мертвый сезон, когда холод выгоняет даже самых упорных туристов. А город остается. Без людей, но со своей собственной душой. Теперь у него есть только это. Сам город. Улицы и переулки, образованные рядами домов. Ставни закрыты, словно глаза, которым захотелось отдохнуть. Запертые двери, чтобы жилище помолчало. Все те же фасады, те же тротуары, те же булыжные мостовые. Но вид совершенно другой.

Спокойный и пугающий одновременно.

— Я подожду вас в машине, — предложила журналистка.

Я вышел, огляделся по сторонам и, сунув руки в карманы, направился к дому священника. Голова у меня была втянута в плечи, взгляд бегающий — я походил на плохого детектива из плохого полицейского фильма.

У дома я снова огляделся и, не увидев звонка, постучал в дверь.

Никто не откликнулся. Я вновь постучал, на сей раз сильнее. По-прежнему тишина. Сделав шаг назад, я задрал голову, чтобы посмотреть на второй этаж. Похоже, ни одна лампа там не горела, на это ни о чем не говорило, было еще светло. Простояв минуты две и не получив никакого ответа, я пришел к заключению, что дом пуст.

Я повернул голову к машине Софи. Встретил ее взгляд в зеркале заднего вида. Я пожал плечами и развел руками в знак своего бессилия.

Журналистка вышла из машины и быстро подошла ко мне.

— Никого нет, — объяснил я.

Софи протянула руку к двери и попыталась повернуть ручку. Дверь передо мной распахнулась.

Я смотрел на нее с изумлением.

— Надеюсь, мы не собираемся входить? — возмутился я.

— Тихо! Всего на секунду. Просто осмотримся и тут же уйдем! — решительно сказала она, переступив порог.

Я хотел возразить, но журналистка уже была в доме. Проклиная все на свете, я обернулся, чтобы посмотреть, не видит ли нас кто-нибудь, потом бесшумно вошел в дом и осторожно прикрыл за собой дверь.

— Вы совсем с ума сошли! — прошипел я, хватая Софи за плечи.

— А что такого? Дверь была открыта.

— Какое это имеет значение? Мы не имеем права входить в чужой дом!

— Не будьте таким старомодным! — рассмеялась она, стряхнув мои руки. — За дело, нам нужно торопиться.

Устремившись в гостиную, она начала открывать ящики стола. Я не верил своим глазам.

— Софи! — повторил я, повысив голос. — Я так не согласен!

— Послушайте, — живо возразила она, бросив на меня свирепый взгляд, — этот священник что-то скрывает, и я намерена выяснить, в чем тут дело. Вы либо будете помогать мне, либо выйдете вон.

Она на мгновение застыла, не сводя с меня глаз, потом повернулась на каблуках и вновь приступила к обыску.

Я был ошеломлен. Но тут мне пришла в голову мысль, что вдвоем мы управимся быстрее и, следовательно, быстрее уйдем отсюда. Я вздохнул и тоже начал обыскивать комнату.

Мы открыли все ящики, все шкафы на первом этаже. Ничто не привлекло нашего внимания. Все было покрыто пылью. Старые издания Библии, старые газеты, старые книги, старые диски с духовной музыкой…

Софи ринулась к лестнице, я последовал за ней на второй этаж. На площадку выходили три двери, все они были закрыты. Софи вопросительно взглянула на меня. Я пожал плечами.

Софи толкнула первую дверь слева. Это была ванная комната. Тут же закрыв ее, журналистка перешла ко второй двери. Тем временем я подошел к окну, стараясь разглядеть сквозь ставни, не идет ли кто-нибудь по улице.

Я услышал звук шагов. Стучали шпильки. Молодая женщина. Я затаил дыхание. Она прошла мимо дома священника не останавливаясь, по направлению к другому концу улицы.

Софи приоткрыла вторую дверь. Я повернулся и увидел над ее плечом темную комнату с закрытыми ставнями. Вероятно, здесь жила прислуга. Ничего особенного в ней не было, какие-то безделушки, несколько фотографий, женская одежда, распятие над кроватью, высушенная оливковая ветвь воткнута за спину Христа.

Наклонившись, Софи заглянула под кровать и вышла из комнаты.

В это мгновение с первого этажа послышался какой-то шум. Вытаращив глаза, Софи застыла передо мной.

Три удара. Во входную дверь. Потом еще три. Пауза. Потом женский голос позвал:

— Мсье кюре? Вы дома?

Эхо ее голоса отозвалось на втором этаже. Мы по-прежнему не шевелились.

Входная дверь медленно, со скрипом отворилась.

Я в ужасе схватил Софи за руку.

— Мсье кюре? — настойчиво повторила женщина.

Было слышно, как она ходит внизу.

— Есть здесь кто-нибудь?

Потом она пробормотала что-то по поводу открытого настежь дома и вышла, хлопнув за собой дверью. Я услышал ее удаляющиеся шаги на улице.

Софи испустила вздох облегчения. Лоб у меня покрылся испариной. Я смахнул капли пота рукавом и прошептал:

— Уходим?

— Подождите! — ответила она. — Еще одна комната осталась.

Подойдя к третьей двери, она повернула ручку. Раздался металлический скрежет. Дверь была заперта на ключ.

— Черт! — вскричала журналистка.

— Вы что же, не умеете взламывать двери? — насмешливо спросил я.

— Я журналистка, а не грабитель, — парировала она, скорчив гримасу.

— Неужели?

Она стала осматривать площадку в надежде отыскать ключ. Провела рукой по верхней плоскости стенного шкафа, пробежалась пальцами по карнизу у самого потолка. Но ничего не нашла. Ключа здесь не было.

Софи выругалась. Потом бросила на меня нетерпеливый взгляд:

— Взломаем дверь?

Я фыркнул:

— Вы совсем сбрендили? Вы же сами сказали, что мы не грабители! Пошли отсюда!

Она уступила неохотно и двинулась следом за мной вниз по лестнице. Мы спустились на первый этаж, и я уже взялся за ручку входной двери, когда Софи окликнула меня:

— Подождите! Видите маленький секретер под лестницей? Мы его не обыскали.

— Только быстро, — попросил я, не в силах сопротивляться ее напору.

Она открыла дверцу секретера и стала осматривать его содержимое.

— Здесь письмо вашего отца! — внезапно вскрикнула она.

Положив конверт в карман, она бросила последний взгляд внутрь и вслед за мной подошла к двери.

Я глубоко вздохнул:

— Ну что, закончили? Надеюсь, на улице никого нет.

Она с улыбкой кивнула.

Я открыл дверь и высунул голову наружу. Путь был свободен. Я махнул Софи рукой, и мы побежали к машине.

Усевшись за руль, Софи взглянула на меня и прыснула.

— Ограбить дом священника! — взорвался я. — Мне стыдно за нас!

— Не надо преувеличивать, Дамьен, мы взяли всего лишь одно письмо!

Машина тронулась с места, и в этот самый момент я заметил фигуру священника в зеркальце заднего вида.

Я мгновенно сполз с кресла на пол, чтобы меня не было видно.

— Вот он! — прошептал я.

Софи осторожно вывела машину с площади в переулок.

— Что вы со мной делаете! — жалобно сказал я, вновь заняв свое место в кресле, когда мы выехали из города.

— Это захватывающе, правда? И на сегодня это еще не все, вечером мы осмотрим то, что осталось от дома вашего отца. Надеюсь, вы не забыли?

— Боюсь, там будет еще хуже!

Но она была права. Это оказалось захватывающим. В гораздо большей степени, чем я мог вообразить. Во всяком случае, это было куда более захватывающе, чем писать сценарии для нью-йоркского телевидения.

Через несколько минут мы подъехали к ее дому, и она устремилась к письменному столу, чтобы вскрыть конверт.

Перед тем как прочесть письмо, она повернулась ко мне:

— Вы разрешите? Все-таки это письмо вашего отца. Возможно, вы хотите сами…

— Нет-нет, — поспешно сказал я. — Читайте! Но только вслух.

Она развернула листок, положила его на стол и начала читать.

Преподобный отец,

Благодарю вас за последние письма.

Я очень признателен вам за то, что вы так ревностно и добросовестно отнеслись к этому делу. Благодаря вам мы сумели благополучно и к обоюдному удовлетворению завершить нашу сделку. Дом восхитителен, а первое знакомство с Гордом доставило мне подлинное наслаждение, просто очаровало меня. Хоть я и считал себя убежденным парижанином — правда, весьма изменившимся за последнее время, — только в вашем прелестном городке смогу я обрести спокойствие и безмятежность без малейшего привкуса скуки.

Как я уже обещал вам, вы непременно узнаете все, что мне удастся открыть. Мои изыскания основаны на записной книжке Шагала, которую я нашел в Париже у одного антиквара. В ней упоминаются документы, имеющие отношение к Дюреру и будто бы спрятанные Шагалом в этом домике. Я знаю, что вы не особенно в это верите, но, поскольку мэтр наивных чудес, сновидений и предчувствий сам продал вам свой дом, а вы ничего не обнаружили, это может означать, что бумаги по-прежнему лежат в каком-нибудь тайнике. Ведь в записках художника сказано, что перед отъездом он все оставил как есть. Я преклоняюсь перед жизнью и творчеством Шагала: вся эта история для меня — идеальный предлог, чтобы немного (и вполне заслуженно!) отдохнуть в Горде!

Еще раз повторю свое обещание: я буду держать в курсе и вас, и музей Горда обо всем, что касается моих вероятных открытий. Если бы я мог тем или иным образом оказать помощь муниципалитету или вашему приходу, мне бы это доставило истинное удовольствие.

Примите, святой отец, уверения в моем глубоком почтении.

Завершив чтение, Софи вложила листок в конверт.

— Интересно, — просто сказала она.

— Как он почтителен! Можно подумать, один из самых усердных прихожан, а ведь он в церковь даже не заглядывал!

Софи возвела глаза к небу.

— Да не в этом дело! Интересно другое: теперь мы знаем, какая связь между Шагалом и всем остальным. Именно Шагал вывел вашего отца на след Дюрера.

— Да. Это удивительно.

— И поэтому он купил дом.

— И похоже, нашел то, что искал.

— Рукопись Дюрера.

— Чего я не понимаю, так это поведения священника. Судя по всему, у него были превосходные отношения с отцом…

— Да, но это письмо пришло до того, как ваш отец нашел рукопись. Возможно, дело осложнилось, когда ему удалось что-то открыть.

— Наверное. В любом случае священник знает гораздо больше, чем говорит!

В этот момент значок IRC внизу экрана замигал, компьютер забибикал. Сфинкс вернулся на линию.

Софи ринулась к монитору и открыла диалоговое окно.

— Привет, Хейгомейер. Вы получили мой файл?

— Да. Завтра я передам вашу фотографию другу, который занимает важный пост в «Либерасьон». Я буду держать вас в курсе. А у вас есть что-нибудь новенькое?

— О, да!

— ???

— Я посетил очень странный сервер, принадлежащий Ватикану. Кибер-католикам надо еще многому учиться в сфере информационной безопасности.

— Как знать? В конечном счете вы же и просветите их!

— Почему нет? В конце 90-х меня подловили на одной глупости. Мне еще восемнадцати не было. DST[28] предложила мне сделку: или я даю им уроки, или иду под суд!

— Невероятно! И что же?

— Я согласился показать им несколько трюков… Но не волнуйтесь, я раскрыл далеко не все карты!

— Забавно… Ну, что там с «Акта Фидеи»?

— Так вот, я нашел сервер, зарегистрированный обществом под названием «Инадекса». Возможно, это ширма. Но что любопытно, названия «Акта Фидеи» и «Опус Деи» фигурируют во многих документах. После нескольких бесплодных заходов я вышел прямо на устав «Акта Фидеи».

— Превосходно!

— Да, тем более что там вы найдете адреса их официальных резиденций в Риме, Вашингтоне и Париже, где они расположились как раз под прикрытием «Инадексы». И еще — гремите, барабаны! — полный список всех членов организационного совета за последние пять лет!

— Сфинкс, вы гений!

— Подождите, это еще не все. Я позволил себе взглянуть на этот список и, посредством перекрестных ссылок, обнаружил много интересного о членах этого организационного совета.

— Да?

— Из пятнадцати высших должностных лиц, фигурирующих в списке, восемь состоят в «Опус Деи», а еще двое — в Конгрегации вероучения!

— Невероятно!

— Ага! Вы снова поймали крупную рыбу, дорогая моя… Файл прислать?

— А как же!

— О'кей. Держите меня курсе, мне становится интересно. Вот ваш документ.

Передача данных произошла быстро. Файл оказался сравнительно небольшим. Софи поблагодарила Сфинкса и обещала связаться с ним завтра. Простившись с нами, он исчез в недрах сети.

Подчиняясь инстинкту, мы с журналисткой прежде всего принялись искать в драгоценном списке имя Джузеппе Адзаро, но, к несчастью, такого не нашли.

— Это было бы уж слишком просто, — вздохнула Софи.

Я встал из-за компьютера и уселся на край кровати.

— Я не совсем понял, что говорил ваш друг хакер по поводу членов «Акта Фидеи»…

— Он сказал, что многие из них состоят либо в «Опус Деи», либо в Конгрегации вероучения.

— Вот именно! Я же не специалист в сфере религии! Что это за конгрегация?

— Так ведь это не что иное, как Инквизиция, дорогой мой!

— Как это, Инквизиция? — недоверчиво переспросил я. — Она уже не существует.

— Еще как существует! Дважды сменила название, вот и все. В начале века ее назвали «Святой Службой», затем, после Второго Ватиканского собора, очередной поворот: ей дали еще более политкорректное имя Конгрегация вероучения. Но это все та же папская организация.

— Вы шутите?

— Отнюдь!

— И чем же они занимаются? Охотятся за ведьмами или катарами? — с иронией осведомился я.

— Не смейтесь. Я досконально изучала историю Инквизиции, и, можете мне поверить, смеяться здесь нечему. Вы не представляете, сколько евреев, протестантов, предполагаемых еретиков и вольнодумцев было истреблено католической церковью от имени Святой Инквизиции. Такому парню, как вы, не поздоровилось бы. В течение многих веков мужчин, женщин и детей истязали, калечили, сжигали заживо. В четырнадцатом веке испанский инквизитор по имени Фома Торквемада уничтожил девять тысяч человек. А имущество жертв Инквизиция отбирала в пользу Церкви, которая так гордится своими богатствами…

— Да, но ведь это все было очень давно. С тех пор Церковь все-таки добилась определенного прогресса…

— Разумеется, — согласилась Софи, — однако Церковь решила сохранить, пусть даже под другим именем, самую древнюю из всех конгрегации римской курии, и я отнюдь не считаю это пустяком… Историки считают, что за всю историю число жертв Инквизиции превысило пять миллионов человек…

— Какой ужас! Но я все же не понимаю, каким целям может служить подобная организация в наши дни…

— Из ее последнего на сегодняшний день устава следует, что она считает своим долгом «пропагандировать и защищать доктрину и нравы, приемлемые для всего католического мира». Я цитирую по памяти…

— А конкретнее можно?

— Она публикует различные суждения о католической доктрине. Порой очень жесткие… К примеру, совсем недавно их декларация Dominus Iesus[29] вызвала жуткий скандал в христианском мире. Написавший ее кардинал Ратцингер утверждал, что «существует только один Христос и, следовательно, у него может быть только одна Супруга: единственная в своем роде апостолическая католическая церковь».

— И что с того?

— Это весьма изящный способ отсечь весь прочий христианский мир, которому Конгрегация отказывает в праве иметь свою Церковь. Поверьте, Ватикан отнюдь не так склонен к экуменизму, как это стремится показать Иоанн Павел Второй во время грандиозных встреч с верующими, привлекающих повышенное внимание прессы и телевидения…

— И это все, чем занимается Конгрегация?

— Нет, она также осуждает все сочинения, которые считает не соответствующими католической доктрине… и порой даже отлучает от Церкви их авторов.

— Даже и сегодня?

— Конечно. Последнее отлучение от Церкви, если мне не изменяет память, состоялось в девяносто восьмом году. Речь шла об одном теологе-иезуите из Шри-Ланки. Ирония судьбы, ведь первыми инквизиторами были иезуиты…

— Да, мне все это внове, — признался я.

— Вы верующий?

— Как?

— Я спрашиваю вас, верите ли вы в Бога.

Я скорчил гримасу, выражавшую сомнение.

— Сам не знаю… Мои родители были католиками, и меня воспитывали соответствующим образом. Отец никогда не ходил в церковь, но мать верила истово…

— А вы сами?

— Откровенно говоря, не знаю. В какой-то момент мне стало неловко ходить с матерью в церковь. Потом она умерла. Я не задаю себе подобных вопросов, так удобнее.

— Вот как, удобнее!

— Думаю, таких людей очень много. А вы верующая?

— Нет, — сразу ответила она. — Я лютая атеистка.

— Лютая? А, понимаю. Можно быть атеистом мягким, а можно лютым…

— Скажем так, чем больше я изучаю религии, тем сильнее становится мое отвращение к ним.

— Вы испытываете отвращение к Богу или к религиям?

— Скорее к религиям, это правда…

— Заметьте, что для журналистки, которая занимается данной темой, это предпочтительнее. По крайней мере, у вас нет предубеждения ни к одной из них…

— Мне они ненавистны все…

— Ага. Следовательно, вы не можете быть объективной…

Она улыбнулась.

— Надеюсь, я не слишком шокировала вас этими историями о Церкви, — сказала она, и в тоне ее прозвучал вопрос.

— Ну что вы, в жизни мне доводилось встречаться с двумя-тремя совершенно необыкновенными священниками, но никогда у меня не было иллюзий относительно финансовой безупречности Ватикана.

Она пожала плечами. По ее глазам я понял, что она хочет сказать. Сегодняшние финансовые махинации Церкви мало что значили в сравнении с тем, что она могла делать в прежние времена… Я вспомнил, как несколько лет назад мой друг Шевалье сказал мне: «Нынешние секты — это Церкви будущего. Скоро сайентологи и прочая шушера того же толка прикупит себе почтенную репутацию, и толпа забудет их преступления, как были забыты преступления великих религий сегодняшнего дня. А ведь на их совести множество жизней…» На что его жена, которая в отличие от нас была верующей и соблюдала обряды, возразила, что Церковь и спасла множество жизней… Но сколько нужно спасти людей, чтобы искупить убийства других?

— Послушайте, — вновь заговорила Софи, — пока мы точно установили одно. Если члены «Акта Фидеи» состоят в «Опус Деи» и в Конгрегации, значит, мы имеем дело с людьми верующими… и очень активными.

— Да, ребята серьезные, без глупостей…

— Что касается Конгрегации, это и в самом деле организация серьезная. Ну и «Опус Деи», как я вам уже говорила, шутить не любит…

— Короче говоря, вы хотите убедить меня, что в Риме есть некий тип, который либо является потомком инквизиторов, либо принадлежит к святой супермафии. И у него имеется номер моего мобильника? На помощь!

Софи подняла брови.

— Все это и в самом деле не слишком утешительно. Но ведь не доказано, что позвонивший вам тип действительно состоит в «Акта Фидеи»? Его имени в документах нет.

— Нет его имени? А что нам известно о его настоящем имени? В разговоре со мной он, конечно, назвался чужим именем…

— Да. Но пусть даже он член «Акта Фидеи»… разве это доказывает, что он и действует в качестве такового?

— В общем, мы не знаем ничего, — констатировал я.

— В общем, — поправила она меня, — мы знаем, что имеется некая связь между тайной вашего отца, «Бильдербергом» и возможным членом «Акта Фидеи».

— Немного…

— Это только начало.

Я вздохнул:

— Нам остается надеяться, что сегодня вечером мы найдем в подвале больше зацепок.

— Именно так, — подтвердила Софи, поднимаясь с места, — поэтому давайте-ка подготовим наш комплект образцового взломщика.

Я машинально двинулся следом за ней, но думал лишь о малоутешительных открытиях, к которым привела нас тайна моего отца. Я спрашивал себя, не лучше ли просто передать все это в руки жандармерии. Наверное, я бы так и сделал, если бы не Софи…

Пять

Когда мы осознали всю безрассудность нашей экспедиции, отступать было уже поздно. С нашими рюкзаками и карманными фонариками мы смешно выглядели на одной из самых узких улиц городка, однако нам настолько не терпелось получить больше сведений о моем отце, что мы старались не думать об этом.

Было около двух часов ночи, когда мы подошли к садовой решетке. Машину мы оставили за три улицы от дома и выждали, пока не погасли все окна по соседству. Мы надеялись, что обитатели Горда будут спать достаточно глубоким сном и не услышат таких жалких грабителей, какими были мы оба. Профессия Софии, наверное, лучше подготовила ее к подобного рода приключениям, но у меня это был всего-навсего второй взлом — с учетом вылазки в дом священника! Впрочем, у меня сохранились дубликаты ключей, что сильно облегчило нашу задачу.

На небе почти не было звезд, и стояла такая темень, что я с большим трудом нашел замочную скважину. Софи сделала мне знак поторопиться. К дому приближалась машина. Я кое-как вставил ключ и открыл ворота как раз вовремя — в тот момент, когда нас могли бы осветить фары. Я закрыл ворота за Софи, и мы оба пригнулись в ожидании, пока машина проедет. На какое-то мгновение мне показалось, что машина остановится у дома, но она проехала мимо и вскоре исчезла за поворотом. Я вздохнул с облегчением, и мы медленно двинулись к входной двери, стараясь ступать беззвучно по мощенной булыжником дорожке.

— Мы и вправду сошли с ума, — шепнул я, склонившись к Софи.

Она жестом велела мне замолчать и подтолкнула меня к двери. Я сорвал полицейскую печать, обыкновенную клейкую ленту, повернул ключ в замке, и мы наконец вошли в дом.

— Нужно наклонять фонарики к полу, чтобы снаружи не увидели света, — тихо сказала Софи.

— Слушаюсь, шеф.

Дом был все еще раскален от пожара, и в нем очень сильно пахло гарью.

Я направился к двери, ведущей к лестнице в подвал. В это мгновение в кармане у меня зазвонил мобильник. Мы с Софи одновременно вздрогнули.

— Черт! — вскрикнул я, пытаясь как можно скорее вытащить мобильник из кармана.

Я узнал номер Шевалье и нажал на кнопку, закрыв глаза.

— Алло?

Это и в самом деле был Франсуа. Странное дело, мне вдруг захотелось присесть на корточки, словно это могло меня защитить…

— Да, Франсуа? Я не могу говорить громче, — выдохнул я в трубку. — Ты меня слышишь?

— Да, да, — заверил он.

Софи, видимо, совершенно успокоилась. Она жестом предложила мне потушить фонарик и присела рядом со мной.

— Ты знаешь, который час? — продолжал я.

— Да, прости, но я подумал, что с этими твоими историями ты вряд ли ляжешь очень рано. И потом, если бы ты лег, конечно, отключил бы мобильник… Вообще-то я хотел оставить тебе сообщение… Я тебе не помешал?

— Ну, в общем, нет, не то чтобы очень… У тебя есть новости?

Я услышал, как он вздохнул, и нахмурился.

— Что такое? — спросил я, стараясь не повышать голос.

— Скажем так, я наткнулся на очень странное совпадение в связи с «Бильдербергом».

— А именно? — поторопил его я.

— Похоже, совсем недавно среди его членов произошло нечто вроде раскола… Почти две недели назад. Очень крупный раскол. И одна из двух фракций смылась, прихватив кассу. Скандал вышел чудовищный. И мне дали понять, что я совсем не вовремя влез со своими вопросами. Но и это не все. Эти типы шутить не любят. Не знаю, куда ты сунул нос, но там воняет!

— Я полагал, что эти люди просто устраивали совещания…

— Я тоже так думал. Может быть, они и сами так думали. Но некоторые из них, похоже, слетели с тормозов. Не знаю, до какой степени и по какой причине. Я знаю только, что мой… информатор употребил слова «очень опасно» и попросил меня забыть об этом. Ты же понимаешь, что это лишь подстрекнуло мое любопытство, но вместе с тем я хочу предостеречь тебя, Дамьен…

— Понимаю…

— Ничего ты не понимаешь! Я не шучу! Если человек, которому я звонил, сказал «очень опасно», это именно и означает очень опасно.

— О'кей, о'кей, я все понял. Как бы там ни было, я уже изрядно вляпался…

— Дамьен, будет лучше, если ты приедешь в Париж и мы все это вместе обсудим. Обязательно следует привлечь полицию…

— Нет! — возразил я решительно и уже не шепотом. — Нет, ты никому об этом не скажешь, Франсуа, никому, слышишь? Если через неделю я ничего не узнаю, мы обратимся к властям, но пока ты должен обещать мне, что никому ничего не скажешь! О'кей?

Он вздохнул:

— Даю слово. Все это кажется мне абсолютно безумным, но слово я тебе даю.

— У меня есть свои резоны, старик. Доверься мне. Я уже кое-что выяснил о них. А ты знаешь, кто именно произвел раскол?

— На сей счет у меня нет никакой информации, Дамьен. Но ты, похоже, ввязался в игру больших людей. И вот тебе хороший совет: будь осторожен, — сказал он в заключение и повесил трубку.

Софи сжала мое плечо.

— Вы слышали? — спросил я ее.

— Почти все.

— Ну и что будем делать?

— Разве мы не решили осмотреть для начала этот подвал?

Я кивнул и прошел вперед. Лестницы уже не было. Я повел лучом из одного угла в другой. Все там почернело, валялись какие-то обломки, толстым слоем лежал пепел. Я присел на корточки, спиной ко входу и, ухватившись за порог, стал спускаться.

— Осторожно!

Софи схватила меня за руку и осветила пол подо мною, чтобы я мог увидеть, куда поставить ноги. К счастью, здесь было невысоко. Я спрыгнул.

— Жарко тут! — воскликнул я, потирая руки.

— Я иду к вам, — прошептала Софи.

— Нет, оставайтесь наверху, вы поможете мне выбраться отсюда. Незачем вам тут поджариваться. Дайте мне перчатки.

Она раскрыла рюкзак и протянула мне садовые перчатки, которые мы предусмотрительно взяли с собой в надежде, что они защитят нас от ожогов.

Пожарный не соврал. Пламя уничтожило почти все. Через несколько минут я понял, что продолжать поиски бесполезно. Но мне удалось найти три вещи в удовлетворительном состоянии. Первой была обгоревшая записная книжка, чьи листочки чудесным образом уцелели под толстой кожаной обложкой. Две других — картины Дюрера и Леонардо. Стекло почернело от копоти, но именно благодаря ему обе копии уцелели. Кое-где валялись обрывки бумаги, но у меня не хватило духу собирать эти клочки, которые мы, скорее всего, не сумели бы расшифровать. К тому же мне не терпелось покинуть дом. Я аккуратно уложил три реликвии в рюкзак и решил, что пора подниматься наверх.

— Думаю, больше мы здесь ничего не найдем, — объяснил я Софи, показав свои трофеи.

— Это уже кое-что… Даже если пока не вполне ясно, чем эти две картины могут нам помочь…

— Мне кажется, о гравюре что-то написано в заметках отца. Здесь я ничего не могу разглядеть, изучим их позднее, когда вернемся к вам.

Она помогла мне подняться. Мы молча вышли из дома, тщательно заклеили дверь полицейской лентой и быстрым шагом двинулись к машине. Похоже, никто не видел нас, и, когда Софи тронула с места «Ауди», я вздохнул с облегчением.

Над улицами Горда нависла темная ночь. Желтые ореолы медленно раздувались вокруг фонарей, словно воздушные шарики в гигантском аквариуме. Весь город спал. Машина бесшумно мчалась по извилистым улочкам к большому спуску, ведущему в едва различимую долину.

Когда мы подъехали наконец к дому Софи, я вдруг увидел, что лицо у нее исказилось. Она резко затормозила и выключила фары «Ауди».

— Что вы делаете? — удивленно спросил я.

— В нашем саду чья-то машина!

Я пригнул голову. Дом был всего лишь в нескольких метрах. Ветви деревьев скрывали фасад. Я вытянул шею и в свою очередь увидел автомобиль, стоявший перед домом. Номерных знаков я разглядеть не смог. Но я был почти уверен: это был тот же самый длинный черный седан, в котором уехали напавшие на меня люди.

— Вороны!

— Черт! — воскликнул я, хлопнув по передней панели, — Черт и еще раз черт! Что будем делать?

Софи остановила «Ауди» прямо перед оградой сада. Наступившее молчание длилось, кажется, вечность.

Дверь дома распахнулась, и на пороге возник высокий человек в длинном черном плаще.

Софи тут же подала машину назад, к дороге. Шины заскрипели на песке.

Человек в черном плаще устремился к седану. Из дома выскочил второй ворон. Внезапно раздался резкий щелчок, вслед за ним скрежет металла, и я только через секунду понял, что в нас стреляют. Второй человек бежал к нам, выставив вперед руку: что-то сверкнуло, послышался еще один выстрел. Пуля разбила правое зеркальце заднего вида.

— Черт! — тупо повторил я, пригнувшись за передней панелью.

Софи вновь включила фары и нажала на акселератор с такой силой, что чуть не вдавила педаль в пол. «Ауди» рванулась вперед с бешеной скоростью, шины пронзительно завизжали. Здесь, вдали от городка, не было ни одного фонаря, и дорогу было очень плохо видно. Извилистую дорогу. Опасную. Ту самую, где нашел смерть мой собственный отец. Я содрогнулся от ужаса и, закрыв глаза, попытался отогнать эту картину. Мертвый отец в разбитой машине. Его окровавленное тело.

Софи слегка поворачивала руль, стараясь не приближаться к краю. Машину постоянно заносило, казалось — мы вот-вот вылетим с дороги, но я был убежден, что она справится с этим лучше меня. Я уже успел понять, что она любит скорость, и уж свой-то автомобиль она знала прекрасно. Вцепившись в спинку кресла, я повернулся, чтобы взглянуть на преследователей. Длинный седан уже выезжал из ворот. Он сразу ринулся за нами.

— Пристегнитесь! — крикнула мне Софи за секунду до того, как заложить крутой вираж влево.

Меня швырнуло на дверцу, и я сильно стукнулся плечом. На выходе из виража я вновь оказался в кресле и, морщась от боли, пристегнул ремень. В то же мгновение раздался выстрел. Потом еще один. И оба раза — сухой металлический скрежет. Пули пробили капот.

Я посмотрел на Софи, сидевшую слева от меня. Сжав губы и сдвинув брови, она старалась выжать из машины максимум, прибавляя газ в те моменты, когда видимость позволяла это сделать. «Ауди» трясло от резкого переключения скоростей. Я оцепенел от страха. И не видел никакого выхода. Они наверняка расправятся с нами на этой темной дороге.

Фары седана вырастали в зеркальце заднего вида. Я взглянул на спидометр. Софи гнала со скоростью сто километров в час. В полной темноте. По узкой извилистой дороге над пропастью. Любая ошибка здесь стала бы фатальной. А преследователи наши были все ближе и ближе.

— Им легче, они видят свет наших фар! — проворчала Софи, быстро взглянув в зеркальце заднего вида.

— Вы, случайно, не положили пушку в бардачок? — спросил я.

— Нет, одна у меня дома, другая в Париже.

— Гениально!

Новый вираж вправо. Еще более крутой. Я ухватился за ручку дверцы и решил больше не отпускать ее. На выходе из виража Софи вновь нажала на акселератор, однако седан еще больше сократил дистанцию между нами.

— Они догоняют нас!

Софи кивнула:

— Они перестали стрелять. Должно быть, обойма кончилась.

— Да, но они хотят сбросить нас в пропасть! — пробормотал я.

Софи выключила фары. Дорога сразу исчезла. Софи выругалась и включила фары вновь:

— Ничего не выйдет!

В этот момент седан ударил в бампер нашей машины. «Ауди» подпрыгнула вперед и тут же забуксовала. Я ударился затылком о подголовник. Софи выровняла машину и бросила ее влево, чтобы не врезаться в бордюр. Мы промчались через мост. Перед поворотом седан тоже притормозил. Я увидел, как его фары описали зигзаг. Короткое мгновение передышки. Потом они снова догнали нас и попытались поравняться с нами, чтобы столкнуть нас в пропасть. Софи резко поворачивала руль вправо и влево. Иногда мы опасно приближались к краю, и машину потряхивало от ударов об ограждение.

Седану удалось наконец вклиниться справа. Я мог видеть лицо водителя совсем рядом. Черные короткие волосы, на вид лет сорок, выступающая челюсть, жесткие черты лица. Убийца из американского боевика. Более реальный, чем сама реальность. Ворон.

Скрежет соприкасающихся металлических частей, ужас, скорость — все перемешалось. Софи повернула руль вправо и ударила седан. Всполох искр — и дверцу с моей стороны тут же заклинило. Но седан был тяжелее, и ему удалось постепенно оттеснить нас к краю дороги.

Ветви деревьев начали хлестать по ветровому стеклу, прямо перед Софи. Сейчас мы рухнем в пропасть. Я с воплем ухватился обеими руками за приборную панель.

Еще несколько сантиметров, и колеса зависли бы в пустоте. «Ауди» отчаянно балансировала на краю, и тут спасительный вираж влево сохранил нам жизнь. Софи успела свернуть в последнюю секунду, а мчавшийся за нами седан оказался не столь проворным.

Раздался пронзительный скрежет шин по асфальту, и машина с оглушительным грохотом врезалась в дерево. Софи вывела «Ауди» на середину дороги, и я обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть багровый взрыв в нескольких метрах от нас. Я привстал и долго смотрел назад, вытаращив глаза, не веря в совершившееся чудо.

— Твою мать! — пробормотал я наконец, рухнув на сиденье.

Софи не сводила глаз с дороги. Она по-прежнему гнала машину со страшной скоростью, словно погоня все еще продолжалась.

— Ладно, Софи, теперь можно расслабиться.

Она испустила глубокий вздох и сняла ногу с педали акселератора. Затем посмотрела в зеркальце заднего вида. Языки пламени полыхали уже совсем далеко от нас.

— Кто это был, как вы думаете? — спросила она. — «Бильдерберг» или «Акта Фидеи»?

— Не знаю, но готов держать пари, что именно эти типы сбросили в пропасть моего отца.

Она закрыла глаза в знак согласия. Мы надолго замолчали, погрузившись в свои мысли и свои страхи. Машина въехала в маленький городок Кабрьер.

— Остановимся здесь? — спросила она.

— Не знаю.

Я и в самом деле не мог ни о чем думать. Руки у меня дрожали. А руки Софи конвульсивно сжимали руль.

Она медленно припарковала машину у тротуара. Мы были в самом центре городка, в тени больших деревьев, посаженных вдоль невысокой стены из серых камней.

Шум мотора еще отдавался на улице. Но я слышал только, как стучит мое сердце. Я сглотнул слюну.

— Давайте поедем прямо в Париж, — спокойно предложила она, не отводя взгляд от дороги.

— Что?

— Вернемся домой!

— А как же ваши заметки?

— Все в моем ноутбуке. Он в багажнике.

— А как же мой ноутбук? — воскликнул я. — Мы оставили его у вас!

Она пожала плечами.

— Там мои сценарии! — не сдавался я.

— Попросите своего агента прислать их вам по мейлу.

— А как же мой мотоцикл? — продолжал я все более жалобным тоном.

Ее губы постепенно сложились в улыбку.

— Это не смешно! — обиженно сказал я. — Кстати, если бы мы поехали на мотоцикле, оторвались бы от них намного быстрее и проще!

Она расхохоталась. И вскоре я последовал ее примеру. Напряжение внезапно спало. Мне вдруг захотелось орать во все горло.

— Заплатите кому-нибудь, чтобы вам его переслали.

Я вздохнул:

— Софи, не знаю, как мы выберемся из этого дерьма! Те два типа, которые нас преследовали, Скорее всего, мертвы, ваш дом стоит открытым нараспашку, мы слиняли, никого не предупредив, короче, даже слепой увидит, что мы по уши во всем этом замешаны! Жандармы от нас не отстанут.

— Всему свое время. Сейчас надо сделать так, чтобы нас не убили, согласны? Потом займемся жандармами. К тому же это еще одна причина, почему нам не следует здесь оставаться. Как вы сказали, они от нас не отстанут, а нам нужно подумать.

— Софи, мы вляпались в настоящее дерьмо! — настойчиво повторил я.

— Лучше быть в дерьме, чем в могиле. Эти два типа хотели убить нас!

Она снова взялась за руль, и машина тронулась с места.

Я привалился к спинке кресла и сжал ладонями виски. Несомненно, она была права. У нас не было другого выбора. Но признать это было тяжело.

Я потер затылок, потом поглядел на сидевшую рядом Софи. На женщину, которая спасла мне жизнь. С висков ее стекали капли пота, но она была красива, изумительно красива в мерцающем свете приборной доски.

— Спасибо, — пробормотал я.

Она улыбнулась и взяла меня за руку, всего на несколько секунд. Я почувствовал себя таким уязвимым!

— Где вы научились так здорово водить?

Повернув голову, она взглянула мне прямо в глаза:

— В Ливане. Расскажу в другой раз.

И она вновь устремила взгляд на дорогу.

— Вы уверены, что надо ехать сразу в Париж? Сейчас почти три часа ночи. Ваш драндулет несколько раз стукнули, не выдержит он восьми часов дороги… Как вы думаете?

— Мы сделаем остановку, выпьем кофе. А драндулет мой и не такое видывал.

Я смотрел на Софи, вытаращив глаза. У нее на все был ответ. Иногда мне казалось, что она считает меня мальчишкой. В общем, она была не так уж неправа. В любом случае удар она держала гораздо лучше.

— В этой машине есть CD-плеер?

Она кивком показала на бардачок. Открыв его, я увидел авторадио и несколько дисков.

— «Супертрамп», «Лед Зеппелин», Барбара и… «Грииз», — объявил я. — Выбор небольшой, но разнообразный. Признаюсь, мне очень нужна музыка. Начнем с «Лед Зеп»?

— Я бы очень удивилась, если бы вы выбрали что-то другое! — насмешливо бросила она.

— Слушайте, это же ваши диски!

— Ну и что? Я имею право посмеяться над тем, что вы выбрали именно этот диск, — не уступала она.

— Почему это смешно?

— Потому что такой тип, как вы, и должен слушать «Лед Зеппелин». Держу пари, что у вас полная коллекция альбомов «Дип Перпл», «Блэк Саббат», «Рейнбоу» и всей этой компании!

Я поморщился.

— Нет, с «Блэк Саббат» вы ошиблись… Вас это раздражает? — спросил я, чувствуя себя слегка задетым.

— Вовсе нет. И вот вам доказательство: у меня самой в бардачке лежит диск «Лед Зеппелин»! Но ведь «Харлей Дэвидсон» и тяжелый рок всегда ходят рука об руку, верно? Одно дополняет другое…

— Я слушаю не только тяжелый рок! — с обидой произнес я. — Я обожаю «Генезис», «Пинк-Флойд»… Ижлена, Брассенса… У меня разнообразные вкусы!

— И очень современные! — усмехнулась она.

— Не вам это говорить! Самый свежий диск в вашей коллекции — «Супертрамп»!

— Верно… Да, к жалкому поколению мы принадлежим, правда? Но в чемодане у меня есть более современные вещицы. Впрочем, чемодан остался в Горде.

— Не повезло!

— Ладно уж, ставьте «Лед Зеппелин»… — бросила она и включила авторадио в знак завершения разговора.

Темный горизонт Воклюза уходил все дальше под звуки гитары Джимми Пейджа, и вскоре я уперся лбом в стекло, устремив взгляд в темноту. Глаза мои наполнились слезами. Я отворачивался от Софи, чтобы она не видела меня. За последние дни я уже дважды плакал. Я решил списать это на счет стресса и усталости, но в душе сознавал, что во мне совершается некий глубинный перелом. Возможно, мне придется в конечном счете похоронить не только отца…

Когда Роберт Плант завершил последнюю песню альбома и его пронзительный вибрирующий голос умолк, мы уже выехали на национальную автостраду. Я с переменным успехом боролся со сном. Странная это была ночь. И у меня остались от нее только обрывки воспоминаний, потому что я время от времени засыпал. Автозаправки, транзитные сборы, кофейные автоматы — все это перемешалось у меня в голове. Взгляды людей, битая машина, наши ошарашенные лица… Когда мы исчерпали запас дисков, Софи решила включить радио FIP, что еще больше усилило впечатление нереальности всего происходящего. В ночной программе этого радио звучит довольно странная музыка. Глаза у меня слезились от борьбы со сном, от слепящего света мчащихся навстречу фар, от дыма сигарет Софи. В разговорах наших возникали долгие паузы. Мы дважды менялись местами, уступая друг другу руль, но я оказался не способен развить такую же скорость, как она.

Солнце уже всходило, когда мы подъехали к Парижу. Белый дымок из печей мусоросжигателя в Иври, нескончаемый поток машин на окружной, клочья тумана над синеватыми крышами домов, рекламные панно, граффити, железная дорога внизу. Встреча по всей форме. И две высокие башни — Эйфелева и Монпарнасская — словно подрагивали внутреннем воздухе, любовно оглядывая город, как две добрых старших сестры. Всегда на своем посту.

Софи хлопнула меня по плечу, чтобы вывести из оцепенения.

— Какой отель вы предпочитаете? — спросила она. — Я бы предложила вам остановиться у меня, но боюсь, это небезопасно.

Мне так хотелось спать, что ее вопрос достиг моего сознания какими-то окольными путями.

— Хм, какой предпочитаю… Мне все равно. Такой, где утром можно лечь в постель…

Она улыбнулась:

— Я знаю тихий и приятный отель в седьмом округе, но он довольно дорогой.

Я взглянул на нее:

— Софи, у меня полно денег.

Она расхохоталась:

— Значит, мы можем позволить себе два отдельных номера?

Я сдвинул брови:

— Если вам так хочется…

— Я пошутила! — бросила она, положив руку мне на плечо.

Я не знал, над чем она шутила… забавляла ли ее цена, которую надо было уплатить за два отдельных номера, или сама мысль о том, что от нашего решения зависит, будем ли мы спать в одной комнате. Я не стал в это вникать. Все равно Софи издевалась надо мной с того момента, как я, на свое несчастье, влюбился в нее, невзирая на ее гомосексуальные пристрастия. Я знал, что и дальше так будет.

Мы попали в утренние парижские пробки и до отеля добирались почти целый час. Вскоре мы уже лежали рядышком, в одинаковых кроватях двухместного номера на последнем этаже отеля «Турвиль», и старались забыть о смерти, которой чудом избежали на дорогах Прованса.

Шесть

Когда в середине дня я проснулся, Софи сидела за деревянным столиком в другом конце комнаты. Солнце просвечивало широкими полосами сквозь светлые занавески. Снаружи доносился отдаленный шум парижских улиц. Номер был большой и роскошный, в песочных тонах, с охряными драпировками и темной мебелью. Взгляд мой повсюду натыкался на цветы — в вазах, на картинах, на обоях… Вещи, мои и Софи, были небрежно свалены на пол возле одной из кроватей. Явившись сюда на рассвете, мы ничего не стали разбирать. Я сел на постели и привалился спиной к стене.

Софи медленно повернула голову ко мне. Перед ней лежали заметки моего отца и две картины.

— Идите сюда! — сказала она, увидев, что я проснулся.

Ослепленный лучами солнца, я с ворчанием потянулся. Дико болела спина.

— Есть хочу! — рявкнул я.

— Посмотрите же, Дамьен! Ваш отец спрятал рукопись Дюрера в гравюре «Меланхолия»! Просто уму непостижимо!

Рукопись Дюрера. Отец. Все это вернулось как воспоминание об ужасном кошмаре. Зевнув, я спустил ноги с кровати. Взглянул на будильник, стоявший на ночном столике. Четыре часа дня.

— Вы мне позволите хотя бы душ принять? — с иронией осведомился я.

— Как вам угодно! В холодильнике лежит сэндвич для вас. Ваш мобильник все утро непрерывно звонил, — добавила она и вновь погрузилась в изучение лежавшего перед ней текста.

— Да? — удивился я. — А я ничего не слышал.

— Я позволила себе блокировать звонок и установить режим вибрации.

— Вы смотрели, кто звонит?

— Не каждый раз. Но почти всегда это был либо ваш агент Дэйв, либо номер из провинции. Я подозревала, в чем тут дело, и проверила в Интернете. Это наши друзья жандармы…

Она посмотрела на меня, и лицо ее озарила широкая улыбка.

— Черт! — воскликнул я и вновь повалился на постель.

Фараоны уже вышли на наш след, а Дэйв по ту сторону Атлантики наверняка бился в истерике. Я не только не внес правку в сценарии — самих сценариев у меня больше не было… Мой ноутбук остался в Горде.

— Вы знаете, что мы поселились в квартале, где я вырос? — спросил я.

— Да. И что?

— Ничего. Для меня это не слишком хорошие воспоминания, вот и все. Правда, есть одно преимущество: мне тут все знакомо… Ладно, — сказал я, вставая, — пойду в ванную.

Надолго задержавшись под душем и проглотив сэндвич, который оказался куда лучше, чем мне представлялось, я устроился рядом с Софи, между двумя окнами, откуда видна была маленькая терраса частного дома, и журналистка возбужденно рассказала о том, что ей удалось обнаружить:

— Посмотрите, рукопись подлинная!

Я бережно взял ее в руки. Она была не тяжелой и казалась очень хрупкой. Я вдруг осознал, что ей полтысячи лет. Сколько понадобилось совпадений, чтобы эти листочки дошли до меня сквозь века? Я почти содрогался при мысли об этом уникальном документе, который словно соединял нас через столетия с давно покойным автором.

Веленевая бумага была с кракелюрами, влага оставила на ней множество пятен. Рукопись насчитывала около тридцати страниц, исписанных только с лицевой стороны четким почерком. Местами буквы расплылись. Миниатюр не было — только рисунки красными чернилами на полях. Я перевернул несколько страниц, вслушиваясь в их шелест. Насколько я мог судить, рукопись действительно принадлежала Дюреру.

— Это не все. На обороте «Джоконды» есть заметка. Написана зеркальным способом и, как я полагаю, рукой вашего отца.

— Или Леонардо да Винчи, — с иронией произнес я.

— Очень смешно. Я поискала в сети: оказалось, что это шифр микрофильма, который хранится в Национальной библиотеке.

— В отеле есть доступ к Интернету? — удивился я.

— Разумеется! Прекратите перебивать меня! Нам нужно пойти в библиотеку и посмотреть этот микрофильм. Что касается рукописи Дюрера, то она… Как бы это выразить? Она чрезвычайно поучительна! Я не все понимаю, и мне просто необходим немецко-французский словарь!

Она была в крайнем возбуждении, и мне это очень нравилось, но одновременно слегка нервировало. Сам я с трудом мог поверить в то, что держу в руках текст, написанный немецким художником в XVI веке…

— Пока мне удалось разобрать лишь то, — продолжала она, — что Леонардо да Винчи якобы открыл тайну Йорденского камня и доверился Дюреру, который каким-то образом зашифровал ее в своей гравюре «Меланхолия»… Улавливаете?

— Отчасти…

— В тексте, который я сейчас пытаюсь перевести, говорится о неком послании Иисуса человечеству… Я не все понимаю, но это захватывающе!

— Я думал, вы атеистка…

— А при чем тут это?

— Если вы атеистка, чем может заинтересовать вас послание Иисуса?

— Я не верю в Бога, но это вовсе не означает, будто у меня есть сомнения в существовании Иисуса! Это был конечно же необыкновенный человек. И не нужно делать из него сына Божьего, потому что в его речах, хоть и дошедших до нас в искаженном виде, содержится подлинный философский смысл.

— Ну, раз вы это говорите… Что еще вы обнаружили? — настойчиво спросил я, разглядывая рукопись.

— Послушайте, Дамьен, раздобудьте мне словарь, и через несколько часов я расскажу вам много больше.

— А что с «Джокондой»?

— Ах да, «Джоконда»! Посмотрите, — сказала она, показывая мне картину, которая была в довольно жалком состоянии. — Вы ничего не замечаете?

— Хм… замечаю, что она наполовину обгорела, — пошутил я.

— Посмотрите хорошенько! Почти везде есть карандашные пометки. Маленькие круги. Я их сосчитала. Примерно тридцать кружков по всей поверхности картины.

Я склонился над картиной и действительно увидел кружки, которые, вероятно, были сделаны с помощью циркуля.

— Любопытно, — сказал я, потирая щеку.

— Это самое малое, что можно сказать. Я не знаю, что это такое, но уверена, что это не случайность. Ваш отец пытался что-то найти в «Джоконде».

— Вы успели заглянуть в заметки отца?

— Да, но там много сокращений, все очень сложно. Думаю, мне будет легче расшифровать его записи, когда я переведу текст Дюрера, потому что ваш отец неоднократно на него ссылается.

— Да, планы у вас большие. А как быть с жандармами?

— Пока они не знают, где мы.

— Именно это меня и беспокоит! Я позвоню им.

— Вы с ума сошли? Нет, сначала надо разгадать тайну, а уж потом мы все расскажем фараонам.

— Это вы с ума сошли! Лично я не хочу угодить в тюрьму!

Я взял свой мобильник и набрал номер комиссариата Горда. Софи тут же вырвала телефон у меня из рук и отключила.

— Двое суток! Через сорок восемь часов, если мы ничего не обнаружим, позвоним фараонам. В конце концов, в чем нас можно упрекнуть? Если мы позвоним сейчас, можете распрощаться с тайной вашего отца.

Я тяжело вздохнул. Она была крайне возбуждена, тогда как я был скорее напуган.

— Жандарм специально просил меня предупредить его, если я надумаю уехать из Горда.

Софи безнадежно тряхнула головой и с досадой протянула мне мобильник.

— Вы ничтожество!

Я взял телефон и вновь набрал номер жандармерии. Софи права. Я — ничтожество. У меня не было никакого желания вступать в борьбу.

— Мсье Лувель? — завопил жандарм на другом конце линии. — Я же просил вас не уезжать из Горда!

— Весьма сожалею, но у меня нет желания торчать в городе, где в меня стреляют! — парировал я. — Я в Париже, и пока вы не арестуете типов, которые дважды на меня нападали, на мое возвращение не надейтесь!

— Я не могу взять под стражу два обгорелых трупа! И вообще, что касается ареста, первый кандидат — вы, Лувель! Я потребовал, чтобы прокурор объявил вас в национальный розыск.

Меня передернуло.

— Вы опознали этих типов? — рискнул спросить я, понизив голос.

— Мсье Лувель, мне очень жаль, но я прошу вас немедленно явиться в ближайший комиссариат полиции и…

Я отключился, не дослушав.

Софи смотрела мне в лицо.

— Здорово сыграно, — с иронией произнесла она.

— Вы были правы, — сказал я, нахмурив брови. — Нам нужно еще двое суток.

Она улыбнулась:

— А как же ваш агент?

Поколебавшись секунду, я выключил телефон, открыл крышку и подцепил большим пальцем карточку.

— Двое суток, — повторил я, сунув карту в карман.

Она кивнула в знак одобрения:

— Все же сходите и купите себе временную карту, ведь телефон нам может понадобиться!

— Ладно. Заодно я раздобуду вам словарь, и пока вы будете, как пай-девочка, заниматься переводом, я взгляну на парижскую резиденцию «Акта Фидеи». На эту «Инадексу».

Она резко повернулась ко мне:

— Вы с ума сошли?

— Вовсе нет.

— Это слишком опасно!

— Но ведь это же официальная организация? Один из ее членов звонил мне, я просто зашел спросить, кто это был.

— Официальная организация, которая обосновалась в Париже под прикрытием общества-ширмы… Нет, я не уверена, что это разумно.

— Послушайте, либо звонивший нам тип действовал независимо от них, и это могло бы их заинтересовать, либо они сами здесь замешаны, и я это сразу пойму. Я приду туда открыто, в наглую. Мне нужно знать.

Она вздохнула.

— Не очень-то хитроумный метод… У меня дома есть пистолет, — продолжала она, — наверное, лучше вам взять его с собой.

— Да все будет в порядке! Я же сценарист, а не ковбой. И потом, к вам нельзя, это первое место, где нас станут подстерегать и вороны, и фараоны…

Я встал, но Софи удержала меня за руку.

— Только будьте крайне осторожны, — настойчиво сказала она.

— Сейчас я собираюсь пойти за словарем для вас… это не так уж опасно.

Через полчаса я оставил на стойке у портье немецко-французский «Ларусс», попросив отнести его в наш номер, и направился к резиденции «Акта Фидеи».

По иронии судьбы парижская резиденция общества «Инадекса» располагалась на улице Жюль-Сезар, за площадью Бастилии, всего в нескольких метрах от одного из центров Церкви сайентологов. Одна улица для всех этих прелестных людей — такое можно увидеть только в Нью-Йорке или в Париже. И как раз сегодня сайентологи вышли на прогулку.

Кроткие адепты Рона Хаббарда проводили демонстрацию протеста против «расизма», жертвами которого они ощущали себя во Франции… Здесь были сайентологи из всех стран, возможно, иностранных было больше, чем французских. Некоторые несли громадные желтые звезды Давида с надписью «Член секты». Меня чуть не вырвало. Я подумал о судьбе сотен тысяч евреев полвека назад: их память пытались использовать в своих интересах эти беспардонные грабители… Ведь если кто и притесняет детей Хаббарда во Франции, так это фискальная служба, которая пытается вытрясти из них положенные налоги! Приравнивать это к участи евреев во время Второй мировой войны — такое уже и дурным вкусом назвать нельзя.

Я пробился сквозь толпу этих странных манифестантов, стараясь не поднимать глаз, чтобы не встречаться с их липкими взглядами. Я мог бы опуститься до брани, настолько они были мне омерзительны.

Здание, где размещалась «Инадекса», оказалось высоким и узким. Современное здание среди гораздо более старых: белый полированный камень, голубоватые зеркала вместо окон.

Я остановился у входа. Никакой таблички не было, ничто не указывало на присутствие какой-либо организации. Но ошибки быть не могло, я твердо помнил адрес. Две небольшие камеры над входом означали, что в этом Царстве Господнем к вопросам безопасности относились серьезно.

Я вошел в большую стеклянную дверь, створки которой раздвинулись передо мной и тут же закрылись. Я медленно двинулся по большому белому холлу с мраморными скользкими полами. Стену в глубине делил надвое лифт, с обеих сторон виднелись элегантные черные лестницы. В нескольких местах я заметил эмблему, которая и в самом деле указывала на принадлежность к религиозной организации. Кроме того, она фигурировала в уставе «Акта Фидеи», присланном нам хакером. Крест на фоне солнца.

Справа от меня за стойкой сидела женщина, что-то печатая на компьютере. На вид ей было лет тридцать: тонкая, чрезмерно намазанная, ярко-голубой костюм, искусственная улыбка.

— Я могу вам помочь?

Я подошел к ней, положив обе руки на белую стойку, и попытался улыбнуться так же широко, как она.

— Джузеппе Адзаро?

Мы оба выдали себя взглядом. В моем она прочла неуверенность, в ее глазах я уловил изумление. Всего лишь на секунду она утратила контроль над собой. Момент истины. Она мгновенно взяла себя в руки, вновь одарила меня улыбкой и сняла телефонную трубку. Я чуть отступил назад, сунув руки в карманы брюк, чтобы продемонстрировать непринужденность, но напряжение висело в воздухе, ощущалось чисто физически.

Я услышал, как она что-то тихо произнесла по-итальянски в телефонную трубку. Слов я не разобрал, поскольку мой итальянский оставлял желать лучшего. Улыбка не сходила с ее лица. Она улыбалась слишком уж старательно.

Слева от меня послышались шаги. Я повернул голову. Двое мужчин спускались по левой от лифта лестнице. Если бы двое убийц из Горда не сгорели на моих глазах, врезавшись в дерево, я бы поклялся, что это они. Длинные черные плащи, широкие плечи, квадратные челюсти. Чертовы карикатуры. Чертовы вороны.

Я слегка попятился. В то же мгновение мне показалось, что они ускорили шаг. Я повернул голову к женщине за стойкой. Она уже не улыбалась. Я взглянул налево. Оба громилы направлялись прямо ко мне. В последнюю секунду я решил, что пора уносить ноги, одним прыжком рванулся к стеклянной двери, но она не раскрылась. Громилы уже бежали. Я попытался раздвинуть створки. Безуспешно. В панике я сильно ударил в дверь плечом. Одна из створок не выдержала и грохнулась на тротуар. Во все стороны брызгами разлетелись тысячи осколков.

Я выскочил на улицу. На меня, разинув рты, смотрели протестующие сайентологи. Эти уроды сейчас могли мне помочь. Я устремился к ним, когда двое громил были уже в двух шагах от меня. Не оглядываясь, я выставил вперед плечо и стал без церемоний пробивать себе дорогу в толпе адептов Хаггарда.

С улицы Лион я стремительно пересек большой бульвар, не обращая внимания на довольно интенсивное движение. Меня чуть не сбил автобус, который успел вильнуть в сторону, издав негодующий гудок. Оказавшись на тротуаре, я обернулся, чтобы посмотреть, где мои здоровяки. В гонке с такими шкафами есть одно преимущество — обилие мускулов замедляет бег… Они все еще стояли на противоположной стороне, стараясь высмотреть меня среди прохожих.

Я пригнулся и быстрым шагом двинулся к Лионскому вокзалу. Прижимаясь к грязным стенам, лавируя между киосками и питьевыми фонтанчиками Уоллеса,[30] я свернул налево и, оказавшись вне поля зрения двух громил, припустил бегом. Бежал я долго и до пассажей авеню Домениль добрался уже при последнем издыхании. Здесь я остановился, посмотрел назад и убедился, что громил не видно. Я решил укрыться в кафе.

Я выбрал кафе с табачной лавкой на бульваре Дидро и, по-прежнему не отрывая взгляда от улицы, быстренько купил себе временную карту для мобильника. Все еще обливаясь потом, я заказал кофе у стойки и стал прихлебывать из чашки под недовольными взглядами официантов.

Стараясь не привлекать к себе внимания среди любезных официантов, шумных пьяниц и возбужденных туристов, я допил свой эспрессо и спросил себя, каков результат моей небольшой вылазки в резиденцию «Акта Фидеи». Я ничего не узнал. Но выяснил, что обо мне уведомлена их служба безопасности и что меня очень хотели схватить… Даже дежурная секретарша была в курсе! Вот только в курсе чего?

Сам факт, что преследовавшие меня шкафы были одеты почти так же, как и громилы из Горда, еще не означал, будто все четверо обязательно состояли членами одной организации. У всех чистильщиков планеты одинаковые морды и одинаковая манера одеваться. Но все же…

Я заплатил за кофе и спокойно вышел из кафе. И в тот самый момент, когда уже перестал об этом думать, нос к носу столкнулся с двумя громилами из «Акта Фидеи». Очевидно, они все еще искали меня, но удивились ничуть не меньше…

Не раздумывая, я бросился бежать по бульвару Дидро, вскинув голову, словно пытаясь набрать в грудь побольше воздуха. Я бежал так, как в моем возрасте уже не бегают. Отталкиваясь изо всех сил, набирая спасительные метры, отделяющие меня от воронов. Я слышал за спиной их хриплое дыхание, топот их башмаков по асфальту. Ошарашенные прохожие расступались перед нами, не зная, кого хватать. Убегающего или догоняющих. Но мы бежали так быстро, что они не успевали принять решение.

Горло у меня горело, ноги начинали болеть, силы оставляли меня. Долго так я не выдержу. Я вновь устремился на противоположный тротуар, поскольку шкафы такую игру явно не любили. Но здесь было немного машин, и они меня не упустили.

Я чувствовал, что теряю скорость по мере того, как поднимаюсь по бульвару, а вот преследователи мои сокращали дистанцию. Громилы бегают не слишком быстро, зато они выносливы и упрямы.

Вскоре я оказался перед входом в метро. Не раздумывая, я ринулся вниз по лестнице, ведущей в подземный коридор. На последней ступеньке я потерял равновесие и покатился головой вперед, в падении увлекая за собой какого-то молодого человека. Вороны появились наверху с криком:

— Посторонись!

От страха меня будто парализовало. Все, попался. Я видел, как они устремились ко мне со сжатыми кулаками. Сейчас со мной будет покончено на глазах у равнодушной толпы.

Из оцепенения вывел меня звонок подъезжающего поезда. Это был мой последний шанс. Я вскочил, опершись на грудь несчастного парня, которого сбил с ног, побежал к турникетам, перемахнул через них и помчался по лестнице, ведущей на перрон.

Звонок смолк. Сейчас двери закроются. Я перепрыгивал уже через четыре ступеньки. Раздвижные створки дверей поползли навстречу друг другу. Раздался металлический щелчок закрывающихся дверей. Я спрыгнул с последних ступенек на перрон. Еще один шаг. И я успел просунуть ногу в отверстие между створками. Ухватился за них руками. Изо всех сил я пытался раздвинуть их и наконец проскользнул внутрь. Створки сомкнулись с резким клацаньем за моей спиной, и поезд тронулся.

Оба громилы уже показались на перроне.

— Черт! — воскликнул один из них.

Однако второй не считал партию проигранной. Он побежал рядом с вагоном и ухватился за ручку одной из створок. Дверь была закрыта, но этот сумасшедший весил по крайней мере сто тридцать килограммов. Створки начали медленно размыкаться.

Без колебаний я ударил каблуком по пальцам. Громила взвыл от боли и мгновенно разжал руку. Дверь сразу захлопнулась, и поезд продолжил путь. Я видел, как растет дистанция между мной и преследователем, который, задыхаясь, дул на свою окровавленную руку.

В отель я пришел к вечеру, совершив множество обходных маневров и проехав немалое расстояние сначала на метро, потом на автобусе. Я хотел окончательно сбить с толку преследователей, но события этого дня превратили меня в настоящего параноика. Я вздрагивал, завидев человека в черной одежде или длинный седан. Любой косой взгляд повергал меня в панику.

В жизни моей случалось немало всякого рода психозов, и наркотики сыграли в этом не последнюю роль, но такого психологического напряжения я никогда не испытывал. Несколько раз мне пришлось остановиться, чтобы обрести контакт с реальностью. Привести в порядок мозги, допросить самого себя с максимально возможной объективностью. Столько странных событий произошло и за такой короткий срок, что я в конце концов усомнился в собственном рассудке. Заманил ли меня в ловушку отец? Эти люди действительно меня преследовали? Быть может, мы с Софи впали в коллективный бред: она из стремления раздобыть сенсацию, я — от потрясения, вызванного смертью отца?

Смертельная тревога не отпускала меня. Тысячи голосов вопили, требуя, чтобы я отступил. Бросил все. Мне казалось, будто я делаю что-то скверное. И все же мне нужно было знать. Наверное, любопытство помогало мне бороться.

Постучавшись в дверь нашего номера, я понял, что Софи по-прежнему погружена в свой перевод, ибо открыла она мне далеко не сразу.

Когда я рассказал ей о своих приключениях, она закурила и, прислонившись спиной к окну, медленно произнесла:

— Что ж, теперь мы можем быть уверены, что «Акта Фидеи» замешана в этом деле. А если она замешана, значит, дело очень серьезное.

Очевидно, именно этого доказательства ей не хватало, чтобы убедиться — все это нам не приснилось. Дым от сигареты словно легкой вуалью прикрывал ей лицо, и я не мог понять выражения ее глаз — тревога это или возбуждение? Но стояла она молча и неподвижно.

Я посмотрел на письменный стол. На нем вокруг рукописи Дюрера были разложены в беспорядке заметки моего отца, а сама Софи исписала несколько страниц своего большого блокнота.

Я подошел к мини-бару, на котором стоял телевизор, и налил себе неразбавленного виски.

— Мне просто необходимо влить в себя стакан. Вы будете? — спросил я, обернувшись к журналистке.

Она отрицательно покачала головой. Я со вздохом уселся перед столом и бросил взгляд на ее записи.

— Вижу, вы сильно продвинулись…

Она ответила не сразу, словно пытаясь сначала свести воедино последние сводки с фронта.

— Да. Я сильно продвинулась. И… откровенно говоря, мне кажется, будто это сон. Я спрашиваю себя, во что мы влезли, Дамьен. Это совершенно безумная история.

— Рассказывайте! — потребовал я.

Софи потушила сигарету в пепельнице, стоявшей на ночном столике, и села рядом со мной, на подлокотник моего кресла. Я отхлебнул немного виски, и она заговорила:

— Я перевела только несколько страниц. Но и это уже неплохо. Из рукописи Дюрера мне удалось многое узнать о Йорденском камне. И очень помогли заметки вашего отца. Учтите, все это довольно сложно.

— Слушаю вас…

— Во-первых, самая важная вещь — о чем больше всего говорится в заметках вашего отца — состоит в том, что не существует ни одного современного Иисусу документа, подтверждающего его существование.

— То есть?

— В исторических трудах современников Иисуса нет ни слова о нем. И, за исключением Евангелия, впервые упоминает Иисуса Плиний Младший в сто двенадцатом году, примерно через восемьдесят лет после его смерти.

Она умолкла и заглянула в свои записи. У нее была привычка приподнимать за дужку свои маленькие очки в разговоре, что делало ее похожей на студентку исторического факультета, страшно гордой своими открытиями.

— В сто двадцать пятом году, — продолжала она, — Минуций Фудан рассказывает о нем в своем сочинении об императоре Адриане. Однако Иосиф Флавий, один из самых надежных исторических источников эпохи, не говорит даже о первых христианах. Короче, за исключением исторических трудов Плиния Младшего, единственными документальными свидетельствами об Иисусе и начале христианства являются религиозные тексты, Евангелия прежде всего, которые, однако же, были записаны примерно через пятьдесят-восемьдесят лет после смерти Христа, затем деяния апостолов и послания святого Павла, сочинения также более поздние. Иными словами, современных источников нет.

— Куда вы клоните?

— Подождите… Последний важный пункт в заметках вашего отца касается истории Нового Завета. Истории бурной: тут и весьма спорные переводы, и смягченные копии, и даже грубые искажения в первые века, когда текст вступал в противоречие с намерениями Церкви. Только через несколько столетий Новый Завет обрел каноническую форму.

— Как долго…

— Вы сами сделали вывод. Евангелия изначально были записаны либо самими авторами, либо скрибами на листах папируса, позднее скатанных или сведенных в кодекс. Ни один из этих оригиналов до нас не дошел. Мы обладаем только фрагментами копий второго века, а единственная копия, сохранившаяся целиком, датируется триста сороковым годом. Сверх того, это копия греческая. Конечно, и в эпоху Иисуса в письменной речи чаще всего использовали греческий язык, однако в оригинале хотя бы часть текста, несомненно, была записана на арамейском. В результате, когда сейчас сравнивают различные копии, выделяют — держитесь крепче — больше двухсот пятидесяти тысяч вариантов. Благодаря Кумранским открытиям было доказано, что ваша версия Ветхого Завета намного ближе к оригинальному тексту — между прочим, гораздо более древнему, — чем Новый Завет.

— Вы хотите сказать, что Новый Завет не заслуживает доверия?

— В любом случае мы не можем точно определить степень его достоверности относительно оригинальных текстов. Но это еще не все. Некоторые тексты Церковь признает, другие не признает. Евангелие от Фомы, найденное в Наг-Хаммади, и рукописи Мертвого моря — это всего лишь два примера текстов, смущающих Церковь.

— Чем же они смущают ее?

— О, часто совсем простыми деталями. Был ли Иисус женат? Имел ли он братьев? Эти глупые вопросы бесят церковников и радуют антиклерикалов. Но есть и другие, более интересные вопросы. Например: если присмотреться к начальным годам христианства, можно обнаружить, что самой близкой к первым христианам еврейской сектой были ессеи.

— Авторы рукописей Мертвого моря?

— Среди прочих. В деяниях апостолов Лука описывает первых христиан почти так же, как Филон — ессеев. Их обряды странным образом похожи. Например, празднование Троицына дня. Да и Тайная вечеря, один из самых глубоких символов христианства, в точности воспроизводит один из ритуалов ессеев — молитву, благословляющую хлеб, простирание рук. И идею об общности имущества первые христиане также заимствовали у ессеев. К примеру, Варнава продает свое поле и вручает деньги апостолам. Ессеи были очень образованными людьми, и верования их имели эсхатологическую направленность. Поэтому можно с большим основанием предположить, что большинство из них обратились в христианство. Однако ессеи — единственная из трех крупнейших еврейских сект, о которой ничего не говорится в Новом Завете. Не будь рукописей Мертвого моря, которые Церковь и Израиль успешно скрывали почти пятьдесят лет, мы бы о них почти ничего не знали. Странно, правда?

— Да. Я никогда не понимал, почему так долго тянули с изданием рукописей Мертвого моря…

— Петр, Иаков и Иоанн занимают в Евангелии первостепенное место. Двенадцать апостолов, из которых трое явно выделяются. Так вот, представьте, согласно традиции, Совет общины ессеев совершенно случайно насчитывал двенадцать членов, из которых трое считались первосвященниками.

— Да, все более и более странно… Неужели Церковь попыталась скрыть тот факт, что христианство происходит от ессеев?

— Такой вопрос возникает не без оснований. Еще один интересный пример: значение Иакова, не апостола, а «брата Господня». По мнению вашего отца, его роль неверно отражена в Библии, поскольку он принадлежал к партии, враждебной Луке и Павлу. В Евангелии от Фомы апостолы после вознесения Господня идут к Иакову Праведнику. Климент в своих риторических фигурах утверждает, что он наряду с Иоанном и Петром получил знание от воскресшего Христа. Вот тут и начинается самое интересное, что приводит нас к рукописи Дюрера… Знаете ли вы, что означает слово «евангелие»?

— Нет, — вынужден был признать я.

— Это происходит от греческого euaggelion, что означает «благая весть». В чем состоит, по-вашему, эта благая весть?

— Не знаю. В том, что Иисус воскрес?

— Да нет же! Благая Весть — это учение Христа. Проблема в другом: Иисус постоянно повторяет, что принес благую весть, но никогда ясно ее не излагает. Конечно, он несет послание мира, любви, но это не возвещенная им Благая Весть. Словно чего-то не хватает…

— Да, но все же не будем преувеличивать! Послание Христа известно и, если можно так выразиться, пользуется популярностью.

— Но неизвестно во всей его полноте! Великая сила Иисуса была в том, что он обращался к еврейскому народу с простыми словами, тогда как талмудисты культивировали элитарность и не желали считаться с современной Иисусу действительностью. Если вдуматься, почти то же самое произошло с катарами на юге Франции почти тысячу лет спустя. Когда речи церковников стали элитарными, оторванными от простого и ясного послания Христа, некоторые священники, отказавшись от латинской мессы, заговорили с народом на понятном ему языке и обрели феноменальную популярность. Такую популярность, что папа испугался конкуренции с их стороны и приказал уничтожить всех без исключения…

— «Убивайте их без жалости»…

— Да. Как бы там ни было, хоть вы и говорите, что учение Христа хорошо известно, но в нем есть два необычных момента. Во-первых, совершенно сверхъестественная сцена преображения.

— Освежите мою память…

— Если рассказывать в самых общих чертах, Иисус привел Петра, Иакова и Иоанна на некую гору — не вполне ясно какую, одни называют Табор, другие Хермон, — и там принял божественный облик.

— А именно?

— Хороший вопрос… Впрочем, я уже говорила вам, что Климент в своих риторических фигурах упоминает другую сцену, когда Иаков, Петр и Иоанн будто бы получили знание от воскресшего Христа.

— И что же?

— Согласно тексту Дюрера и изысканиям вашего отца именно здесь находится ключ к евангелиям. Иисус будто бы передал послание, euaggelion, которое не нашло прямого отражения в Библии.

— Какой-то каббалистический анализ…

— Да. Или герменевтический. Дюрер полагал, что истинное послание Иисуса содержится не в Библии, которая, по мнению вашего отца, представляет собой усеченную историю проповедей Иисуса. Короче говоря, его истинное послание находится в другом месте. Согласно этим рукописям, Христос был ясновидцем, в благородном смысле этого слова, хранителем тайны или абсолютного знания, учение же его будто бы имело целью только одно — передать это знание.

— Что за абсолютное знание?

— Не могу сказать… Откровение, истина. Euaggelion.

— Что-то вроде фразы «Бог существует»?

— Нет. В те времена никто в этом не сомневался. Сенсационной была бы скорее фраза «Бог не существует»… Нет-нет, я думаю, это нечто другое.

— Но что же?

— Если бы я знала, мы бы здесь не сидели… Полагаю, что именно euaggelion был объектом поисков вашего отца, а сейчас это главная приманка для «Акта Фидеи», «Бильдерберга» и, вероятно, многих других любознательных людей.

— Прямо чудеса какие-то!

— Не такие уж чудеса, если хорошенько поразмыслить. Но подождите, это еще не все. Вот что вычитал ваш отец из рукописи Дюрера, который, напоминаю вам, будто бы узнал это от Леонардо да Винчи: Иисус получил некое знание, некую тайну, неизвестно когда и как, возможно, от Иоанна Крестителя, возможно, сам, посредством некоего озарения или предчувствия…

— Подобно Эйнштейну, который проснулся с криком «Е = mc^2»…

— Кто знает? В любом случае он начинает говорить, что обладает неким знанием, благой вестью, которую хотел бы передать людям. Но мало-помалу ему открывается истинная природа его современников, и он осознает, что не может прямо передать им свое послание. Они не готовы. Они не поймут. Разве не сказал он: «Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего пред свиньями»?[31]

— Не очень-то ласково…

— Да. Христос не всегда был ласков. Тогда он пытается усовершенствовать людей, чтобы подготовить их к посланию. Он просвещает их разум. Согласно вашему отцу, одна из главных заповедей Христа — «любите друг друга» — это всего лишь один из способов подготовить людей к пониманию благой вести. Фактически все служение его пойдет в этом направлении. Потом, увидев себя преданным и обреченным на смерть, он понимает, что люди по-прежнему не готовы, и решает доверить тайну свою будущим поколениям. И прячет ее.

— Каким образом?

— Зашифровывает.

— Вы шутите?

— Вовсе нет. Представление о том, что Иисус завещал свое знание Иоанну, Петру и Иакову во время преображения или после воскресения, основано именно на этом. И вот здесь-то в игру вступает Йорденский камень. О нем упоминается во многих апокрифических текстах. Якобы Иисус передал свою единственную драгоценность, свое единственное достояние самому верному другу. Тут версии расходятся. Либо Петру, либо Иакову, либо Иоанну, либо всем троим. В одном из документов Наг-Хаммади говорится даже, будто драгоценность Христа перешла к Марии.

— Значит, Йорденский камень заключает в себе тайну Иисуса?

Она с улыбкой пожала плечами.

— И вы говорите, что перевели только начало? — удрученно спросил я. — О чем же рассказывается в остальном тексте?

— Ого! Вы слишком многого от меня хотите! Далее в тексте, похоже, говорится об истории Йорденского камня на протяжении веков. Дюрер, подобно нашим разным друзьям, конечно же искал его, и, кажется, ему удалось установить путь, пройденный этой реликвией. Больше я ничего не могу сказать. Завтра я продолжу перевод. Честно говоря, сейчас уже нет сил.

— А какая здесь связь с «Меланхолией»? С этой гравюрой?

— Я пока не могу понять. Возможно, она стала для Дюрера своеобразной памяткой. Там множество символов, имеющих отношение к этой истории, но я не понимаю, что они означают. Есть магический квадрат, разные инструменты, причем некоторые явно связаны с масонской символикой, ангелочек, обтесанный камень… В общем, не знаю. Надо все это изучить.

Она умолкла. Вид у нее был измученный. Но на губах по-прежнему трепетала улыбка.

Я допил виски.

— Что будем делать? — спросил я, поставив пустой стакан на письменный стол.

— Не поняла?

— Ну, я сам не знаю… Все это уж очень необычно. Вы по-прежнему хотите продолжать?

— Вы шутите? — оскорбилась она. — В худшем случае это окажется выдумкой. Но что мы теряем? Выдумка, которой интересовались Леонардо да Винчи и Дюрер, а сейчас интересуются «Бильдерберг» и организация христианских фундаменталистов… согласитесь, такой выдумкой стоит заняться! Эту историю нужно выяснить и предать гласности, верно? К тому же весьма возможно, что эта история окажется истинной…

— Именно это меня и тревожит! Тайное послание Иисуса… Зашифрованное… Которое будто бы скрывали две тысячи лет. Вы уверены, что именно мы должны его искать?

— А вы предпочитаете тех типов, что напали на вас?

Вот на это трудно было возразить! Как бы там ни было, я понимал, что никогда не сумею уговорить ее бросить это дело. Что меня почти устраивало — давало мне опору, не позволяло отступить. Ведь я тоже хотел знать.

— Значит, будем продолжать?

— Разумеется! Мне нужно выспаться сегодня ночью, а завтра я вновь засяду за перевод.

— А я?

— А вы отправитесь в Национальную библиотеку и отыщете микрофильм, на который ссылается ваш отец в заметке на оборотной стороне «Джоконды».

— Я вижу, вы все предусмотрели…

Она улыбнулась:

— Да.

В это мгновение ноутбук негромко пискнул. Софи села за стол, а я склонился над ее плечом.

— Хейгомейер?

Это был наш друг-пират. Последние новости от него мы получили еще в Горде. Всего лишь позавчера, но, казалось, прошла вечность.

— Да.

— Я узнаю ваш псевдоним, а железяку нет…

— Он может опознать наш компьютер? — удивился я.

— Да, — ответила Софи. — Это не так уж трудно.

— Все в порядке. Я сменила машину… Пришлось вновь скачать программу, но это на самом деле я. У меня возникли небольшие проблемы. Ничего серьезного.

— Вот-вот. Я как раз хотел сообщить вам, что у меня тоже становится жарко.

Софи нахмурила брови и бросила тревожный взгляд на меня.

— Что такое?

— С тех пор как мы пообщались с помощью ICQ, к моему компьютеру стали проявлять интерес очень многие люди. К счастью, у меня надежная броня, но атаки следуют одна за другой.

— Кто-то пытается пошарить у вас?

— Несомненно.

— Хм. Вор у вора…

— Вроде того, хотя я ничем не рискую. А вот вы…

— Вы полагаете, что и ко мне попытаются проникнуть?

— А вы думаете иначе?

— Да, это более чем вероятно. Что можно предпринять?

— Поскольку вы не очень в этом сведущи, начнем с установки лоджера.

— Что это такое?

— Маленькая программа, которую я составил. Она позволяет отследить все заходы на ваш компьютер. Это не защищает от взлома, но вы будете видеть всех посетителей.

— А вы не подсунете мне вирус?

— Пфф.

— Это означает, что вы получите доступ к моим файлам?

— Если вы не против. Напоминаю вам, что самый горячий из ваших файлов именно я вам и презентовал!

Софи повернулась ко мне:

— Как быть? Довериться ему?

— Честно говоря, если бы он хотел к нам влезть, давно бы уже это сделал… Впрочем, не исключено, что он у нас уже побывал.

— Значит, позволим ему установить эту штуку на мой компьютер?

— Если это нас хоть немного защитит…

— О'кей! Присылайте программу!

— Прекрасно. Вы ее установите, а затем уберете все по-настоящему важные файлы с жесткого диска. Сбросьте их на дискету или на CD.

— Ладно. Кстати, ваша фотография будет напечатана в завтрашнем номере «Либерасьон».

— Правда? Вот здорово!

— Свяжемся, когда будут новости?

— Договор остается в силе.

В отеле не было ресторана, и мы решили поужинать в городе. В мае в Париже всегда была особая атмосфера — не только со времен 68-го или Азнавура. Конец весны, ленивая поступь лета, заставляющего себя ждать, возвращение листьев, раскрывающая грозди сирень. Мы немного прошлись — между Эйфелевой башней и собором Инвалидов, вдоль здания Военного училища, по тенистому левому берегу, — слегка морщась от вечерней прохлады.

Свернув чуть в сторону от Сены, мы в конце концов остановили выбор на большом ресторане в красно-черных тонах, расположенном на площади Военного училища, в двух шагах от «Турвиля». Я много раз бывал здесь в юности и мог поручиться за свежесть их морепродуктов… Интерьер совершенно не изменился. Те же кожаные кресла и медные столики, то же оживление, легкое позвякивание приборов вперемежку с рокотом голосов — подлинно парижский ресторан во всем его великолепии. И разумеется, официант, подогретый амфетаминами, который никогда не смотрит вам в глаза и придерживает большим пальцем штопор в кармашке куртки, который никогда не забывает про вино, поскольку за него платят, — зато о хлебе и воде ему приходится напоминать несколько раз. Париж всегда останется Парижем. Мы отужинали, как полагается, и вернулись в «Турвиль» ближе к ночи.

Едва войдя в номер, Софи сняла туфли, бросила их под стул и легла. Я посмотрел, как она устраивается в постели поудобнее, потом сел за письменный стол и обхватил голову руками. Лежавший передо мной ноутбук Софи напомнил мне о работе. О моих сценариях. Все осталось в Горде. Я был бессилен что-либо сделать. Но при этом чувствовал облегчение. «Сексуальная лихорадка» перестала меня интересовать. И даже по Нью-Йорку я не особенно тосковал.

Когда я перевел взгляд на Софи, она уже спала. Неяркий свет лампы на письменном столе отбрасывал мягкий желтый отблеск на ее вытянутое тело, и во сне она выглядела восхитительно. Кроткая улыбка, застывшая на лице, никогда еще не казалась мне такой нежной. В объятиях Морфея она была еще красивее.

Мне давно следовало признаться себе в этом. Я влюбился. Влюбился в женщину, которая любила и мальчиков тоже. По правде говоря, ни к одной женщине я не испытывал ничего подобного. И уж конечно, не к Морин — даже в первые наши дни. Софи была другой. Независимой. Прекрасной в своем одиночестве. Цельной. Какого черта должен я возвращаться в Нью-Йорк?

Я открыл программу электронной почты на компьютере журналистки и начал сочинять послание своему агенту.

Дорогой Дэйв!

Мне ужасно жаль, что я не смог связаться с тобой раньше. У меня возникли кое-какие проблемы, и совершенно не было времени ни на тебя, ни даже — признаюсь тебе — на сценарии.

Но все, несомненно, к лучшему. Потому что меня это больше не интересует. «Сексуальная лихорадка» не интересует. Подозреваю, что для вас в агентстве это страшная новость, но притворяться я не намерен. Это могло бы отразиться на качестве сериала. Попроси кого-нибудь из ваших script doctors закончить пять финальных серий. Даю на это согласие. Более того: я собираюсь уступить все свои права на сериал в пользу Эйч-Би-Оу. И хотел бы, чтобы вы оформили соглашение. «Сексуальная лихорадка» сейчас бьет все рекорды популярности. Вы получите кругленькую сумму. Пришли мне контракт, я предлагаю вам 15 % от того, что мне предложит Эйч-Би-Оу. Поднажмите и добейтесь, чтобы Эйч-Би-Оу сохранила тех же соавторов сценария, это ваши цыпочки, поэтому «Сексуальная лихорадка» останется в вашем каталоге. Но на меня больше не рассчитывайте, я с этим покончил.

Мне очень жаль, что я так с вами поступаю. Но изменить ничего нельзя. Умоляю тебя, не пытайся меня переубедить.

Держи меня в курсе ваших дел. Я остаюсь во Франции. Скорее всего, надолго. Ты можешь писать мне на этот мейл. Никому другому адрес не давай.

Спасибо за все.

Дружески обнимаю,

Дамьен.

Я на мгновение заколебался, прежде чем нажать кнопку «отправить», потом со вздохом кликнул до ней мышкой. Письмо ушло за одну секунду. Одна секунда, чтобы изменить жизнь.

Я выключил компьютер и закрыл крышку. Взгляд мой упал на гравюру Дюрера. По-настоящему я ее так и не разглядел.

На гравюре была изображена какая-то возвышенность с видом на море и на побережье. В центре крылатая фигура, быть может, женщина, быть может, ангел. Лицо и облачение говорят скорее о женщине, но мускулы и стать странным образом напоминают мужчину. Сидя перед неким зданием без окон, фигура опирается левым локтем о колено и высоко держит голову — поза одновременно печальная и грациозная. В правой руке у нее компас, но размышляет она явно о другом, взор ее устремлен вдаль. К поясу на ленте привязана связка ключей. В ногах спит собака. Рядом я заметил ангела со смехотворно маленькими крыльями и кудрявыми волосами. С серьезным видом он что-то записывает на табличку. Рядом с ним, пересекая гравюру по диагонали, словно с целью отделить крупный план от фона, видна прислоненная к стене лестница. Но больше всего меня поразило множество самых невероятных предметов, лежащих на земле или висящих на стене здания. У ног крылатого персонажа — свисток, гвозди, пила, рубанок, линейка, шар; на заднем плане — громадный обтесанный камень с многими гранями, а на стене здания — безмен, песочные часы, колокол, циферблат солнечных часов и таинственный магический квадрат…

Лес символов, как сказал совсем другой человек. Трудно представить, как сумеем мы разгадать значение этого беспорядочного и вместе с тем изящного нагромождения вещей. Гравюра производила совершенно необыкновенное впечатление. Превосходно иллюстрируя свое название, она рождала ощущение грусти, одиночества, ностальгии. Некую сладкую боль.

Я погасил небольшую лампу, стоявшую на столе. Встал и подошел к кровати Софи. Медленно склонившись к ней, я молча поцеловал ее в лоб. Потом лег сам. Когда я устроился поудобнее, за спиной моей послышался ее голос:

— Спокойной ночи.

Семь

Утром меня разбудили три стука в дверь. Софи была уже одета. Направившись ко входу, она впустила служащего отеля, который толкал перед собой маленький столик на колесиках. Журналистка заказала два завтрака.

Дав молодому человеку на чай, она подкатила столик к нашим кроватям и поставила его между ними.

— Доброе утро, байкер-бой! — сказала она, раздвинув занавески. — Посмотрите, какое солнышко! Разве это не идеальный день для похода в… Национальную библиотеку?

Я сел и потянулся.

— А? Что такое? — пробормотал я спросонья.

Софи вернулась к столику, взяла круассан и надкусила его, с насмешливым видом глядя на меня:

— Выспались?

— Угу.

— Тем лучше. Впереди тяжелый день.

Она уселась на свою кровать, налила себе кофе и, прислонившись к стене, стала читать свежий номер «Монд».

Я никак не мог поверить, что она может быть в таком веселом настроении после всех наших передряг. Сам я с трудом оправился от вчерашних потрясений. Софи в очередной раз поразила меня.

Я тоже налил себе кофе и со вздохом взял круассан. Я чувствовал себя разбитым. Вчерашняя гонка совершенно меня измотала. С лицейских времен мне не приходилось так бегать, и я принадлежал к числу редких ньюйоркцев, игнорирующих спортзал.

Внезапно Софи приподнялась с вытаращенными глазами.

— В газете статья о нас! — воскликнула она.

Я чуть не поперхнулся своим кофе.

— О нас?

— Да. Ну, не прямо о нас… о том, что случилось в Горде. В разделе происшествий. Репортер упоминает о смерти вашего отца, о пожаре в его доме и о машине, сгоревшей позавчера. Судя по всему, он раскопал немного. «В настоящее время жандармерия отказывается от каких бы то ни было комментариев».

— Черт! Что будем делать? Так продолжаться не может… Надо куда-нибудь пойти, дать разъяснения!

— Похоже, время нас сильно поджимает! — согласилась Софи.

— Сильнее быть не может…

— Не вполне так, но мы не можем вечно сидеть в этом отеле.

— Так куда же нам отправиться? Вы хотите вернуться в Горд?

— Конечно нет. Пока нам нужно прятаться, но я не могу обойтись без своих вещей. Я хочу зайти домой…

— Это небезопасно.

— Я не обязана торчать здесь. Мне нужно взять кое-какие вещи и бумаги. Еще я должна связаться с коллегами из «Девяносто минут». Они знают, что я была в Горде. Если наткнутся на эту статью, встревожатся.

— Я полагал, что на время поисков нам не следует светиться…

— Это верно, — признала она. — Надо найти какой-то выход. В любом случае времени терять уже нельзя! Я попытаюсь ослабить давление со стороны фараонов. Если повезет, мой информатор из спецслужб сумеет немного приструнить их. Но я не уверена, что ему это удастся. Вы же пойдете в Национальную библиотеку за микрофильмом, о котором говорит ваш отец.

— А потом?

— Потом? Не знаю. Посмотрим, как пойдут дела. Мы затаимся, пока я не закончу перевод рукописи Дюрера.

Я вздохнул.

— Теперь уже нельзя отступать! — сказала Софи, беря мои руки в свои.

— Разумеется, нельзя.

Я сполна насладился этим редким мгновением. Соприкосновение наших рук. Ее ласковая улыбка. Потом она снова взялась за газету.

— Пойду оденусь.

Я встал и направился в ванную. Времени у нас не было, но я не мог обойтись без хорошего душа. Мне надо было хоть немного расслабиться, потому что я чувствовал — больше такой возможности не будет.

Растянувшись в мыльной пене, я услышал, как по ту сторону двери Софи разговаривает со своим информатором. Не вдаваясь в подробности, она дала ему понять, что нам нужна небольшая передышка. Чтобы к нам не слишком приставали. Но по тону ее голоса, когда она прощалась, прежде чем повесить трубку, я догадался, что собеседник не слишком ее обнадежил. В конце концов, стопорить жандармов — это была не его епархия.

Я вытерся насухо и, облачившись во вчерашнюю одежду, вернулся в комнату.

— Софи, вы правы, мне тоже нужны вещи! Я должен сходить за шмотками. Все осталось в Горде. Я уже три дня не переодевался!

Журналистка с улыбкой обернулась ко мне.

— А, — сказала она, увидев на мне ту же рубашку, что накануне. — Действительно. Загляните в магазин одежды, здесь, внизу. Они оденут вас с головы до ног, в нескольких экземплярах. Вам очень пойдет.

— Да? — удивился я. — Вы так думаете?

Она кивнула и вновь принялась за работу. Я не знал, смеется она надо мной или говорит серьезно. Но значения это не имело: мне нужны были шмотки, не важно какие.

Через час я уже обзавелся новым гардеробом. Наверное, меня приняли за чудака, ведь я попросил продавцов сменить на мне все, включая нижнее белье. Я переоделся в кабине и не без труда уговорил их доставить остальные вещи в отель… Впрочем, во Франции, как и везде, любую проблему можно разрешить с помощью денег.

Я вышел, чтобы поймать такси, похожий на юного яппи.

Всю дорогу шофер занимал меня разговорами о тяжкой доле жизни парижских таксистов, о жутком расписании, пробках, хамстве и этих сволочах американцах, которые норовят за все платить карточкой. Чтобы избежать дипломатического скандала, я попросил его остановиться у банка и снял наличность. Расплатившись, я решил продолжить путь пешком.

Я двинулся вдоль Сены по направлению к набережной Франсуа-Мориак. Эту часть левого берега я узнавал с трудом, настолько она изменилась со времени моего отъезда. Новый облик, новый мост, новые эспланады, новые прохожие. И еще новые названия улиц. Было нечто завораживающее в четырех башнях, выросших на серых камнях, но я невольно вспоминал старую набережную, где так часто гулял в юности. Очарование старого Парижа — конечно, грязного и суматошного, но полного жизни!

Медленно поднимаясь по серым ступенькам Величайшей из Библиотек, я восхищался роскошью ансамбля и одновременно ужасался при виде больших панно из оранжевого дерева, выставленных в окнах четырех башен. Досадная дисгармония с серо-голубоватым колоритом здания. Я шел по гигантскому двору, уговаривая себя проникнуться прелестью простоты. В конце концов, через несколько столетий именно это будет старым Парижем.

Дойдя до середины эспланады, я вдруг увидел, ощутив немалую радость, цветущие сады во внутреннем дворике библиотеки. Не все здесь было из стекла и бетона. Но все более или менее сочеталось. Я помню, как незадолго до отъезда в Соединенные Штаты сходное впечатление произвела на меня пирамида Лувра… Сначала сама идея показалась мне смехотворной, даже скандальной, но когда я пришел посмотреть на монумент, его природная красота очаровала меня. В этой стеклянной пирамиде не было ничего скандального. Напротив, никогда Лувр не казался мне таким прекрасным.

Подгоняемый ветром, который проникал в библиотечный двор, я быстро зашагал ко входу. Выполнив все административные формальности, я приступил к поискам микрофильма, хотя понятия не имел, что именно ищу. У меня был только шифр. Но мысль о том, что я ищу микрофильм, о котором ровно ничего не знаю, возбуждала меня.

Несмотря на все мое нетерпение, для начала мне следовало отыскать нужный зал. Национальная библиотека имеет две секции: над садами, где доступ свободный, и на одном уровне с садами, куда допускаются только исследователи, имеющие специальное разрешение. Оба этажа окружают этот удивительный прямоугольный сад. Припав к стеклу, я залюбовался многочисленными деревьями: заслуженный знак почтения к тем, что были использованы для создания десятков тысяч книг, заполнивших хранилища четырех высоких башен.

Если отдел микрофильмов находится внизу, я пришел напрасно, и Софи нужно будет явиться самой со своим журналистским удостоверением. Но, покопавшись в каталоге, введенным в библиотечные компьютеры, я обнаружил, что этот отдел находится в секции над садами и, стало быть, доступен для меня.

Я немного заплутал, прежде чем нашел верную дорогу в этом стеклянном лабиринте и оказался наконец в зале J, расположенном в промежуточной галерее, которая вела к башне Филологии. Это был отдел философии, истории и гуманитарных наук. Можно было вздохнуть с облегчением: я очень боялся попасть на какой-нибудь заумный математический трактат.

Поднявшись по ступенькам, я вошел в громадный читальный зал с высокими потолками. Там было очень тихо и тепло. На какой-то миг меня поразила уникальная атмосфера библиотеки. Незаметное, но осязаемое присутствие других читателей. Священное безмолвие молитвенного дома. Шелест переворачиваемых страниц, легкое потрескивание клавиатуры компьютеров, еле слышные разговоры шепотом.

Я обвел взглядом зал и галерею наверху. Затем подошел к дежурной, сидевшей за круглым окошком. Она неотрывно глядела в экран монитора, но, услышав шаги, тут же подняла на меня глаза. Это была девушка лет примерно двадцати, с темными короткими волосами и очками в толстой оправе. Своей худобой она напоминала английский манекен 90-х годов. На вид несколько бестолковая, но улыбчивая.

— Я могу вам помочь? — тихо спросила она.

Я назвал номер микрофильма, и она стала рыться в каталожном ящике, стоявшем в нескольких метрах от окна. Я ждал с нетерпением и отчасти с тревогой. А вдруг Софи ошиблась? И этот документ не имеет ничего общего с нашим делом?

Похоже, девушке никак не удавалось найти микрофильм. Ее опытные пальцы быстро перебирали сотни карточек. Дойдя до конца, она удивленно подняла брови и начала искать вновь.

Я уже с трудом сдерживал нетерпение. Быть может, нас опередили? И сумели украсть микрофильм?

Дежурная вернулась с кислой улыбкой.

— Я не смогла найти, — сказала она огорченно.

— Да? А его не могли забрать отсюда?

— Нет. Это против правил. Документы нельзя выносить из библиотеки. Но может быть, кто-то взял посмотреть. Я сейчас проверю.

Я застыл на месте. Внезапная мысль, что кто-то другой сидит в читальном зале и смотрит микрофильм, показалась мне не только правдоподобной, но и пугающей. Быть может, человек из «Бильдерберга» или «Акта Фидеи» находится всего в нескольких метрах отсюда. Быть может, он тайно следит за мной! Стараясь не показывать своей тревоги, я огляделся вокруг.

— Как странно, — вдруг сказала дежурная, не сводя глаз с экрана своего компьютера.

— Что? — поспешно спросил я.

— Этот микрофильм поступил в библиотеку почти десять лет назад, еще до того, как мы сюда переехали. За три последних года его не спрашивали ни разу, у меня сведения только за этот период… а вот за последние две недели было сразу четыре заказа! Это какая-то актуальная тема?

— Хм, в некотором роде да, — пробормотал я.

— Занятно, но никто сейчас его не смотрит, значит, он должен быть в ящике… Подождите…

Она начала вновь стучать по клавиатуре.

— Да. Вот. Вам повезло. Существует копия этого микрофильма, под другим шифром. Подождите, я посмотрю, находится ли она в ящике.

Дежурная вновь исчезла.

У меня было ощущение, что за мной наблюдают. В затылке словно покалывало. На лбу у меня выступили капли пота. А на языке — вкус, который я уже начал узнавать. Привкус тревоги. Паранойя, со вчерашнего дня покусившаяся уже на мое здоровье.

Девушка вернулась, сияя улыбкой. В руке она что-то держала.

— Вот. Это копия. Мне придется провести небольшое расследование относительно судьбы оригинала. Надеюсь, это не кража…

Она протянула мне микрофильм, лежавший в маленькой картонной коробочке.

— Спасибо, — с облегчением выдохнул я.

— Вы знаете, как с этим работать? — спросила она, усаживаясь на свое место.

— Нет.

— Пройдите в тот зал, — сказала она, указывая на галерею, — там стоят проекторы, вам нужно вставить микрофильм в прорезь под лампой… Если сами не справитесь, позовите меня.

— Большое спасибо, — ответил я, направляясь к антресолям.

Я шел быстро, поглядывая направо и налево, присматриваясь к другим посетителям, стараясь предугадать любое подозрительное движение. Однако, похоже, никто не обращал на меня внимания. Ощущение, что за мной следят, постепенно исчезало.

Поднявшись по лестнице, я вошел в небольшую комнату и с облегчением убедился, что там никого нет. На двух длинных столах стояло несколько проекторов, и я выбрал самый удаленный от двери.

Мне не сразу удалось включить его. Наконец я вставил микрофильм в прорезь. На белом экране появился длинный рукописный текст. Страницы возникали одна за другой, словно на наборной доске печатника. При малейшем неловком движении изображение менялось — мне нужно было приноровиться, чтобы увеличить тот или иной фрагмент текста. Я медленно перемотал микрофильм назад — до страницы с римской цифрой «один».

Тут я и увидел название микрофильма: «Убежище ассаев». Я с любопытством начал читать текст. Написан он был в псевдорепортерском стиле, но с явными потугами на изысканность, что для рукописи выглядело удивительным. Автор нигде не был упомянут, ничего не говорилось и о том, при каких обстоятельствах появился этот текст. Но очень скоро меня захватило его содержание. Затем я понял, что связь с нашей историей имеется, хотя, в чем она состоит, мне было еще неясно.

«…Иудейская пустыня тянется вдоль берегов Мертвого моря. Солнце раскаляет там камни уже в десять часов утра. У подножия скалы прячется монастырь, который устоял под натиском и людей, и времени. Неужели ни одному пришельцу из Европы, ни одному кочевнику из глубин пустыни не удалось пока осквернить это место? Неужели монахи, живущие в этом унылом краю, являются прямыми потомками секты ассаев, маргинальной религиозной общины, современной Иисусу?…»

Я нетерпеливо пропускал отдельные строки, чтобы понять содержание текста в целом, а уж потом углубиться в детали. Автор облекал свою историю в таинственные фразы, напомнившие мне речи отца в пересказе Софи:

«…Похоже, ни один из бедуинов даже и не пытался сорвать таинственный покров с судьбы этих духовных диссидентов, укрывшихся в пещерах! Затворники пустыни…

О да! Две тысячи лет ассаи не сдавали своих позиций. Они сохранили верность расколу, отделившему их от других течений иудаизма, удалившись в самые знойные части Палестины — бывшее царство Иудея, где ныне есть только пустыня, каньоны, скалы и аскеты.

«Обратитесь, ибо близится уже Царствие Небесное», — провозгласил здесь Иоанн Креститель».

Дальше в микрофильме приводились мнения историков, считавших, что эта община исчезла:

«…Однако в семидесятом году после Рождества Христова, в эпоху разрушения Иерусалимского храма и за три года до падения Массады, отшельники этого бесплодного края были истреблены, а убежище их стерто с лица земли. Все в это верили…»

История резни рассказывалась в деталях. Я пропустил еще несколько абзацев. Я чувствовал, что автор приближается к главной теме своего повествования. В самом тоне его фраз и даже в почерке угадывалось нарастающее возбуждение. Стиль выдавал стремление убедить читателя в том, что сейчас ему поведают нечто чрезвычайно важное. И вот он сообщает, что в монастыре, укрывшемся в горах Иудейской пустыни, по-прежнему живут прямые потомки этих странных ассаев. В наши дни. Почти два тысячелетия спустя. Я начинал понимать, как это может быть связано с нашей историей…

В этот момент дверь в комнату внезапно распахнулась. Я вздрогнул всем телом, и микрофильм, выскользнув из прорези, упал на деревянный стол. Обернувшись, я увидел человека лет тридцати, который вошел с микрофильмом в руках. Черного плаща моих друзей из «Акта Фидеи» на нем не было, но его физиономия кровожадного мафиози отнюдь не внушала мне доверия. Хотя, возможно, в игру опять включилась моя паранойя.

— Добрый день, — сказал он, усаживаясь и включив стоявший перед ним проектор.

Я ответил улыбкой и взял микрофильм со стола. Я уже собирался вставить его в прорезь под лампой, но тут голос нового посетителя вновь заставил меня вздрогнуть.

— Чего только не найдешь в этих микрофильмах, с ума можно сойти, верно? — сказал он, не взглянув на меня.

Была ли то моя чрезмерная подозрительность или он в самом деле на что-то намекал? Я знал, на что способны наши враги, и решил не искушать судьбу.

— Да, с ума можно сойти, — не слишком искренне отозвался я, поднявшись с места.

Я сунул микрофильм в коробочку и не раздумывая устремился к выходу. Оглянуться я не посмел и сразу пошел к лестнице. Дежурная по-прежнему сидела за окошком. Я быстрым шагом направился к ней.

— Вы уже закончили? — спросила она, подняв очки на лоб.

— Хм, да.

Я быстро взглянул в сторону галереи. Дверь маленькой комнаты была закрыта. Однако незнакомец вполне мог выйти, пока я спускался по лестнице. Возможно, он дожидался меня в зале.

— Один маленький вопрос, — сказал я, наклонившись к окошку. — Вы не могли бы посмотреть, кто отдал этот микрофильм в Национальную библиотеку?

— Конечно.

Она сделала запрос компьютеру. Руки у меня стали липкими, а в ботинки словно заползли муравьи.

— Некий Кристиан Борелла. Десять лет назад.

— У вас имеются его координаты? — спросил я.

— Увы, нет. Мне очень жаль.

— Это не так уж важно. Спасибо и до свиданья.

Она кивнула и вернулась к своей работе. Я обливался потом и, направляясь к выходу, не мог избавиться от тревожного чувства. Не столкнусь ли я с этим незнакомцем? Придется ли мне снова спасаться бегством? И хватит ли у меня сил?

Озираясь по сторонам, я осторожно вышел из читального зала. Незнакомца нигде не было видно. Я улыбнулся при мысли, что проявил излишнюю торопливость, но полностью успокоиться все еще не мог. Особенно же неприятно было то, что я не прочел текст до конца.

Я пересек длинный коридор библиотеки и подошел к дверям. Похоже, никакой слежки за мной не было. Но я решил не задерживаться здесь. Оказавшись на улице, я взял такси и пришел в себя только через несколько минут, когда окончательно убедился, что никто меня не преследует.

К авеню Турвиль мы подъехали в полдень, по боковой дорожке. Передо мной был белый фасад отеля. Я расплатился с таксистом и устремился внутрь. Мне не терпелось рассказать Софи о своем маленьком приключении и узнать, что она успела перевести.

Но тут меня окликнула стоявшая за стойкой женщина:

— Мсье!

Я с удивлением обернулся. Обычно, когда вас окликают из-за стойки портье, это означает, что вам хотят передать послание. Однако я полагал, что никто не знает о моем пребывании здесь. Кроме Софи. А Софи должна быть наверху, в нашем номере…

— Мсье, — сказала молодая женщина со смущенной улыбкой. — Ваша жена ушла полчаса назад и просила меня передать вам эту записку.

Я схватил сложенный вдвое листок бумаги и прочел записку тут же, у стойки.

«Дамьен — пришлось сменить отель — вещи наши взяла — не расплатилась по счету — встретимся в 14 часов перед зданием, где работает тот, кому служат люди из моего любимого фильма».

Я прочел записку дважды, желая убедиться, что не сплю наяву, и еще потому, что последняя фраза выглядела совершенно непонятной. Она походила на какое-то анонимное письмо из старого шпионского фильма. Но я знал, что здесь все серьезно. Мне больше не нужны были доказательства того, что нам с Софи постоянно угрожает опасность. Вот только о каком здании она говорит?

Я на мгновение задумался и наконец понял. Тот, кому служат. Алан Дж. Пакула. «Вся президентская рать». Ее любимый фильм. Сомнений не оставалось. Она имела в виду Елисейский дворец. Мы должны встретиться в четырнадцать часов у Елисейского дворца. Не так уж и сложно. Но меня удивило, что она зашифровала место встречи.

Означало ли это, что нас выследили? Вполне правдоподобная гипотеза, ведь и сама Софи говорила, что нам следует сменить отель. Оставалось надеяться, что мы не опоздали…

— Номер пуст? — спросил я женщину за стойкой, сложив записку и сунув ее в карман.

— Да, мсье. Вот кредитная карточка вашей жены. Она настояла на том, чтобы оставить ее в залог. На самом деле в этом не было никакой необходимости…

Я с улыбкой взял карточку Софи, польщенный тем, что она выдала себя за мою жену.

— Вы можете дать мне счет? — спросил я, доставая бумажник. — Я хочу расплатиться немедленно, мне нужно уйти.

— Конечно, мсье. Кроме того, тут два пакета для вас, их принесли из магазина.

Я узнал купленные мною вещи. Поспешно заплатил по счету и поднял пакеты с одеждой.

Я вполне мог пообедать до таинственного свидания с Софи, но благоразумие подсказывало мне, что в этом квартале лучше было не светиться, поэтому я снова взял такси, чтобы добраться до Елисейского дворца.

Вышел я на Елисейских полях и наскоро пообедал в «Планете Голливуд» — не ради удовольствия, а из соображений безопасности. Здесь царил полумрак и постоянно толпился народ — среди посетителей легко было затеряться. Еще один турист пришел поглазеть на всевозможные аксессуары и костюмы кинематографических звезд. Окон нет, искусственный свет розовых и голубых неоновых ламп, кричащие цвета — высмотреть здесь кого-нибудь было бы очень трудно. Впрочем, американские блюда я съел не без удовольствия и без чего-то два вышел на Елисейские поля.

Поднимавшиеся к площади Звезды шли навстречу тем, кто спускался к площади Согласия, — словно два муравьиных войска, не желавшие замечать друг друга. Середина дня, а столько народу. В мае тут всегда много народу. Хорошенькие девушки, что всегда приятно, согнувшиеся под тяжестью «никонов» японцы, прогуливающие школу подростки, озабоченные репортеры, уличные артисты, развлекающие туристов на террасах бесчисленных кафе, охранники со скрещенными на груди руками у дорогих магазинов и банков, бродяги, фараоны, собачонки — совсем другой Париж, но все же Париж.

На подходе к площади Клемансо зевак стало меньше, а деревьев больше. Справа я заметил изящный памятник де Голлю: генерал шел решительным шагом, выпятив грудь и опустив руки по бокам. Еще одно новшество, появившееся за время моего отсутствия. Я свернул налево, на авеню Мариньи, и вскоре вышел наконец на улицу Фобур-Сент-Оноре, к хорошо охраняемой ограде президентского дворца. Французский флаг парил над высоким сводчатым входом, каменная Марианна, казалось, с осуждением взирала на меня.

Я не был уверен, что смогу остаться незамеченным, прогуливаясь с двумя громадными пакетами в руках, и стоявшие у входа в Елисейский дворец гвардейцы посматривали на меня довольно странно. К счастью, мне не пришлось долго ждать.

Через несколько минут у противоположного тротуара остановился «Нью-Битл», и я увидел за стеклом лицо Софи. Она дала мне знак сесть в машину. Я перешел улицу, бросил пакеты на заднее сиденье и устроился рядом с журналисткой.

— Что случилось с вашей «Ауди»? — удивленно спросил я, любуясь безупречным интерьером «Фольксвагена».

— Я предпочла взять машину напрокат. Мы не должны привлекать к себе внимания…

— Ага, «Нью-Битл» просто создан для этого, такая скромная машина! Положительно, у вас страсть к немецким автомобилям! Ну ладно, что это за истории со сменой отеля и тайным свиданием?

— Сфинкс сегодня утром прислал мне письмо с известием, что в мой ноутбук кто-то залез, — объяснила Софи, трогая машину с места. — По его мнению, в моем жестком диске покопались на расстоянии. И сделавший это сумел также определить место выхода в сеть, что, по словам того же Сфинкса, дано не каждому… Он не мог точно определить, связано ли это с нашими исследованиями, но я сказала себе, что нам лучше не дожидаться подтверждения, слинять как можно быстрее и больше не использовать мой ноутбук для поисков в Интернете!

— Это какое-то безумие!

— Вы попали в самую точку! — с иронией отозвалась Софи.

— Думаете, это «Акта Фидеи»?

— Или «Бильдерберг», или еще кто-то… Но если это они, значит, у них есть способ узнать, что мы находимся в отеле «Турвиль»! Возможно, они смогли прочесть те файлы, которые я оставила на жестком диске.

— Вы их оставили? Ведь Сфинкс велел вам сбросить все на дискеты!

— Я убрала все, что сочла необходимым. Но Сфинкс объяснил мне, что я забыла про нашу почту и некоторые временные файлы, оставшиеся в памяти компьютера. Включая начало перевода рукописи Дюрера! Я просто дура!

— Вы не могли знать…

— Сфинкс меня предупредил! Я идиотка!

— Главное, что вы сразу все сообразили и вовремя ушли из отеля! Теперь и я понимаю, почему вы зашифровали место встречи.

— Ну да, хоть и не сказать, что очень изобретательно. Но у меня не было времени придумать что-то другое. В любом случае мы чертовски обязаны Сфинксу! С ним обязательно нужно связаться. Перед тем как я отключилась, он успел сказать мне, что попытается выяснить, какие люди нас взломали… с помощью того лоджера, который он нам прислал…

— Как же с ним связаться, если мы не можем пользоваться вашим компьютером?

— Из интернет-кафе. Самое безопасное место.

Я вяло махнул рукой в знак согласия.

— Как бы там ни было, — вновь заговорил я, — с учетом того, что мне удалось разыскать в библиотеке, сеть будет нам очень полезна… Так что компьютер все равно необходим.

— Вы нашли этот микрофильм?

Пока «Нью-Битл» катил к площади Звезды, я в деталях поведал ей свою историю. Когда я сказал, что упоминаемые в тексте монахи называли себя ассаями, Софи вытаращила глаза.

— Невероятно! — воскликнула она.

— Что?

— В этой рукописи говорится, будто в Иудейской пустыне и сейчас есть монастырь ассаев, я не ослышалась?

— Да. А почему вы спрашиваете? Вы знаете, кто такие ассаи? — спросил я с интересом.

— Да. На арамейском это слово означает «исцеляющие».

— И что же?

— По-гречески это слово произносится «ессеои»… а на французском «ессеи»! Ессеи, Дамьен!

— Вы уверены?

— Послушайте, я не знаю, правдив ли текст, не знаю, возможно ли, чтобы община ессеев сохранилась в течение двух тысяч лет, ведь историки утверждают, что они исчезли во втором веке. Мне самой это кажется немыслимым, но в одном я полностью уверена: ассаями называли ессеев. И если в тексте нет чудовищных глупостей, это означало бы… Да нет! Этого не может быть. Настоящий сюрреализм. Совершенно невероятно! Как могли они так долго скрываться? Каким образом возродились? Это просто безумие!

— Раз уж вы это говорите… В любом случае все это очень интересно! Надо мне изучить текст повнимательнее.

Софи молчала всю дорогу, пока мы не подъехали к авеню Карно. Я видел, что она размышляет, анализирует вероятность этого открытия. На каждом шагу нас подстерегали все новые сюрпризы. Хуже всего было то, что мы еще отнюдь не закончили!

Мы остановились в отеле «Спландид», недалеко от площади Звезды, и взяли на сей раз отдельные номера. Ноутбуком мы пользоваться не могли и тем самым лишились предлога делить одну комнату на двоих.

Отель, стоявший на пересечении улицы Тильзит и авеню Карно, был более роскошным, но не таким уютным, как «Турвиль». Впрочем, я получил некоторую компенсацию за утраченный покой: окна моего номера, обставленного в стиле Людовика XV, выходили прямо на Триумфальную арку.

Распаковав вещи в своих номерах, мы с Софи встретились в баре отеля и расположились в удобных круглых креслах.

— Что вы будете пить? — спросила меня Софи, когда я сел напротив нее.

Я на секунду заколебался. Софи вздохнула и наклонилась ко мне.

— Послушайте, Дамьен, вы придаете слишком большое значение всем этим вашим историям с алкоголем! — прошептала она, глядя мне прямо в глаза. — Расслабьтесь же, черт возьми! Разве вы не можете позволить себе стаканчик? Если вам хочется выпить, это не означает, что вы обязательно влипнете в какую-нибудь историю!

Я так изумился, что не нашелся с ответом.

— Дамьен, — продолжила она торжественным тоном, — пора бы вам немножечко больше доверять самому себе. Я не собираюсь разыгрывать роль дешевого психиатра, но, говоря откровенно, у вас заниженная самооценка! Вы привыкли терзать себя…

Я сидел все так же неподвижно, злясь и одновременно чувствуя себя пристыженным.

— Не знаю, через какое дерьмо вы прошли, но сейчас жизнь прекрасна. Вы имеете право расслабиться.

Я смотрел на нее, как зачарованный. Никогда она не говорила со мной подобным тоном. Никогда я не видел подобного взгляда. Мне казалось, будто со мной говорит Франсуа. Старший брат. Старшая сестра. Любимая и одновременно назойливая. Такая уверенная в себе!

— Жизнь прекрасна? И мне надо расслабиться? — пробормотал я наконец.

— Да. Надо просто жить! Вы хороший парень. Но слишком усложняете свою жизнь.

Мне хотелось сказать, что в данный момент мою жизнь здорово осложняет она сама, но я не посмел.

— Не все умеют так расслабляться, как вы! — все же возразил я. — Прекрасно, у вас совсем нет комплексов, браво! Но не все могут быть такими… безмятежными!

— Я не безмятежна! Я свободна и не задаюсь вопросами, отчего люди на меня так или эдак посмотрели… Вот, к примеру, вас смущает, что я люблю и девочек, и мальчиков? Но, видите ли, я себе таких вопросов не задаю. Я подчиняюсь обстоятельствам. Если я влюбляюсь, значит, влюбляюсь…

— Слишком уж все у вас легко!

— Вовсе нет, но дело не в этом! — примирительно сказала она.

— В чем же тогда? Я не уверен, что правильно вас понял. И я не знаю даже, зачем вы мне все это выкладываете!

— Я просто пыталась объяснить вам, что вы излишне подвержены чувству вины. По отношению к вашей бывшей, отцу, прошлому в целом, алкоголю, наркотикам, Нью-Йорку, да мало ли еще к чему… Вам нужно слегка перевести дух.

— Условия для этого у нас не идеальные, — иронически парировал я.

— Разумеется, — согласилась Софи. — Но если вы сумеете добиться этого сейчас, когда ситуация у нас пиковая, все наладится. И мне это будет очень приятно.

Я ответил не сразу. В сущности, я понимал, что она хочет сказать. Возможно, она не сумела найти верных слов, но она была права. Проблема моя, в сущности, сводилась к одному: мне не нравилось, каким я стал в Нью-Йорке, и у меня была потребность очиститься. Отмыться. Простить самого себя. Но я никогда бы этого не добился, если бы не наша встреча. Только Софи могла помочь мне возродиться. Вернуть то, что украло у меня прошлое. Но вот какая незадача. Я любил ее, а она любила женщин.

— Почему вы говорите мне об этом сейчас? — спросил я, опуская глаза.

— Потому что вы мне очень нравитесь. Правда.

Такое простое, такое неуклюжее признание… лучшего я уже много лет не слышал. Именно это и было самым тяжким.

— И еще, — призналась она, — потому что меня воротит, когда я вижу, как вы начинаете паниковать, едва вам захочется выпить. Или закадрить меня.

— Закадрить вас? — возмущенно фыркнул я.

— Да, закадрить меня. Это же прекрасно, Дамьен, вы имеете право кадрить меня! Вы имеете право кадрить, кого вам хочется… но и тот, кого вы кадрите, имеет право откликнуться или нет. Видите, вы забиваете себе голову ненужными вещами!

Я все еще не мог оправиться от шока. Обмякнув в кресле, я смотрел на нее с видом полного идиота.

— Ну же, — настойчиво продолжала она, — что вы будете пить?

Бороться было бесполезно. Такой противник, как Софи, был мне не по зубам.

— Виски.

Она улыбнулась.

— Двойной, — добавил я и тоже попытался улыбнуться.

Она захлопала в ладоши и жестом подозвала официанта. Сделала заказ, и мы оба примолкли, пока нам не принесли выпивку. Наверное, от смущения.

— Простите, что я на вас так напала, — робко произнесла она, пригубив свой «Космополитан».

— Да нет, вы правильно поступили. Я действительно не могу расслабиться… Знаете, дешевая психология порой не лишена смысла… Думаю, мне в самом деле надо избавляться от чувства вины.

В ту же секунду, в завершение этого странного дня, в сумраке этого роскошного бара, Софи наклонилась ко мне и поцеловала. В губы. Долгим поцелуем.

Я позволил ей это. Бессильный. Ошеломленный. Восхищенный. Потом она откинулась на спинку кресла, широко улыбнулась мне, отпила глоток из бокала и, не выпуская соломинку изо рта, бросила:

— Неплохо для лесбиянки, а?

И захохотала. Но это не был насмешливый смех. Он был восхитительный. Всех нюансов я в своем изумлении просто не улавливал.

Я залпом выпил стакан неразбавленного виски.

И тоже расхохотался. Словно невероятное напряжение, не отпускавшее нас несколько дней, наконец спало. Секундная передышка в нашей исступленной гонке.

А для меня еще и поцелуй, на который я даже надеяться не смел.

Мы надолго умолкли, пока Софи не решилась заговорить вновь.

— Я все же успела продвинуться с переводом, — заявила она совсем другим тоном.

— Превосходно! И что вы там нашли? — поторопил ее я, стараясь как можно более небрежно развалиться в кресле.

По правде говоря, мне было трудно думать о чем-то ином, кроме ее поцелуя, но следовало смириться с обстоятельствами. Софи твердо стояла обеими ногами на земле. Для нее жизнь была простой. Она не лгала, не притворялась. И не задавалась вопросами, которые так мешали мне. Свидетельством чему был этот самый поцелуй.

— Пока ничего конкретного сказать вам не могу. Самое трудное — это понять текст. Его можно перевести только с помощью заметок вашего отца. И, откровенно говоря, мне нужны дополнительные материалы, чтобы уточнить некоторые факты.

Я уже давно забыл, как сладок такой поцелуй. Простой поцелуй школьницы. Не те разнузданные поцелуи, которыми я обменивался с мимолетными ночными подружками в своей нью-йоркской постели. Настоящий, простой поцелуй. Поцелуй любви.

— И на чем же вы остановились? — рассеянно спросил я.

— Я пока в самом начале. Дюрер дал зацепки, позволяющие проследить историю Йорденского камня, и ваш отец кое-что выяснил, но этого недостаточно. Если я правильно поняла, Дюрер утверждает, что тот, кому Иисус вручил эту загадочную драгоценность — Иоанну, Иакову или Петру, значения не имеет, перед смертью доверил ее сирийским монахам. Я должна подтвердить или опровергнуть эту гипотезу, найти какие-то следы в истории… Честно говоря, в отеле я ничего сделать не смогу. Мне нужно поработать в библиотеке.

— Я мог бы вам помочь, — предложил я.

— Нет. Вы должны заниматься микрофильмом. История с ессеями, это просто потрясающе!

— Но мне нельзя возвращаться в Национальную библиотеку! Слишком опасно…

— Да, — согласилась она, — но вы ведь узнали имя человека, отдавшего микрофильм в библиотеку. Вы могли бы встретиться с ним. Чтобы посмотреть, совсем он сбрендил или же это серьезный тип.

— О'кей.

— Вы ведь запомнили его имя?

— Кристиан Борелла, — подтвердил я.

— Очень хорошо. Постарайтесь найти его. А я тем временем буду трудиться в Бобуре.

— Хорошо, шеф.

— Зайдем сначала в интернет-кафе и пообщаемся со Сфинксом. Потом вы займетесь поисками автора микрофильма.

— Ладно, двинули, — согласился я, поставив стакан на столик.

Софи пристально взглянула на меня. Я прекрасно знал, что означает этот взгляд. Она спрашивала, все ли в порядке. Спрашивала, не сержусь ли я на то, что она меня поцеловала. Я ответил ей улыбкой. Мне было хорошо.

— Типы, взломавшие ваш компьютер, — профи, а не мальчишки-шалунишки. И похоже, действовали они с территории Соединенных Штатов, но пока я не могу это подтвердить.

Софи выбрала модное интернет-кафе, расположенное в центре авеню Фридланд. Гигантский зал, погруженный в полумрак, обстановка, напоминающая одновременно ночной клуб в стиле рококо 80-х и зал для платных видеоигр в Лос-Анджелесе. Неоновые лампы, мерцание, блики, бледное свечение мониторов — все в этом логове было пронизано фосфоресцирующими лучами. Вдоль стен рядами стояли компьютеры, перед которыми сидели возбужденные подростки в наушниках, с невидящим взглядом — они строчили из автоматов «узи» или Калашникова по монстрам, то и дело возникающим на экране. Суровый парень лет тридцати проводил нас к свободному компьютеру. Длинноволосый, с покрасневшими и запавшими глазами за стеклами очков в толстой оправе, он походил на человека, который уже несколько дней ничего не ел и не пил. Его худое тело болталось в слишком длинной рубахе и слишком широких штанах. Следуя за ним, мы поднялись по узкой винтовой лестнице на галерею, и он указал нам наше место:

— Устраивайтесь здесь. У вас есть «Эксплорер» и «Нетскейп». Самостоятельно ничего устанавливать нельзя. Никаких глупостей. Для игр нужно…

— Мы не собираемся играть. Программа IRC у вас установлена?

Он вздохнул, несколько раз кликнул мышкой, и вскоре на экране появилась знакомая иконка. Только эта программа и была нам нужна. Парень что-то проворчал и отошел от нас, сунув в рот сигарету.

На этом краю галереи мы чувствовали себя почти спокойно: находившиеся рядом мальчишки пребывали в иной реальности и едва ли заметили наш приход. Слышать они тоже не могли — из-за наушников и музыки техно, которую транслировали громкоговорители, висевшие почти повсюду. Я отлучился на пару минут, уступив естественной потребности, и Софи, очевидно, воспользовалась этим, чтобы получше познакомиться со Сфинксом. Среди прочего она сообщила ему обо мне и рассказала, как продвигается наше расследование.

Фотография Буша, присланная хакером, сегодня появилась в «Либерасьон», и это доставило нашему незримому другу большое удовольствие.

Он был нам все более симпатичен, и мне хотелось узнать о нем побольше. Ведь мы не знали даже его возраста, хотя все указывало на то; что это парень лет примерно двадцати.

Предупредив о том, что нас взломали и выследили, он, видимо, спас нам жизнь. Софи обещала, что мы сумеем отблагодарить его.

— Вы не знаете, успели они осмотреть мой жесткий диск?

— Вне всякого сомнения.

— А вы сумеете установить, кто они?

— Возможно, с помощью той программы, что я вам дал. Но это требует времени. Мерзавцы подсунули вам Троянского коня. Им пришлось выждать момент, когда вы не работали на компьютере, вот тогда они к вам и влезли.

— Очень интересно. Стало быть, мне нельзя теперь пользоваться ноутбуком… это затрудняет наши поиски.

— Я могу что-нибудь еще для вас сделать?

— В настоящий момента ничего конкретного. Но я уверена, что скоро у нас появятся новые вопросы к вам. А вы попытайтесь их вычислить.

— Я делаю что могу. Попробую найти что-нибудь еще об «Акта Фидеи». Эта история меня здорово заинтересовала.

— Прощупайте также «Бильдерберг». Мы узнали из абсолютно надежного источника, что в группе произошел раскол… Тут можно порыскать.

— О'кей. Вечером выходим на связь?

— О'кей. Давайте после ужина.

Софи закрыла программу IRC и уступила место мне.

— Поищите автора микрофильма. А я побежала в Бобур. Встречаемся в отеле в восемь, ужинаем и выходим на связь со Сфинксом.

— Договорились.

Она поцеловала меня в лоб и исчезла за каменными колоннами, украшавшими галерею интернет-кафе.

Я вздохнул и открыл программу навигатора Интернета. Я решил начать с желтых страниц, но, поскольку у меня не было никаких сведений о местопребывании нужного мне человека, быстро обнаружилось, что таким образом найти его нельзя — во Франции проживало слишком много Кристианов Борелла. Даже в парижском регионе их было около десятка.

Без особой надежды я навел курсор на строку поиска и набрал имя автора микрофильма. Равнодушно проглядев несколько страниц о совершенно неинтересных мне однофамильцах, я с удивлением увидел ссылку на сообщение АФП[32] с интригующим названием: «Израиль: загадочное убийство главы миссии «Врачи без границ».

Страница неторопливо загрузилась на экране моего компьютера. Это было короткая, всего в несколько строк, депеша с места событий:

«Иерусалим (АФП). Тело Кристиана Борелла, возглавлявшего миссию «Врачи без границ», было найдено сегодня утром в его квартире в пригороде Иерусалима. Убитый двумя выстрелами в голову пятидесятитрехлетний француз провел большую часть жизни среди бедуинов Иудейской пустыни. Учитывая чисто гуманитарный характер его миссии, израильская полиция полагает, что это преступление не связано с израильско-палестинским конфликтом. Таким образом, мотивы убийства пока неизвестны. Возможно, убийство произошло по причинам личного характера…»

Сомневаться не приходилось. Речь шла об авторе микрофильма. Слишком много совпадений. Монастырь, о котором говорилось в микрофильме, находился именно в Иудейской пустыне. Я был почти уверен, что напал на след. К несчастью, след тупиковый, поскольку пресловутый Борелла был мертв.

В любом случае все это выглядело крайне неприятным: не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы связать эту смерть с микрофильмом. Я взглянул на дату сообщения. Борелла был застрелен три недели назад. Все более и более тревожно.

Я стал возбужденно просматривать архивы поисковых систем, чтобы найти дополнительную информацию Борелла, но, кроме сообщения агентства «Рейтер», почти совпадающего с депешей АФП, ничего конкретного не обнаружил. Поэтому я решил попытать счастья у «Врачей без границ» и выяснил номер их телефона. Записав его на клочке бумаги, я решил покинуть интернет-кафе, утомившее меня своей какофонией.

Спустившись вниз, я заметил две полицейские машины, стоявшие прямо у входа. Я тут же замер. Неужели они приехали за мной? Это были полицейские, не жандармы. Ну и что? Мне нельзя было рисковать. Я чертыхнулся. Возможно, они уже задержали Софи?

Наверное, у меня был странный вид, потому что распоряжавшийся здесь парень хлопнул меня по плечу:

— Неприятности?

Я вздрогнул:

— Что?

— У вас неприятности? — повторил лохмач, кивнув в сторону улицы.

Я заколебался.

— Есть тут другой выход?

Он кивнул. Посмотрел на меня с явным любопытством. Во взгляде его читалось: «Кто бы мог подумать, что такому парню, как я, придется выручать такого типа, как ты».

— Идите за мной, — сказал он наконец, словно решив для самого себя, что на преступника я не похож, и направился в другой конец зала.

Я без колебаний двинулся за ним мимо рядов геймеров. Он открыл тяжелую железную дверь рядом с туалетами, ведущую в длинный коридор, загроможденный картонными ящиками с компьютерами и бухтами спутанного кабеля. Мой провожатый вошел туда, я последовал за ним.

— Можете слинять отсюда, — сказал он, указывая на запасной выход в конце коридора.

— Большое спасибо, — смущенно произнес я.

— Нет проблем.

Он вернулся в зал интернет-кафе, прежде чем я успел пожать ему руку.

Я рискнул выйти на улицу. Это была противоположная часть здания, и, к моему облегчению, никаких полицейских машин здесь не было.

Я пошел быстрым шагом, часто оглядываясь, опасаясь увидеть их каждый раз, когда за моей спиной слышалось урчание мотора. Я пересек несколько улиц, пока не нашел спокойное место вдали от полицейских машин, от туристов, от бесчисленных лиц, которые никак не давали мне забыть мою усиливающуюся паранойю.

Я уселся на зеленую скамью, в тени деревьев с уже пробивающейся листвой. Это был небольшой тихий сквер. Я испустил долгий вздох. Мне никак не удавалось привыкнуть к этой новой жизни. Я был в бегах.

На песке передо мной прыгали голуби, занятые поиском крошек. Похоже, какая-нибудь старая дама регулярно подкармливала их с этой скамьи. Чахлый кустарник, бронзовая статуя неизвестного маршала, зеленые решетки вокруг платанов — я был в Париже моего детства. В точно такой скверик мама водила меня гулять, по средам, после обеда. Я помню, как она сжимала в руке мою ладошку. Поднимала меня, когда я спотыкался о тротуар. Цветочный рынок, кукольные представления в Ботаническом саду, мороженое у Бертильона… Именно по этому Парижу я больше всего тосковал.

Но сейчас было не до воспоминаний. Я не имел права поддаваться меланхолии. Не время. Я достал из кармана мобильник. Купленную накануне временную карту я еще не вставил. Сделав это, я проверил, нормально ли работает телефон.

Логотип моего оператора возник на экране, а затем один за другим появились значки, показывающие функциональную готовность аппарата. Я набрал номер «Врачей без границ». Мне ответила молодая женщина. Я не подготовился к разговору и действовал по наитию.

— Здравствуйте, вас беспокоит Лоран Широль.

Это было первое пришедшее мне на ум имя.

— Я журналист, работаю на «Канале Плюс», — добавил я.

Для большей убедительности. Что бы ни случилось, Софи всегда подтвердит, что я имею отношение к каналу.

— Я собираю материал о Кристиане Борелла… Мне хотелось бы поговорить с кем-нибудь, кто его знал.

— Не кладите трубку, — произнесла телефонистка нейтральным тоном.

Я сжал кулаки в надежде, что дело выгорит. Когда отзвучала музыка ожидания, послышался мужской голос. Телефонистка соединила меня.

— Мсье Широль?

Голос был звучный, уверенный, отчасти даже высокомерный.

— Да, — ответил я.

— Добрый день, меня зовут Ален Бриар, я работаю во французской секции и был довольно близко знаком с Кристианом. Лина сказала мне, что вы собираете материал о нем…

— Именно так.

— Очень хорошо. Не знаю, смогу ли я реально помочь вам, но мне было бы крайне любопытно взглянуть на результаты вашего расследования.

— Я пришлю вам дискету, — соврал я.

— Что вы хотите узнать?

— Кристиан не рассказывал вам о том, чем он занимался помимо своей работы в организации «Врачи без границ»?

— Не припоминаю такого.

— Он никогда не говорил об увлечении, которое не имело отношения к его гуманитарной миссии? Об открытии несколько… несколько необычном.

— Нет, — ответил мой собеседник озадаченным тоном. — Он страстно любил Иудейскую пустыню и проводил там много времени. Не думаю, чтобы он мог заниматься чем-то еще…

— Вот именно! Не рассказывал ли он вам об Иудейской пустыне что-нибудь такое, что не имеет отношения к «Врачам без границ»?

— Не понимаю, куда вы клоните. Он что, нашел там какое-то сокровище?

— Нет-нет, дело не в этом, — заверил я.

— Знаете, у него не было времени заниматься другими вещами. У него не хватало времени даже на собственную дочь в Париже.

— Дочь?

— Да, Клэр, его дочь. Вы не знали, что у него есть дочь?

— Хм, нет, я только приступил к сбору материалов…

— Вам следовало бы начать с нее! Она знает о нем гораздо больше, чем я.

— У вас есть ее координаты?

Он на мгновение заколебался.

— Полагаю, она жила с отцом… Но я не могу дать вам ее адрес. Это вторжение в частную жизнь…

— Понимаю…

Я не хотел давить на него. И привлекать излишнее внимание к себе также не следовало. Но я все-таки получил ценную информацию. Теперь я мог искать в Интернете адрес Кристиана Борелла или его дочери Клэр, проживающих в Париже. На сей раз мне не придется действовать вслепую.

Поблагодарив мсье Бриара, заметно разочарованного тем, что ему задали так мало вопросов, я повесил трубку, тут же запустил программу поиска на мобильнике и запросил данные о Кристиане Борелла. Мне повезло, в Париже жил только один человек с таким именем. К несчастью, он был в красном списке.[33]

Стало очевидно, что один я не справлюсь, мне нужна была помощь Софи и ее приятеля из RG. Но до двадцати часов у меня еще оставалось время, и я решил проверить старый след, которым мы несколько пренебрегли. Священник из Горда.

В справочной службе я нашел его телефонный номер и рискнул позвонить. Слишком многие вопросы остались не решенными после нашей встречи.

Он снял трубку на втором звонке.

— Здравствуйте, преподобный отец. Это Дамьен Лувель.

Я услышал вздох.

— Я вас не беспокою? — спросил я, заранее зная ответ.

— Беспокоите.

Что ж, по крайней мере откровенно.

— Мне очень жаль, святой отец, но…

— Вы знаете, что вас разыскивает жандармерия?

— В общем, да…

— И вас это не волнует?

— Скажем так, это не самая главная из моих забот. Мне жаль, что я вас побеспокоил, но вы должны признать, что завершили наш разговор в довольно сухой манере и…

— Представьте себе, я сейчас пакую вещи, — прервал он меня с раздражением.

— Вы уезжаете? — удивился я.

— Да.

— Куда же?

— В Рим.

— Что? — вскричал я.

— Да. В Рим. Меня переводят, мсье Лувель.

— Переводят в Рим? Гм, для вас это грандиозное повышение.

— Не вполне так, не вполне… Я очень привязан к приходу в Горде и предпочел бы закончить свои дни здесь. Короче говоря, мсье Лувель, это совсем не повышение. Скорее меня решили убрать с дороги.

— Вот как? А отказаться вы не можете?

Он вновь вздохнул, стараясь взять себя в руки.

— Конечно нет!

— Ну, я не слишком-то разбираюсь в трудовом законодательстве для священнослужителей, — иронически бросил я.

— Меня переводят, вот и все. Я уезжаю.

У меня запершило в горле. Священник был явно вне себя, и мне это казалось почти забавным, хотя я понимал, что отношусь к делу излишне легкомысленно.

— Вы думаете, вас переводят, чтобы… чтобы заставить вас замолчать?

— Никаких комментариев.

Я услышал, как щелкнула зажигалка. Священник закурил. Час от часу не легче!

— Вы знаете, кто санкционировал ваш перевод?

Он ответил после паузы:

— Нет. Этого никто никогда не знает.

Я решил бросить пробный камень:

— А если я вам скажу, что знаю?

— Как это?

— Я точно знаю, кто и по какой причине санкционировал ваш перевод. Я мог бы рассказать вам об этом, но вы должны рассказать мне об отце. Вам ведь многое известно?

Очередная пауза свидетельствовала о замешательстве.

— Возможно, — признал он наконец.

Я сжал кулаки. Это становилось интересным.

— Послушайте, мсье кюре, нам надо переговорить в более спокойной обстановке. Вы не могли бы отлучиться на пару дней и встретиться со мной в Париже?

Он заколебался.

— Почему бы нет…

— Запишите мой номер телефона. Никому его не давайте. Позвоните, как только приедете в Париж. И берегите себя. Я не шучу.

— А как быть с жандармерией?

— Вы не обязаны извещать их о том, что говорили со мной по телефону.

— Разумеется. Профессиональная тайна, сын мой, — ответил он и повесил трубку.

Восемь

В «Пре Карре», ресторане отеля «Спландид», царил полумрак, и, несомненно, это было идеальное место для тайных совещаний. Но проблема состояла в том, что мои часы показывали половину девятого, а Софи так и не появилась. Она опаздывала уже на полчаса, и я не только не мог смотреть без отвращения на принесенные официанткой фисташки, но и начал всерьез беспокоиться.

Я успел прокрутить в голове примерно сотню катастрофических сценариев, в которых Софи становилась жертвой громил, нанятых одним из двоих наших беспощадных преследователей. Не считая вполне правдоподобной версии, что фараоны задержали ее на выходе из интернет-кафе. И я сознавал, что один не справлюсь. Без Софи я ничего не стоил. Я нуждался в ней, в ее решимости, в ее мужестве, в ее улыбках.

Я уже собирался заказать вторую порцию виски, когда с радостью увидел, как в окне показался силуэт журналистки.

Она подошла к столику, и по тому, как блестели у нее глаза, я понял, что ничего серьезного не произошло.

— Простите, я опоздала, очень увлеклась переводом… И ребята с «Канала» поймали меня по телефону, они начинают терять терпение.

Она села напротив меня. Неяркий свет плафонов на потолке отбрасывал голубоватые блики на ее лоб, словно луч солнца пробивался сквозь витраж. В «Пре Карре» цветовая гамма была феерической: лазурный потолок, янтарная мебель, охряные стены. Невысокие деревянные перегородки отделяли столики друг от друга, что давало нам ощущение некой интимности. Сервировка была великолепной: серебряные приборы, хрустальные бокалы, мягкие толстые салфетки. Софи нервно поглаживала скатерть тыльной стороной ладони. Очевидно, ей не терпелось рассказать мне о своих открытиях, но, заняв место за столом, она попросила начать меня.

— Думаю, фараоны у нас на хвосте.

Перед входом в интернет-кафе стояли две полицейские машины.

— Уже? Вы уверены?

— Я не стал выяснять это у них. Покинул заведение через запасной выход. Но если нас засекли в интернет-кафе, можно предположить, что они знают, в каком отеле мы остановились.

Софи внимательно оглядела зал.

— Пока все как будто спокойно, — сказала она с улыбкой. — Посмотрим, что будет дальше…

— Посмотрим? Благодарю покорно! Я не привык к тому, чтобы меня выслеживали фараоны.

— Я тоже, но поделать с этим мы ничего не можем, разве что будем держать ухо востро, как говорят в таких случаях. Ну, что вам удалось узнать?

— Борелла мертв, — мгновенно ответил я, обрадованный тем, что мы сменили эту неприятную тему. — Убит в Иерусалиме. В Париже у него дочь. Она в красном списке, и, боюсь, придется опять прибегнуть к помощи вашего друга из RG.

Софи фыркнула.

— Бедняга, он на стену полезет! — призналась она. — Лучше уж обратиться к Сфинксу…

— Почему нет? Вы же договорились с ним, что сегодня вечером выйдете на связь.

Официантка, подойдя к нашему столику, протянула нам меню. Я поблагодарил ее улыбкой.

— Вы хотите есть? — спросила Софи, когда официантка отошла.

— Знаете, мы заслужили хороший ужин, а в Нью-Йорке мне зверски не хватало именно таких ресторанов, как этот…

— Я думала, там полно французских ресторанов…

— Это не то. Французская кухня за границей всегда хуже. Не знаю почему. Возможно, все дело в продуктах.

Она с улыбкой кивнула, потом стала внимательно изучать меню «Пре Карре».

— Так что вы возьмете? — спросила она, не поднимая глаз.

Я несколько раз проглядел меню, скользя пальцем по строчкам, но решиться никак не мог. Какая мука выбирать в меню, где абсолютно все кажется восхитительным!

— Из закусок меня определенно соблазняет запеченный утиный паштет с персиками, — объявил я наконец.

Она улыбнулась:

— Только и всего? Впрочем, вы правы, я последую вашему примеру. Что еще?

— Я колеблюсь между седлом ягненка в тминном соусе и кроликом с семечками пинии в свекольном соусе.

Она потерла подбородок, поправила очки, взглянула на меня.

— Что ж, берите ягненка, я возьму кролика, и каждый из нас сможет попробовать оба блюда.

— Решено!

Я подозвал официантку, и та сразу подошла принять заказ. Мы назвали выбранные нами блюда, и, когда она удалилась, ее сменил полный молодой человек.

— Вино будете заказывать? — спросил он, протягивая мне карту.

Я на мгновение заколебался, настолько велик был этот список.

— Для запеченного паштета просто напрашивается сотерн… Софи?

— Как вам угодно. Но может быть, барсак, — лукаво подсказала она. — Вы пробовали? Очень похож на сотерн, но более легкий, на мой вкус.

— Превосходно, — с энтузиазмом ответил я.

Я протянул ей карту вин с некоторым смущением. Я знал, что она гораздо более сведуща в винах, чем я. К черту традицию, согласно которой выбор принадлежит мужчине! Пусть меня примут за невежу, зато я буду пить хорошее вино.

— «Шато-Климан» нам вполне подойдет, — решительно сказала Софи.

— Девяностого года? — подсказал сомелье.

— Очень хорошо. Но вот что касается основных блюд, довольно трудно выбрать вино, которое подходило бы и к кролику, и к седлу ягненка…

— В таком случае мне лучше не вмешиваться. Я полностью доверяю вам, Софи.

— Лучше всего был бы пойяк, — предложила она, взглянув на меня. — Во всяком случае, для ягненка это идеальный вариант.

Я весело кивнул:

— Значит, мы возьмем ваш «Пишон-Лонгвиль».

— Девяностый тоже есть, — с улыбкой одобрил молодой человек. — Прекрасный был год.

— Отлично.

Забрав карту, он удалился на кухню.

Когда Софи повернулась ко мне, я захохотал.

— Что такое?

— Ничего, — ответил я, пожав плечами. — Вы меня рассмешили.

— Тем, что я выбирала вино?

— Не знаю. Всем вместе.

— Спасибо!

Кажется, мне впервые удалось задеть ее. Не знаю почему, но я сказал себе, что это хороший знак.

— Где вы изучали науку о виноделии? — спросил я с невинным видом.

— Я понятия не имею об этой науке! Просто у моего отца был прекрасный погреб, и я помогала ему вести список вин. В пятнадцать-шестнадцать лет я уже прекрасно в них разбиралась.

— Вам повезло…

— Да. Это еще и выгодно, потому что можно найти очень хорошую бутылку по разумной цене, тогда как профан вынужден переплачивать, ведь он берет самые проверенные и, следовательно, самые дорогие сорта…

— Такие, как пойяк, например? — с иронией спросил я.

— Вы правы. Но в ресторане другое дело…

— Вот именно, и к тому же платить по счету буду я!

Тут мы оба рассмеялись. В сущности, ничего особо забавного во всем этом не было, но наша нервная система подверглась столь тяжким испытаниям, что назвать ее состояние нормальным было никак нельзя.

— Ладно, когда вам надоест язвить, — сказала Софи, закурив сигарету, — вы мне наконец расскажете, что вам удалось разузнать о нашей истории…

— Ну, поскольку я не смог раздобыть номер телефона дочери Борелла, пришлось двинуться по другому следу. Я позвонил священнику из Горда.

— Отличная мысль. И что же?

— А то, что он как раз укладывал чемоданы. Его переводят в Рим. Как он сам сказал, чтобы убрать с дороги.

— Ну и ну! Вы считаете, это как-то связано с нами?

— А разве тут не замешана «Акта Фидеи»? Мне это кажется очевидным.

— Возможно.

— Во всяком случае, он был не в восторге. Но есть и хорошая новость. Он согласился приехать в Париж и встретиться со мной, чтобы мы обменялись информацией. Я сообщу ему все, что нам известно об «Акта Фидеи», он же, полагаю, сможет мне кое-что рассказать об отце. Я дал ему свой номер телефона.

— Вы с ума сошли! — воскликнула она.

— Нет. Не знаю почему, но он мне внушает доверие, несмотря ни на что.

— Надеюсь, что он вас не сдаст! Не говоря уж о том, что его номер, скорее всего, прослушивается…

— Это верно, — признал я, — возможно, это было не слишком умно с моей стороны… Но я не знаю, как иначе мне удалось бы с ним встретиться. Я же не назвал ему адрес отеля!

Софи недоверчиво поморщилась.

— А вы, — продолжал я, — вы сильно продвинулись?

— Очень неплохо! — ответила она с еле уловимым самодовольством.

— Слушаю вас…

Софи глубоко вздохнула и положила обе руки на стол.

— С чего начать? Все как-то спуталось. У меня сразу несколько зацепок…

— Постараюсь не упустить, — обещал я.

За столик позади нас уселась парочка, и Софи немного понизила голос.

— В целом вот что. Принимая за основу идею Дюрера и вашего отца, мы исходим из того, что существует некое зашифрованное послание Иисуса. Шифр предполагает наличие ключа. Стало быть, имеются два элемента головоломки: с одной стороны, послание, с другой — ключ, позволяющий расшифровать его. И, если я правильно поняла, ключом является Йорденский камень.

— То есть?

— Думаю, что Йорденский камень представляет собой на самом деле нечто вроде артефакта, позволяющего расшифровать послание Иисуса. К такому выводу пришел и ваш отец.

— Допустим. Камень — это ключ. А где же зашифрованное послание?

— Вот этого я не знаю, и, думаю, ваш отец тоже не знал. Мне кажется, что у нас в руках только половина головоломки. Та, что имеет отношение к Йорденскому камню. В общем, я решила заняться сначала именно этим.

— Согласен. И что же?

— Я нашла много такого, на что даже не надеялась. Вы помните, что во многих апокрифических текстах говорилось, будто Иисус отдал камень либо Иоанну, либо Иакову, либо Петру?

— Или же всем троим, — вставил я.

— Да. Но ваш отец полагал, что камень, скорее всего, унаследовал Петр. Игра слов с именем апостола напрашивается сама собой, и сами переводчики много способствовали этому.

— «Ты Петр, и на сем камне Я создам Церковь Мою»,[34] — процитировал я. — Но Иисус не говорил о Йорденском камне.

— Нет, разумеется. Хотя совпадение выглядит весьма соблазнительным.

— Что же заставило вас склониться в пользу Петра?

— Дюрер рассказывает, что сначала реликвию будто бы спрятали в Сирии. Другими документами это вроде бы подтверждается. В первые годы, последовавшие за смертью Христа, главным очагом распространения нарождающегося христианства стала Сирия. Она была первым христианским центром — конечно, после Иерусалима. В конце тридцатых годов изгнанные из Иерусалима эллинисты почти все перебрались в Антиохию. И самый первый кризис в истории христианства связан с разногласиями между христианами-эллинистами Сирии и христианами-иудаистами Иерусалима.

— Что за кризис?

— Как всегда, глупости. Всякие традиции, обряды. Эллинисты предлагали отказаться от обрезания, что, естественно, не нравилось христианам в Иудее… И вот догадайтесь, кто в сорок девятом году отправляется в Сирию с целью разрешить все эти споры?

— Петр?

— Именно. Прародитель пап. В конечном счете Петру не удалось предотвратить раскол. Напротив, именно в сорок девятом году две христианские фракции разошлись окончательно. С этих пор все разладилось. С одной стороны, еврейский национализм, доведенный до крайности зелотами, усиливается из-за давления римлян, с другой стороны, Павел создает Церковь, которая все больше обращается к грекам.

— Почему Павел?

— Годом раньше, в сорок восьмом, апостолы устроили совещание, названное потом Иерусалимским собором. По завершении его было решено, что миссия Петра — обращать в христианство евреев, а Павла — язычников.

— Понятно…

— И, по мнению вашего отца, Петр будто бы смекнул, что в Антиохии дела пойдут лучше, чем в Иерусалиме. Поэтому он решил доверить таинственную реликвию первым христианам Сирии. Быть может, он надеялся потом забрать ее, но, к несчастью, через полтора десятка лет жизнь его завершилась на кресте в Ватикане.

— Я не понимаю, почему он не мог увезти Йорденский камень с собой…

— Я тоже задала себе этот вопрос. Но по всей вероятности, Иисус объяснил ему, что речь идет о бесценной реликвии, которую нужно всегда хранить в безопасном месте. Мне кажется, Петр просто понял, что слишком опасно оставлять ее при себе. Вот поэтому он и отдал ее христианской общине в Сирии, которой полностью доверял.

— Пусть так. Но можно ли быть уверенным, что камень спрятали именно в Сирии?

— Хороший вопрос. Ваш отец обнаружил след. Вы помните те два письма, что он послал мне по факсу, убеждая меня приехать в Горд?

— Да. В одном было начало рукописи Дюрера, а во втором текст, имеющий отношение к Карлу Великому…

— Правильно! Следовательно, в этом документе мы имеем надежное доказательство того, что Йорденский камень действительно существовал. И это позволило вашему отцу, а вслед за ним мне, повернуть события вспять. Начать расследование в прошлом…

В этот момент сомелье принес нам вино. Сделав безошибочный выбор в пользу Софи, он налил немного на донышко ее бокала, чтобы она могла попробовать. Взяв в правую руку бокал и держа его за ножку, она чуть тряхнула вверх вязкие капли густого вина и стала смотреть, как тонкая золотистая пленка сползает по прозрачной стенке. Затем она поднесла бокал к носу и беззвучно вдохнула, после чего пригубила. Подержав вино во рту, она выпила его и жестом показала, что оно превосходно.

Я улыбнулся сомелье, и тот наполнил оба наших бокала.

— За ваше здоровье! — провозгласила Софи.

Мы чокнулись, и, когда нам принесли паштет, Софи продолжила свой рассказ:

— Я обнаружила, что в нескольких исторических книгах упоминаются христианские реликвии — совсем не обязательно Йорденский камень, — будто бы подаренные Карлу Великому Харуном ар-Рашидом. И вот я попыталась пойти по этому следу…

Я пожал плечами:

— Очень жаль, но вы меня запутали. Я не знаю даже, кто такой Харун ар-как его там…

Софи не сумела сдержать улыбку.

— Ар-Рашид. Дайте я доскажу, — попросила она. — Начать нужно с Магомета. Вы знаете, что этот человек перевернул всю историю арабского мира…

— Конечно.

— В самом начале седьмого века на Магомета снизошло озарение, прозрение. Убежденный в существовании единого Бога и в неизбежности божьего суда, он бросает вызов религиозному политеизму Мекки. Следует помнить, что Магомет женился на дочери богатого купца. Коммерческая деятельность давала ему возможность встречаться с евреями и христианами, чем объясняется его знакомство с Евангелиями и, вероятно, пристрастие к монотеизму. Подобно Иисусу, сила которого состояла в том, что он говорил на языке народа, Магомет проповедует на арабском, привлекая к себе народ и особенно бедняков. Он добивается такого успеха, что против него — опять же подобно Иисусу — начинаются гонения. Он вынужден скрываться, и соседний город Медина, соперничающий с Меккой, соглашается принять его. Медину населяли тогда и евреи, бежавшие из Иудеи, и арабы…

— У меня такое ощущение, будто я вернулся в школу…

— Подождите, скоро вы поймете, к чему я веду. Мало-помалу жители Медины принимают сторону Магомета, и в шестьсот двадцать втором году он получает в этом городе официальное признание. Кстати, шестьсот двадцать второй год считается в исламе началом новой эры. Сила Магомета была в том, что он установил режим власти одновременно религиозной и политической, что не противоречило местным традициям. Тогдашняя Аравия была страной племенной, и каждым племенем управлял вождь, шейх. Магомет использует ту же схему: он сам становится шейхом — с той разницей, что провозглашает свою власть освященной Богом. Впрочем, его борьба с курейшитами из Мекки только усиливается, и в шестьсот тридцатом году этот город был взят штурмом. Курейшитов заставили принять политико-религиозную систему пророка. Спустя два года Магомет умер, но родился ислам — и это начало его невероятной экспансии. Я освежила вашу память?

— Еще бы, — солгал я.

— Нужно знать, что в ту эпоху Ближний и Средний Восток были поделены между двумя враждующими империями: Византией и Сасанидской[35] Персией.

— Это уже ваша сфера!

— Да, но только пока! К несчастью, предстоящие мне исследования выведут меня далеко за пределы моей любимой темы. Как бы там ни было, я, с вашего позволения, закончу рассказ…

Она отпила глоток вина из бокала и продолжила:

— В шестьсот двадцать восьмом году между двумя империями произошли две войны. Последние. Да, Византия в них победила, но оба соперника истощили силы. Образовалась брешь, в которую и хлынули мусульмане. Абу Бекр, тесть Магомета, становится его преемником. Его называют Халиф, что означает «доверенное лицо Пророка». Чтобы укрепить свою власть, он завоевывает всю Аравию и насаждает там ислам. За Аравией последуют Ирак, Сирия и Египет.

— Стало быть, мы снова в Сирии! — перебил я.

— Вот именно! В шестьсот тридцать шестом году, то есть спустя шестьсот лет после визита Петра в Антиохию, войска халифа Абу Бекра захватили Сирию. Иерусалим пал в шестьсот тридцать восьмом году. Здесь важно понять вот что: несмотря на истовую веру, арабы — не варвары, разрушающие все на своем пути. Напротив, они проводят очень умную политику интеграции завоеванных стран, и эта гибкая система прекрасно функционирует. Обращение в ислам совершается постепенно. Поэтому реликвии, найденные в Антиохии и Иерусалиме, не были уничтожены. Порой халифы присваивают их, хранят как некую святыню. Более чем вероятно, что в руках одного из халифов оказался и Йорденский камень. Наверняка известно то, что в восьмом веке им владел Харун ар-Рашид, несомненно самый выдающийся халиф династии Абассидов.

— А как же он попал к Карлу Великому?

— У меня есть одна идейка на этот счет, но я еще не все проверила. Если все пойдет хорошо, я расскажу вам завтра.

— Ну что ж! Поздравляю. Это… это потрясающе!

— Это всего лишь гипотеза, но поскольку мы знаем, что Йорденский камень перешел от Иисуса к Карлу Великому через Харуна ар-Рашида, такого рода предположение выглядит весьма правдоподобным.

— Это просто невероятно!

— Самое удивительное состоит в том, что никто из хранителей камня, кажется, не понимал его реального предназначения. Во всяком случае, никто не догадывался, что это ключ, позволяющий расшифровать послание Христа.

— Если это действительно так, — предостерег я.

— Конечно. Но, как бы там ни было, эта реликвия окружена совершенно необычной аурой. Всем известно, что она принадлежала самому Христу, и все придают ей огромное значение. Словно все хранители передавали вместе с камнем и послание. Возможно, у истоков этой традиции стоял Петр. Нет сомнений, что он сообщил христианам Сирии, сколь велика ценность переданной им реликвии.

— Очень может быть, — признал я.

Когда мы покончили с закуской, официантка унесла наши тарелки и, вернувшись через минуту, поставила на столик заказанные нами блюда и бутылку пойяка.

На улице уже стемнело. Часы летели, а мы все не могли оторваться от своего невероятного расследования. Мы были как бы вне мира, вне времени. Я спрашивал себя, чем все это закончится.

Мы посидели молча, наслаждаясь изумительным вкусом ягненка и кролика: каждый из нас уделил несколько кусочков из своего блюда другому. Мы были слишком сыты для десерта и ограничились кофе.

— Софи, — сказал я. — Завтра наступят третьи сутки.

— Простите?

— Вы забыли? Вспомните. Мы решили известить фараонов через двое суток… Дали себе сорок восемь часов на решение этой загадки.

Она уперлась локтями в стол.

— Вы хотите бросить? — спросила она, подняв брови.

— Не совсем так. Но я должен признаться, что не уверен. Я толком не знаю, куда мы идем… Мы хотим понять смысл этой истории или же…

— Или же что?

Мне самому было трудно поверить в то, что я собирался сказать.

— Или же… Мы что, ищем Йорденский камень?

— Знаете, Дамьен, я думаю, что одного Йорденского камня недостаточно… Это всего лишь ключ для расшифровки послания.

— Да, но это означает, что мы его ищем? — настаивал я.

Софи взглянула мне в лицо. Она слегка наклонила голову к плечу, словно пытаясь угадать, о чем я думаю.

— Что именно вас пугает? То, что мы ищем Камень, или то, что у нас есть возможность найти послание Христа?

— Вы хоть понимаете, что говорите? Вы понимаете, на что мы замахиваемся, пытаясь найти его?

— Послушайте, Дамьен. Когда были обнаружены рукописи Мертвого моря, Церковь завладела ими, и мы в течение почти пятидесяти лет ничего конкретного о них не знали. И только что опубликованное полное издание, возможно, не столь уж полное… Когда был убит Кеннеди, все материалы расследования попали в ЦРУ. Они останутся засекреченными еще много лет, хотя само событие произошло в середине двадцатого века! Если не мы откроем значение Йорденского камня, кто может гарантировать нам, что это сделают другие? Не знаю, насколько важно это открытие, не знаю, действительно ли существует зашифрованное послание Христа, но зато я точно знаю, что не хочу отдавать эту тайну на откуп «Бильдербергу» или «Акта Фидеи».

— И вы спрашиваете, почему мне страшно? — с иронией осведомился я.

— До сих пор мы выпутывались довольно удачно, разве нет?

— С каждым днем вероятность того, что у нас появятся серьезные проблемы, увеличивается. Когда вы не пришли в условленное время, я по-настоящему испугался.

— Мне очень жаль. Идем в интернет-кафе?

У Софи был дар перепрыгивать с одного на другое, особенно в критические моменты. В этом была ее сила. Выскакивать. Всегда.

— Хм… Не знаю.

— Ну же, вы сами сказали, что время нас поджимает.

— А как быть с фараонами, которые там торчали?

— Можно пойти в другое.

Я кивнул. Быстро расплатился, и через полчала мы уже вошли в Интернет, не обращая внимания на геймеров, ожесточенно убивающих друг друга в недрах сети…

Другое интернет-кафе, другая атмосфера. Более утонченная, более рабочая… повсюду кабель, плоские экраны, яркое освещение, свежеокрашенные стены. По размерам чуть больше булочной. Обстановка далеко не такая интимная.

— У меня для вас супергорячие новости!

Сфинкс ждал нас больше часа. Он был крайне возбужден.

— Что вы нашли?

— Нашел тех, кто вас взломал!

— Фантастика!

— Я думал, у меня не получится, но мы подключили к делу нескольких знакомых провайдеров, и нам удалось добраться до истока. Это очень хитрые сволочи. Они тщательно замели следы, но мы сумели до них добраться и, представьте себе, выйти на номер одного мобильного телефона в Соединенных Штатах.

— И что же?

— Вы не поверите… Этот номер зарегистрирован на Институт права и дипломатии имени Саймона в Вашингтоне.

— И что же?

— Вы знаете, кто возглавляет этот институт?

— Нет.

— Виктор Л. Дин, бывший американский посол, который, представьте, возглавляет один из комитетов в группе «Бильдерберг» Соединенных Штатов!

Софи бросила на меня ошеломленный взгляд.

— «Бильдерберг» у нас на хвосте! — выдохнула она.

Я не мог понять, пугает это ее или возбуждает. Возможно, и то и другое одновременно. Сам я пришел в ужас.

— Вы понимаете? У вас на заднице висит «Бильдерберг»! Потрясающе!

— Вы так думаете? Я бы обошлась и без этого…

— Это не всякому дано! Уж если они снизошли до того, чтобы взломать ваш компьютер, значит, вы им здорово насолили!

— Наверное… Чем только, не пойму.

— Ну, это очевидно. Вы ищете то же самое, что они, но у вас солидная фора. Вряд ли им это нравится…

— Я еще ничего не нашла…

— Надеюсь! Иначе я бы подумал, что вы и со мной хитрите. А я рассчитываю на эксклюзивную информацию, ведь мы же так договаривались?

— Я уже обещала. Нам опять нужны кое-какие сведения.

— Все, что ни пожелаете.

— Вы можете узнать координаты человека, который находится в красном списке?

— Проще пареной репы!

— Чем больше мы общаемся, — сказал я с улыбкой, — тем больше мне кажется, что мы имеем дело с четырнадцатилетним парнишкой!

Софи покачала головой.

— Если это так, он где-то здесь! — возразила она, показав на окружавших нас прыщавых подростков.

— Кристиан Борелла, возможно, также его дочь Клэр. Они живут в Париже.

— О'кей. Я скоро вернусь.

Через пятнадцать минут Сфинкс действительно прислал нам адрес и номер телефона таинственной незнакомки. Он простился с нами, и Софи еще раз заверила его, что он первым узнает все новости.

Выйдя из интернет-кафе, мы двинулись обратно, к площади Звезды. Этот парижский квартал никогда не бывает безлюдным. На тротуарах всегда полно народа, витрины магазинов всегда освещены. Но лица всегда разные. Мне это напоминало Нью-Йорк.

Когда мы вошли в бар отеля, было уже поздно, но я все-таки решил позвонить Клэр Борелла. Нетерпение плохо сочетается с тактом.

Послышалось несколько гудков, затем включился автоответчик. «Вы набрали номер Клэр, оставьте сообщение после сигнала».

Я заколебался. Автоответчик хорош тем, что не может бросить трубку, и молодая женщина наверняка выслушает мое сообщение до конца. Я решился.

— Здравствуйте, мы с вами незнакомы, но я думаю, что мне известно, почему убили вашего отца, и мне хотелось бы поговорить с вами.

Послышался еще один щелчок, и я понял, что она сняла трубку.

— Алло? — сказал женский голос.

Она отвечала на звонки выборочно.

— Здравствуйте.

— Кто вы?

— Если вас это не смущает, я бы предпочел не называть свое имя по телефону. Я мог бы назваться любым именем, но предпочитаю откровенность…

Она молчала.

— Не могли бы мы встретиться? — рискнул спросить я.

— Нет, если вы не назовете свое имя…

— Но я действительно не могу…

Вновь щелчок и телефонные гудки. Она повесила трубку.

— Черт! — выругался я. — Перезвонить?

Софи улыбнулась:

— Нет. Неудачная мысль. Думаю, вам лучше подъехать к ней. Уверена, что de visu[36] вы окажетесь более убедительным.

— Правда?

— Да. И потом, вы сможете назвать свое имя…

— Вообще-то «Бильдерберг» и «Акта Фидеи» давно знают, кто мы такие, и мне не стоило так артачиться.

Софи кивнула.

— Уже поздно, — сказала она. — Я, наверно, пойду спать.

— Проводить вас? — предложил я.

— Я вполне способна найти дорогу в свой номер!

Она нежно поцеловала меня в щеку и ускользнула. Я испустил долгий вздох.

В тот вечер я просидел в баре отеля «Спландид» несколько часов. Заказал порцию виски, потом вторую, потом бармен предложил мне третью, и я спокойно прихлебывал из бокала, позволив своим мыслям блуждать где угодно и облокотившись о красно-золотую стойку, мимо которой то и дело проходили посетители. Я забавлялся тем, что пытался представить, кто они такие и чем занимались сегодня вечером. Я придумывал им имена, профессию, любовные истории. Мне просто не хотелось идти спать, и я находил атмосферу отеля идеальной для моего странного настроения. В котором преобладали печаль, надежда, страх и любовь.

Ближе к ночи я ощутил непреодолимое желание позвонить Франсуа. Мне нужно было поговорить с ним. Нужно было услышать его голос. Я нашел номер в записной книжке и набрал его на мобильнике.

— Алло?

Он был явно удивлен тем, что ему звонят так поздно.

— Франсуа, это я, Дамьен…

— Дамьен! Ах ты, кретин, я уже два дня пытаюсь тебе дозвониться! Что ты сотворил со своим телефоном?

— Сменил номер. Давай записывай, с этим все будет в порядке. Прости, что не подавал признаков жизни.

— Как твое дело?

— Движется.

— Ты по-прежнему не хочешь известить полицию?

— Не сейчас. Вообще-то жандармы отчасти в курсе, — иронически произнес я.

— Дамьен, ты меня пугаешь. В какую историю ты вляпался?

— Ты не знаешь худшего, — доверительно сказал я. — Я влюбился в лесбиянку.

Он на мгновение умолк. Я хорошо представлял себе выражение его лица.

— Что?

Я расхохотался. Начинал действовать алкоголь…

— Да ничего, просто я слегка набрался, — признался я.

— Дамьен, мне тебя не хватает. Не дури, мне надо увидеться с тобой, и поскорее, ладно?

— Ага, не беспокойся, старина. Я тебя разбудил?

— Меня — нет. Но я разбудил жену.

— Эстеллу? Как она?

— Хорошо. Она тоже хотела бы повидаться с тобой.

— Скажи ей, что я ее целую. И скажи, что поздравляю с младенцем. Ее, наверное, здорово разнесло! Вы где теперь обитаете?

— Небольшой домик в Со.

— У вас, депутатов, неплохие доходы!

— Ага. По правде говоря, это у аптеки Эстеллы неплохие доходы…

— Понятно. Подумать только, когда я видел ее в последний раз, она только что окончила школу, а теперь собирается стать мамой! Какой же я все-таки дурак! Давно надо было приехать во Францию и встретиться с вами.

— Но сейчас-то ты остаешься?

Я на секунду заколебался. Оглядел бар.

— Думаю, да.

— Значит, ты и вправду влюбился! — воскликнул Франсуа на другом конце провода.

— Спокойной ночи, Франсуа. Спасибо за все!

Я повесил трубку. Я правильно сделал, что позвонил ему. Это придало мне сил, и теперь я мог продолжать. Появился дополнительный повод. Вновь обрести Франсуа, человека свободомыслящего. Около двух часов ночи бармен предложил мне еще один стаканчик, но я решил все же пойти спать.

Поднявшись утром с пересохшим горлом и тяжелой головой, я увидел записку, которую Софи сунула мне под дверь. «Весь день буду в Бобуре. Надеюсь сегодня все закончить. Удачи с дочерью Борелла. Чмокаю. Софи».

Это была Софи во всей своей красе. Со своим телеграфным стилем. Что до чмоканья, я предпочел бы реальное действие, а не слово на бумаге, но все-таки день начинался совсем неплохо.

Я позавтракал в отеле, потом вызвал такси и поехал на улицу Вожирар, в самом начале которой, рядом с большими бульварами, находилась квартира Клэр Борелла. Улица Вожирар — самая длинная в Париже. И в этом месте — самая безличная. Ряды типично парижских жилых домов, кое-где магазинчики и лавочки, ничего привлекательного. Серая улица без своего лица, фальшиво оживленная.

Было около десяти часов утра, когда я позвонил в переговорное устройство на входной двери. Шансы мои застать Клэр Борелла дома были довольно малы. И в самом деле никто не отозвался.

Я решил выждать в кафе напротив ее дома. Одно из тех неподражаемых заведений, тайну которых знает только Франция. Рекламные проспекты иллюстрированных женских журналов за стеклянной витриной, красный навес с крупно выведенными названиями различных марок пива, несколько круглых столиков на тротуаре, привязанный к газетной стойке «Ле Паризьен», пепельницы, зеркала, медные ручки, вешалки, табачная лавка в углу, стенд «Олимпийские игры — Франции», цинковая стойка бара, где выпивают завсегдатаи, которые говорят громко и называют хозяйку по имени, а в подвале — грязнейшие туалеты земного шара. Все пропитано запахом табака, заполнено шумом длинной серебряной кофеварки и невнятными звуками радио «Европа-1» из колонок скверного качества.

Я устроился в углу, у самого окна, и выпил несколько чашек кофе, наблюдая за входом в дом. Вошел какой-то юноша и минут через пятнадцать вышел, старая дама вывела на прогулку свою собачку. Никого, кто был бы похож на мою загадочную молодую собеседницу. Время тянулось очень медленно.

В кафе вошла пара американских туристов и стала кое-как объясняться с хозяином-овернцем, чьи познания в английском не делали чести образовательной системе нашей прекрасной страны, а я и не подумал прийти им на помощь, настолько забавлял меня этот разговор. В какой-то момент бармен, не лишенный чувства юмора, захохотал, поскольку сам понимал комичность своего положения. Американцы тоже засмеялись, потом жена повернулась к мужу со словами: «What did he say?»,[37] и тот шепнул в ответ: «I have no idea!»,[38] не переставая улыбаться бармену. За все утро это было мое единственное развлечение, и к полудню, когда я несколько раз изучил все документы, хранившиеся в бумажнике, стало ясно, что долго мне так не выдержать.

В это мгновение мой мобильник зазвонил. Посмотрев на экран, я увидел номер Софи и нажал на кнопку ответа.

— Дамьен, это я. У вас есть новости?

— Пока нет. А у вас?

— Дело движется. Но вам придется позвонить вашему другу Шевалье…

— Я с ним говорил вчера…

— Прекрасно. Позвоните еще раз.

— Зачем?

— Я еще не все поняла, но существует какая-то связь между Йорденским камнем и франкмасонами.

— Только этого нам не хватало…

— Вы ведь говорили, что он масон?

— Да. Что это за связь?

— Я же сказала, что не знаю. Но я как раз сейчас разобрала еще одно место в записках вашего отца. Он упоминает ложу «Великий Восток Франции» в связи с историей Йорденского камня. У меня не было времени покопаться в этом, я занимаюсь другим, но ваш друг, возможно, что-нибудь об этом знает.

— О'кей, я ему позвоню.

— Мужайтесь.

Она повесила трубку, и я, не раздумывая, набрал номер Франсуа.

— Алло?

— Это я, Дамьен.

— Все в порядке?

— Да.

— Со вчерашнего вечера…

— Да, кое-что появилось. Мне нужно повидаться с тобой. Мы должны кое-что обсудить. Не по телефону.

— Это срочно?

— Сейчас все срочно…

— Ты где?

— В пятнадцатом округе. Но сначала мне надо кое-что сделать.

Он поколебался:

— Ладно, я пришлю к тебе Баджи.

— Кого?

— Баджи. Мой друг, работает в службе безопасности. Телохранитель, открывший собственное дело. Часто помогал мне. Ему можно доверять.

— Ты хочешь приставить ко мне громилу?

— Да. Мне твои истории не нравятся. Если хочешь повидаться, будет лучше, чтобы он тебя сопровождал. Если ты еще не закончил то, что должен сделать, он подождет. Потом отвезет тебя ко мне. Идет?

— Договорились, — растроганно сказал я.

Я дал ему адрес Клэр Борелла и выключил телефон. Приятно было сознавать, что я могу на него рассчитывать. Как и в прежние времена, Франсуа не умел говорить «нет» своим друзьям. Есть ли другой способ доказать дружеские чувства?

Я собирался заказать еще одну чашку кофе, когда увидел, что ко входной двери подходит молодая женщина. Я оставил на столике банкноту и ринулся на улицу, едва не опрокинув стул.

— Клэр! — крикнул я с противоположного тротуара.

У меня был один шанс из десяти, что это она.

Девушка обернулась. Ей было лет двадцать пять, маленького роста, чуть полноватая, каштановые волосы острижены очень коротко. Она взглянула на меня удивленно, явно пытаясь вспомнить, кто я такой. Я пересек улицу и подошел к ней.

Под глазами у нее были круги, на лице красные пятна, кожа бледная, вид усталый. И тем не менее дурнушкой она не казалась. Очаровательное создание: хорошо очерченные губы, улыбчивые глаза, соблазнительные ямочки на щеках. Слишком просторная одежда придавала ее движениям непринужденность, а длинный шейный платок из тонкого шелка выглядел анахронизмом эпохи хиппи.

— Мы разве знакомы? — спросила она, рассматривая меня.

— В некотором роде, вчера я вам звонил, но вы бросили трубку…

Она вздохнула:

— Так это вы! Послушайте, я не желаю об этом говорить!

Повернувшись ко мне спиной, она вынула из кармана ключ.

— Подождите! Дайте же мне шанс! Я нашел в Национальной библиотеке микрофильм вашего отца!

Ее рука замерла в нескольких сантиметрах от замочной скважины. На мгновение застыв, она медленно повернулась ко мне:

— Что вы нашли?

— Микрофильм вашего отца. Текст об ассаях.

Внезапно она встревожилась. Быстро открыла входную дверь и потянула меня за руку:

— Входите, быстрее!

— Я…

— Шшш! — произнесла она, знаком приказав мне молчать.

Вслед за ней я пересек холл, мы вошли в крохотный лифт, и она не проронила ни слова, пока не закрыла за нами дверь своей квартиры.

Квартира была большая, типичная для этого района, где преобладали дома конца девятнадцатого века. Скрипучий деревянный пол, высокие потолки, гипсовая лепнина, громадные окна, старинная мебель, картины на стенах… Все это как-то не вязалось с обитательницей. Слишком пышно. Слишком много шика и слишком много классики. Наверное, это был стиль ее отца.

— Что вам известно о моем отце? — спросила Клэр, схватив меня за локоть.

Она даже не сняла пальто, и во взгляде ее читалась тревога, смешанная с яростью.

— Я знаю, что он сделал необыкновенное открытие, связанное с некой религиозной общиной в Иудейской пустыне, знаю, что он написал об этом и отдал текст на хранение в Национальную библиотеку десять лет назад, знаю, что… что три недели назад он был убит в Иерусалиме, и полагаю, что все это связано с расследованием, которое я сейчас веду.

— Цель вашего расследования?

— Этого я не могу вам сказать.

— Снова ваши штучки!

— Послушайте, я вам уже немало рассказал, а вы пока мне ничего не сообщили.

— Какова цель вашего сучьего расследования? — в бешенстве повторила Клэр.

Она держалась почти угрожающе. Но было в ней что-то трогательное. Я понимал, что она чувствует. Нервы у нее были явно на пределе, но я был уверен, что злобы в ней нет никакой. Я перевел дух.

— Моего отца убили почти одновременно с вашим. Я не имел к этому никакого отношения. Я жил в Соединенных Штатах. Но когда я стал выяснять, чем занимался мой отец перед смертью, то обнаружил множество вещей, связанных с Иисусом, ессеями, религиозной группой «Акта Фидеи» и более или менее секретной think tank, именуемой «Бильдерберг». У меня есть все основания полагать, что мой отец был убит одной из этих двух организаций или теми, кто откололся от них. Ссылка на микрофильм вашего отца находилась в заметках моего, и поэтому я почти уверен, что наших отцов убили одни и те же люди. Вот! Устраивает это вас?

— Вы сын Этьена Лувеля? — спросила девушка, сдвинув, брови.

Я достал из внутреннего кармана куртки бумажник, вытащил паспорт и протянул ей. Клэр Борелла увидела мое имя и мою фотографию. Она испустила долгий вздох.

— О боже! — выдохнула она, едва не расплакавшись. — Я… я не знала, что у Лувеля есть сын…

Сняв пальто, она бросила его на маленький столик у двери и направилась в небольшую гостиную. Там она почти рухнула на диванчик в стиле Людовика XV и обхватила голову руками.

Я робко вошел в гостиную и сел на стул напротив нее. Какое-то время мы оба молчали. Я видел, что ей нужно прийти в себя.

— Все было бы гораздо проще, если бы я назвал свое имя вчера, когда звонил вам, — сказал я, увидев, что она подняла голову. — Но в последнее время я стал немного параноиком.

— Нет, вы были правы. Мне очень жаль. Думаю, я параноик куда больше, чем вы. Мне все время кажется, что за мной следят…

Она встала.

— Я налью вам выпить?

— С удовольствием, — признался я.

— Виски?

— Прекрасно!

Она исчезла на кухне и через несколько секунд вернулась, держа в каждой руке по стакану.

Она и в самом деле жалко выглядела в этой слишком большой квартире. Ошеломленная всем, что произошло, потрясенная убийством отца, она чувствовала себя растерянной и одинокой в этом старомодном жилище. Словно ей было не по себе в собственном доме. Во взгляде ее читалась такая неподдельная грусть, что мне стало неловко.

— Как, вы сказали, называются эти две организации? — спросила она, протянув мне стакан.

— «Акта Фидеи» и «Бильдерберг». Насколько я знаю, они между собой не связаны. Первая, более или менее похожая на «Опус Деи», имеет резиденцию в Ватикане, вторая представляет нечто вроде ультралиберального, всемогущего, международного тайного общества.

Она неторопливо кивнула:

— Мне кажется, отец упоминал о них. Этот идиот со мной почти ничем не делился! Хотел меня защитить!

— Вы не хотите рассказать, что произошло?

Девушка посмотрела на меня долгим взглядом, явно колеблясь. Наверное, смерть отца отбила у нее привычку откровенничать. Но чувствовалось, что ей это необходимо. Говорить. Изливать душу. Не сводя с меня глаз, она отхлебнула из стакана и сказала:

— Мой отец провел большую часть жизни в Палестине. Главным образом в Иудейской пустыне. Он работал в миссии «Врачи без границ», но настоящей его страстью были бедуины.

Я с улыбкой кивнул, как бы приглашая ее продолжить рассказ. Казалось, она начинала мне доверять.

— Пятнадцать лет назад он обнаружил какой-то монастырь, недалеко от Кумрана. В этом регионе много религиозных общин, но эта была очень… замкнутой. Расспрашивая об этой общине, он узнал столько разных версий, что это его заинтриговало. Некоторые говорили, будто это еврейская община, другие утверждали, что христианская. Они жили очень скрытно и никого к себе не допускали. Но мой отец был упрям. Очень упрям. Общаясь с бедуинами, он научился терпению. И в конце концов сумел попасть в монастырь, поговорить с его обитателями. Вот тогда и обнаружилась совершенно невероятная вещь.

— Это были ессеи?

Она кивнула:

— По крайней мере, так утверждали они сами. По их словам, община появилась в эпоху Христа и с тех пор не менялась.

— Это кажется невероятным! Каким же образом рекрутировали они новых членов?

— Я про это ничего не знаю. Я знаю лишь то, что отец страшно заинтересовался их историей. Он просто обезумел. Написал множество статей на эту тему. Микрофильм в Национальной библиотеке — это только часть его заметок.

— Почему он отдал микрофильм в библиотеку?

— Он ни с кем не хотел делиться своим открытием, но все же понимал, что его нужно как-то защитить, если… если с ним что-то случится.

Вновь отхлебнув виски из стакана, она продолжила:

— Несколько недель назад, когда он был в Иерусалиме, начались странные звонки. Какие-то люди желали поговорить с отцом и вешали трубку, как только я отвечала, что его нет дома. Я сообщила об этом отцу, и он обещал вернуться как можно быстрее. Через несколько дней его не стало. С тех пор я не знаю, что делать. Я боюсь подходить к телефону, боюсь обращаться в полицию. На работе я не была уже три недели. Мне очень страшно.

Я поднялся и сел рядом с ней. Стараясь скрыть смущение, я взял ее руки в свои и попытался успокоить ее. Она справилась с собой, ответила мне улыбкой, но глаза выдавали ее — она действительно была в ужасе.

— Откуда вы знаете имя моего отца?

— Папа говорил мне о нем. Он сказал, что ваш отец, возможно, нашел объяснение истории с ассаями. Сказал, что это человек необыкновенный и, быть может, единственный, кому можно доверять. Эта история и его сделала параноиком!

— Понимаю…

— Но это не все, — сказала Клэр, выпрямившись на канапе. — Вы в курсе того, что произошло с самой общиной?

— Нет.

— Через несколько дней после смерти отца я наткнулась на статью в «Монд». Там говорилось, что в Иудейской пустыне была истреблена некая религиозная община. Вот так. Словно это одно из событий израильско-палестинского конфликта.

— Неужели их убили? — вскричал я.

Она лихорадочно закивала:

— В живых не осталось никого. А монастырь сожгли.

Я разинул рот. Поверить в это было невозможно.

— Вы сохранили статью?

— Конечно.

Она встала, и в этот момент раздался резкий хлопок. Окно в гостиной разлетелось на мелкие кусочки. Осколки стекла засыпали комнату.

Все произошло очень быстро. Всего за несколько секунд. Звук выстрела настолько потряс меня, что я упал навзничь. Пытаясь подняться, я ощутил под пальцами что-то липкое на ковре. Опустил глаза и с ужасом понял, что это кровь.

Я медленно поднял голову. И вскрикнул от ужаса. Девушка лежала неподвижно на краю канапе, и белая обивка постепенно набухала от крови. Я закрыл глаза. Нет. Это невозможно.

Кусок стекла, повисший на оконной раме, со звоном упал на пол. Этот звук вывел меня из оцепенения. Я привстал и тут увидел, что девушка все еще дышит. Она не умерла. Пуля попала ей в плечо. Сознание она потеряла от боли или от шока.

Я поднялся и вздрогнул от нового хлопка. Пуля просвистела всего в нескольких сантиметрах от моего лица. Я мгновенно растянулся на полу и пополз, обрезая ладони и запястья об осколки стекла.

Пуля застряла в стене. Я быстро взглянул на окно. Напротив стоял дом. Стрелявший наверняка укрылся там. Больше я не колебался. Схватил Клэр за ноги и пополз к входной двери, волоча девушку за собой. Из окна нас не было видно.

Когда мы оказались вне досягаемости стрелка, я наклонился к лицу Клэр Борелла. Она постепенно приходила в себя. Внезапно глаза у нее широко раскрылись. Она начинала понимать, что происходит. Во взгляде ее отразился панический ужас.

— Успокойтесь, успокойтесь, — прошептал я. — Я вас вытащу отсюда.

Она испуганно смотрела на меня. Руки у меня дрожали. Я был в растерянности. Никак не мог собраться с мыслями. Что делать? Бежать? Ждать полицию? Оба решения были одинаково плохи. Если мы попытаемся бежать, стрелок или кто-нибудь из его сообщников прикончит нас, как только мы выйдем на улицу. Но если дождаться полицию, то все рухнет.

Проблема была в том, что полиция сумеет установить мою личность, даже если нам удастся вырваться отсюда. Весь паркет был в пятнах моей крови. И я все утро проторчал в кафе напротив, где меня видели многие.

Но теперь я не мог бросить расследование. Ради него погибли мой отец и отец этой девушки, мы должны были завершить его. Любой ценой. А полиция никогда не подпустит меня к нему. Значит, надо уходить.

В этот момент в кармане у меня зазвонил мобильник. Я вздрогнул. Кто это мог быть? Только три человека знали этот номер. Софи, Франсуа и священник из Горда.

Клэр смотрела на меня. Она спрашивала взглядом, собираюсь ли я ответить. Я слышал ее тяжелое дыхание. Телефон продолжал звонить. Решившись, я сунул окровавленную руку в брючный карман.

— Мсье Лувель?

Голос был не священника. Низкий голос. И совершенно мне незнакомый.

— Кто говорит?

— Меня прислал мсье Шевалье. Я нахожусь у входа в дом. Мне поручено сопровождать вас… Только что я слышал выстрелы…

Я закусил губу. Тут следовало хорошенько подумать. А если это западня? Уж очень все быстро.

— Как вы докажете, что вас прислал Шевалье?

— Меня зовут Стефан Баджи. Господин депутат сказал, что в случае, если вы захотите получить подтверждение, достаточно поговорить с вами об «Алисе в Стране чудес», и вы мне поверите.

Сомнений не осталось. Это действительно был друг Франсуа.

— Все верно. Вы можете вытащить нас отсюда?

— Да. Слушайте меня, — торопливо проговорил Баджи. — На задней стороне здания есть пожарная лестница. Старая металлическая лестница, которая проходит через все этажи. Я буду ждать вас внизу в темно-синем «Шафране». Поторопитесь, я видел, как в дом вошли какие-то подозрительные люди.

Я тут же повесил трубку. Нельзя было терять времени.

Я набрал в грудь побольше воздуха. Чтобы добраться до пожарной лестницы, нам нужно будет пересечь зону обстрела. Я слышал, как колотится мое сердце. Клэр Борелла смотрела на меня растерянно. Кровь по-прежнему стекала с ее плеча.

— Мы спустимся по пожарной лестнице, — объяснил я ей.

Она замотала головой и что-то нечленораздельно пробормотала.

— Шшш! — оборвал я ее. — Доверьтесь мне. Умоляю вас. Если вы хотите, чтобы мы выбрались отсюда, доверьтесь мне.

Она закрыла глаза и знаком показала, что готова. Ее била дрожь.

Увидев, что она немного пришла в себя, я решился. Встал на ноги, чтобы идти быстрее, помог Клар подняться и, пригнувшись, пересек квартиру, прикрывая ее своим телом. Втолкнув ее в комнату напротив гостиной, я услышал новый выстрел. Мы мгновенно легли на пол. Пуля вонзилась в платяной шкаф примерно в метре от нас. Мы снова были в безопасности в этом небольшом кабинете, в котором была вторая дверь с левой стороны.

Клэр вжалась в стену. Я подполз к окну, затем приподнялся, чтобы выглянуть наружу. Глаза мои оказались на уровне нижней створки. Мне было очень страшно. Ведь здесь нас тоже мог подстерегать стрелок. Справа я ничего не заметил. Никакой лестницы. Я склонился налево. И за два окна от нашего увидел металлическую лестницу, спускавшуюся вдоль здания.

Я отполз в сторону, поднялся и открыл дверь слева. Осторожно вошел в спальню и подобрался к окну, прижимаясь спиной к стене. Придется заняться альпинизмом. Не идеальный вариант для человека, подверженного головокружениям. Такого, как я. Но все лучше, чем пуля в голову.

В это мгновение я услышал глухой стук за входной дверью. Кто-то пытался ее вышибить. Время поджимало.

Я открыл окно и жестом подозвал к себе девушку. Она заколебалась, но удары в дверь заставили ее решиться. Она села на подоконник верхом. Лестница была в двух метрах, напротив лифта в соседнем здании. К ней вел карниз — не слишком широкий, но для ног места было достаточно. Выпрямившись перед окном, я помог Клэр вылезти. Девушка пронзительно вскрикнула. Похоже, раненое плечо причиняло ей ужасную боль. Но ждать было нельзя.

Глухие удары у входа становились все более яростными. Долго дверь не продержится, сомнений не было. Ладони у меня вспотели, и пальцы скользили. Вслед за Клэр я выбрался на карниз. У меня дрожали ноги, я прижимался к стене здания, стараясь не смотреть в пустоту перед собой. Я подвинул правую ногу. Затем левую. Мало-помалу я удалялся от окна. Один неверный шаг — и мы рухнем вниз. Продолжая держаться за окно левой рукой, я вытянул правую как можно дальше и коснулся пальцами бедра Клэр, чтобы придать ей уверенности.

— Двигайтесь осторожно, — сказал я, задыхаясь. — Переставляйте одну ногу, затем другую. Лестница совсем близко. Как только сможете, хватайтесь за перила!

Она двинулась вперед, я следом за ней. Потом мне пришлось отпустить окно. Пальцы моей левой руки судорожно вцепились в стену. Никакой страховки у меня больше не было. От страха мне было даже больно дышать. Шаг. Еще один. Мы приближались к проржавевшей лестнице. Ветер свистел у меня в ушах. Вскоре перила оказались в пределах досягаемости для Клэр.

— Ну же, протяните руку.

— Боюсь? — плача, ответила она.

Я придвинулся к ней.

— Я держу вас. Вы ничем не рискуете.

Ложь. Мы оба рисковали жизнью, не больше и не меньше. Клэр протянула руку к перилам. И едва не потеряла равновесие. Она вновь прижалась к стене. Отдышалась, чуть придвинулась к лестнице и сделала еще одну попытку. Руку она тянула вслепую, ей было слишком страшно поднять глаза.

— Выше, — подсказал ей я. — Поднимите руку выше.

Внезапно ее пальцы ощутили холод металла.

Наконец-то. Она ухватилась за перила и, сделав последний шажок по карнизу, прыгнула на лестницу. Звон металлических ступенек отдавался во дворе дома.

Я последовал за ней.

— Спускайтесь! Быстрее!

Глухие удары у входа в квартиру смолкли. Наверное, дверь не выдержала. Клэр бежала по ступенькам так быстро, как могла. Я спускался за ней, отставая всего на шаг.

Голова у меня кружилась, но я крепко держался за перила, чтобы не упасть. Мы одолели шесть пролетов стремительно и не оглядываясь. Когда осталось всего несколько ступенек, я перемахнул через перила и спрыгнул на тротуар тупика, прямо перед Клэр. Я протянул ей руку, чтобы помочь спуститься.

В отдалении, в самом начале тупика, я с облегчением увидел темно-синий «Шафран».

— Быстрее, нам нужно сесть вон в ту машину! — крикнул я Клэр.

Девушка бросилась к автомобилю бегом.

В этот момент раздался еще один выстрел. Пуля срикошетила о кирпичную стену перед нами. Я поднял глаза. Человек в окне. С пистолетом, нацеленным на меня.

Задняя дверца «Шафрана» открылась. Осталось всего несколько метров. Я тоже побежал. Клэр юркнула в машину. Она вопила от страха. Новый выстрел. Я тоже нырнул внутрь.

Машина рывком тронулась с места. Шины заскрежетали об асфальт. Кузов занесло вправо. Я захлопнул дверцу.

«Шафран» вылетел на улицу Вожирар.

— Отлично сработано! — сказал водитель, не оборачиваясь. — Вот, держите, мсье Шевалье хочет поговорить с вами.

Он протянул мне большой автомобильный телефон. Я взглянул на Клэр. Она как будто немного успокоилась и с гримасой боли держалась за плечо.

— Дамьен! — вскричал Франсуа на том конце провода.

— Да…

Я еще не отдышался, и в висках у меня пульсировала кровь.

— Ты ранен?

Я посмотрел на свои окровавленные руки.

— Слегка, больше пострадала девушка, которая со мной. Пуля угодила ей в плечо.

— Кто она? Та девушка, с которой ты…

— Нет-нет, я тебе потом объясню.

— Да, конечно. Я… я еду домой. Попроси Стефана отвезти вас прямо туда. Я скажу Эстелле, чтобы она тоже приехала в Со. Держитесь, Эстелла сумеет вам помочь.

— Хорошо. Спасибо…

— До скорой встречи!

Он повесил трубку.

Я вернул водителю телефон.

— Франсуа будет ждать нас в Со, — объяснил я ему.

Он кивнул. Это был чернокожий парень лет тридцати, широкоплечий, сложением похожий на боксера, но высокий, как баскетболист. Бритый череп, маленькие темные глаза, жесткие черты лица. Облик убийцы, однако этот убийца только что спас нам жизнь.

— Под вашим сиденьем есть аптечка, — сказал он, забирая телефон.

Я нагнулся и взял белую коробочку. Подняв голову, я увидел, что Клэр в обмороке.

Стараясь не паниковать, я достал все нужное из аптечки и занялся ее раной.

За окнами одна за другой сменялись улицы. Шофер гнал машину за пределы Парижа, в пригороды.

В голове у меня все перемешалось. Смерть в очередной раз прошла рядом.

Девять

Коттедж, в котором жили Франсуа и Эстелла Шевалье, имел все признаки английского жилья. Длинная улица, обсаженная деревьями и кустарником, тянулась среди холмов Со и состояла из совершенно одинаковых ярко-красных кирпичных домиков. За скромным садиком виднелся бело-красный фасад, точная копия викторианских строений в пригороде Лондона. Сзади наверняка был еще один сад, вытянувшийся в длину.

Улица казалась сонной. И такой спокойной. Но в безмолвии этого фешенебельного предместья мне все еще слышалось ирреальное эхо выстрелов за спиной. Я разжал кулаки, лишь когда увидел в маленькой прихожей Франсуа.

Франсуа Шевалье. Он почти не изменился. Разве что чуть растолстел. Но сохранил прежнюю широкую улыбку, неизменную и вместе с тем искреннюю, сохранил харизматическую силу, исходившую от всей его высокой, под метр девяносто, фигуры. Когда мы с ним познакомились, он уже умел носить костюмы — казалось, будто он родился в пиджачной паре от Ива Сен-Лорана. Другие ученики лицея Шапталь смотрели на нас, как на НЛО. Я — с длинными волосами и в грязной майке, он — в тройке и с часами в жилетном кармане. Я — слегка растерянный бунтарь, он — красавец с чарующими манерами, со взглядом человека, уверенного в успехе. Не без лукавства.

Он обнял меня чуть крепче, чем следовало, потом дружелюбно поздоровался с Клэр Борелла и повел нас вдоль лестницы в маленькую гостиную с телевизором, где нас поджидал огромный и очень уютный диван. Кажется, Франсуа что-то говорил, но я ничего не слышал. Словно шок выбрал именно этот момент, чтобы парализовать меня.

Эстелла появилась через несколько минут и в свою очередь приняла меня в долгие объятия. Живот у нее был уже большой. Я почувствовал, как слезы подступают к глазам. Она была восхитительна со своими длинными светлыми волосами и веснушками, детским выражением лица и блестящими глазами. Как бы мне хотелось увидеть ее при других обстоятельствах! Она еще раз обняла меня и шепнула на ухо «очень рада».

— Мне… мне так жаль, — смущенно пробормотал я.

Руки у меня были в крови, выглядел я, наверное, как лунатик и свалился к ним на голову с раненой девушкой. Нельзя сказать, чтобы это были идеальные условия для встречи после долгой разлуки.

— Ты не должен ни о чем жалеть… Мы с Франсуа сделаем все, чтобы помочь тебе, Дамьен. Но я очень тревожусь за тебя.

Я снова сжал ее в объятиях. Ощутил прикосновение ее круглого живота. Потом заметил, что она через мое плечо разглядывает Клэр.

— Пойдемте наверх, мадемуазель, мы сейчас сделаем все, что нужно.

— Не слишком утомляйся, — шепнул я.

Эстелла возвела глаза к потолку, потом увела Клэр на второй этаж, чтобы обработать ее рану куда более профессионально, чем это сделал я.

Я остался внизу с Франсуа и его другом, который принес мне спирт и вату для ссадин на ладонях и запястьях.

— Думаю, твой друг спас нам жизнь, — неловко сказал я, пытаясь улыбнуться.

— Тем лучше, — ответил Франсуа, придвигаясь ко мне на диване. — Он к этому привык. Но теперь ты должен рассказать свою историю, поскольку все это уже слишком…

— Нет, Франсуа. Не сейчас.

— Ты что, смеешься надо мной? — взвился Шевалье.

— Доверься мне еще немного, — сказал я, пытаясь успокоить его. — Я не могу рассказать тебе все, да и времени нет. Зато ты можешь мне еще раз помочь…

— Дамьен! Только что в тебя стреляли в самом центре Парижа! Ты уже давно должен был рассказать мне, что происходит…

— Нет, пока нет. Могу тебе сказать лишь одно: в самых общих чертах дело состоит в том, что я ищу некую вещь, которую искал мой отец и, видимо, ищут многие другие люди.

— «Бильдерберг»? Ты думаешь, это они в тебя стреляли?

— Или они, или еще кто-то.

— Что же это за штука такая, которую вы все ищете?

— Я не уверен даже в том, что сам знаю…

— Кончай эту чепуху!

— Послушай, Франсуа, мне опять нужна твоя помощь. Значит, либо ты мне доверяешь и я обещаю все тебе рассказать, как только сам буду знать больше, либо ты плюешь на это и я исчезну, перестану докучать тебе.

Он вздохнул:

— Ничего себе выбор!

— Ты должен оказать мне две услуги.

— Слушаю тебя, — сказал он раздраженным тоном.

— Во-первых, я хочу, чтобы ты позаботился о безопасности Клэр Борелла. Она расскажет тебе свою историю куда лучше, чем я. Мы с ней, можно сказать, незнакомы, но я уверен, что это хорошая девушка.

— Значит, это не та, о которой ты говорил вчера по телефону?

— Нет, что ты. Девушка, о которой я говорил тебе по телефону, журналистка, и она влезла в эту историю так же глубоко, как я. Мне, кстати, нужно как можно быстрее вернуться к ней. Но сначала обещай, что поможешь Клэр.

— Разумеется, я помогу ей! — нервно сказал Франсуа.

— Хорошо. Вторая услуга имеет отношение к предмету, о котором ты, возможно, слышал, поскольку со своими франкмасонскими пристрастиями всегда интересовался всякими странными штучками…

Тут я с некоторым замешательством взглянул на его друга-телохранителя. Я почти забыл о нем.

— Не волнуйся, — успокоил меня Франсуа. — Стефан знает, что я франкмасон. Что же это за предмет?

— Реликвия. Йорденский камень. Ты слышал о нем?

— Никогда…

— Это реликвия, которая будто бы принадлежала Иисусу и, судя по всему, как-то связана с французской ложей «Великого Востока». О деталях не спрашивай, я сам ничего не знаю. Ты можешь это выяснить?

— Конечно. Йорденский камень.

Взяв блокнот, он записал название, вырвал страничку и сунул ее в карман.

— Это все, — сказал я, вставая. — Теперь мне надо уйти. Мне очень жаль, я понимаю, что скверно веду себя, но мне необходимо завершить начатое дело.

— Подожди! — прервал меня Франсуа, в свою очередь поднявшись с дивана. — Я согласен оказать тебе эти услуги при одном условии.

— Что за условие?

— Ты возьмешь с собой Стефана.

Я поднял брови:

— Как?

— Ты возьмешь с собой Баджи. Либо он будет твоим телохранителем, либо я попрошу его оглушить тебя и доставить в психиатрическую клинику.

Я не смог сдержать улыбку. Потом я на секунду задумался.

— Честно говоря, меня вполне бы устроило, если бы Стефан, то есть мсье Баджи пошел со мной… Разумеется, если это возможно.

Франсуа наконец-то улыбнулся. Он повернулся к своему другу. Тот встал и застегнул пиджак.

— Я могу уделить вам несколько дней, — заверил меня Баджи. — Предупрежу своих ребят и буду в вашем распоряжении.

— За последние годы Стефан несколько раз работал на меня, — объяснил мне Франсуа, показав на телохранителя. — Я ему абсолютно доверяю. Он долго служил на площади Бово.[39] Он хорошо, очень хорошо знает свое дело.

— Я в этом убедился.

Тут на лестнице показались Эстелла с девушкой. Плечо Клэр Борелла было перевязано, рука подвешена на широком бинте.

— Ты уходишь? — спросила меня жена Франсуа.

— Да, — смущенно признался я. — У меня нет выбора. Мне необходимо закончить одно дело. Мне совестно, что я злоупотребляю вашим терпением, но выбора у меня нет. Все в порядке? — спросил я, взглянув на плечо Клэр.

— Будет в порядке. Пулю я извлекла, — объяснила Эстелла, сжав руку девушки. — Я возьму отпуск на несколько дней и посижу с Клэр, пока она не оправится. Мне это в любом случае не повредит, ведь младенец уже начал шевелиться, и я безумно устала.

— Спасибо. Тысячу раз спасибо. Лучше вас никого нет…

Эстелла одарила меня нежной улыбкой. Я подмигнул ей. Соединявшие нас узы дружбы ничуть не ослабли за эти одиннадцать лет. Беременность же делала Эстеллу просто неотразимой.

— Буду держать вас в курсе, — пообещал я, направляясь к двери.

Телохранитель, обогнав меня, вышел первым.

Через несколько минут мы, сидя в «Шафране», стремительно мчались к Бобуру.

— Еще раз спасибо, — сказал я Баджи, который ловко лавировал между машинами. — Если бы не вы, нас бы точно прикончили.

Прижавшись затылком к подголовнику, не сводя глаз с дороги, я ощущал себя отчасти идиотом. Хоть это и случилось уже дважды за одну неделю, мне никак не удавалось привыкнуть к тому, что в меня стреляют. Но я подозревал, что Баджи видывал и не такие виды…

— Вы и сами здорово действовали.

— Угу. Должен признаться, было очень страшно. Вдобавок я боюсь высоты. Я бледно выглядел на карнизе!

Он взглянул на меня с понимающей улыбкой:

— Теперь надо быть очень внимательным. У вас когда-нибудь был телохранитель?

— Нет.

— Я постараюсь не привлекать к себе внимания и не докучать вам, но есть некоторые базовые правила, которые нужно соблюдать. Вам угрожает серьезная опасность…

— Вы заметили? — с иронией спросил я.

— Да. Уже давно я не видел подобных акций. Господин депутат ведет не столь бурную жизнь…

— Вы часто на него работаете?

— Нет, в сущности, довольно редко.

— А почему вы не бросаете работу телохранителя, если у вас теперь своя фирма?

— Ну, это случается не часто. Теперь я в основном занимаюсь обучением. Тренирую двадцатилетних ребят, чтобы сделать из них профессиональных агентов безопасности. Они все воображают, будто личная охрана — плевое дело. Это ремесло деградирует. Я стараюсь передать то, что усвоил сам. И время от времени я работаю на мсье Шевалье. Не в качестве телохранителя… чаще мне приходится проверять уровень безопасности, когда он устраивает коллоквиумы и прочее в таком же роде. И потом, у нас есть общее увлечение…

— О, я понял… Вы тоже франкмасон!

Баджи расхохотался:

— Нет. Вовсе нет! Я знаю, что в ложе «Великого Востока» много негров, но меня там нет!

— Прошу прощения, — сказал я. — Что же вас объединяет?

— Бокс.

— Что? Франсуа занимается боксом? — воскликнул я.

Он снова захохотал. Смех у него был необыкновенный: басовитый, как из бочки, но чрезвычайно заразительный.

— Нет, — объяснил он. — Мы вместе ходим на матчи. Мы оба очень любим бокс. А вам нравится этот вид спорта?

— Совсем не нравится! — признался я. — Слишком жестокий для меня… Не знал, что его любит Франсуа!

— Вы шутите? Да мы ни одного матча не пропускаем! Если бой происходит в парижском регионе, мы обязательно присутствуем в зале, если же нет, смотрим встречи WBC, WBA[40] и других чемпионатов по его кабельному телевидению на канале шестнадцать-девять. Мадам Шевалье от этого лезет на стенку!

— Могу себе представить! А вы занимались боксом?

Он поднял брови:

— Вы спрашиваете, потому что у меня нос как у боксера?

Он опять рассмеялся. Мне он все больше и больше нравился.

— Нет, — продолжал он. — Я занимался многими боевыми искусствами, а вот боксом нет. Я имею в виду серьезно.

Я покачал головой. Теперь я понимал, как ему удалось завоевать расположение Франсуа. Похоже, он знал свое дело, был безупречно честен и ко всему относился легко. Редкое качество при его профессии. Обычно о профессионализме телохранителя судят по его мрачному виду… А вот Баджи не боялся шутить. Но что-то говорило мне: этот парень — настоящий профессионал.

— Как вы стали телохранителем? — спросил я, когда мы свернули с окружной.

— О, это долгая история.

— Я обожаю долгие истории.

— Тогда я вам изложу ее в форме director's cut.[41] Во Францию я приехал в возрасте пятнадцати лет, — начал он.

— Приехали откуда?

— Из Сенегала. В школе я продержался всего два года, потому что ничего не понимал. Не только в делах учебных, но вообще в жизни. Уверяю вас, если родился и вырос в Африке, а потом вдруг попал в Париж, испытываешь настоящий шок. Я не чувствовал себя счастливым. Мне не нравились люди, не нравились девушки, не нравился климат. Мне мало что нравилось, разве только телевидение. Короче, не стерпев насмешек в школе, я совершил самую большую глупость в своей жизни.

— Какую?

— Поступил в училище морских пехотинцев и коммандос в Лорьяне. Потом меня включили в группу Панфантеньо.

— Мне это ни о чем не говорит, — признался я.

— Вы поймете, если я скажу, что специализацией этой группы была рекогносцировка местности и тактическая разведка. Обычно мы занимались сбором информации, внедрением и эвакуацией агентов… Такого рода развлечения.

— Гениально.

— Согласен с вами. Я стал специалистом по боевым действиям на ограниченном пространстве, и это не всегда бывало забавно. Я принимал участие в операциях, о которых сохранил не одни только приятные воспоминания…

— Операциях какого рода?

— Несколько командировок в Ливан, в период между восемьдесят третьим и восемьдесят шестым годами, потом на Муруроа, Каморы, в Залив. В Сомали, где я участвовал в эвакуации выходцев из западных стран…

Я озадаченно поднял брови.

— Угу, — подтвердил он с улыбкой. — Не одни только приятные воспоминания. Я служил до двадцати девяти лет. Не то чтобы мне это совсем не нравилось, но годы шли, и я все чаще жалел о том, что бросил учебу. Может, это выглядит глупо, но я считал, что совершил промах… Конечно, я вовсе не собирался опять удариться в естественные науки! В общем, когда мне исполнилось двадцать девять лет и мы завершили одну из наших операций в Боснии, я решил скинуть форму. Стал думать и, применив армейскую выучку, понял, что лучше мне заняться информатикой или безопасностью. Мало-помалу я пришел к выводу, что нужно изучать право.

— Даже так?

— Трудно поверить, а? Верзила негр прямиком из казармы, морской пехотинец и коммандос, на факультетской скамье!

— Степень бакалавра получили?

— Нет, сначала нужно было получить диплом за два года. Мотивация у меня была колоссальная. Потом я сумел поступить на факультет.

— Поздравляю!

— Спасибо. Мне очень хотелось учиться, но возникли финансовые проблемы. Поэтому я организовал фирму, которая специализировалась на охране политиков. С таким CV,[42] как у меня, я быстро оказался на площади Бово. Я был сам себе хозяин, сначала нанял двух ребят, через пять лет нас стало восемь, и, откровенно говоря, жаловаться мне грех. А вы? Чем вы занимаетесь?

Я фыркнул:

— Я? Гм. Сам не знаю. Прежде я писал всякие похабные истории для нью-йоркского телевидения, а теперь работаю живой мишенью для всех мафиози мира!

Софи мы нашли на последнем этаже Центра Помпиду, на террасе кафетерия. Мне удалось дозвониться на ее мобильник, и я кратко обрисовал ей ситуацию. Клэр Борелла, стрельба, Франсуа…

Когда я подошел, она обняла меня и испустила глубокий вздох.

— Хотите бросить? — спросила она с огорченным видом.

— Напротив, никогда я так не хотел продолжать!

Она кивнула, затем поздоровалась с телохранителем, стоявшим у меня за спиной. Я представил их друг другу.

— Софи де Сент-Эльб, Стефан Баджи, друг Франсуа, предложивший нам свою помощь. Он работает в службе личной охраны…

— Очень приятно. Как это произошло? — спросила Софи, схватив меня за руку.

— Сам не знаю, — признался я. — Думаю, что за Клэр Борелла уже давно следили. Увидев, как я вошел, отдали приказ стрелять. Это самое простое объяснение, какое пришло мне в голову. Клэр получила пулю в плечо, а мне неслыханно повезло.

— Пора нам заканчивать. Не знаю, как ускорить все это. Полагаю, первым делом нужно найти Камень…

— Я попросил Франсуа собрать информацию о нем. Ну а вы как, закончили? — спросил я.

— Если вы имеете в виду рукопись Дюрера, да.

Посетители кафетерия странно на нас посматривали. Трудно было не заметить меня — с перевязанными ладонями, и Баджи — с его широченными, как двуспальная кровать, плечами. Мы уселись за столик. Софи взяла мои руки в свои: длинные царапины выходили из-под под бинтов.

— Вам больно?

— Нет-нет.

Баджи откашлялся, прежде чем вступить в разговор:

— Мне очень жаль, но надо бы кое-что проверить.

— Что? — спросил я.

— Ваш мобильник… он зарегистрирован на ваше имя?

— Нет. Я купил временную карту и назвался вымышленным именем.

— Прекрасно. А что у вас? — спросил он, повернувшись к Софи.

— У меня обычный мобильник… на мое имя… Вы думаете, что…

— Да, — оборвал ее Баджи. — Вам нужно вынуть чип прямо сейчас. Было бы разумнее, чтобы вы тоже купили временную карту. Кроме того, в машине у меня бронежилеты, и вам обоим следовало бы их носить.

— Вы шутите? — фыркнула Софи.

— Нет, он не шутит, — вмешался я. — Полагаю, он прав. Уверяю вас, пуля прошла совсем рядом, и мне хочется нацепить на себя все бронежилеты мира!

— Ладно, я согласна, — сдалась Софи.

— Наденете их, как только сядете в машину, — распорядился Баджи. — Мне жаль, что приходится навязывать вам это, но…

— Я понимаю, — кивнула Софи.

Я снова улыбнулся и, опершись на стол, придвинул свой стул поближе к ней.

— Ну? — спросил я. — Рукопись…

— Да. Рукопись. На чем мы остановились? — в некоторой растерянности сказала она.

Я улыбнулся. Наш разговор казался совершенно сюрреалистичным здесь, на самой верхотуре Центра Помпиду.

— Мы дошли до Карла Великого, — подсказал я.

— Ах да. Вы действительно хотите, чтобы я рассказывала сейчас?

— Ну хоть начните!

— Подождите! — предложила Софи. — Давайте сначала закажем по стаканчику. — Не откажусь выпить немного виски, — согласился я. — Баджи, вам что-нибудь взять?

— «Перье рондель», — автоматически отозвался телохранитель.

Софи сделала заказ.

— Ну, — настойчиво повторил я. — Вы должны рассказать мне, каким образом Йорденский камень перешел от Харуна ар-Рашида к Карлу Великому.

Софи взглянула на меня с симпатией и одобрением. Ей казалось забавным, что мне так не терпится узнать о ее открытиях. История Йорденского камня и в самом деле была захватывающей, но больше всего мне хотелось покончить со всем этим. Я мечтал только об одном: завершить дело и отдохнуть с ней. Позволить себе заслуженный отпуск. К примеру, съездить куда-нибудь, подальше отсюда. Однако сейчас я желал знать.

— В сущности, — начала она, поглядывая по сторонам с целью убедиться, что никто нас не подслушивает, — все и началось с Карла Великого и с его стремления выступить в роли защитника христианства. В то время взоры всех христиан были обращены на Иерусалим. Между тем священный город уже полтора столетия находился в руках арабов.

— Это не облегчало задачу, — заметил я.

— Это было проще, чем могло бы показаться, — возразила Софи. — Как я вам сказала вчера, мусульмане христиан, в общем, не трогали, и обе конфессии сравнительно мирно сосуществовали. Мусульмане молились в мечети Омара, но не препятствовали христианам совершать паломничество к местам, связанным с Христом. Разрешали они и патриарху Иерусалимскому отмечать все праздники торжественным богослужением. А вот христианские общины в Палестине часто становились жертвами бедуинов-кочевников. Именно поэтому Карл Великий решил отправить посольство к халифу Багдадскому с целью улучшить положение христиан.

— Разве Карл Великий не воевал с мусульманами?

— Нет, с этими не воевал. К тому же у них имелись общие враги.

— А именно?

— Испанский халифат, который был постоянной угрозой для Карла Великого и одновременно для Харуна ар-Рашида, поскольку претендовал на власть во всем мусульманском мире. Но главным врагом оставалась Византия. В общем, интересы Карла Великого и Харуна ар-Рашида во многом совпадали, и они могли договориться. Франкские послы были очень хорошо приняты халифом Багдадским. Между семьсот девяносто седьмым и восемьсот вторым годом Карл Великий и Харун ар-Рашид ещё несколько раз обменялись посольствами, и каждое из них получало богатые дары. Самый известный дар халифа императору — знаменитый слон Абуль-Аббас.

— Да, что-то такое я припоминаю…

— Но самое интересное — это история протектората на Святой земле.

В этот момент официантка принесла нам напитки. Я с удовольствием отхлебнул виски из своего стакана.

— С этим соглашаются не все историки, — продолжила Софи, — но будто бы халиф даровал Карлу Великому право владеть Иерусалимом. Некоторые историки считают, что Харун ар-Рашид уступил императору всю Святую землю, другие же, на мой взгляд, более реалистично полагают, что речь шла о чисто символическом жесте: халиф отдал во владение христиан Гроб Господень, точнее даже, место погребения Христа. Этой точки зрения придерживается, например, Артур Кляйнклауц. Как бы там ни было, символика эта имела большое значение: халиф возвращал императору то место, где зародилось христианство. Но Кляйнклауц ничего не пишет о том, что Харун ар-Рашид подчеркнул важность своего жеста, подарив Карлу Великому не менее символический предмет…

— Йорденский камень.

— Да. Драгоценность, принадлежавшую Христу которой, согласно нашей гипотезе, на протяжении многих поколений владели халифы.

— Почему же историки об этом не рассказывают?

— Я не говорила, что историки об этом не рассказывают. Я сказала, что об этом не рассказывает Кляйнкдауц. Зато в одном из номеров «Ревю историк» за 1928 год была напечатана статья Бедье — и, поверьте, мне пришлось попотеть, чтобы найти ее! — о дарах Харуна ар-Ращида франкскому посольству. Там упомянут Йорденский камень! Ну и наконец, документ вашего отца доказывает, что Карл Великий владел Йорденским камнем. CQFD.[43]

— Браво! На этом и завершается текст Дюрера?

— Не совсем. Вспомните, в тексте, найденном вашим отцом, говорилось, что Карл Великий подарил Камень Алкуину…

Каждый раз, когда Софи садилась на своего любимого конька, я чувствовал себя полным невеждой. Мне было очень стыдно, но я понимал, что ей это очень нравится и забавляет ее. И я видел, что сидевший рядом со мной Баджи также стал прислушиваться к нашему разговору. Очевидно, история наша его заинтересовала.

— …Алкуин, англосаксонский клирик, возглавлял кафедральную школу в Йорке. Это был гениальный писатель и мыслитель, его считали одним из столпов английской христианской культуры. Поэтому Карл Великий пригласил его во Францию и доверил ему руководство своей придворной школой в Ахене. Они прекрасно поладили, и Алкуин возглавил всю образовательную политику Карла Великого. Алкуин стоит у истоков того, что историки называют каролингским возрождением. В конце концов он стал самым верным советником императора, и, когда в семьсот девяносто шестом году удалился в аббатство Святого Мартина в Туре, Карл осыпал его дарами, в числе которых был Йорденский камень. Доказательство мы имеем, в частности, в том тексте, который нашел и прислал мне по факсу ваш отец. В восемьсот четвертом году Алкуин умирает, и есть предположение, что Камень он оставил монахам аббатства, скорее всего, копиистам скриптория. Затем, в девятом веке, аббатство было разграблено норманнами. И с той поры след Йорденского камня теряется. Ваш отец усиленно разыскивал его, но, похоже, ничего не нашел. Я тоже искала и не обнаружила никаких следов Йорденского камня в течение почти трех столетий, пока он не появляется вновь в тысяча сто тридцатом году, в руках святого Бернара, который в тысяча сто пятнадцатом году основал Клервосское аббатство и сам стал первым его настоятелем. Он был одной из ключевых фигур христианского мира и оказывал громадное влияние на Людовика VI, затем на его сына Людовика VII. Будучи полемистом по натуре, он не стеснялся критиковать пап и давать им советы. Но вас интересует прежде всего его связь с тамплиерами…

— Не говорите мне, что Йорденский камень связан еще и с рыцарями Храма! — недоверчиво прервал я ее.

— Кто лучше, чем хранители гробницы Христа, мог сберечь столь священное сокровище? Но до этого мы еще не дошли… Вернемся пока назад. В конце одиннадцатого века отношения между Францией и арабами совсем не такие, какими были в эпоху Карла Великого. В тысяча девяносто пятом году папа Урбан II провозгласил первый крестовый поход. Начинается военное противостояние. Крестоносцы проходят через Константинополь, затем через Сирию… они захватывают Антиохию…

— Действительно…

— А в тысяча девяносто девятом году Иерусалим. Постепенно образуются четыре латинских государства: графство Эдесское, княжество Антиохийское, графство Триполи и, наконец, Иерусалимское королевство. Христианский Запад проникает на территорию, занятую арабами. Начинаются паломничества, но путешествие это опасное, и именно поэтому в самом начале двенадцатого века один из крестоносцев по имени Гуго де Пейнс решает создать ополчение, призванное защищать тех, кто отправился поклониться Христу в Иерусалиме.

— Орден Храма…

— Именно. Но тогда он еще не называется так. Сначала этих людей именуют рыцарями Христа, Miles Christi, то есть «воинами Христовыми», или, согласно более длинной версии, «ополчением бедных рыцарей Христа». На дворе год тысяча сто двадцатый. У ордена, уже ставшего религиозным, нет настоящего устава, и, по правде говоря, он создает некоторые проблемы ввиду несовместимости статуса монаха и рыцаря. Сначала святой Бернар, человек, как я уже говорила, очень влиятельный, относится к новому ополчению скорее враждебно. Но, встретившись с Гуго де Пейнсом и убедившись в чистоте его намерений, он осознает необходимость появления такого ордена, этих знаменитых рыцарей Христовых. В тысяча сто двадцать девятом году состоялся собор в Труа, где в присутствии святого Бернара был принят устав тамплиеров. И великий святой, чтобы поощрить их, написал даже знаменитую проповедь De laude novae militiae,[44] в которой объясняет их миссию, призывает доверить им святые места, убеждает приносить им дары с целью облегчить их задачу и способствовать становлению ордена. И естественно, подает другим пример.

— Он отдает им Йорденский камень?

— Бернар не только отдает им Камень, но просит доставить его в Иерусалим, где ему и должно находиться. Через несколько лет король Иерусалимский Бодуэн II выделяет тамплиерам одно из крыльев своего дворца, воздвигнутого на месте храма Соломона. Вот тогда и появляется название «Орден Храма». Судя по многочисленным документам, Камень остается у тамплиеров в течение почти двух столетий. Конечно, в тысяча сто восемьдесят седьмом году они потеряли Иерусалим, но перебрались сначала в Аккру, потом на Кипр, и каждый раз Великий Магистр ордена в числе других реликвий Святого Гроба Господня увозил с собой Йорденский камень. Святой Бернар не ошибся, тамплиеры оказались самыми надежными хранителями этой драгоценности. К несчастью, в начале четырнадцатого века Филипп Красивый, который занял у тамплиеров много денег и очень завидовал их легендарному богатству, ищет способ, как избавиться от них…

— Об их сокровищах говорят постоянно, но были ли они и в самом деле так богаты?

— Не то слово! Булла папы Иннокентия III в тысяча сто тридцать девятом году не только освободила их от податей и налогов, но также даровала им права собирать милостыню и принимать пожертвования. И христиане выказывали невероятную щедрость, когда речь шла о дарах защитникам Гроба Господня. Сверх того, все знатные люди, вступавшие в орден, отдавали ему свое имущество, дома, земли, деньги… В общем, рыцари Храма, которые вдобавок давали деньги в долг под большие проценты, обладали громадным богатством, равным только ненависти к ним короля Франции. Недвижимая собственность ордена поражает воображение. В одном лишь Париже монахи-воины владели целым кварталом…

— Квартал Тампль…[45]

— Какой дедуктивный ум! — насмешливо бросила Софи. — Итак, после множества махинаций и невзирая на покровительство папы, Филипп Красивый приказывает арестовать тамплиеров. Сначала папа Климент V приходит в ярость, но затем понимает, что уже слишком поздно, не осуждает короля и требует только, чтобы все имущество ордена было передано под опеку Церкви.

— Вполне разумно…

— Имущество ордена было конфисковано служителями короля, но, поскольку папа потребовал вернуть его, Филипп Красивый по завершении так называемого суда и разнообразных манипуляций соглашается передать достояние тамплиеров ордену госпитальеров, возникшему одновременно с ними в Иерусалиме. И в тысяча триста двенадцатом году рыцари Госпиталя святого Иоанна, которые десять лет назад обосновались на острове Родос, наследуют знаменитые сокровища Храма.

— В том числе Йорденский камень.

Софи кивнула в знак подтверждения:

— Вот. Здесь заканчивается рукопись Дюрера. Согласно его версии, одной из самых загадочных реликвий Истории владеют госпитальеры. Следует помнить, что Дюрер пишет это в тысяча пятьсот четырнадцатом году. Вскоре султан Сулейман Великолепный изгнал их с острова Родос, а император Карл V уступил им Мальту в обмен на помощь против турок. Тогда они и стали называться рыцарями Мальтийского ордена… Но с этого момента Йорденский камень снова исчезает. Вот к чему я пришла. И ваш отец тоже дальше не продвинулся.

— Значит, нужны новые исследования, — предположил я.

— Да. Есть масонский след, который нащупал ваш отец. Слишком уж очевидна связь с Мальтийским орденом, а через них с тамплиерами, но мне это кажется притянутым за уши…

— Я попросил Шевалье заняться этим. Он просто обязан оправдать свою фамилию.[46]

Мы немного помолчали. Я смотрел на нее с восхищением. Она работала с изумительной скоростью. Отец не ошибся, выбрав ее в помощницы. Она была в своей стихии, вела поиск с увлечением, а эрудиция позволяла ей продвигаться гораздо быстрее, чем удалось бы мне.

— Софи… Я умираю от голода!

— Вы не обедали?

— Под летевшими в меня пулями? Нет, не успел! — иронически ответил я.

— Сейчас почти восемь. Для ужина рановато, но можно спуститься и взять вам сандвич или биг-мак.

— Идем.

Баджи стремительно занял место впереди нас. Я чуть не вздрогнул. Он действовал как заправский телохранитель, и привыкнуть к этому было трудно. Мы пошли вслед за ним.

На эскалаторах, проносившихся по большим стеклянным трубам Бобура, было полно людей. Десятки посетителей стояли на ступеньках, одни возносились вверх, другие спускались вниз, третьи выходили на разных этажах. Постепенно я начал ощущать уже знакомое покалывание в спине — то самое, которое заставило меня сбежать из Национальной библиотеки. Чувство, что за мной следят. Любой взгляд, обращенный на нас, казался мне слишком пристальным. Были ли мы в безопасности в этой стеклянной западне?

Я встал вплотную к Софи на стальной ступеньке механической лестницы и сжал ее руку. Она улыбнулась мне. Я быстро взглянул на Баджи. Попытался прочесть на его лице хоть малейший признак тревоги. Но он выглядел совершенно безмятежным. Возможно, мой инстинкт обманывал меня. Я постарался расслабиться. Забыть об израненных руках. О выстрелах, эхом отдававшихся у меня в голове. О нависшей надо мной тени воронов.

Мы вышли на площадь перед Центром Помпиду. Туристы толпились вокруг трубадуров. Высокий черный гитарист с длинными волосами бренчал что-то из Джимми Хендрикса перед колонкой усилителя. Чуть в стороне босой факир вышагивал по осколкам стекла. Мы пробивались сквозь толпу зевак и карикатуристов.

Когда мы оказались на улице Берже, Баджи взглядом указал мне на закусочную. Я кивнул. Мы вошли, уселись за столик, и я сделал заказ.

Софи заговорила почти шепотом:

— Дамьен, нам нужно определиться и решить, что мы будем делать сейчас. С Дюрером я закончила. Мы должны действовать рационально.

— Какой у нас следующий этап? Искать Йорденский камень? — робко спросил я.

— Да, но этого недостаточно. Напоминаю вам, что это всего лишь ключ, позволяющий расшифровать послание Христа. Но мы до сих пор не знаем, где само послание. Я надеялась найти какие-то указания в тексте Дюрера, но там ничего такого нет.

Я испустил долгий вздох. Мы оба стремились ускорить наше расследование, но не знали, по какому следу идти.

— Послушайте, — вдруг вскрикнул я. — Забыл вам сказать кое-что, а это могло бы дать нам хорошую зацепку.

— Да? — нетерпеливо спросила Софи.

Официантка принесла мне сандвич, я расплатился по счету. И тут же откусил большой кусок. Софи взглядом молила меня поторопиться. Я с трудом прожевал довольно безвкусный хлеб с колбасой.

— Клэр Борелла, — начал я, — нашла в «Монд» статью об истреблении монахов. Тех самых, о которых ей рассказывал отец.

— Ессеев?

— Да, если это действительно ессеи… Как бы там ни было, монастырь будто бы полностью разрушен и никого в живых не осталось. Видимо, больше из статьи извлечь нечего… Там это подано как одно из событий военного конфликта. В этом регионе столько всего происходит, что журналистов уже ничем удивить нельзя. Но все-таки здесь слишком много совпадений. Убийство Кристиана Борелла, за которым следует истребление найденной им религиозной общины, и гибель моего отца. А сегодня стреляли в Клэр Борелла…

— Можно предположить, что все это дело рук одних и тех же людей. Что же все это означает, как выдумаете?

— Ессеи что-то знали… Их убили, чтобы заставить замолчать. Или же, что более вероятно, они чем-то владели…

— Может быть, это зашифрованное послание Христа? — предположила Софи, и глаза ее заблестели. — Или Йорденский камень…

— Нет, — возразил я. — Более правдоподобным выглядит вариант с текстом Иисуса, ведь эта община возводила свое существование к современникам Христа. Между тем вы обнаружили, что Йорденский камень переходил из рук в руки на протяжении столетий. Нет, если община затаилась в течение двух тысяч лет, это, скорее всего, означает, что она оберегала нечто очень ценное. Подобно тамплиерам, охранявшим гробницу Христа, эти монахи защищали нечто иное. Им повезло, что они оказались в пустынном месте, а не в центре Иерусалима. И если их убивают спустя две тысячи лет, значит, обладают они какой-то великой ценностью. Я склоняюсь в пользу зашифрованного послания Иисуса.

Софи кивнула:

— Все сходится. Наверное, в монастырь пришли с целью выкрасть послание, а монахов убили, чтобы они замолчали навсегда. Кристиана Борелла устранили, потому что он слишком много знал.

— Что касается его дочери, они выжидали, надеясь выяснить, что именно ей известно, когда же увидели меня вместе с ней, решили расправиться и с нами.

— Кто же эти «они»?

— Большой вопрос! «Бильдерберг» или «Акта Фидеи», — предположил я. — Теперь мы знаем, что они способны на все.

— Это всего лишь гипотеза. Но весьма правдоподобная. И это означает, что один из двух элементов головоломки находится в руках наших невидимых врагов. Зашифрованное послание.

— А второй элемент, ключ, пребывает в лоне природы.

— Я думаю, наши враги были уверены, что вторым элементом, то есть Йорденским камнем, завладел ваш отец, поэтому они убили его и пришли обыскивать дом, когда в Горде внезапно появились вы.

— Ну конечно! А сейчас они полагают, что Йорденский камень у меня!

— Гипотеза все больше становится похожей на истину. И только одно удручает.

— Что именно? — спросил я.

— «Джоконда». Леонардо да Винчи. Мы по-прежнему не знаем, как они связаны со всем этим.

— Ах да. И еще странная конструкция в подвале отцовского дома. Не говоря уж о «Меланхолии» Дюрера. Хотя нам многое удалось выяснить из рукописи, мы по-прежнему не знаем, какое отношение имеет к этому гравюра.

— Для начала пусть Шевалье добудет нам информацию об Йорденском камне.

— Превосходно! — заключил я. — Пугает меня другое: если уж мы хотим разгадать эту загадку, придется нам раньше или позже разыскивать и зашифрованное послание Христа… Но, согласно нашей гипотезе, у ессеев его похитила одна из двух организаций — «Бильдерберг» или «Акта Фидеи». И я с трудом представляю, как мы заставим их расстаться с добычей. Да и соваться к ним мне совсем не хочется.

— Всему свое время… Сначала займемся «Джокондой».

Софи встала и надела пальто.

— Куда мы сейчас? — спросил я, последовав ее примеру.

— В Лондон.

Я вытаращил глаза:

— Простите?

— Мы едем в Лондон, — повторила Софи, явно наслаждаясь произведенным эффектом.

Стефану Баджи, судя по его виду, это отнюдь не казалось забавным.

— Вы шутите? Какого черта мы забыли в Лондоне? — воскликнул я.

— Мы должны встретиться с одной моей подругой, которая поможет нам во всем, что касается Леонардо и Дюрера.

— В Лондоне?

— Да. Послушайте, Дамьен, вы же знаете, что благодаря «Евростар» это совсем не так далеко.

Я пожал плечами:

— Так и поедем, без всего?

— Что значит — без всего?

— Ну, не знаю, если вы хотите, чтобы ваша подруга нам действительно помогла, надо привезти ей материалы! Рукопись Дюрера, например…

— Она у меня с собой.

Ткнув большим пальцем над плечом, Софи показала мне свой рюкзак.

— А копия «Джоконды»?

— У меня с собой.

— Хорошо, — вздохнул я. — Все понятно. Вот будет доволен Франсуа! А поближе никого нет, кто мог бы помочь нам с Леонардо и Дюрером?

— Нет. Таких специалистов, как она, нет. К тому же она сделает все, чтобы помочь мне.

— Художница? — спросил я.

— Нет. Лучше. У нее две степени — магистерская по математике, докторская по истории искусства.

— Оригинально. А что она делает в Лондоне?

— Изучает эпоху Ренессанса. Она сумеет помочь нам. Ей этот период хорошо знаком: магистерскую степень она защищала по теме «Гомосексуализм в картинах ренессансных художников».

— Вот как? Понятно. И вы с ней подруги… Слушайте, — внезапно озарило меня, — это не о ней вы мне тогда говорили?

Софи бросила на меня изумленный взгляд:

— Я говорила вам о ней?

— Да. Вы сказали, что были влюблены в одну… в одного человека, который преподает математику и историю искусств…

Софи круто развернулась на каблуках и со смехом пошла впереди нас. Я был неприятно поражен. Софи намеревалась отвезти нас к одной из своих бывших любовниц. В Лондон. Совсем не идеальное завершение вечера.

В смятении я взглянул на Баджи.

— London, Baby, yeah[47] — иронически бросил я. — Поедете с нами?

— Разумеется. Я вас ни на дюйм не отпущу. Но мы должны предупредить мсье Шевалье. И, как вы сказали, я не уверен, что он сильно обрадуется…

Я пожал плечами:

— Чего хочет женщина…

Баджи кивнул, потом дал мне пройти вперед и двинулся за мной, держась почти вплотную. Мы остановились у телефонной кабины, и Софи позвонила в Лондон, чтобы предупредить свою подругу. Потом, следуя совету Баджи, она отправилась покупать временную карточку для мобильника. Я же тем временем дозвонился до Франсуа и сообщил, что мы едем в Лондон.

Оказавшись в машине, мы с Софи с большим трудом напялили бронежилеты, приготовленные для нас Баджи. «Шафран» превратился в примерочную, что вызвало у нас приступ безудержного хохота, не вполне уместного ввиду серьезности ситуации.

Примерно через час мы подъехали к Северному вокзалу.

Выйдя из машины на площади Наполеона III, я поднял голову и взглянул на громадный фасад Северного вокзала с его коринфскими пилястрами. Я с удовольствием отметил, что каменное здание в неоклассическом стиле выгодно отличается от новейших конструкций из стекла и бетона. С тех пор как я покинул Францию, здесь кое-что изменилось: справа появился новый терминал.

Впрочем, Баджи и вел нас к этому новому белому залу. Наверное, он хотел избежать толкотни перед главным входом. Поравнявшись с отелем «Аполлон», мы пересекли улицу, лавируя среди застрявших в пробке такси, под гудки клаксона и рев моторов. Телохранитель пропустил нас вперед, и мы вошли в новое здание.

Я толкнул стеклянную дверь. Сумерки заметно сгущались, но огромный купол был еще залит светом. Сквозь застекленный потолок и широкие окна над дверьми проходили последние лучи света, отбрасывая блики на светлые стены и полы, как белым днем.

Я направился к первым окошкам, которые находились справа. Но Софи почти сразу окликнула меня.

— Подождите. Здесь продаются билеты только в Иль-де-Франс. Нам нужно туда, — сказала она, показав на самую старую часть вокзала, расположенную слева.

Я кивнул, затем резко обернулся. Софи смотрела на меня, сдвинув брови. Я сделал ей знак идти за мной. Мы двинулись налево.

В соседнем зале из громкоговорителей прозвучало какое-то невнятное объявление. Женский голос резонировал в громадном помещении вокзала. Я снова повернул голову. Софи вопрошающе смотрела на меня. Я не ответил. Просто подошел к ней и взял за руку. Когда утром в тебя стреляет укрывшийся в засаде снайпер и когда знаешь, что за тобой охотятся разные малосимпатичные люди, появляется скверная привычка видеть врагов повсюду…

Внезапно Баджи подтолкнул нас в спину, чтобы мы шли быстрее. Сам он тоже посмотрел назад, и я понял, что наши ощущения совпадают. Мне не почудилось.

За нами опять следили.

Вороны. Как смогли они так легко обнаружить нас? С какого момента пошли следом? Я не видел их ни у дома Франсуа, ни в Центре Помпиду.

Во взгляде Софи я прочел страх: теперь и она почувствовала их присутствие. Они действительно были здесь. Как угроза, как подступающая буря. Один или два силуэта, слишком часто попадавшиеся на глаза. Некое движение в толпе. Все ближе и ближе к нам.

Они упустили меня на улице Вожирар, но здесь не упустят. Я не смогу вечно ускользать от них.

— Не знаю, как вам, — бросил я, повернувшись к Софи, — а мне начинает надоедать эта подлая охота за людьми.

Софи явно удивилась. Наверное, было в моем голосе нечто такое, чего она прежде не слышала. Гнев.

— Стефан, — продолжал я, не останавливаясь. — Вы их видели?

Он кивнул.

— Сколько их?

— Двое, — ответил он, дав мне знак не оборачиваться.

— Вы уверены?

— На девяносто процентов.

— Что будем делать?

Баджи заколебался, быстро взглянул в их сторону, потом скорчил гримасу.

— О'кей, — сказал он, обхватив нас за плечи. — Отправление «Евростар» на втором этаже. Если они увидят, что мы поднимаемся туда, сразу поймут, что наша цель — Англия. Надо сбить их со следа.

— С меня хватит этой беготни, — возразил я. — Разве вы не можете просто набить им морду?

— Да вы что? Ладно, времени терять нельзя. По моему сигналу бегите что есть духу к эскалаторам напротив кафетерия. Вам нужно как можно быстрее спуститься в цоколь. Там длинные коридоры, ведущие к поездам «RER».[48] Если нам повезет, они подумают, что мы выезжаем именно отсюда. На самом деле вы сразу же подниметесь по другой лестнице. Рискованно, но попытаться можно.

— Как бы нам не упустить поезд, — вмешалась Софи.

— Поторапливайтесь, они уже близко.

Она кивнула.

— Go![49] — бросил Баджи, подтолкнув нас.

Софи первой ринулась вперед, я побежал за ней. Не оборачиваясь, мы мчались к эскалаторам, лавируя в толпе ошеломленных пассажиров и между рядами литых колонн, поддерживавших громадную застекленную крышу вокзала. Мы бежали друг за другом, нас вполне можно было принять за опаздывающих на поезд, и особого внимания это не привлекало. Но лишь до поры до времени. Вороны, конечно, заметили наш маневр. Софи перепрыгнула через какой-то чемодан. Обогнула колонну. Пробежала мимо киоска. Затем, едва не споткнувшись на белом линолеуме, устремилась к эскалаторам. Я с трудом поспевал за ней.

— Поднажмите! — крикнула она, хватаясь за каучуковые перила.

Мы бежали вниз, перепрыгивая через две ступеньки. Баджи придерживал меня за талию, словно боялся, что я упаду. Люди озадаченно сторонились, уступая нам проход. Мы еще не знали, преследуют ли нас вороны. Если да, то они должны были вот-вот появиться наверху. Нельзя было терять ни секунды.

У подножия эскалатора Софи с вытаращенными глазами обернулась к Баджи. Тот показал пальцем на один из белых коридоров, ведущих к «RER».

— Лестница там! — выдохнул он.

Мы снова ринулись вперед. Мы бежали изо всех сил. Наш топот отдавался в длинном подземном коридоре. Когда мы добрались до лестницы, я уже начал задыхаться. Поднимаясь на перрон, мы очень рисковали. Если вороны не преследовали нас, мы запросто могли столкнуться с ними нос к носу.

— Быстрее! Поднимайтесь! Держитесь ближе к стене! — приказал Баджи.

Если же они бежали за нами, нельзя было дать им заметить, что мы уходим с цокольного этажа. Софи побежала вверх по лестнице. Я последовал ее примеру. Сердце мое колотилось так, словно готово было разорваться. Я чувствовал, как по вискам и затылку струится пот. Последние ступеньки оказались самыми трудными. Усталость и страх брали свое. Софи первой выскочила на площадку. Я видел, как она озирается в поисках воронов. Но Баджи не дал нам ни секунды передышки.

— Нужно подойти к окошкам. Идите быстрым шагом, но не бегите. Нельзя привлекать к себе внимание. Идите оба туда, а я посмотрю, удалось ли нам оторваться. Купите билеты. Встречаемся у лестницы, которая ведет к пункту отправления «Евростар».

На мгновение я заколебался, мне не хотелось разлучаться с чернокожим верзилой, но Софи схватила меня за руку и потянула к окошкам.

Мы прошли под большим панно, показывающим время прибытия поездов. Народу была тьма. Люди сновали во всех направлениях. Некоторые сидели на чемоданах, другие застыли в ожидании у края перрона. Многие посматривали на нас. Мы были взмылены. Едва переводили дух. Впрочем, на вокзале легко обрести инкогнито.

Чем ближе мы подходили к окошкам, тем труднее было высмотреть Баджи. Я то и дело оглядывался, но вскоре потерял его из виду.

Мы оказались перед длинной застекленной стойкой с рядом окошек. Софи нагнулась к переговорному устройству:

— Три билета туда и обратно на ближайший «Евростар», пожалуйста.

Пока она покупала билеты, я повернулся к ней спиной и, прислонившись к стойке, оглядывался вокруг. Я готовился к тому, что оба ворона появятся между двумя зелеными колоннами. Выскочат из-за других пассажиров или из-за громадных цветочных горшков, стоявших перед продавцом газет. Но нет. Их не было. План Баджи удался. Кажется.

Я все еще всматривался в толпу, когда Софи хлопнула меня по плечу.

— Отправление через двадцать две минуты, — сказала она, показывая билеты. — Возвращаемся завтра. Надо будет действовать быстро.

— Прекрасно. Давайте разыщем Баджи.

Уже почти повернувшись, я заметил ужас в глазах Софи. Это было словно удар электрического тока. Я даже не успел спросить, что с ней, как она схватила меня за руку и повлекла в противоположную сторону. Я еще не отдышался, но побежал за ней. Инстинктивно. Сразу поняв, в чем дело.

Софи налетела на женщину лет сорока и даже не извинилась. Женщина упала, и я чуть не наступил на нее. Потеряв равновесие, я ухватился за стойку перед окошком слева. Выпрямляясь, я успел взглянуть назад. Увиденное меня не удивило. Ворон был совсем близко.

Софи обогнала меня. Я на секунду заколебался. Удастся ли нам спастись? И как долго сможем мы бежать? Остановиться и попытаться дать им отпор? У меня не было бы никаких шансов. Эти типы убивали без раздумий. Они уже много раз это доказали, кулаки, я устремился за Софи.

В зале послышались крики. Ворон, похоже, сшиб еще больше людей, чем мы. Софи бежала впереди меня, зажав билеты в руке. Она поглядывала на меня, чтобы удостовериться, поспеваю ли я за ней. Мне это удавалось. Но я по-прежнему не понимал, как нам спастись.

Водитель большой электротележки, которая двигалась нам навстречу, нажал на клаксон. Мы бежали прямо на него, но Софи и не подумала сворачивать. Добавив скорости, она проскочила перед маленьким составом и даже не взглянула на раздосадованного железнодорожника. Внезапно она метнулась влево. К выходу из вокзала. Большая стеклянная дверь распахнулась. В лицо мне ударила струя свежего воздуха. Ворон приближался. Он был уже в нескольких шагах от нас. Я на секунду задержался, и, когда он хотел броситься на меня, резко закрыл дверь. Он не сумел притормозить и врезался в нее лицом. Короткая передышка. Я побежал по тротуару. Но мне было ясно, что нас скоро догонят.

Уже совсем стемнело, но улица по-прежнему кишела народом. Лавируя в толпе, Софи устремилась к подземному переходу. Неудачный выбор, подумал я. Но времени отговорить ее не было. Она бежала вниз по ступенькам, я следовал за ней. Переход был едва освещен. Но уже через несколько ступенек я понял, что это тупик. Внизу были три закрытые двери. Этого я и боялся. Софи резко остановилась передо мной.

— Черт! — воскликнула она.

Я стоял в середине лестницы. Софи обернулась. Мне достаточно было увидеть ее глаза, чтобы все понять. Да и сам я услышал его топот. Он был здесь. Ворон. Над нами. На верхней ступеньке.

Я медленно повернулся и увидел его — черный монумент, выделявшийся на фоне ночного Парижа. Свет стоявшего позади фонаря образовал нимб над его головой. Лица не было видно. Но я готов был поклясться, что он улыбается. Запустив руку во внутренний карман плаща, он поставил ногу на вторую ступеньку.

Я стал спускаться пятясь, инстинктивно расставив руки. Не знаю, было ли это жестом капитуляции или смехотворной попыткой прикрыть Софи. Я сглотнул слюну. Никто нас не видел. Мне хотелось завопить. Но не было сил. Я изнемогал от усталости и умирал от страха. На сей раз он не промахнется.

Я увидел, как его рука медленно выползает из кармана. Он сделал еще один шаг вперед. Плечи его казались теперь еще шире. Затем черный металл пистолета блеснул у ворота его длинного плаща. Я подумал о наших бронежилетах. Не спасут они нас от этого палача. Он уйдет, только убедившись, что мы мертвы. И целиться будет в голову. Можно не сомневаться.

Внезапно за его спиной появилась тень. Сухой щелчок. Кто-то вырос над ним, он упал и покатился вниз. Посторонившись, я смотрел, как его тело ударяется о каждую ступеньку и наконец падает к ногам Софи. Она с криком попятилась. Я поднял голову и узнал Баджи.

Секунду телохранитель стоял неподвижно, потом стремительно спустился к нам.

— Простите, что опоздал, — выдохнул он. — У меня возникли кое-какие проблемы с… с его приятелем.

Он хлопнул меня по плечу, словно желая убедиться, что я твердо держусь на ногах, потом протянул руку Софи, которую словно парализовало.

— Ладно, пошли, больше бояться нечего.

— Я знал, что в конце концов вы им набьете морду, — пробормотал я.

Софи испустила долгий вздох, переступила через неподвижное тело ворона и стала подниматься по лестнице вслед за Баджи.

— Мы что, оставим его здесь? — растерянно спросил я.

— А вы хотите сдать его в бюро находок? — с иронией отозвался телохранитель. — Пошли, нам надо торопиться. Я только оглушил его, он скоро придет в себя.

Я уже хотел идти за ними, но на секунду заколебался. Ворон не шевелился. Может быть, он был мертв. Я наклонился и запустил руку в карман его плаща. Взял у него бумажник и побежал к своим.

Поезд отходил в 19.34. Мы едва не опоздали.

Друг Франсуа снова спас мне жизнь. Первые полчаса я не мог говорить. Я все еще был в шоке, этот день оказался слишком сумасшедшим для меня. Софи тоже молчала. Мы просто смотрели друг на друга. Не веря своим глазам. Оказавшись на одной галере. Угадывая мысли другого. С общим чувством тревоги, общим ощущением усталости. Нервного перенапряжения. Но нужно было продолжать борьбу. Держаться.

Лишь когда Франция за окнами окончательно погрузилась во тьму, я решился заговорить:

— Спасибо, Стефан.

Я улыбнулся ему. Он мотнул головой, но вид у него был серьезный. Встревоженный. Наверное, он спрашивал себя, какой еще сюрприз поджидает нас. Или же задавался вопросом, может ли этот поезд служить надежным укрытием.

— Ну, что там в его бумажнике? — спросила Софи, повернувшись ко мне.

Я кивнул. Наконец-то у нас появилась зацепка. Возможность выяснить, кто такие вороны. Достав бумажник из кармана, я взглянул на соседние сиденья, желая удостовериться, что никто за нами не подглядывает, потом раскрыл его на коленях.

Я обнаружил паспорт. Итальянский. Паоло Граната. Родился в 1965 году. Я протянул его Баджи через разделявший нас маленький столик.

— Как думаете, настоящий?

Он взглянул на документ, потом пожал плечами:

— Думаю, да.

Больше ничего особенного в бумажнике не оказалось. Кредитная карточка на то же имя, несколько счетов, план Парижа, билеты в метро… Но была там еще и визитка, которая сразу привлекла мое внимание. Небольшая, отпечатана на очень дорогой веленевой бумаге. Имени нет, только адрес. В Ватикане. И наверху значок, который я без труда узнал. Крест на фоне солнца.

Я показал карточку Софи. Она скривила губы:

— Это лишь подтверждает то, что мы уже знали.

Я кивнул. Да. Всего лишь подтверждает. Подтверждает, что мы действительно вляпались в дерьмо.

Вновь наступило молчание. Софи закрыла глаза. Баджи объявил, что сходит в соседний вагон и принесет кофе. Он уже расслабился.

Я прислонился головой к левому оконному стеклу. Проносившийся мимо ночной пейзаж; сливался на стекле с отражением внутренней обстановки вагона. Я чувствовал себя оглушенным. В состоянии грогги. Измотанным, словно после долгого дня ходьбы. Впечатления последних суток хлынули на меня водопадом. Они перемешивались, теряли четкость, расплывались. Проносились в ускоренном ритме. Словно меня уносило слишком быстрым течением.

Я попытался больше не думать об этом и задремал еще до того, как вернулся Баджи.

В 21.28 по местному времени поезд прибыл на вокзал Ватерлоо.

Сесть на поезд в Париже и выйти из него в Лондоне через три часа без малого — это было нечто невероятное для такого экспатрианта, как я. Впрочем, теперь меня мало что могло удивить.

Подруга Софи подтвердила, что мы можем приехать к ней в любое время суток. Оказавшись на вокзале Ватерлоо, мы сразу взяли такси.

Я не был в Лондоне уже много лет — мама возила меня туда два или три раза, — и поездка через весь город дала нам возможность полюбоваться ночным обликом английской столицы. Зрелище было великолепное, и я почти забыл о злоключениях этого ужасного дня, В сущности, это дополняло совершенно сюрреалистическую картину, в которой мы выглядели тремя крохотными мазками, нанесенными на холст кистью случая.

Большое черное такси выехало из вокзала Ватерлоо, и синий туннель «Евростар», подобно длинной пуповине соединявший Англию и Францию, остался позади. Приближаясь к Темзе, мы увидели громадный силуэт белого колеса, London Eye,[50] которое медленно вращалось, вознося посетителей аттракциона к небесам, словно гигантская водяная мельница над рекой. Маленькие стеклянные кабинки с восторженными зрителями сверкали в фиолетовом небе, как неоновые лампочки.

Такси помчалось по мосту Ватерлоо. Баджи с Софи также безмолвно наслаждались зрелищем. Я повернул голову направо и разглядел вдали белый купол собора Святого Павла в гордом ожерелье из коринфских колонн. Потом взор мой приковала к себе Темза. Длинная черная лента змеилась среди зданий, подсвеченных прожекторами и фонарями.

На горизонте, словно мираж в пустыне, возник Канэри-Уорф, новый полюс лондонского бизнеса, букет небоскребов из стекла, рай для крупных биржевиков, ад для мелких маклеров. Такси перевалило через горбину моста. Я на мгновение смежил веки. Когда я снова открыл глаза, мы были уже в Сити, затем проехали мимо резиденции королей и Вестминстера. Старый Лондон, золотой город.

— Хотите, я займусь поисками отеля, пока вы будете беседовать с вашей подругой? — спросил Баджи.

— Нет-нет, не беспокойтесь, Жаклин наверняка предложит нам что-нибудь.

Такси, оказавшись на другом берегу реки, свернуло налево и двинулось по Стренду, одной из древнейших улиц Лондона, вплоть до гигантских львов Трафальгарской площади. Я улыбнулся. Мне казалось, что я вижу Лондон во сне. Я почти ощущал руку мамы, сжимавшую мою ладонь, это было таким же весенним вечером, на той же самой площади. Я словно странствовал по своим воспоминаниям или перебирал старые почтовые открытки, сложенные в коробку. Голуби, львы, колонна Нельсона, большой фонтан и еще тучи туристов, которые держат руки в карманах и ежатся от вечерней прохлады. Словно соблазнившись неоновыми огнями и сверкающими панно с рекламой кока-колы и «Бургер Кинг», заполонившими все фасады, такси устремилось к Пикадилли-серкус. Мотор урчал так громко и ровно, что создавалось впечатление, будто мы едем очень быстро, и я спрашивал себя, способны ли тормоза остановить эту махину, которая помчалась по Риджент-стрит, как выпущенный из пушки снаряд.

— Это и в самом деле великолепный город, — сказал я, повернувшись к Софии.

— Здесь приятно провести уикенд, но чтобы весь год…

— Так всегда говорят о городах, в которых не жили! — насмешливо парировал я.

— А вы-то разве жили в Лондоне?

— Нет. Но я, уехав из Парижа, понял, что можно жить и в другом месте.

— Я вовсе не говорила, что не смогла бы жить в другом месте. Но только не в Лондоне.

— Почему?

— Слишком дорогой, слишком английский, слишком искусственный.

Я расхохотался:

— Лихо сказано! Вы попрекаете столицу Англии за то, что она слишком английская… Но где же тогда вы могли бы жить, кроме Парижа?

— Знаете, у меня характер скорее бродяжий. Я люблю путешествовать. Видеть разные страны Пустыни. Я люблю Северную Африку, Средний Восток… Их атмосфера намного ближе человеку, чем в наших больших западных городах. Мы понастроили зданий, которые совсем не похожи на нас.

Я пожал плечами:

— Странно. А мне кажется, что мое место именно в больших западных городах. Это уже неплохо. Вот, посмотрите…

Такси как раз пересекало Оксфорд-серкус.

— Посмотрите, сколько народу. Днем и ночью. Здесь всегда многолюдно! Днем они ходят по магазинам, в «Селфридж» или «Хэрродз». Вечером фланируют, назначают друг другу свидания, встречаются или расходятся. Но люди здесь всегда. И меня это успокаивает. Я это обожаю.

Она взглянула на меня с улыбкой.

— Да, я знаю, — сказала она, положив руку мне на колено.

И это не было снисходительной жалостью. Нет. По глазам ее я понял, что она говорит искренне. Она знала. Знала, что мне легче в толпе, что мне нужны люди. Чтобы не чувствовать себя одиноким.

Через несколько минут такси остановилось перед домом подруги Софи.

Если мне понадобилось несколько дней, чтобы догадаться о сексуальных предпочтениях Софи, то относительно ее подруги даже сомнения возникнуть не могло. В квартире Жаклин Делаэ было полно книг о гомосексуализме и весьма откровенных картин, а к плафону у входа был прицеплен великолепный голубой флаг.

Так или иначе, подруга Софи была женщиной необычной. Чрезвычайно эмоциональная, разболтанная и одновременно томная, нежная и циничная, она ни на кого не была похожа. При этом очень симпатичная, живая, остроумная и, несомненно, блестящая. Правда, мне было трудно представить, что она и Софи когда-то могли быть любовницами, но я вдруг осознал, что меня это не так уж и беспокоит. Жаклин была славной, и это самое главное.

Должно быть, она все же почувствовала, что мне слегка не по себе от всего этого. Вероятно, поняла она также, что я испытываю к Софи не только дружеские чувства, потому что смотрела на меня с лукавством и, возможно, с состраданием.

Она была гораздо старше Софи, но в глазах ее светилась неизбывная молодость. На ней были большие очки в черепаховой оправе, тяжелый просторный халат из коричневой шерсти поверх мятой длинной рубахи в цветочек. На шее белый шарф, конец которого закинут за спину. Так мог бы выглядеть профессор-историк 70-х годов, кроме того, она прекрасно соответствовала лондонскому духу и облику.

— Ну, — сказала она, после того как налила нам по стакану бренди, — что это еще за история? Что могло привести в Лондон такое потрясающее трио?

— Мы хотим, чтобы ты рассказала ним о «Джоконде» и «Меланхолии», — с улыбкой ответила Софи.

Трехкомнатная квартира Жаклин была в самом центре Лондона, в старом здании, где, казалось, не было ни одной ровной стены. Думаю, я никогда не видел такого ужасающего бардака. Даже подвал моего отца в Горде казался образцом порядка по сравнению с этой квартирой. Мебель была фактически погребена под разнообразным хламом, напоминавшим культурный слой. Маленький телевизор в любую минуту мог свалиться с груды иллюстрированных журналов. Книжные полки ломились от книг, положенных стопками и расставленных в ряд, здесь же валялись фотографии, ручки, свернутые в рулон постеры, фотоаппарат, стояли шкатулки, африканские статуэтки, будильник, чашки, портативный магнитофон и еще какие-то совсем непонятные предметы… Все было покрыто густой пылью. Эта квартира словно бросала вызов закону притяжения. Повсюду вещи балансировали на других вещах, удерживаясь на месте, очевидно, лишь благодаря магии вуду одного из великих колдунов, чьи маски были развешаны в прихожей.

Я с любопытством взглянул на беднягу Баджи, которому было явно не по себе посреди неописуемого бардака. Скрестив руки на груди, он топтался в углу. Для такого здоровяка, как он, здесь нигде не было места.

— Он что, не может присесть, ваш громила? — спросила Жаклин, ткнув пальцем в телохранителя.

— Я схожу за стулом на кухню, — парировал Баджи с улыбкой.

Он ушел, покачивая головой.

Мы все трое очень устали и проголодались, но явились мы сюда не отдыхать, и главным было одно — ускорить наше расследование. Я решил запустить пробный шар.

— Софи сказала мне, что вы изучали одновременно математику и искусство, — вежливо произнес я, поворачиваясь к Жаклин. — Это поразительно!

— Не так уж и поразительно.

— Но все же… Как переходят от математики к истории искусств?

Баджи вернулся со стулом и сел напротив нас. Жаклин посмотрела на него с некоторым замешательством. В воздухе ощущалось напряжение. Подруга Софи, очевидно, чувствовала себя не в своей тарелке — ей было непривычно видеть в своей квартире такого громилу…

— Ну, я изучала математику и высшую, и специальную, — ответила она. — Потом защитила докторскую и тут поняла, что не смогу полностью реализовать себя в этой сфере. У меня всегда было особое отношение к математике…

— То есть?

— Трудно объяснить… Вы любите музыку?

— Да.

Софи насмешливо взглянула на меня:

— Дамьен тащится от группы «Дип Перпл»!

— Прекрасно! — возразила Жаклин. — Когда вы слушаете какой-нибудь отрывок, случается ли вам дрожать, покрываться куриной кожей? Входить почти в транс под воздействием музыки?

— Гм, да, — робко признался я и пригубил бренди из стакана.

— Что ж, как ни странно это может показаться, я испытываю нечто подобное, когда решаю сложную математическую задачу.

— Неужели?

— Да. Это вас удивляет?

— Гм, математика, знаете ли… У меня от нее скорее появлялись прыщи.

— Жаль. Для меня математика — нечто вроде религии. Это трудно объяснить, я знаю… Но, видите ли, математику так скверно преподают в школе, что все забыли о ее магии. Вот, к примеру, «Музыкальное приношение» Баха. Эта вещица — великолепный образец двусторонней симметрии.

Я глупо улыбнулся:

— То есть?

— Если хотите, это своего рода канон. Две части пьесы полностью симметричны относительно друг друга.

— Вы хотите сказать, что каждая часть являет собой полную противоположность другой? — спросил я с интересом.

— Именно. Такой своеобразный музыкальный палиндром. Это может показаться совершенно искусственным, это словно чистая математика, но вещь-то роскошная! И в сущности, здесь нет ничего удивительного. Законы гармонии — это законы физики и математики. Полное совпадение квинты со своей тоникой — это не вопрос вкуса, культуры или условных правил. Это закон природы. Две частоты совпадают, сливаются и, будучи сыграны вместе, начинают естественным образом звучать дольше. В природе есть математика, в природе есть эстетика… Искусство, подобно математике, позволяет нам распознать ритм вещей, внутреннюю структуру всех наших систем. Вы понимаете?

Она говорила с таким страстным увлечением, что я залюбовался ею, хотя и не был уверен, что вполне понимаю, куда она клонит.

— У математиков и художников одинаковый подход. Мы стараемся осмыслить мир. Открыть рутинные связи, переплетения, тайную структуру вещей.

— Понятно, — сказал я.

— В общем, именно тогда я увидела мостик между математикой и эстетикой. Совершенно очевидную связь. И вместо того, чтобы просто писать диссертацию по математике, я решила пока завершить с ней и приступить к изучению искусства. Меня сразу увлекла эпоха Ренессанса и особенно Леонардо да Винчи.

— Большая удача для нас, — вставил я.

— Вы знаете, что говорил Леонардо? Non mi legga chi non e matematico.

— Никому, кроме математика, не позволяйте читать меня, — перевел Баджи, застывший на своем стуле.

Жаклин взглянула на него с изумлением.

— Да. Короче говоря, если вы хоть немного знакомы с жизнью Леонардо, — продолжила она, — тогда мысль об очевидной связи между искусством и математикой не должна казаться вам такой уж странной…

— Нет, конечно, — согласился я. — Но мы говорим о шестнадцатом веке. Тогда в математике было нечто романтичное. Сейчас дело обстоит иначе.

— Вы заблуждаетесь! Именно это и является объектом моих исследований, дорогуша! Системы хаоса в искусстве, философии и математике.

— Как?

Она с досадой возвела глаза к потолку:

— Теория хаоса! Это величайшая революция в физике и математике после теории относительности и квантовой механики, Вы же наверняка слышали о теории хаоса?

— Конечно…

— Уже давно ученые стремятся понять некоторые повседневные явления, которые внешне кажутся необъяснимыми ввиду своей прерывности и бессистемности.

— Например?

— Как образуются облака? Как объяснить перемены климата? Какому закону подчиняется поднимающийся в воздух дымок сигареты?

— Ну, случаю, это же очевидно.

— Нет! Хаосу. В общих чертах, мельчайшее изменение, мельчайшее отклонение в самом начале формирования системы может вызвать радикальную трансформацию в конце.

— Понимаю. Крохотная случайность — и все может измениться. Отсюда знаменитая история о том, как бабочка взмахивает крыльями.

— Совершенно верно. Бабочка взмахивает крыльями в Японии, сотрясая тем самым воздух, и этого достаточно, чтобы вызвать штормовую волну, которая через месяц обрушится на побережье Соединенных Штатов.

— Красиво.

— Не правда ли?

— И как это связано с искусством?

— А вы прочтите мою диссертацию!

— С удовольствием, однако не сегодня вечером…

— Красота хаоса состоит в его обманчивом обличье. Хаос предстает абсолютно беспорядочном и внешне не подчиняется никаким законам. Но у хаоса есть свой внутренний порядок, порядок природы. Искусство подчиняется тем же законам. Я пытаюсь доказать это.

— Честное слово, я с удовольствием прочту вашу диссертацию.

— Но привело вас ко мне не это…

Софи, которая явно изнывала от нетерпения, энергично кивнула.

— Что ж, — сказала историк-математик, поворачиваясь к подруге, — «Джоконда» и «Меланхолия»… Может, ты сформулируешь поточнее, что тебя интересует, ведь о «Джоконде» я могу лишь повторить то, что было сказано миллиард раз…

— Веришь ли ты, что «Джоконда» может заключать в себе некую тайну? — робко спросила Софи.

— Ты это серьезно?

— Да, — подтвердила Софи. — Иначе я не стала бы пересекать Ла-Манш. Вокруг этой картины развели страшный гвалт, но, по твоему мнению, есть ли в ней некий тайный смысл?

— Откуда мне знать? Подожди, если у «Джоконды» действительно имеется некий тайный смысл, его бы давно раскрыли, представь, сколько историков и искусствоведов изучали эту картину!

— Но все-таки в этом полотне есть нечто особенное! — настаивала Софи.

— Слушай, не может быть, чтобы ты проделала такой путь из-за подобной чепухи, и это при том, что мы не виделись восемь месяцев? — рассердилась Жаклин.

Я не мог понять, действительно ли она раздражена или это какая-то шутливая игра между подругами.

— Жаклин, — возразила Софи, — я тебе все объясню. Я сейчас… я делаю документальный фильм об одной вещи, будто бы принадлежавшей Иисусу. Это в высшей степени загадочная реликвия, и Дюрер посвятил ей большой трактат.

— Дюрер написал великое множество сочинений. В том числе совершенно замечательный трактат о перспективе…

— Да, да, — прервала ее Софи. — Но этот текст касается «Меланхолии». Дюрер подарил рукопись своему другу, гуманисту Пиркхаймеру, но потом она исчезла…

— Ах да, Панофски и Заксль говорят о ней в своей работе о Дюрере. Я полагала, что эта рукопись — чистая выдумка…

— Нет. Она на самом деле существует. И нашел ее как раз отец Дамьена.

Софи положила руку на лежавший рядом с ней рюкзак.

— Она там? — недоверчиво спросила Жаклин.

— Да.

— Покажи…

— Покажу, не беспокойся. Но сначала ответь на наши вопросы; Кажется, существует некая таинственная связь между «Меланхолией» Дюрера, «Джокондой» Леонардо и реликвией, будто бы принадлежавшей Иисусу. Мы обнаружили это в ходе нашего расследования…

— Расследование, при котором требуется телохранитель? — вставила Жаклин, указав на Баджи.

— Да. Это расследование, при котором требуется телохранитель, — подтвердила Софи. — Так вот. Ты меня хорошо знаешь, стало быть, понимаешь, насколько это серьезно. Я же не из тех, кто взял бы телохранителя, чтобы пустить пыль в глаза, верно? Итак, я продолжаю. В ходе расследования мы нашли копию «Джоконды», на которой в разных местах нарисовано карандашом около тридцати кружков. Мы уверены, что это связано с историей реликвии, поскольку так в своей рукописи говорит Дюрер. Он четко объясняет, что Леонардо да Винчи трудился над этой тайной. Если коротко, мы хотели бы узнать, возможно ли, чтобы «Джоконда» заключала в себе подобную тайну.

— Какая-то безумная история? — взорвалась подруга Софи. — Ты вляпалась в грандиозный фарс, бедолага моя…

— Нет, уверяю тебя, это серьезно. Пожалуйста, расскажи мне то, что могло бы нам помочь! Подумай хорошенько!

Жаклин испустила долгий вздох. Она взяла свой стакан с бренди, затерявшийся среди груды вещей, брошенных на низкий столик в гостиной, затем уселась на диван, где валялись платья, иллюстрированные журналы и пепельницы.

— Ну ладно, — начала она язвительным тоном и закурила сигарету. — Во-первых, уточним даты. «Джоконда» была написана между тысяча пятьсот третьим и тысяча пятьсот седьмым годами. Это одно из последних творений Леонардо, который умер через полтора десятка лет, в тысяча пятьсот девятнадцатом. Что касается «Меланхолии», если память мне не изменяет, она датируется тысяча пятьсот пятнадцатым годом…

— Четырнадцатым, — поправила Софи.

— А Дюрер умер в тысяча пятьсот двадцать восьмом. Стало быть, пятнадцать лет спустя. Ну вот, ваша загадка решена, спасибо, до свиданья!

Обе подруги расхохотались одновременно. Я позволил себе только улыбнуться, чтобы не обидеть их, и в некотором замешательстве взглянул на Баджи.

— Ладно, — сказала Жаклин, заметив, что я не расположен смеяться. — Давайте говорить серьезно. Да, в «Джоконде» есть нечто загадочное, но не в том смысле, как вы это понимаете. В ней есть загадка, потому что она имела какое-то особое значение для Леонардо, но никто не знает почему. Он так дорожил этой картиной, что, хотя написал ее по заказу Джулиано Медичи и Франциск I предлагал купить ее, отказался расстаться с ней и хранил в своей мастерской до самой смерти.

— Интересно, — хмыкнула Софи.

— Да, только вот ничего эзотерического в этом нет. Просто Леонардо всегда стремился к совершенству и, наверное, понимал, что «Джоконда» — его лучшее, пусть и несовершенное творение.

— Тебе виднее, — сказала журналистка, похоже настроенная столь же скептически, как и я.

Жаклин возвела глаза к потолку с оскорбленным видом:

— Было придумано несколько тысяч различных версий, объясняющих специфическую странность этой картины, бедолага моя!

— И нет ни одной по-настоящему серьезной? — не унималась Софи.

— Как знать? Быть может, все дело в тайне личности модели? Некоторые историки полагают, что Леонардо написал собственный портрет, скрытый под обликом воображаемой женщины. Я в это ни на секунду не верю, но это забавно, если учесть, что он был законченный педик!

— Как вы сказали? — вознегодовал я, не веря своим ушам.

— Ну, это же секрет Полишинеля! Пуританские историки всячески старались это опровергнуть, но истина состоит в том, что Леонардо был гомосексуалистом. Однозначно. Его даже вызывали в качестве подозреваемого на процессе о содомии, жертвой которой стал семнадцатилетний юноша. В тот раз ему удалось отвертеться, но через три года он все-таки на шесть месяцев угодил в тюрьму по причине «дурной жизни».

— Мне это было неизвестно, — растерянно признался я.

— Да, об этом его биографы часто умалчивают… Забавно, правда? Как бы там ни было, достаточно взглянуть на его кодексы и почитать аннотации к анатомическим рисункам, чтобы никаких сомнений не осталось.

— Пусть так, — вмешалась Софи. — Но что из этого следует?

— Так вот, именно в этом, быть может, и состоит ваша тайна… В любом случае хорошо известно, что Леонардо очень дорожил этой картиной.

— А вы не знаете, как она создавалась? — спросил я наобум.

— Я могла бы часами рассказывать о геометрической конструкции «Джоконды», о взгляде, улыбке, положении рук. Но не вижу, чем это может помочь вам. Возможно, вам следовало бы привезти эту копию с карандашными пометками, тогда я могла бы увидеть то, что вы не заметили. Что еще сказать вам? У «Джоконды» очень интересная цветовая гамма. Леонардо писал маслом, разбавляя его каким-то раствором, что позволяло ему делать почти прозрачные мазки. Благодаря этому он мог постоянно менять выражение лица, добиваясь совершенства. Он называл это сфумато.

Я взглянул на Софи. Быть может, интересная зацепка. Наверное, в тот момент в нас заговорил один и тот же инстинкт. Мы ощутили одно и тоже предчувствие.

— Я сейчас покажу тебе копию, — пообещала Софии. — Возможно, карандашные пометки скажут тебе больше, чем нам. Но сначала поговорим о «Меланхолии», что ты можешь сказать о ней?

— Ну, это совсем другая история. Потому что здесь мы имеем дело с символической гравюрой, и она не из самых простых! Каждый квадратный сантиметр ее насыщен символами. И вы можете себе представить, сколько различных интерпретаций выдвинули историки и искусствоведы с момента ее создания!

— А если резюмировать все это очень кратко? — настойчиво спросил я. — Что означает, например, ангел…

— Это не ангел! — поправила Жаклин, вздернув голову. — Это аллегория. Аллегорическое изображение меланхолии, само собой! Впрочем, точное название гравюры не «Меланхолия», а «Меланхолия I». И, поверьте мне, по поводу этой латинской буквы или цифры было высказано немало глупостей. Оставим это. Итак, центральный персонаж представляет собой аллегорию, которая имеет все атрибуты классической Меланхолии, вплоть до спящего у ее ног пса, и все символы, имеющие отношение к Сатурну, такие, как летучая мышь, весы, жаровня алхимика, пылающая, если я не ошибаюсь, на заднем плане.

Софи достала из рюкзака копию гравюры и протянула подруге.

— Спасибо. Да, вы сами видите, что многие элементы наводят на мысль о христианской неоплатонической интерпретации творения как математического порядка…

— Что? — переспросил я. — Гм, не надо слишком умных слов, пожалуйста! Давайте попроще… Мне очень жаль, но жаргон искусствоведов вызывает у меня мгновенную аллергию.

Она улыбнулась:

— Скажем так, Альбрехт Дюрер, подобно Леонардо да Винчи или Джакопо де Барбари, считал, что между геометрией и эстетикой существует теснейшая связь. Искусство заключено в самой природе, в красоте законов природы, гармонии, геометрии, арифметике…

— Хорошо! Хорошо! Я прочту вашу диссертацию! Но в чем смысл этой гравюры в целом?

— В общем, Меланхолия констатирует ущербность светского познания. Вы улавливаете?

— Смутно…

— Какой бы ни была наша эрудиция, какими бы ни были наши познания в сфере искусств — например, семь свободных искусств, представленных на гравюре лестницей с семью перекладинами, — мы никогда не достигнем абсолютного знания.

Я взглянул на Софи. Связь с нашей загадкой внезапно показалась мне очевидной. Абсолютное знание. Ведь это и есть послание Иисуса? Разве не был Иисус посвященным, тем человеком, который и получил это знание?

— Я могла бы анализировать символику гравюры в течение многих часов, — вновь заговорила Жаклин, — но самое интересное — это связь между Леонардо и Дюрером. Вот это настоящая тайна.

Жаклин потушила окурок в пепельнице, лежащей на диване, и слегка придвинулась к нам.

— Неизвестно, встречались ли они, — пояснила она. — Дюрера часто называли «северным Леонардо», потому что он испытал сильное влияние итальянского художника. По правде говоря, Дюрер был околдован его искусством. Например, он скопировал геометрические узлы «Академии» Леонардо и продолжил многие его исследования относительно природы и пропорций человеческого тела. Известно также, что Дюрер интересовался циркулем Леонардо, позволявшим создавать овалы, не говоря уже о знаменитом проспектографе, который немецкий художник изобразил на четырех гравюрах в подражание тому, что был нарисован Леонардо. Да вот же, многогранник на гравюре «Меланхолия» — несомненно, дань уважения мэтру!

— Да уж, намеков набирается порядочно…

— Есть одна картина середины шестнадцатого века, иными словами, созданная через три десятка лет после смерти Леонардо, где он стоит между Тицианом и Дюрером.

— Могло это означать, что они действительно встречались? — осведомилась Софи.

— Точно сказать нельзя, но это правдоподобно! Картина приписывается мастерской Аньоло Брондзино. Неизвестно, была ли она написана в честь этих знаменитых людей или же в память о реальном событии. На картине Леонардо разговаривает с Дюрером, повернувшись спиной к Тициану, которого словно бы игнорирует. Создается впечатление, что интересует его только Дюрер. Он как-то странно жестикулирует, будто что-то объясняет немецкому художнику.

— Интересно.

— В любом случае мы знаем, — продолжала Жаклин, — что Дюрер приезжал в Италию, и в одном из писем он, как мне кажется, недвусмысленно намекает на Леонардо. Подождите, я сейчас уточню.

Жаклин поднялась и скрылась в боковой комнате. Я с тревогой посмотрел на Софи.

— Вы полагаете, она сумеет что-то найти в этом бардаке? — прошептал я.

Журналистка улыбнулась:

— Не знаю, как она это делает, но ей всегда удается отыскать то, что нужно…

Жаклин в своем широком шерстяном платье появилась вновь через несколько секунд. В руках она держала огромный том, открытый на нужной странице.

— Вот. Это письмо было написано в октябре тысяча пятьсот восьмого года. Дюрер говорит, что отправляется из Болоньи в Венецию «в силу любви к тайной перспективе, которой может обучить меня один человек». Это цитата.

Она с гордостью взглянула на нас:

— Если он имеет в виду не Леонардо, я готова уши себе отрезать.

Я фыркнул.

— В этом нет необходимости, — вмешалась Софи. — Мы тебе верим! Короче говоря, существует некая связь между Дюрером и Леонардо, а также между «Меланхолией» и Леонардо, это так?

— Совершенно верно, — подтвердила Жаклин. — Но ты должна мне показать рукопись Дюрера и вашу «Джоконду».

— Конечно, но мы уже завтра уезжаем обратно и оставить их тебе не сможем.

— Значит, у меня есть только одна ночь.

Софи ответила ей смущенной улыбкой:

— Послушай, если ты ничего не найдёшь, не принимай это близко к сердцу. Ты нам уже помогла.

— Я хочу посмотреть, что можно сделать. Ночевать будете здесь?

— Нет-нет, — возразил я. — Мы не хотим стеснять вас! Найдем какой-нибудь отель.

— В такой час? Это непросто!

— Мы не хотим злоупотреблять твоим гостеприимством, дорогая, — объяснила Софи.

— Но вы меня совсем не стесняете. Мне все равно придется убить ночь на решение вашей загадки…

— Ладно, мы согласны, — сказала Софии, прежде чем я успел отказаться.

Жаклин, конечно, была милейшим человеком, однако от мысли о том, что придется ночевать в доме любовницы Софи, я был отнюдь не в восторге. Но пришлось смириться.

В это мгновение в кармане у меня зазвонил телефон. Я не знал, нужно ли отвечать, и вопросительно посмотрел на Баджи. Словно спрашивал разрешения. Тот пожал плечами. Я вынул мобильник и нажал на кнопку. Это был священник из Горда.

Он уже приехал в Париж, говорил торопливо и был явно встревожен. Не дав мне и слова вставить, он просто назначил время и место нашей встречи.

— Вы сможете прийти завтра в час дня в церковь Монтессон, в западном предместье?

— Послушайте, я… я сейчас не в Париже. Не знаю, успею ли я вернуться.

Я повернулся к Софи. Порывшись в сумке, она достала обратные билеты. Поезд прибывал в Париж в 14.17.

— Невозможно, — объяснил я священнику. — Давайте лучше в четыре.

— Договорились. В четыре часа дня в церкви Монтессон. Кюре — мой друг. Нас никто не потревожит. На время нашей беседы церковь будет закрыта. До завтра.

Он тут же повесил трубку.

Я закрыл телефон и сунул его в карман. Софи смотрела на меня вопросительно.

— Это священник из Горда. Он назначил мне встречу на завтра.

Я не хотел говорить больше при Жаклин. Софи кивнула.

— Ну, — сказала ее подруга, вставая, — ужин можно заказать только в китайском ресторане. Вы не против? В такой час выбор у нас небольшой. Но сначала я покажу вам ваши спальни. Их только две, кому-то придется спать вместе…

— Я буду спать с Дамьеном, — произнесла Софи самым непринужденным тоном.

От изумления я даже попятился. Жаклин сдвинула брови, потом улыбнулась:

— Ладно, пойдемте, покажу вам ваши комнаты.

Около часу ночи, перекусив и обсудив все вопросы, мы решили, что нам давно пора ложиться. День был тяжелый, а завтра нас конечно же ожидали другие сюрпризы. Жаклин объявила, что собирается поработать с рукописью и «Джокондой», потом сказала, чтобы мы чувствовали себя как дома.

Через несколько минут я оказался наедине с Софи в крошечной спальне, где стояли штабеля книг и прямо на полу лежал двуспальный матрас.

— Гм, вы уверены, что нам будет здесь удобно вдвоем? — спросил я, как последний дурак.

— О, мой бедный Дамьен, не могу же я заставить вас спать вместе с вашим ангелом-хранителем…

— Что тут такого, он вполне симпатичный, — возразил я.

— Ну, если вы настаиваете…

Я пожал плечами в некотором замешательстве. Она улыбнулась. Я повернулся, чтобы задернуть занавески. Софи не шелохнулась. Она стояла прямо передо мной. И смотрела мне в лицо. Я почувствовал, как у меня заколотилось сердце. Она была так красива в игре теней и всполохов оранжевого цвета. Я был уверен, что не сдвинулся с места, но наши лица стали сближаться. Медленно. Я слышал ее спокойное дыхание. Она не улыбалась. И пристально смотрела на меня. Безмятежно. Потом я ощутил руку на своем бедре. Всего на одну секунду. Ее губы были так близко от моих. Она сделала еще один шаг и страстно обняла меня. Я не протестовал.

Она надолго прижала меня к себе. Потом чуть отстранилась. Мне казалось, будто я куда-то плыву. Переживаю вновь давно забытые чувства. Она чуть отступила, взяла меня за руку и повлекла вслед за собой на матрас. Я решил принимать все как есть. Просто. Жить мгновением, как делала сама Софи, подчиняясь только своим желаниям.

В неясном мерцании света, идущего из-под двери, мы долго любили друг друга в полном безмолвии, словно два подростка, которые боятся, что их застанут врасплох. Мы любили друг друга до тех пор, пока тела наши не расслабились и не соединились вновь в безмятежном сне.

Десять

— Жаклин поедет с нами.

— Что?

— Я еду с вами в Париж.

Жаклин сразу стала собираться. Софи, стой у нее за спиной, взглянула на меня и пожала плечами.

Я проснулся, как от толчка, на старом матрасе в нашей маленькой спальне, и в течение нескольких секунд никак не мог понять, где нахожусь и что произошло накануне. Вспомнив все, я обнаружил, что Софи здесь уже нет. Я быстро оделся и пошел в гостиную посмотреть, как идут дела.

Сидя на том же месте, что и вчера, Баджи взглянул на меня с улыбкой. Я смущенно улыбнулся в ответ. Этот парень дважды спас мне жизнь и продолжал улыбаться, хотя мы потащили его в Лондон, не спрашивая, как он к этому относится. Конечно, я ему заплачу. Но улыбка Баджи ясно показывала мне, что он руководствуется не только профессиональными соображениями.

За окнами всходило солнце, еще не утерявшее оранжевого оттенка. Дневной свет несколько смягчал впечатление бардака, царившего в этой квартире.

— Вы что-нибудь обнаружили? — спросил я, почесывая голову.

— Ничего определенного, но теперь я уверена, что в этом есть некая тайна, а без меня вы не справитесь. Кофе на столе. Угощайтесь. В общем, поскольку вы должны вернуться в Париж, я еду с вами.

— Но…

— Никаких но, я еду, потому что мне интересно, и разговаривать больше не о чем. Квартиру в Париже я сохранила, там довольно много материалов, и я смогу спокойно работать. CQFD.

Она говорила быстро, не глядя на меня, занимаясь только своей дорожной сумкой, поставленной в центре гостиной. На ней был тот же шерстяной халат, что накануне. Ее прическа, круги под глазами и нервозность подсказывали мне, что ночью она не спала.

— Что ж, спасибо, — просто ответил я и уселся за стол, где был накрыт завтрак, к которому они трое, судя по всему, уже приложились.

— Не за что, — сказала она, одним движением закрыв молнию на сумке.

Потом выпрямилась, повернулась на каблуках и спросила с широкой улыбкой:

— Ну как, хорошо спали?

— Гм, да, — пробормотал я, стараясь не показывать смущения. — Гм, а поезд наш, он когда отправляется?

Я налил себе чашку кофе.

— В 10.23, времени у нас мало, — ответила Софи. — Мы с Баджи поедем с вами в Монтессон. А Жаклин тем временем продолжит изучение рукописи.

Я кивнул и в свою очередь приступил к завтраку. На Софи я не смел взглянуть. Она говорила мне «вы». Вчера мы занимались любовью, но она по-прежнему называла меня на «вы». Как же мне хотелось побыть с ней наедине этим утром. Поговорить с ней. Но нас было четверо. Баджи не отпускал нас ни на дюйм, что было вполне разумно. И в любом случае времени у нас действительно не было.

Мне так и не удалось улучить момент, чтобы поговорить с ней наедине, а вскоре нам предстояло ехать на вокзал, чтобы вернуться в Париж.

В поезде, увозившем нас во Францию, я видел только Лондон, меня преследовали образы этого города, где мы с Софи любили друг друга.

Монтессон находился всего в нескольких километрах от Парижа, но это была почти деревня. Маленькие низенькие дома, горбатые улочки, а вдали — даже поля и парники, что заставляло почти забыть о столь близкой столице.

На Северном вокзале мы посадили Жаклин в такси: она отправилась в свою парижскую квартиру с рукописью Дюрера и испещренной пометками копией «Джоконды». Сами мы взяли «Шафран» и поехали в западное предместье на встречу со священником. Мне с трудом верилось, что еще утром мы были в Лондоне. И однако мне это не приснилось. Темп нашей гонки все ускорялся, и времени на решение загадки оставалось все меньше, зато вероятность того, что нас остановят на полпути, возрастала.

Баджи держался настороже. Свидание обговаривалось по телефону, и не было никаких гарантий, что нам удалось сохранить инкогнито, поэтому телохранитель каждое мгновение ожидал какого-нибудь скверного сюрприза. Вороны приучили нас к внезапности своего появления. Баджи уже не улыбался, как накануне. Он поставил «Шафран» на маленькой стоянке, укрытой от любопытных глаз, открыл передо мной дверцу машины и двинулся впереди нас.

Облик этого парижского пригорода не имел уже ничего общего с Англией. Здесь не было двух одинаковых домов, они были не белого, а серого цвета и лепились друг к другу на средневековый манер, ничем не напоминая кукольные домики. Иногда по улице проезжал дедушка в фуражке на старом дребезжащем мопеде.

Церковь стояла на улице, так круто спускавшейся вниз, что ко входу нужно было подниматься по очень высоким лестницам. Рядом с церковью притулился дом священника. Если не считать случайных велосипедистов и двух-трех женщин, шествовавших с плетеными корзинками в руках, на маленькой треугольной площади никого не было в этот предвечерний час, и мы трое, Софи, Баджи и я, спокойно вошли под темные безмолвные своды церкви Успения Богоматери.

Перед алтарем о чем-то беседовали двое мужчин. Одного из них я никогда не видел, должно быть, это был кюре Монтеесона. Небольшого роста, смуглый, с раскосыми глазами: я не мог понять, вьетнамец это или кореец, но черты лица были явно азиатские. Второй, не надевший сегодня ни рясы священника, ни традиционного темного костюма с крестом в петлице, был не кто иной, как кюре Горда в цивильном одеянии…

Увидев нас, они сразу прекратили разговор. Местный кюре, едва заметно улыбнувшись, прошел мимо нас к выходу. Баджи закрыл за ним громадную дверь и проверил прочность засова. Я видел, как внимательно он оглядел всю церковь.

— Здравствуйте, мсье Лувель, — приветствовал меня священник, подойдя к нам.

— Это мои близкие друзья, — сказал я, показав на Стефана и Софи.

— Мадам, мсье…

Они поздоровались друг с другом. Священник протянул мне руку, которую я с жаром пожал, желая выразить благодарность за то, что он согласился проделать такой долгий путь. Наряду с Франсуа, Баджи и Жаклин он был дополнительной фигурой на моей стороне шахматной доски. Маленький упрямый боец, который сражался — на свой манер — с врагами столь же могучими, сколь и незримыми.

Священник жестом пригласил нас пройти в боковой неф. Мы уселись на стулья, которые он поставил в кружок. Баджи занял позицию чуть сзади.

— Времени нам терять нельзя, — начал священник очень серьезным тоном. — У меня есть твердая уверенность, что за мной следят. Отец Юнг согласился принять нас здесь тайно. Это мой старый друг. Он не понаслышке знает о дурных сюрпризах, исходящих сверху, если можно так выразиться…

— Когда дурные сюрпризы исходят снизу, не так больно падать, — вставила Софи.

Священник кивнул. Мы явно были настроены на одну волну.

— Я готов отдать вам одну вещь, необходимую для вашего расследования, но сначала вы должны рассказать мне, что вам известно о причинах моего перевода. Для меня это очень важно, вы же понимаете.

— Вы знаете организацию под названием «Акта Фидеи»? — без околичностей спросил я.

Он отрицательно покачал головой. Я взглянул на Софи. Она поняла, чего я жду от нее, и рассказала все, что знала, объединив собранную нами информацию со сведениями, которые сумел раздобыть Сфинкс. Священник слушал с напряженным вниманием, и когда журналистка закончила, выглядел страшно подавленным.

— Вы действительно думаете, что Ватикан в курсе всего этого? — спросил он после долгого раздумья.

— Кто именно в Ватикане? Все не так просто. Наверняка есть люди, которым это известно, ведь многие члены «Акта Фидеи» входят в Конгрегацию вероучения. Означает ли это, что и другие особы в Ватикане в курсе… точно сказать нельзя.

— Если то, что вы говорите, правда, эта бомба непременно взорвется!

— Не сразу! — вмешалась Софи. — Поверьте мне, эту бомбу взорвут, конечно. Но не сразу.

Священник энергично закивал. Он с несчастным видом потер щеку, затем вынул из кармана блокнот.

— Это по праву принадлежит вам, — сказал он, протянув мне его.

— Что здесь?

— Ваш отец частично рассказал мне свою историю. Если быть совершенно честным, я уверен, что крупица истины во всем этом есть, но боюсь, что большей частью это был сущий бред. Заметьте, после того, что вы мне рассказали, я готов ко всему. Он знал, что я дружу с часовщиком из Горда, и попросил, чтобы тот построил для него машину.

— Какую машину?

— Ту, что вы видели в подвале. И которая потом сгорела. Совершенно потрясающая штука. Судя по всему, ее придумал Леонардо да Винчи.

Я с улыбкой взглянул на Софи.

— Вы увидите, все написано здесь, в этом блокноте. Наброски, пояснения, заметки вашего отца… Он пытался растолковать мне, как машина работает, но, признаться, я мало что понял. Я просто передал чертежи часовщику, и тот сделал машину. На днях он позвонил мне и сказал, что забыл отдать блокнот вашему отцу. Я забрал его. Надеюсь, что вы сумеете в этом разобраться. По словам вашего отца, с помощью этой машины будто бы можно обнаружить в «Джоконде» некое тайное послание!

Софи озадаченно посмотрела на меня. Невероятно! Священник рассказывал совершенно невероятные вещи. Я едва не содрогнулся.

— Нам нужно обязательно восстановить эту машину! — воскликнула Софи, схватив меня за руку.

— Я буду очень удивлен, если вам это удастся, — вмешался священник — Это ведь довольно сложная штука. Какие-то зеркала, лупы, колесная система… Проще было бы попросить часовщика восстановить ее.

— У нас нет времени для поездки в Горд! — нетерпеливо возразила Софи.

— Значит, нужно пригласить его сюда, — предложил я.

— Да вы что? — изумился священник.

— А почему бы и нет?

— У него своих дел полно!

— У вас есть номер его телефона?

Священник кивнул.

— Дайте мне его.

Он посмотрел на меня с недоумением, потом стал рыться в кармане, качая головой.

— Вот, держите, — сказал он, протянув мне записную книжку.

Я тут же набрал номер на своем мобильнике.

— Ну и ну, — выдохнул священник, — вы, парижане, времени даром не теряете!

— Алло? — сказал я, как только часовщик снял трубку. — Здравствуйте, я сын мсье Лувеля.

— О! Здравствуйте, — ответил он. — Примите мои соболезнования.

— Спасибо. Я хочу попросить вас об одной услуге.

— Да? Мне очень жаль, мсье, я не хотел бы обидеть вас, но знаете ли вы, что вас разыскивает жандармерия?

— Да, да, я знаю. Сколько заплатил вам мой отец за машину, которую вы для него построили?

— Господи, ну и странная же была конструкция! До сих пор не знаю, для чего предназначена эта машина, но штука просто потрясающая!

— Да… так сколько же?

— Ваш отец дал мне тысячу пятьсот евро. Но она того стоила, поверьте мне, я с ней очень долго возился!

— Предлагаю вам в десять раз больше, если вы согласитесь прямо сейчас приехать в Париж и построить эту машину заново.

Последовала долгая пауза.

— Алло? — нетерпеливо сказал я, поскольку часовщик словно онемел.

Стоявшая рядом со мной Софи давилась от смеха, а священник обхватил голову руками. Он не верил своим ушам.

— Что вы сказали? — спросил часовщик, который растерялся не меньше.

— Предлагаю вам пятнадцать тысяч евро наличными, если вы согласитесь прямо сейчас приехать в Париж, чтобы восстановить машину Леонардо. Все расходы будут оплачены. Я куплю вам билет на TGV[51] и предоставлю жилье.

— Вы что, рехнулись? — вскричал изумленный часовщик. — У меня же здесь мастерская!

— Подождите, — сказал я, — не кладите трубку.

Я схватил священника за руку:

— Вы и только вы сумеете его убедить. Скажите, что я говорю совершенно серьезно. Умоляю вас! Сделайте так, чтобы он приехал.

Я насильно вложил ему в руку телефон. Священник был совершенно ошарашен.

— Алло, Мишель? — забормотал он. — Да. Да, это мсье кюре. Нет, мсье Лувель говорит серьезно. Разумеется. Нет, это не розыгрыш.

Я взял Софи за руку и крепко сжал ее. Журналистка подмигнула мне.

— Вы просто скажите ей, что должны помочь мне с переездом в Рим, — продолжал священник. — Да нет же, небольшая ложь время от времени позволительна, я уверен, что этот грех вам простится, Мишель. А по возвращении вы подарите вашей супруге красивую безделушку, и она будет счастлива. С деньгами, полученными от мсье Лувеля, вы сможете это себе позволить. Хорошо. Хорошо. Конечно. Договорились.

Священник отдал мне телефон. Он был явно недоволен тем, что я заставил его так поступить.

— Часовщик согласился, — со вздохом сказал он.

Я сжал кулаки, празднуя победу.

— У вас есть телефон вашего отеля? — шепотом спросил я у священника.

Порывшись в кармане, он вручил мне карточку.

— Алло? — произнес я в мобильник. — Сейчас я вам все объясню. Вы позвоните мсье кюре, когда узнаете время отхода поезда, и я пришлю кого-нибудь встретить вас на вокзале. Постарайтесь приехать сегодня вечером, в крайнем случае завтра утром.

Я продиктовал ему телефон отеля.

— Огромное вам спасибо, мсье, я вам крайне обязан. Сколько времени вам понадобится, чтобы построить машину?

— Это очень сложная конструкция, знаете ли. И работать мне придется не в своей мастерской… Я постараюсь захватить с собой необходимые инструменты и кое-какие материалы, все, что у меня осталось от прошлого раза. Тогда мне понадобилось две недели, но сейчас дело пойдет быстрее, поскольку я уже делал эту машину.

— Мне нужно, чтобы вы построили ее за сутки.

— Да вы сумасшедший!

— Я плачу вам хорошие деньги. До скорой встречи, мсье.

Попрощавшись с ним, я отключил мобильник. Журналистка расхохоталась. Я превзошел самого себя. Действовал в манере самой Софи. Пер напролом. Я готов был поклясться, что она гордится мной. Действительно, после гонки на Северном вокзале я решил, что хватит нам плыть по течению, покоряясь воле обстоятельств. Если мы хотим благополучно завершить это дело, нам нужно любой ценой контролировать ход расследования, ни в коем случае не уступать инициативу.

Перестать быть пешками. Играть в свою игру.

Незадолго до восьми вечера мы наконец приехали в Со, к семейству Шевалье. Мне было приятно вновь окунуться в атмосферу спокойствия и комфорта их уютного коттеджа. Сейчас он превратился для меня в убежище. Это был почти свой дом. Место, куда всегда можно прийти.

Эстелла приготовила нам ужин, и уже у входа на нас пахнуло аппетитным запахом ее стряпни. Франсуа, судя по его виду, ждал нас большим нетерпением.

— Как все прошло в Лондоне? — спросил он, повесив наши пальто за дверью.

— Прекрасно. Подруга Софи приехала с нами. Будет нам помогать.

— Очень хорошо. У меня есть для вас кое-что новенькое, дети мои! — воскликнул он, пропуская нас в гостиную.

Там сидела Клэр Борелла. Увидев нас, она улыбнулась. Выглядела она отдохнувшей и более свежей, чем накануне. Судя по всему, чета Шевалье окружила ее самой нежной заботой.

Сняв верхнюю одежду, мы сразу уселись за стол. Франсуа был возбужден. Софи устроилась рядом со мной. Что касается Клэр, то у нее уже появилось привычное место справа от Эстеллы. Они разговаривали и переглядывались, как старые подруги.

— Ну, слушайте, — начал Франсуа, налив нам вина. — Я позвонил архивариусу парижского «Великого Востока», он уникальный библиофил, почти как твой отец, Дамьен. Словом, гениальный человек. В общем, поскольку вы ищете связь между вашей историей и «Великим Востоком», я рассказал ему о Йорденском камне. Так вот, представь себе, он подтвердил, что в библиотеке на улице Каде есть несколько документов на эту тему.

— Прекрасно! — воскликнул я.

— А что там такое, на улице Каде? — спросила Софи.

— Храм ложи «Великого Востока», — объяснил я, в кои-то веки проявив большую осведомленность, чем она.

— О, супер! — насмешливо бросила Софи. — Мы раздобудем информацию в самом гнезде секты!

— Это не секта! — взвился Франсуа.

— Не обращай внимания, — шепнул я, чтобы успокоить его.

— Ладно. В общем, если вы хотите, — продолжил он, — я могу провести вас туда завтра утром. С секретарем я договорился.

— Но при условии, что вы исподтишка не обратите нас в адептов! — не унималась Софи.

Франсуа невольно улыбнулся. Подавив раздражение, он решил включиться в игру.

— Бедное мое дитя, ни одна ложа не примет вас, так что не беспокойтесь, — парировал он.

— Но если говорить серьезно, — вмешался я, — не хотелось бы, чтобы у тебя возникли неприятности из-за всего этого.

— Нет-нет, все будет в порядке, пусть только твоя подруга не заводится…

— Ты уверен? Разве там не опасаются посторонних глаз и ушей? — осведомился я.

— Нет. Да и библиотека большей частью открыта для публики.

— Ага, большей частью, — иронически отозвалась Софи.

— Ужинать-то будем? — спросила Эстелла, внося поднос с закусками.

Мы приступили к ужину, наслаждаясь этой короткой передышкой и семейным согласием четы Шевалье. Франсуа старался не реагировать на провокационные замечания Софи, которой нравилось нападать на франкмасонов, но, впрочем, колкости ее были беззлобными.

Я вдруг осознал, что здесь со мной два человека, дороже которых для меня сейчас в мире нет. Софи и Франсуа. И конечно, мне ничуть не мешало то, что они наскакивали друг на друга, как два подростка.

Вдруг Софи повернулась ко мне и сказала:

— Дамьен, наверное, тебе лучше предупредить Франсуа о приезде часовщика…

Я вытаращил глаза.

— Так мы, значит, перешли на «ты»? — вырвалось у меня.

Софи застыла. Обвела взглядом всех сидящих за столом, затем пожала плечами и улыбнулась мне:

— Ну да. Теперь мы на «ты».

— Очень хорошо, — ответил я.

Я поднял глаза на Франсуа. Тот пристально смотрел на меня.

Так и есть, старина, в Лондоне я переспал с лесбиянкой, которую безумно люблю, а вот она не слишком жалует франкмасонов и святых отцов. Что тут поделаешь… Не пытайся понять, я и сам мало что соображаю…

Но вслух я ничего не сказал.

— Так что там за часовщик? — заговорил наконец Франсуа.

— Ах да, — смущенно отозвался я, — у тебя в гараже достаточно места?

— Что за чепуху ты несешь?

— Скажем так, мы хотим, чтобы ты выделил нам уголок в гараже.

— Что?

Я в деталях объяснил Франсуа всю историю, которая отнюдь не привела его в восторг. Я показал блокнот с заметками моего отца и чертежи машины.

— Часовщик из Горда согласился приехать сюда, чтобы восстановить машину Леонардо да Винчи. Нужно будет тщательно изучить заметки отца, и тогда мы сумеем использовать ее, чтобы расшифровать послание, спрятанное в «Джоконде».

— В конце концов тут станет тесновато! — бросил Эстелла с другого конца стола.

Я закусил губу. Бедная Эстелла. Я начал понимать, что мы просто свалились на голову бедной женщине, которой и так было нелегко переносить беременность.

Франсуа взглянул на нее вопросительно. Она пожала плечами.

— Да ладно, место всегда можно найти, — сказала она со вздохом и улыбнулась мне.

Я подмигнул ей. Она была такой же великодушной, как ее муж.

— Я могу уступить ему свою комнату, — робко предложила Клэр.

— Не беспокойтесь, — возразила Эстелла, — найдем мы для него место. Только вот, Франсуа, заниматься всем этим будешь ты, я слишком устала! Но должна признаться, что мне не терпится увидеть эту машину! — с энтузиазмом воскликнула она, посмотрев на чертеж в записной книжке отца.

Франсуа кивнул, и ужин продолжился. Мы старались слегка отвлечься от нашего расследования, чтобы снять стресс, но нам это не слишком удавалось. Мы знали, что дело не закончено и наши шансы на успех в этой гонке со временем были невелики, ведь конкуренты обладали намного большими возможностями и к тому же значительно обогнали нас.

Пока Франсуа разрезал сыр, Клэр Борелла рассказала нам кое-что о своем отце. О его работе в миссии «Врачи без границ», долгих отлучках, открытиях… Чувствовалось, что она его беспредельно уважала. Я почти завидовал ей.

Около одиннадцати мы договорились о завтрашней встрече, и Баджи отвез нас в отель.

Мы с Софи спали каждый в своем номере. Быть может, мне следовало пригласить ее к себе. Быть может, она надеялась, что я попрошу ее об этим.

За одну ночь нельзя научиться разговаривать с женщинами.

На следующее утро Франсуа с Баджи заехали за нами в девятый округ, где находился наш отель.

— От вашего часовщика новостей нет? — спросил Франсуа.

— Пока нет. Надеюсь, он скоро приедет.

Припарковав машину на улице Друо, мы стали подниматься по улице Прованс, минуя антикварные лавки, филателистические магазины, галереи аукционных домов. На пешеходной улице Каде народ толпился и на тротуарах, и на мостовой. Небольшие кафе, отели, мясные лавки, крохотные мастерские ремесленников встречались на каждом шагу, что доказывало популярность этого квартала.

Храм ложи «Великого Востока» занимал относительно современное и внушительное на вид здание, которое выделялось среди окружающих домов. Его высокий серебристый фасад в свое время, должно быть, казался футуристическим, но сейчас это был очаровательный китч в духе научно-фантастического фильма 70-х годов. В наше беспокойное время перед церквами, школами и синагогами ставят ограждение, чтобы машины не могли парковаться, и полиция поставила барьеры у масонского храма, что придавало ему сходство с посольством.

Баджи, судя по всему, уже сопровождал Франсуа в ложу «Великого Востока». С пистолетом под мышкой он не имел права входить туда и занял наблюдательный пост в кафе напротив.

Перед тем как расстаться с нами, телохранитель подмигнул мне. Я вдруг понял, что с момента его появления паранойя стала постепенно отпускать меня. Он обещал не докучать нам, но сделал гораздо больше. От него исходила спокойная и надежная сила. Он был нам словно старший брат и одновременно щит, принимавший на себя часть ударов. И это оказывало благотворное воздействие. Я пару раз слышал, как ему звонили. Его ребята спрашивали, скоро ли он вернется. Каждый раз он говорил, что выполняет «важное задание» и пока освободиться не может. Ради нас он жертвовал делами своей фирмы. Своими учениками. Хороший парень. Цельный. Друг Франсуа.

Предъявив документы при входе в храм и доказав тем самым свою благонадежность, мы безмолвно проследовали в библиотеку. Софи держалась настороже. Она была готова раскритиковать любую оплошность, любое проявление дурного вкуса.

Архивариус тепло приветствовал Франсуа и нас. Это был человек лет примерно шестидесяти, в бифокальных очках, с седыми кудрями и мохнатыми белыми бровями.

— Вот, — сказал он, протянув Франсуа какой-то листок, — слово «Йорденский» встречается по меньшей мере один раз в каждой из перечисленных здесь книг. Засим могу только пожелать тебе удачи, брат.

— Спасибо, — ответил Франсуа.

Мы устроились за одним из стоящих в библиотеке столов, а Франсуа пошел за книгами, фигурирующими в списке архивариуса. Мы были единственными посетителями в библиотеке, и я даже подумал, не попросил ли Франсуа открыть зал специально для нас. Здесь царила странная атмосфера. Почти мистическая. Дух этого места накладывал отпечаток на все.

— Вот, — прошептал Франсуа, вернувшись с охапкой книг. — Ты, Дамьен, будешь искать здесь, а вы, Софи, возьмите вот это!

Он справедливо распределил принесенные сочинения, и мы углубились в работу, как самые примерные школьники.

Йорденский камень не фигурировал даже в указателе тех двух книг, что выдал мне Франсуа. Это доказывало, с каким тщанием исполнил просьбу Франсуа архивариус, и я решил медленно пролистать оба тома в поисках ключевого слова. Первый был посвящен истории «Великого Востока Франции». В нем рассказывалось, как в середине XVIII века появилось первое объединение масонских лож. Первая часть представляла собой скверную перепечатку довольно старого издания, поэтому шрифт выглядел размытым и читать его было трудно. Вторая часть, освещавшая период 1918–1965 годов, имела более современную гарнитуру, и мне сразу стало легче. Но, сколько я ни искал, мне не встретилось ни единого намека на Йорденский камень. Книга была довольно толстой, и у меня не было уверенности, что удастся что-нибудь извлечь из нее. Поэтому я решил пока отложить этот том и взглянуть на второе издание, далеко не столь объемистое. Это был самодельный журнал, собрание различных статей и иллюстраций, выполненных масонами. Я просмотрел оглавление в надежде обнаружить что-нибудь имеющее отношение к Йорденскому камню или к нашему расследованию в целом, но ничто не привлекло моего внимания, кроме статьи под названием «Пропавшее достояние GODF[52]», которое показалось мне многообещающим. Я пробежал текст один раз, затем второй, но нигде не увидел искомого слова. Я уже хотел обратиться к другой статье, как вдруг в глаза мне бросилось примечание внизу страницы. «2. См. по этому поводу любопытную историю о Йорденском камне в журнале «Нувель Планш» за январь 1963 года».

— У меня кое-что есть! — объявил я, стараясь говорить не слишком громко.

— Тише! — отозвалась Софи. — У меня тоже…

— И у меня… — подхватил Франсуа.

— Подождите! — повторила Софи. — Дайте мне закончить!

Я вновь углубился в свою статью и стал искать то место в тексте, которому соответствовало примечание, «…во время Второй мировой войны большая часть масонского имущества была продана с аукциона».

Ничего более определенного мне найти не удалось, и я вновь взялся за первую книгу. После долгих и бесплодных поисков я поднял голову и стал ждать, когда Софи закончит читать статью, которую она буквально пожирала глазами. Оторвавшись наконец от нее, журналистка удовлетворенно взглянула на нас.

— Что ты нашел? — тихо спросила она.

— Отсылку на статью, в которой вроде бы рассказывается некая история, связанная с Йорденским камнем, — объяснил я. — Вот, смотри.

Я показал ей примечание.

— Так и есть! — сказала она. — Именно эту статью я и читала!

Она взяла со стола журнал и показала мне заголовок.

— Гм… Я этого не знал. И что же?

— А то, что Йорденский камень долгое время будто бы принадлежал ложе «Три Светоча», входившей в «Великий Восток Франции» и уже не существующей. В тысяча девятьсот сороковом году он якобы был продан с аукциона по распоряжению правительства…

— Невероятно! — прошептал я.

— Не так уж и невероятно, — вмешался Франсуа. — Тогда это случилось со многими ложами. С сорокового года Франция стала страной яро антимасонской и одновременно антисемитской.

— Уверяю вас, сейчас тоже есть люди, которым не слишком нравятся масоны! — сказала Софи с широкой улыбкой.

— Мы заметили! — парировал Франсуа. — Вы можете гордиться, это хоть как-то сближает вас с нацистами!

— Перестаньте, вы оба! Не надоело вам? Итак, Франсуа, ты говорил…

— Да… Так вот. Во время войны масоны подвергались преследованиям, разве это не общеизвестный факт?

— А каким образом их имущество попало на аукционные распродажи?

— Тогдашний министр внутренних дел Марке в сороковом году запретил все тайные общества, и «Великий Восток», подобно всем другим объединениям лож, был распущен. Хотя некоторые ложи поторопились уничтожить свои архивы, чтобы они не попали в руки немцев, гестапо все же успело произвести многочисленные аресты. Во всей Франции — и в оккупированной, и в свободной зоне — масонские храмы были реквизированы государственными властями, а затем либо проданы частным лицам, либо отданы вишистским организациям.

— Не слишком-то красиво!

— Да, это не самый славный период в нашей истории. Антимасонская кампания базировалась, как всегда, на обвинениях в заговоре, кроме того, масонов упрекали в том, что они защищают интересы евреев… Но французское правительство пошло еще дальше. В Большом дворце на Елисейских полях устроили антимасонскую выставку, которая затем объехала всю Францию и Германию, и, как венец всего этого, в сорок первом году правительство опубликовало в «Журналь оффисьель» список из пятнадцати тысяч человек, обвиненных в принадлежности к франкмасонству, чтобы разоблачить их в глазах общественного мнения.

— Час от часу не легче.

— Да, и некоторым нынешним журналистам, похоже, не терпится повторить этот подвиг… Каждый год «Экспресс» издает так называемое «горячее досье» о нас. Люди покупают…

Тут он с наигранным негодованием взглянул на Софи.

— Да ладно вам! — сказала она примирительно. — Мне нравится вас дразнить, но я не из тех, кто преследует людей за убеждения! Пусть делают что хотят…

— А вы знаете, что именно в этом здании находилась штаб-квартира антимасонской кампании правительства? — осведомился Франсуа.

— Ого! Прямо мурашки по спине бегут. Что ж, если верить статье, которую прочитала Софи, во время войны Камень будто бы продали с аукциона. Ну а что обнаружил ты?

— Я нашел упоминание о Камне в главе, посвященной Наполеону, — ответил Франсуа, показав нам лежавшую перед ним книгу.

— Вот как? Расскажи!

— Сначала, наверно, мне нужно объяснить вам суть происходивших тогда событий.

— Валяй и не сомневайся! Софи может подтвердить, что я в истории полный профан!

— Хорошо. Вопреки убеждению многих людей, Великая французская революция едва не уничтожила франкмасонство во Франции. Хотя именно масонские идеалы свободы, равенства и братства вдохновляли революционеров, начиная с тысяча семьсот девяносто второго года «Великий Восток» стал все резче критиковать крайности рождающейся революции. И дело дошло до того, что масонов обвинили в причастности к антиреспубликанским заговорам! Итак, между тысяча семьсот девяносто вторым и тысяча семьсот девяносто пятым годами быть масоном во Франции означало рисковать жизнью, и многие ложи перестали существовать. В общем, только с тысяча семьсот девяносто пятого года, под воздействием парижских лож и в несколько более благоприятной обстановке, масонство начинает вновь заявлять о себе. Когда к власти приходит Наполеон, масонов уже никто не преследует, совсем наоборот! Надо сказать, что в семье Бонапарта было множество масонов. Братья, зятья, чуть ли не все родственники! И быть может, он сам, хотя протокол его инициации так никогда и не нашли. Как бы там ни было, его брат Жозеф был Великим Магистром ложи «Великого Востока»! Не говоря уж о том, что масонами были Камбасерес, великий канцлер императора, и одиннадцать из восемнадцати маршалов, в частности, Массена, Брюн, Сульт… Наполеон видит в масонстве важного союзника и стремится прибрать его к рукам. Сейчас я вам прочту письмо, которое Портали, министр внутренних дел и религиозных конфессий, пишет Наполеону: «Поскольку ложи невозможно запретить, будет в высшей степени мудрым управлять ими. Единственный способ помещать их трансформации в незаконные и злокозненные сообщества — это оказывать им молчаливую поддержку, способствуя тому, чтобы во главе их стояли высшие сановники государства». Яснее высказаться нельзя. Так вот, в этой главе есть один пассаж, представляющий интерес для вас. В нем говорится, что Наполеон подарил несколько очень ценных предметов некоему Алесу д'Андюзу, видному масону и одновременно викарию архиепископства Аррасского. В тексте несколько витиеватым образом объясняется, что Наполеон придавал особое значение этому дару, желая вручить его именно этому мужу Церкви. Я не совсем понимаю почему… Но зато среди прочих ценных предметов поминается… угадайте что?

Мы хором воскликнули:

— Йорденский камень!

— Точно. И Алее д'Андюз завещал его своей ложе, которая называлась…

— «Три Светоча»! — договорила за него Софи.

— Точно! Кольцо замкнулось…

— Да, — сказал я, — вот только мы не знаем, каким образом реликвия попала к Наполеону и почему тот подарил ее викарию.

— У меня есть на сей счет одна гипотеза, — вмешалась Софи.

Я подмигнул Франсуа.

— Мы вас слушаем, — ответил мой друг.

Софи бросила быстрый взгляд на библиотекаря. Тот, казалось, был полностью поглощен своим компьютером. Никто нас не тревожил.

— Хорошо. Как ты помнишь, последний раз следы Йорденского камня обнаружились в тысяча триста двенадцатом году, когда папа Климент V добился того, чтобы сокровища тамплиеров перешли к госпитальерам святого Иоанна. А куда перебрались госпитальеры впоследствии?

— На Мальту…

— Точно. И в тысяча семьсот девяносто восьмом году… — начала Софи.

— …наполеоновский флот захватил этот остров! — договорил за нее Франсуа, энергично кивнув головой. — Ну конечно же!

— Эй, полегче, пожалейте невежественного человека!

— О'кей, я тебе вкратце объясню, — сказала Софи. — Это был конец восемнадцатого века. Мальтийский орден — таким было новое название госпитальеров — лишился того влияния, каким пользовался в Средние века. Сам смысл его существования был утерян после падения Османской империи. И главное, Франция, традиционная покровительница ордена, во время революции совсем его забросила. Рыцарей даже лишили французского гражданства. Ну а жители Мальты все хуже сносили высокомерие этих воинов-монахов, обложивших их непомерными налогами. Короче говоря, Наполеон, пока еще только генерал, которого Директория поставила во главе экспедиции в Египет, без труда получил разрешение французского правительства захватить попутно и Мальту.

— И он напал именно на госпитальеров? — изумился я.

— Да. У Наполеона было две очень важных причины для завоевания Мальты. Во-первых, остров занимал несравненную стратегическую позицию в Средиземном море. Во-вторых, свою роль сыграли резоны личного характера. По общему мнению, в крепости Ла-Валетта, резиденции госпитальеров, хранились огромные богатства, в том числе и унаследованные от ордена тамплиеров. А Бонапарту нужно было много денег, чтобы купить себе сторонников и подготовить государственный переворот восемнадцатого брюмера. В общем, в июне тысяча семьсот девяносто восьмого года он овладел островом и присвоил часть добычи.

— И вероятно, Йорденский камень.

— Более чем вероятно, — подтвердила Софи. — Через несколько лет он, наверное, узнал истинное значение реликвии и решил, что лучше передать ее Церкви… Быть может, именно по этой причине он и подарил ее пресловутому Алесу д'Андюзу.

— Быть может, — повторил я. — В этой истории слишком много «быть может»…

— В любом случае, — вмешался Франсуа, — мы знаем, что Камень принадлежал его ложе в начале войны, иными словами, полтора века спустя.

— Вопрос в том, — подхватила Софи, — кто купил его в сороковом году, когда государство выставило имущество масонов на торги.

— Это можно выяснить, — сказал Франсуа, вставая. — Подождите, я сейчас спрошу.

Он направился к библиотекарю, и между двумя братьями завязалась долгая беседа вполголоса. Софи тем временем проглядела другие книги, стремительно перелистывая страницы, что свидетельствовало о навыках исследователя. Я с наслаждением следил за тем, как она работает. Вдумчивый взгляд и серьезное выражение лица ее очень красили. Ей это шло.

Франсуа, вернувшись к нам, склонился над столом и тихо сказал:

— Мне придется на минутку оставить вас. Кажется, нам повезло. Немцы забрали все архивные документы и увезли в Берлин, где ими завладели русские! Вот какой путь они проделали! Нам удалось получить большую часть архивов «Великого Востока» совсем недавно, когда русские согласились вернуть их! Я взгляну на бухгалтерские книги. Правда, в архив вам со мной нельзя. Но вы можете подождать здесь или присоединиться к Стефану, как пожелаете…

Я вопросительно взглянул на Софи. Она жестом показала мне, что в книгах больше нет ничего интересного и мы можем покинуть библиотеку.

— Мы подождем тебя в кафе, — сказал я, обращаясь к Франсуа.

Я сожалел о том, что не удалось осмотреть храм, о котором мне столько рассказывал Франсуа, но сейчас, конечно, момент был совсем неподходящий, да и Софи не являлась идеальной спутницей для экскурсии по масонскому храму.

Поэтому мы под руку направились к выходу.

— Цель близка, — сказала она, когда мы вышли на улицу.

— Ага, Интересно, что же это будет…

— Забавно. Я так увлеклась самим расследованием, что даже не задумывалась об этом. Что мы найдем? Какое послание мог оставить Иисус человечеству?

— Вообще-то мы еще не знаем, существует ли это послание, — возразил я. — Может, все это лопнет как мыльный пузырь.

— Надеюсь, что нет! — воскликнула Софи. — После всего, что мы уже сделали… Это было бы ужасно!

Я сжал ее руку, и мы пересекли улицу. Стефан увидел нас сквозь стекло маленького кафе, где он сидел, ожидая нашего возвращения. Он придвинул еще один столик к своему и взял для нас два стула.

— Мсье депутат остался в храме? — спросил он, вставая.

— Да, да, садитесь же, мы подождем его вместе. Что ты будешь пить? — спросил я Софи.

— Кофе.

Я заказал два эспрессо. И широко улыбнулся.

— Что с тобой? — удивилась Софи.

— Ничего. Просто я обожаю такие места. Ты не представляешь, как мне всего этого не хватало в Нью-Йорке. В парижских кафе атмосфера поистине уникальная.

— Дамьен, ты настоящий романтик! Тебе понадобилось заехать так далеко, чтобы оценить подобные вещи, — с иронией отозвалась журналистка.

— Наверное. Это немного грустно. Только когда долго чего-то не видишь, понимаешь, насколько это прекрасно.

— То же самое можно сказать и о людях, — добавила Софи, когда официант принес нам две маленькие белые чашечки.

— Хм, знаешь ли, отца я не видел десять лет, но когда вернулся, все равно думал о нем как о подлеце…

Баджи чуть не поперхнулся. Софи сдвинула брови.

— Ты не слишком деликатен, — с упреком сказала она. — И я не уверена, что ты думаешь так, как говоришь.

— Не понял?

— Ты на самом деле думаешь об отце так же, как одиннадцать лет назад?

Я пожал плечами:

— Я о нем вообще не думаю.

— Неужели? Что ж… Попробуй задать себе этот вопрос. Изменились ли за эти одиннадцать лет твои представления о родителях?

— Не знаю…

По правде говоря, я знал. Это приводило меня в ужас, но в глубине души я сознавал, что простил отца. И злился на себя за то, что не могу больше злиться на него.

Сколько страданий он мне принес! И все же… Я надолго умолк. Должно быть, Софи заметила, как я взволнован, и взяла меня за руку под столом.

Франсуа появился в тот момент, когда молчание становилось уже невыносимым.

— Ну вот, — объявил он, встав перед нашим столом, — я выяснил имя человека, купившего Камень в сороковом году.

— Гениально!

— Мы его знаем?

— Не думаю, — возразил Франсуа.

Он вынул из кармана листок бумаги.

— Стюарт Дин, — прочел он. — Американец, хоть это и кажется невероятным.

Я увидел, как у Софи расширились глаза.

— Не может быть! — изумленно воскликнула она.

— Что такое?

— Дамьен! Ты помнишь имя того типа, который пытался взломать мой компьютер из Вашингтона?

— Генеральный секретарь американского «Бильдерберга»?

— Да. Его зовут Виктор Л. Дин! Таких совпадений не бывает!

Я понял сразу. И почувствовал, как у меня заколотилось сердце. Мы подошли к цели вплотную. Тиски сжимались.

— Подождите, — умерил наш пыл Франсуа, — в Америке есть много людей с фамилией Дин… Почему бы тогда не Джеймс Дин?[53]

— Ага. Но все-таки это поразительное совпадение. Хотя вы правы, — признала Софи. — Надо уточнить, есть ли между этими двумя людьми какая-то связь.

— Я что, не могу выпить кофе? — обиженно спросил Франсуа, по-прежнему стоя у стола.

— Выпьете позже! — решительно сказала Софи, поднимаясь с места.

Мой депутат разинул рот. Я фыркнул. Стефан также не удержался от улыбки и двинулся впереди нас к «Шафрану». Наверное, он никогда не видел, чтобы с Франсуа обошлись так бесцеремонно, как умела делать только Софи, и это позабавило его не меньше, чем меня.

— Вот что я вам предлагаю, — объяснила Софи, усаживаясь на заднее сиденье машины. — Вы пойдете в интернет-кафе и выясните все про обоих Динов, а я помчусь к Жаклин, чтобы показать ей заметки и наброски, переданные нам священником.

— Как скажете, шеф! — покорно произнес я.

Через полчаса мы высадили Софи у дома Жаклин, а сами отправились в интернет-кафе на авеню Фридланд. Похоже, Франсуа никогда не заглядывал в такие места, и ему было слегка не по себе.

Мы уселись перед компьютером. Я ввел пароль, данный мне служителем при входе, и на экране монитора появилась заставка Windows. Я щелкнул по кнопке навигатора Интернета, открыл страницу поиска и набрал ключевые слова. Мы с Франсуа жались друг к другу, не сводя глаз с экрана, а Баджи топтался у нас за спиной.

Результаты поиска высветились на экране. Я пролистал несколько страниц, быстро читая заголовки сайтов. Внезапно я остановился, потом кликнул мышкой по ссылке. Биография Виктора Л. Дина, нашего пресловутого посла.

Текст постепенно возникал перед нашими глазами, сбоку появилась превосходная фотография пятидесятилетнего мужчины с фальшивой улыбкой. Франсуа стал шепотом читать биографию, О «Бильдерберге» ни одного упоминания. Зато в первом же абзаце мы нашли то, что искали: «…сын Стюарта Дина, занимавшего дипломатический пост в Париже в период между 1932-м и 1940годом».

— Вот! — вскричал я и ударил кулаком по столу, чем сразу привлек к нам внимание других пользователей Интернета.

— Дубина! — яростно прошипел Франсуа.

Я схватил свой мобильник и стал поспешно набирать номер Софи.

— Алло? — ответила она.

— Мы нашли. Стюарт — отец Виктора, если ты понимаешь, о чем я.

— Я была уверена!

— Камень у «Бильдерберга», — произнес я по слогам, словно пытаясь убедить самого себя.

— Это означает, что оба элемента головоломки во вражеские руках, — вздохнула Софи.

— Зашифрованное послание Иисуса и Йорденский камень, позволяющий его расшифровать.

— Есть два варианта, — отозвалась Софи. — Либо одна организация владеет обоими элементами головоломки, и в этом случае нам ничего не светит.

— Либо каждая из организаций обладает только одним элементом. «Бильдерберг» имеет Камень, «Акта Фидеи» — текст.

— В этом случае ни одна из них ничего расшифровать не может, — заключила Софи.

— А мы болтаемся между ними, как дураки, — вздохнул я.

— Хорошо, дай мне подумать. Возможно, «Бильдерберг» владеет Камнем уже давно, если Виктор Дин отдал его в момент вступления в организацию.

— Да.

— Что касается текста, согласно нашей гипотезе, он был похищен у ассаев примерно три недели назад.

— Да, — повторил я.

— А типы из «Бильдерберга» взломали мой компьютер меньше чем неделю назад. Если бы у них был текст, зачем бы стали они взламывать мой компьютер? Они бы сами могли расшифровать послание Иисуса, причем очень давно!

— О'кей, — согласился я. — Мы имеем все основания предположить, что текст находится в руках «Акта Фидеи».

— Я тоже так думаю, — подтвердила Софи. — Каждая из организаций владеет только одним элементом.

— У нас же нет ни одного.

— Да, но это, быть может, не так уж важно. Я начинаю понимать, для чего нужна «Джоконда»… Скорее приезжай к нам, мы пытаемся разобрать заметки твоего отца.

— О'кей, я еду.

— Подожди! — сказала вдруг Софи. — Сначала постарайся связаться со Сфинксом и попроси его выяснить, могла ли «Акта Фидеи» украсть текст Иисуса. Пусть он разузнает о монастыре, уничтоженном в Иудейской пустыне.

— Договорились.

Она повесила трубку.

Я без проволочек запустил программу IRC. Связался с южноамериканским сервером. На нашей секретной линии появилось имя Сфинкса. Хакер был на месте.

— Хэлло. Это…

Мне нужно было придумать псевдоним. Очень быстро.

— Это Элис. Друг Хейгомейера.

Я подмигнул Франсуа. Он мало что понимал, но сразу догадался, что речь идет о нашей культовой книге. «Алиса в Стране чудес».

— Друг или подруга? Элис? Это ведь женское имя!

— Неужели? Элис Купер, по-вашему, женщина?

— Lol.

— Что это еще за Lol? — удивился Франсуа.

— Laugh out loud.[54] Он хочет сказать, что оценил шутку.

— Вы тот друг, что работает с ней?

— Да.

— Она мне о вас говорила… Я тащусь от «Сексуальной лихорадки»!

— Ладно. О моем инкогнито можно забыть.

— Не волнуйтесь, это стопроцентно надежная линия.

— Тогда я пришлю вам автограф.

Я решил, что не стоит пока говорить Сфинксу о моем намерении избавиться от «Сексуальной лихорадки». В другой раз, в другое время… Сейчас были вещи гораздо важнее.

— Ну, koidneuf?[55]

— Мы сильно продвинулись. Вы помните Виктора Л. Дина?

— Пирата из «Бильдерберга»?

— Да. Так вот, Йорденский камень у него.

— Круто!

— Согласен. Теперь нам нужно, чтобы вы произвели еще одно небольшое расследование, связанное с «Акта Фидеи».

— С превеликим удовольствием! Тем более что я уже вполне освоился на их сервере…

— Три недели назад был полностью разрушен монастырь в Иудейской пустыне, и все монахи убиты. Мы полагаем, что там был спрятан очень важный документ, который напавшие похитили. Мы хотели бы знать, имеет ли к этому отношение «Акта Фидеи», и если имеет, действительно ли она захватила этот документ… Ах да, монахи эти называли себя ассаями.

— О'кей. Для поиска информации это немного туманно, но я посмотрю, что можно сделать.

— Спасибо! Вы просто супер.

— Я знаю.

— Вы ведь так и не объяснили, почему все это делаете для нас…

— Да нет, я об этом говорил… Философия хакеров.

— Угу. Пусть так, но изначально почему?

— Мы уже созрели до интимных признаний?

— Да ладно! Вы обо мне знаете гораздо больше.

— Я делаю это, потому что… В общем, это семейная история.

— Конечно! У всех есть семейные истории!

— Угу. Про мою вы бы сказали, что она в духе Золя. Моего дедушку-еврея расстреляли во время войны, матери я не знаю, отец — бывший троцкист, сидит в тюряге. Что скажете?

— О'кей, мне хватит, сдаюсь… Но в тюрягу-то он угодил не за троцкизм?

— Нет! Хотя это ему отнюдь не помогло… В любом случае мне надо было взять реванш. Я срываю зло на Интернете.

— Ладно, усек.

— Хорошо, я выйду на связь, когда будет что-то новенькое…

— По рукам!

— Что это за тип? — спросил совершенно ошарашенный Франсуа.

— Я сам толком не знаю. Мы его никогда не видели. Скорее всего, парнишка. Познакомились в сети. Он нам здорово помог. Я тебе потом расскажу!

— С твоими темпами ты быстрее книгу напишешь!

— Не беспокойся, я думаю, что Софи сделает вполне осмысленный документальный фильм.

Я выключил компьютер, и мы направились к дверям интернет-кафе. Когда мы вышли на улицу, зазвонил мой мобильник. Я ответил. Это оказался священник из Горда, который сообщил мне новости о часовщике. Тот должен был прибыть на Лионский вокзал чуть позже полудня. Быстро же он собрался.

Я бросил смущенный взгляд на Франсуа.

— Что? — недовольно буркнул он. — Ты хочешь, чтобы я еще и часовщика твоего встретил?

Я опасливо кивнул.

— Чего только я для тебя не сделаю! Ладно, я его встречу и отвезу в Со.

— Возьми с собой Баджи, — сказал я, — мне так будет спокойнее.

— Об этом и речи быть не может! Баджи останется с тобой. Тебя нельзя оставлять без прикрытия.

Я знал, что спорить бесполезно.

— Вы будете держать меня в курсе? — настойчиво спросил он.

— Да.

— Не беспокойся, я сделаю все, чтобы часовщик мог нормально работать.

Он сел в «Шафран», а мы с Баджи направились к стоянке такси. Ситуация развивалась стремительно.

Мы приехали к Жаклин Делаэ около полудня. Обе подруги сидели на полу, посреди феноменального бардака этой квартиры в седьмом округе. По правде говоря, здесь было еще хуже, чем в Лондоне, поскольку Жаклин тут давно не жила, и на правах хозяйки выступала пыль.

Они отодвинули стол в угол, положили картины рядом с собой и, сидя по-турецки в центре комнаты среди груды книг и рукописей, работали над заметками моего отца.

Нас впустила Жаклин, которая, к моему удивлению, пылко меня обняла и в крайнем возбуждении потащила в гостиную, оставив Баджи стоять в дверях, как последнего дурака. Телохранитель, проскользнув в комнату, деликатно устроился на диване и взял в руки иллюстрированный журнал.

— Ты сейчас увидишь, лапочка, что мы раскопали! — воскликнула математичка, жестом показав, чтобы я садился рядом с Софи.

Значит, и она перешла со мной на «ты», да еще стала называть «лапочкой»! Я не мог опомниться от удивления. Но предпочел не думать, о чем могли говорить две подруги до нашего прихода, и разместился на полу, высвободив себе местечко в этом кавардаке. Конечно же мне не терпелось узнать об их открытиях.

— Это потрясающе! — подтвердила Софи, которая даже не взглянула на меня, почти уткнувшись носом в какую-то огромную книгу.

— Ну так рассказывайте! — взмолился я.

— О'кей. Предупреждаю, это расползается в разные стороны, мы пока еще не свели воедино все концы…

— Сам увидишь, с ума сойти! — вставила Софи.

Обе были совершенно невыносимы, и я подозревал, что они сговорились вывести меня из себя…

— Так расскажите же!

— О'кей. С тысяча триста девятого года, прежде чем перебраться на Мальту, госпитальеры обосновались на Родосе, после того как захватили остров у Византии. Ты следишь за ходом моих рассуждений?

— Еще бы!

— Орден получил во владение остров стратегического значения как с военной, так и с коммерческой точки зрения. Пользуясь этой благоприятнейшей конъюнктурой, банкиры из Флоренции, Монпелье и Нарбонна устремились на остров с целью взять под контроль рынок пряностей и тканей.

— О'кей. И что же?

— Все шло хорошо вплоть до конца пятнадцатого века, когда Восток вновь начинает просыпаться. Уже в тысяча четыреста сорок четвертом году султан Египта осадил остров, а в тысяча четыреста восьмидесятом это сделал Магомет II Константинопольский. И тогда орден решил, что разумнее будет переправить в другое место часть своих богатств. Корабль с госпитальерами на борту выходит в море вслед за флорентийскими банкирами, которые возвращаются домой. Так наши рыцари оказались во флорентийском госпитале. Самое ценное достояние ордена будет храниться здесь до тех пор, пока рыцари не обретут, новое пристанище на Мальте. Ну, а кто находится во Флоренции в тысяча четыреста восьмидесятом году?

— Леонардо да Винчи! — воскликнула Жаклин.

— По мнению твоего отца, — продолжала Софи, — художник несколько раз посетил флорентийскую резиденцию ордена госпитальеров и обнаружил там бесценную реликвию. Йорденский камень.

— К тому времени, — нетерпеливо подхватила Жаклин, — Леонардо уже давно страстно увлекался естественными науками, геометрией, техникой и даже криптографией! Например, он не жалеет времени, чтобы писать справа налево, как в зеркальном отражении…

— Знаю! — прервал я. — Отец в своих записях делал то же самое!

— Вот именно. Между тем в «Кодексе Тривульциано» Леонардо говорит об увиденном во Флоренции предмете, который будто бы содержит в себе некий тайный код. И добавляет, что расшифровал его и так этим гордится, что хочет воспроизвести. Дополнительных разъяснений он не дает, но тут на помощь нам приходит рукопись Дюрера!

— Немецкий художник, — продолжила Софи, — утверждает, что Леонардо поведал ему о своих планах. С целью доказать потомству, что код Камня раскрыт, он решил воспроизвести его в усложненном виде.

— В «Джоконде»?

— Да. Ему понадобилось двадцать пять лет для того, чтобы разработать эту методику! Двадцать пять лет, ты только представь!

— Непостижимо! В целом это все означает, что «Джоконда» является субститутом Йорденского камня?

— Именно. Леонардо воспроизвел в «Джоконде» скрытый в реликвии код. Вот почему твой отец сосредоточился на изучении работ да Винчи. Он ведь знал, что не сможет получить Камень, который находится в руках «Бильдерберга».

— Короче говоря, — резюмировал я, — если удается открыть код в «Джоконде», можно обойтись без Камня. Теперь нам не хватает только зашифрованного текста…

— Absolutely, my dear![56]

— Угу, но раздобыть этот чертов текст будет нелегко, — предостерег я. — Не уверен, что типы из «Акта Фидеи» согласятся одолжить его нам!

— Посмотрим.

— Ладно. А каким образом спрятан код в «Джоконде»? — требовательно спросил я.

— Мы пока движемся ощупью, — призналась Жаклин. — Но зацепка у нас есть. Тебе что-нибудь известно о стеганографии?

— Хм, нет. Стенография с добавлением лишнего слога?

— Очень остроумно! — парировала Жаклин. — Нет, это такой способ шифровки, при котором одно послание скрыто в другом, быть может, даже внутри какого-нибудь изображения. Вместо шифра, который бросается в глаза, используется код, скрытый внутри внешне безобидной картинки. Сейчас, с наступлением эры информатики, этот прием встречается часто: нет ничего проще, чем спрятать код внутри компьютерного изображения, поскольку оно само оцифровано и также является кодом.

— Вспомни фотографию, которую Сфинкс попросил нас опубликовать в «Либерасьон». Вполне возможно, что это и есть стеганография!

— Чтобы спрятать послание в информационном кадре, достаточно, к примеру, изменить несколько элементов изображения, каждый из которых имеет свой номер. Эти элементы заменяются другими, их оцифровка становится кодом для букв послания. Невооруженным глазом подмену обнаружить нельзя.

— Гениально! — согласился я.

— Так вот, — продолжала Софи, — есть предположение, что Леонардо использовал похожий способ. Говоря иными словами, его в какой-то мере можно считать отцом информативной стеганографии…

— После него, — добавила Жаклин, — другие художники стали забавляться тем, что скрывали какие-то вещи в своих полотнах. Один из самых знаменитых примеров — картина Ганса Гольбейна «Послы». Она была написана в тысяча пятьсот тридцать третьем году, то есть через четырнадцать лет после смерти Леонардо. В самом низу спрятан человеческий череп. Чтобы увидеть его, нужно смотреть на картину, скосив глаза, поскольку рисунок деформирован. Это принцип анаморфозы…

— Как в синемаскопе? Потрясающе! Так что же «Джоконда»?

— Ну, где-то в ней спрятан код. Похоже, недоступный невооруженному взгляду.

— Если верить твоему отцу, — пояснила Софи, — в «Джоконде» скрыты тридцать четыре знака. Ты помнишь? Он пометил эти места кружками.

Она показала мне обгоревшую копию «Джоконды». Действительно, я насчитал тридцать четыре пометы карандашом.

— А вы что-нибудь разглядели?

— Нет, — ответила Жаклин. — Мы не знаем, что именно надо искать. Возможно, крохотные буковки, но это меня удивило бы, ведь «Джоконду» рассматривали в лупу миллионы раз на протяжении нескольких веков, и если бы что-нибудь было написано, это увидели бы уже давно.

— Судя по всему, — уточнила Софи, — разглядеть эти значки можно только с помощью знаменитой машины!

— О черт! — вскричал я. — С ума сойти!

— Мы тебя предупреждали!

— И это еще не все, — подхватила Жаклин, все больше возбуждаясь. — Твой отец обнаружил это не случайно. Похоже, способ шифровки спрятан в «Меланхолии» Дюрера. Посмотри хотя бы сюда. Магический квадрат.

— Ну?

— Сумма всех горизонтальных, вертикальных и диагональных линий всегда составляет число тридцать четыре.

— Столько же знаков скрыто в «Джоконде», — добавила Софи.

— Потрясающе!

— Пока мы только нащупали связь между «Меланхолией» и «Джокондой». В обоих случаях на переднем плане — женский персонаж с ярко выраженными мужскими чертами. Многогранник «Меланхолии» прямо отсылает к Леонардо. Наконец, пропорции. «Джоконда» написана на доске размером семьдесят семь на пятьдесят три сантиметра, и она ровно в три раза больше, чем «Меланхолия». Думаю, что именно с помощью «Меланхолии» мы узнаем, как пользоваться машиной, сконструированной Леонардо, и расшифруем код «Джоконды». Софи сказала мне, что в машине есть три различные оси, что позволяет рассматривать картину с многих позиций, главное же лупы и зеркала… Это так?

— Да.

— Я готова держать пари, что имеется тридцать четыре позиции, позволяющие разглядеть тридцать четыре скрытых значка. Проблема в другом. Я не уверена, что значки эти уцелели. «Джоконда» дошла до нас в не очень хорошем состоянии. Леонардо, будучи хорошим химиком, сам смешивал краски. Конечно, это давало ему большую свободу, и, как я вам уже говорила, он сумел добиться изумительной техники мазка, однако в результате многие цвета сильно потемнели от времени. Кроме того, живопись на дереве сохраняется хуже, чем на полотне…

— Не говоря уж о том, — добавила Софи, — что я плохо себе представляю, как мы вломимся в Лувр с целью простукать «Джоконду».

— Придется попробовать с копией, — предложил я. — Посмотрим, что из этого выйдет.

— Мы пришли к такому же выводу.

Я посмотрел на две картины, лежавшие на полу. Глубоко вздохнул и перевел взгляд на Жаклин с Софи.

— Девчонки, вы гениальны! Приглашаю вас в ресторан, конечно же, с нашим другом Баджи!

На глазах у изумленного Стефана мы все трое обнялись. У нас было общее ощущение, что мы решили многовековую загадку, и это нас просто опьяняло.

— Что будем делать со всем этим? — спросила Софи, показав на бумаги и картины, лежавшие на полу.

— Возьмите «Джоконду», — предложила Жаклин. — Она вам наверняка понадобится для расшифровки, когда часовщик восстановит машину. Остальное пусть будет у меня, я еще поработаю сегодня вечером и, может быть, сумею обнаружить что-нибудь еще.

Через полчаса мы четверо уже обедали в маленьком ресторане на первом этаже дома Жаклин. Мы чувствовали себя необыкновенно легко, почти забыв о напряжении, стремительно возраставшем все последние дни.

Трапеза подходила к концу, когда мне позвонил Франсуа.

— Я вам не помешал?

— Мы в ресторане, — сознался я.

— Ну, не все могут себе это позволить!

— Как там у вас? — спросил я смущенно.

— Прекрасно. Твой часовщик приехал, уже оборудовал маленькую мастерскую в гараже и приступил к работе. Я предложил ему немного передохнуть, но он прямо сгорает от желания построить твою машину. Уж не знаю, что ты ему наговорил, но мотивация у него превосходная!

Я улыбнулся:

— Симпатичный мужик?

— Чудо! Словно вылез из комиксов, очень похож на Джепетто[57] в своих крохотных очочках и со старенькими инструментами. Я отвел ему спальню на втором этаже и сказал, чтобы он чувствовал себя как дома.

— Спасибо, Франсуа. Не знаю, что бы мы делали без тебя.

— Те же самые глупости, почти уверен.

Пожелав мне удачи, он сказал, что сумел высвободить и завтрашний день, затем потребовал, чтобы я обязательно позвонил ему днем и сообщил все новости.

Остаток дня мы провели у Жаклин, за работой. К одиннадцати вечера мы устали настолько, что продолжать уже не могли и, попрощавшись с подругой Софи, пошли в сторону площади Звезды. Я предложил заглянуть в интернет-кафе, чтобы посмотреть, нет ли новостей от Сфинкса. Тут нам не повезло. Хакера на линии не было.

Выждав почти целый час и просмотрев множество разных сайтов, мы решили бросить это дело и отправились в отель.

Баджи назначил нам встречу на завтрашнее утро, и я проводил Софи в ее номер. Она попросила меня остаться с ней, Той ночью мы не занимались любовью, но она крепко обняла меня и, прижавшись ко мне, уснула буквально через несколько минут, такая нежная, такая красивая.

Одиннадцать

На следующее утро меня разбудил звук льющейся воды. Софи встала рано и принимала душ. Я немного понежился в постели, потом встал, надел халат и включил кофеварку, стоявшую на столике возле окна. Затем наполовину раздвинул шторы, чтобы впустить утренний свет. Врубив телевизор, я поднял подсунутую под дверь газету и удобно устроился в одном из двух больших кресел.

Я еще не вполне проснулся. Откинув голову на спинку, я закрыл глаза. Софи вышла из ванной. Остановившись за креслом, она обвила руками мою шею и поцеловала меня. Я открыл один глаз и улыбнулся ей.

— Еду на «Канал», — сказала она, отойдя к зеркалу, чтобы причесаться.

— Да?

— Мне обязательно надо там показаться. Мой главный редактор, наверное, уже на стенку лезет.

— А мне что делать? — спросил я. — Проводить тебя?

— Нет. Попытайся узнать, вышел ли Сфинкс в сеть. Возможно, он раздобыл информацию об «Акта Фидеи». Теперь нам остается только ждать, пока часовщик не закончит машину. Тогда мы попытаемся найти код, спрятанный в «Джоконде». Ближе к вечеру соберемся в доме Шевалье.

— Не очень-то мне нравится, что мы разойдемся…

— Так дело пойдет быстрее. И потом, ты не можешь заявиться на «Канал» вместе со мной.

Я видел все ее движения, отражавшиеся на экране телевизора. Она так изменилась. Или изменился мой взгляд. Она казалась мне более хрупкой и одновременно более нежной. Менее жесткой, менее загадочной. И лицо у нее было другое. Новые морщинки от улыбки. Новые губы, более сладкие. Плечи. Грудь. Софи была живой картиной. Моей собственной Джокондой.

— Ладно, я побежала! — объявила она, схватив пальто, висевшее у входа. — Поеду на метро, а ты, если хочешь, бери «Фольксваген». Пока!

— Будь осторожна!

Она улыбнулась и исчезла за дверью.

Я еще посидел перед телевизором, переключаясь с Эл-си-ай на Си-эн-эн в надежде выяснить, какой из этих каналов отличается меньшей объективностью. Меня забавляла их несхожесть, как отца, который смотрит на своих двоих детей и задается вопросом, отчего они выросли такими разными. Теперь я ощущал себя таким далеким от всего этого. Соединенные Штаты, Франция. Новости казались мне совершенно нереальными. Анекдотичными…

Баджи позвонил мне по внутреннему телефону отеля. Он ждал меня в холле. Реальность вновь настигла меня.

Я спустился к нему. Он все-таки позволил мне позавтракать как следует, потом мы пешком отправились в интернет-кафе. Это стало почти рутиной. Но я считал, что Баджи не слишком томится. В конце концов, его ремесло состояло из рутинных дел. Одних и те же движений, повторяемых тысячу раз.

Мы уселись за наш привычный компьютер. Подростки и охранники при входе уже не удивлялись, увидев нас. Мы теперь стали в какой-то мере частью интерьера. Высокий негр и маленький брюнет. Конечно, необычной частью, но разве может быть нормальной фосфоресцирующая атмосфера интернет-кафе?

Я открыл программу IRC и соединился с сервером. Появился список каналов связи. Я вошел в канал Сфинкса. Он был пуст. Наш друг-хакер по-прежнему отсутствовал в сети. Конечно, это выглядело необычным, но пока еще не особенно тревожным. Я решил попробовать другой способ, который мы использовали, чтобы выйти на него в первый раз. ICQ. Я нашел его номер на уже знакомом мне форуме и запустил поиск. Но Сфинкса и здесь не было.

Я озадаченно взглянул на Стефана, потом оставил хакеру сообщение:

— Заходил вчера и сегодня утром. Элис.

— Надеюсь, с ним ничего не случилось, — сказал я, повернувшись к Баджи. — Ладно, пойдем прогуляемся и вернемся сюда в полдень. Посмотрим, ответит ли он на мое послание.

Телохранитель кивнул, мы вышли на улицу и стали неторопливо подниматься к площади Звезды.

— Куда вы хотите пойти? — спросил Стефан.

— Не знаю… Надо убить пару часов. Давно со мной такого не бывало. У вас нет никаких идей?

Баджи пожал плечами и осмотрелся вокруг.

— Вы знаете, что зал «Ваграм» в начале века считался лучшим местом для боксерских боев? — спросил он, указав на одноименную улицу чуть дальше.

— Нет. А что?

— Ничего, просто…

— Вы же не хотите сказать, что нам нужно осмотреть зал «Ваграм»? — воскликнул я.

Он расхохотался:

— Нет-нет. В любом случае для этого не потребуется двух часов.

Я на всякий случай пошарил в карманах и нащупал ключи от «Нью-Битл», взятого напрокат Софи. Я показал Баджи связку и предложил:

— Давайте покатаемся на машине.

— Вообще-то я приехал на «Шафране».

— Да, но мне хочется сесть за руль. Уже давно я…

— В таком случае «Шафран» лучше не брать, — сказал он с улыбкой.

Мы вернулись на стоянку отеля и через несколько минут оказались в самом центре столицы. Я не водил машину целую вечность, и хотя предпочел бы объехать Париж на мотоцикле, мне было приятно спускаться по широким авеню, катить по набережным, пересекать мосты. Я управлял автомобилем бездумно, следуя указаниям невидимого духа. Обоих нас убаюкала звучавшая из авторадио музыка «Страстей по Иоанну» Баха, и нам с Баджи даже не хотелось разговаривать. Мы были гостями Панамы, маленьким металлическим шариком, который мчался по лункам этого громадного электрического бильярда.

Улицы сменяли друг друга, светофоры приветствовали нас зелеными огнями, мимо проносились фасады домов, и постепенно я впал в состояние приятного забытья. Внезапно я обнаружил, что припарковал машину. Почти не отдавая себе в том отчета.

— Что будем делать? — тревожно спросил меня Баджи.

Я повернул голову налево. И узнал эту длинную стену. Ограда Монпарнасского кладбища. Какой дерзкий дух завлек меня сюда?

— Стефан, — со вздохом сказал я, — думаю, мы посетим могилу моих родителей.

Я сделал паузу, словно сам удивился тому, что сказал.

— Вас это не смущает? — спросил я, ощущая некоторую неловкость перед ним.

— Вовсе нет. Идем.

Мы вышли из «Фольксвагена» и направились к главному входу. Улица была тихой и тенистой. Ко мне начали возвращаться воспоминания. Дурные воспоминания. Но я не желал отступать. Мы прошли через ворота и сразу повернули направо. Сделав несколько шагов, я остановился и показал Баджи на могилу Жан-Поля Сартра и Симоны де Бовуар.

— Этот парень сильно попортил мне кровь в лицее, — с улыбкой объяснил я. — Мне так и не удалось хоть что-нибудь понять в экзистенциализме.

Стефан хлопнул меня по плечу:

— Возможно, и понимать-то было нечего.

Я снова пошел вперед, сунув руки в карманы. Мы дошли до конца аллеи и свернули налево. Внезапно меня пробрала дрожь. Я был на этом кладбище только два раза. Когда хоронил мать, а потом отца. Стало быть, я впервые пришел сюда не для того, чтобы кого-то хоронить. Просто чтобы посмотреть. Первое паломничество. Мне это было несвойственно. Наверное, я повернул бы назад, если бы не Баджи. Он был словно проводником в царство мертвых. Его присутствие успокаивало меня, и я почувствовал бы себя идиотом, если бы сказал ему, что передумал.

Могилы сменяли одна другую. Слева я заметил последнее пристанище Бодлера. Вот от него никаких неприятностей у меня не было. На память мне пришли столь уместные в данную минуту строки из «Сплина»:

Душа, тобою жизнь столетий прожита!

Огромный шкап, где спят забытые счета,

Где склад старинных дел, романсов позабытых,

Записок и кудрей, расписками обвитых,

Скрывает меньше тайн, чем дух печальный мой.

Он — пирамида, склеп бездонный, полный тьмой,

Он больше трупов скрыл, чем братская могила.

Я — кладбище, чей сон луна давно забыла,

Где черви длинные, как угрызений клуб,

Влачатся, чтоб точить любезный сердцу труп..[58]

Я вздохнул. Мы с Франсуа долго делили наивную любовь к этому поэту и с высокомерием юных книгочеев блистали на студенческих вечеринках, соревнуясь в том, кто больше знает наизусть его стихов. Какие же мы были дураки! Но вот эти строки всегда оставались со мной. Утешения они мне не приносили. Но они проникали в самые глубины моего существа и волновали меня еще больше, когда я читал их вслух.

Наконец показалась могила моих родителей. Я знаком показал Баджи, что мы пришли. Мне не без труда удалось согнать с лица глуповатую улыбку. Это было сильнее меня. Я стыдился того, что пришел сюда.

Я встал прямо перед могилой, машинально скрестив руки на груди. Мне было трудно сосредоточиться. Я не знал, о чем думать.

Я больше не задаю себе вопросов, так удобнее. Мои собственные слова вернулись ко мне, словно вычитанная из книги сентенция.

Я не видел Баджи, стоявшего поодаль, но его присутствие ощущал. Должно быть, он думал, что я молюсь. Как делают верующие люди. Но нет — я больше не задаю себе вопросов, так удобнее.

И здесь, застыв перед могильной плитой с выгравированными на ней именами, я сказал себе, что не ощущаю никакого божественного присутствия. Я был один. Совсем один, и это было ужасно. И я не знал, что делать. Плакать ли. Вспоминать. Прощать.

Сглотнув слюну, я сделал шаг назад.

— Ваши родители еще живы, Стефан?

Он медленно подошел.

— Да. Но они вернулись в Дакар. Я их уже давно не видел.

— Вы верите в Бога, Баджи?

Он заколебался. Я не отрывал глаз от своей фамилии на плите, но он смотрел на меня. Думаю, он пытался угадать потаенный смысл моего вопроса.

— Знаете, — сказал он наконец мягко и серьезно, — вам не нужно верить в Бога, чтобы постоять у могилы.

Я покачал головой. Он сразу понял смысл моего вопроса. Лучше, чем понимал я сам.

Я постоял у могилы еще несколько секунд, затем резко повернулся на каблуках:

— Ну ладно, пошли.

Он улыбнулся мне, и мы направились к выходу. В горле у меня стоял ком, но я чувствовал себя хорошо. Мне стало лучше.

В полдень мы с Баджи вновь вошли в интернет-кафе. Я записался у входа и уселся перед компьютером. Мне не терпелось узнать, вернулся ли Сфинкс в сеть. Я начинал слегка беспокоиться о нем. Я никак не мог забыть фразу, которую он сказал Софи во время нашей первой встречи. Big brother is watching.

Я проглядел список программ, но ни IRC, ни ICQ среди них не было. Мне предстояло установить их самому, чтобы связаться со Сфинксом. С возрастающим нетерпением я запустил навигатор Интернета для поиска этих программ на сайте технического обеспечения. Несколько минут ушло на то, чтобы скачать их, установка также заняла непривычно много времени, и терпение мое почти иссякло.

Около половины первого я наконец зашел на чилийский сервер IRC. Дрожащими руками я стал манипулировать мышкой в поисках нашего таинственного собеседника. Появился список каналов, но Сфинкса по-прежнему не было. Я ударил кулаком по столу и решил испробовать наш последний шанс. ICQ. Я набрал номер хакера. По-прежнему ничего. Его не только не было в сети, он даже не ответил на оставленное мной сообщение. На сей раз я запаниковал. Ведь это мы втянули Сфинкса в наши дела, и я никогда бы не простил себе, если бы с ним что-то случилось.

— Черт! — воскликнул я, выхватив телефон из кармана.

Я набрал новый номер Софи. Нужно было предупредить ее и спросить, нет ли какого другого способа связаться с нашим хакером. Но я попал на автоответчик.

— Софи, это я, позвони мне, как только получишь сообщение, — сказал я, прежде чем отключиться.

Я надел пальто.

— Ладно, пойдем в отель, пообедаем там, чтобы скоротать время, — предложил я Баджи.

Надолго застряв в дневных парижских пробках, мы наконец добрались до отеля «Спландид» на площади Звезды. Я доверил машину швейцару, и мы прошли под навесом-маркизой в стиле «ар-нуво», украшавшим вход. Я сразу направился к стойке регистрации.

— Для меня, случайно, не оставляли сообщений?

Мы остановились в отеле под чужими именами, и шансов на то, что нам могут оставить послание, было очень мало. Софи с ее богатым воображением не придумала ничего лучше, как записать нас мсье и мадам Горд.

Женщина-портье с удрученным видом покачала головой.

— Вы уверены? — настойчиво спросил я.

Она нахмурилась:

— Конечно. Никаких сообщений не было. Правда, молодая особа, которая сидит вон там, разыскивает некую мадам де Сент-Эльб. Я сказала ей, что в книге регистрации под таким именем никого нет, но она заявила, что подождет в холле. Это, случайно, не девичья фамилия вашей жены?

Я тут же повернулся и, посмотрев в указанном направлении, увидел сидевшую на диванчике девушку. На вид ей было лет восемнадцать, не больше. У нее были длинные темные волосы и круглые очки, она была худая, с головы до ног одета в джинсу, огромный мятый шейный платок свисал почти до колен. Она шумно жевала жвачку. Вид у нее был встревоженный и растерянный. Я никогда ее прежде не встречал и ломал голову, кто это может быть.

Я почувствовал, что Стефан напрягся. Пристально разглядывая девушку, он выдвинулся чуть вперед, заслонив меня.

— Все в порядке, Баджи, — попытался я удержать его и двинулся к девушке, которая, увидев меня, привстала.

— Здравствуйте, — сказал я, сдвинув брови. — Вы ищете мадам де Сент-Эльб?

— Элис? — спросила девица, склонив голову набок и рассматривая меня. — Вы Элис?

— Сфинкс? — изумился я.

— Да, — подтвердила она, стремительно вскочив с диванчика.

В глазах ее отразилось облегчение. Я невольно отпрянул. Я ожидал всего, кроме этого. Девчонка. Это казалось мне невероятным. А если это не Сфинкс…

— Хм, как вы мне это докажете? — спросил я в некотором замешательстве.

— Хейгомейер, Unired, Чили? — перечислила девица с вопросительной интонацией.

Это был он. Вернее, она.

— Сколько же тебе лет? — не удержался я от бестактного вопроса.

— Девятнадцать.

— Как же ты можешь торчать весь день за компьютером, ты разве не студентка?

Она скорчила гримасу:

— Это что, допрос? В октябре меня выгнали.

— Выгнали? Это надо было суметь! И чем же ты теперь занимаешься?

Наверное, я казался ей старым занудой, но я все еще не мог поверить… Девятнадцатилетняя девица, которая днями напролет совершает более или менее пиратские набеги на компьютере, это кого угодно могло бы озадачить.

— Послушайте, Дамьен… вас ведь так зовут? Мне девятнадцать лет, а не двенадцать. У меня все в порядке, не переживайте за меня. Я зарабатываю в сети гораздо больше, чем дала бы мне медицина…

— Это верно, — согласился я.

В конце концов, после всего, с чем мы столкнулись, можно было и в это поверить. Я еще не отошел от потрясения, но с самой мыслью уже смирился.

— Ладно, а сюда ты чего притащилась?

Она хотела было ответить, но я тут же оборвал ее:

— Подожди, здесь говорить нельзя. Да, позволь представить тебе Стефана, он нас охраняет.

— Здравствуйте.

Она говорила быстро, словно опасаясь, что не успеет договорить до конца. Баджи снисходительно кивнул.

— Ты обедала? — спросил я.

— Нет. Поговорить надо!

Девушка тревожно потирала руки. Что-то стряслось.

— Ладно, давай сядем в спокойном месте, и ты мне все расскажешь…

Она двинулась за мной в ресторан отеля. Официант предложил нам столик в углу. Видимо, он начинал привыкать к моей страсти к уединению. Наверное, принимал меня за мафиози или секретного агента из-за моих странных манер и торчавшего за спиной телохранителя.

— Что случилось? — спросил я девушку, усаживаясь за стол и улыбаясь с нарочитой уверенностью в себе.

— Хейгомейер… Ну, Софи… Ее здесь нет?

— Нет.

— Я нашла то, что вы хотели.

— У тебя есть информация об «Акта Фидеи»?

— Лучше.

Она закусила губу. Потом быстро огляделась вокруг. На параноика она походила еще больше, чем я.

— Я вскрыла их сервер. Я стибрила тот самый документ смерти!

— А именно?

— Вы не поверите.

— Говори!

— Фотографию таблички, которую они взяли у монахов!

Я вытаращил глаза:

— Ты шутишь?

— Нет.

Девушка достала из кармана своей джинсовой куртки диск CD и положила его передо мной.

— Здесь все, — объявила она, поглядев мне прямо в глаза.

Я никак не мог прийти в себя. Впрочем, у меня не было уверенности, что я правильно ее понял. Неужели она действительно нашла шифрованное послание Иисуса? Или же речь идет о чем-то другом?

— Там был текст Иисуса? — настойчиво спросил я.

— Его фотография в любом случае. Цветной сканер. Хорошее качество.

Я смотрел на нее в полном ошеломлении. Мне казалось, что все это я вижу во сне.

— Хм… — пробормотал я. — Ты абсолютно уверена?

Она возвела глаза к потолку:

— Я говорю лишь то, в чем уверена. Имеется фотография каменной таблички. На ней выгравирован некий текст. Ну, не совсем текст, скорее буквы.

— Сколько?

— Как это, сколько? Зачем мне было их считать?

— На глаз? — настаивал я. — Около десяти или около тысячи?

— Примерно десятка три, — неуверенно сказала она.

— Быть может, тридцать четыре? — предположил я, возбуждаясь все больше.

— Возможно.

— Язык какой?

— Не знаю, это же не слова, а буквы, но больше всего похоже на греческий алфавит…

— О, дьявол! Хм… Как тебя зовут по-настоящему?

— Люси.

— Люси? Ты лучше всех!

— Ага, вот только я по уши в дерьме! Ко мне тоже вперлись!

— То есть?

— Я сумела взломать систему безопасности их сервера, но меня выследили. Я знаю, что им удалось засечь меня. Я сразу вырубила компьютер, но было слишком поздно. Из дома тоже убралась, но они, наверное, уже там.

— Вот дерьмо! — воскликнул я.

— Да, дерьмо! И очень вонючее! Потому что эти ваши типы… похоже, с ними шутить нельзя!

Я задумался:

— Ладно, не беспокойся. Мы тебя спрячем в безопасном месте, пока ситуация не прояснится.

— С этими типами я никогда не буду в безопасности! — воскликнула она, ударив кулаком по столу.

Посетители ресторана стали посматривать на нас с явным неудовольствием.

— Будешь. Поверь мне. Мы найдем способ. Мне нужно позвонить Софи. Я хочу, чтобы мы вместе с ней взглянули на фотографию. Потом поедем в Со, к моему другу.

Баджи фыркнул. Я повернул голову. И сразу понял. Еще один гость в доме Франсуа и Эстеллы. Это становилось смешно. Но выбора у меня не было.

— А кто ваш друг? — встревожилась девушка.

— Не беспокойся. Он депутат. И разумеется, сумеет обеспечить твою безопасность. Ты живешь одна?

— Ага.

— Да? Хорошо, я сейчас позвоню Софи.

Я набрал ее номер. Вновь включился автоответчик.

— Черт! Ладно, попробую звякнуть на «Канал». Она поехала на встречу со своим главным редактором.

Я позвонил в справочную и выяснил координаты телевизионного канала. Меня соединили с редакцией «Девяносто минут».

— Здравствуйте, я хотел бы поговорить с главным редактором.

— Не вешайте трубку.

Пока я ждал, меня услаждали подходящей для таких случаев музыкой. Я барабанил пальцами по столу, изнывая от нетерпения. Наконец трубку взяли.

— Алло?

— Здравствуйте, говорит Дамьен Лувель. Я…

— Да, я знаю, кто вы. Вы не знаете, где Софи?

Голос его звучал тревожно.

— Она не у вас?

— Мы договорились встретиться два часа назад, но я все еще жду ее.

Я мгновенно запаниковал. Все было ясно как день. С Софи что-то случилось. Я утратил дар речи. Сердце мое неистово колотилось.

— Она… У вас нет о ней никаких известий? — пробормотал я.

— Нет. Уже два часа я тщетно пытаюсь связаться с ней!

— Черт!

— Послушайте, не переживайте так, она не в первый раз опаздывает. Мне сейчас нужно отлучиться, сообщите мне, как только что-нибудь узнаете.

Я не посмел сказать ему, что в этот раз с ней наверняка что-то случилось…

— Ладно, — только и сказал я, прежде чем повесить трубку.

Баджи пристально смотрел на меня. Он ожидал от меня распоряжений. Я видел по его глазам, что он винит во всем себя.

— Нельзя было позволять вам расходиться! — угрюмо произнес он.

Но я почти не слушал его. Я размышлял. Что делать? Куда идти? Предупредить фараонов? Я чувствовал, что не способен хоть на что-нибудь решиться. От страха я потерял голову и, крепко сжимая мобильник в руке, постукивал антенной по столу, словно отбивая ритм своей тревоги.

Девушка сплетала и расплетала пальцы. Говорить она не смела. Наверное, тоже перепугалась до смерти.

— Что теперь будем делать? — спросил я Баджи. — Позвоним фараонам? В больницы?

— Как она туда поехала? — задумчиво спросил телохранитель. — На метро, в такси?

Я не успел ему ответить: мой телефон зазвонил. На маленьком экране высветился номер Шевалье.

— Дамьен?

— Да?

— Они похитили Софи! — выкрикнул Франсуа в трубку.

— Кто это «они»? Когда? И как ты узнал?

— Я не знаю, кто это! — нервно ответил Франсуа. — Они только что позвонили на мобильник Клэр Борелла. Они говорят, что похитили Софи! Хотят получить за нее Йорденский камень! Как ты думаешь, они не блефуют? Она не с тобой?

Он говорил очень быстро. Но я не мог ничего сказать. Дыхание у меня пресеклось. Я кусал губы. Надо было что-то делать.

— Дамьен? Ты слышишь меня?

— Да. Нет, она не со мной. И она не пришла на встречу со своим шефом, главным редактором программы «Девяносто минут»! Кошмар! Я не должен был отпускать ее одну!

— Значит, эти мерзавцы ее действительно похитили! — произнес Франсуа внезапно охрипшим голосом.

— Они сказали, что хотят получить за нее Йорденский камень? — недоверчиво спросил я.

— Да!

— Но у нас же нет этого сучьего Камня! — взвыл я. — Ладно, жди нас, мы сейчас будем у тебя!

Я отключил мобильник, встал, надел пальто и, оставив на столе две банкноты, жестом велел девушке и Баджи идти следом.

— Едем прямо в Со! — объяснил я им, бросаясь к выходу.

От ужаса у меня стыла кровь. Сосало под ложечкой. Желудок скручивало в комок. Я чувствовал себя больным от того, что не мог ничего сделать. Мне хотелось повернуть время вспять. Бросить все. Сказать им, что мне плевать на их сучий Камень, на их сучье послание. Мне нужна была только Софи.

Но некому было излить свой страх, кроме пустой улицы.

— Они перезвонят, чтобы назначить тебе встречу, — объяснил мне Франсуа, видя, что я не могу усидеть на диване и тщетно пытаюсь взять себя в руки. — Они думают, будто Камень у тебя. Они знали, что ты встречался с Клэр Борелла.

— Они убьют ее! — с ужасом сказал я. — Это же ясно! Когда они узнают, что у меня нет Камня, они убьют ее!

Шевалье испустил долгий вздох. С того момента, как я приехал, он пытался успокоить меня, но не мог успокоиться сам. Мы все собрались ж гостиной, с тревогой ожидая телефонного звонка. Эстелла, Клэр, Франсуа, Стефан и даже малышка Люси, которая выглядела совсем крохотной в большом кресле у камина.

— Ладно! — воскликнул я, вскочив на ноги. — Они хотят получить Камень. Камень у «Бильдерберга». Значит, «они» — это «Акта Фидеи». У них текст. В этом мы можем быть уверены, потому что Люси сумела скачать фотографию с их сервера. Значит, они хотят Камень, потому что это код, позволяющий расшифровать текст. У нас нет Камня, но есть шанс все-таки раздобыть код. Потому что он спрятан в «Джоконде». Вопрос стоит так: согласятся ли они принять код, если я скажу им, что у нас нет Камня?

— В любом случае выбора у них не будет, — ответил Франсуа, выбросив вперед руки.

— Значит, надо как можно быстрее отыскать этот сучий код. Эстелла, ты не знаешь, как дела у часовщика?

— Работает без передышки. Когда я в последний раз заходила к нему, он сильно продвинулся. Ты хочешь, чтобы я его поторопила?

— Нет-нет, я сам, тебе надо беречь силы.

Но она уже встала:

— Не волнуйся, это меня немного отвлечет. Мне нравится наблюдать за его работой.

Она ушла в гараж. Оттуда доносился какой-то скрежет, удары молотком… Ясно было одно — часовщик еще не закончил машину.

— Ладно, постараемся сохранить хладнокровие, — сказал я, словно пытаясь убедить самого себя.

Франсуа снова обмяк в кресле. Баджи застыл у двери. Даже со своего места я чувствовал, насколько он подавлен.

— Может, ты покажешь нам фотографию таблички? — попросил я Люси, пытаясь улыбнуться.

— А компьютер здесь есть?

— На втором этаже, — ответил Франсуа. — И еще ноутбук, он в машине.

— Я схожу за ним! — вмешался Баджи, который явно томился от бездействия.

Он появился через несколько секунд, держа в руках ноутбук Франсуа. За ним шла Эстелла, которая уже побывала в гараже.

— Часовщик полагает, что к вечеру закончит, — сказала она.

— Прекрасно!

— Он совсем измучился, бедняга. И он слышал, как мы тут паникуем. Я насилу его успокоила…

— Ты не можешь побыть с ним? — взмолился я — Говори с ним, успокаивай, тормоши… Нам нужно чудо, а королева чудес у нас — это ты!

— Нечего подлизываться! Клэр, пойдете со мной?

Молодая женщина встала, и обе они направились в импровизированную мастерскую, где трудился часовщик.

Люси села рядом со мной и включила ноутбук. Когда компьютер загрузился, она вставила диск. Я устроился на диване так, чтобы смотреть через ее плечо. Франсуа придвинулся к нам вместе с креслом.

Девушка запустила «Фотошоп». Программа загружалась медленно. Люси выбрала строку CD и кликнула мышкой по файлу с названием «tab_af_ ibi2.eps».

Постепенно на плоском экране ноутбука появилась фотография. Мы увидели табличку из серого камня — прямоугольную и, если судить по ее виду, очень древнюю. На ней были выгравированы буквы, стоявшие сплошным рядом.

Это был в самом деле греческий алфавит. Не теряя ни секунды, я стал считать буквы.

— Ого! — удивился я. — Странно. Их только тридцать три!

Я сосчитал буквы еще раз. Никакой ошибки не было.

— А почему это странно? Разве это не совпадает с предполагаемым возрастом Христа в момент смерти? — спросила озадаченная Люси.

— Это все чепуха. Странно, поскольку мне казалось, что должна быть еще одна буква. Софи и Жаклин пришли к выводу, что в «Меланхолии» есть указание на тридцать четыре позиции «Джоконды», следовательно, в коде должно быть тридцать четыре буквы.

— Код, — повторила Люси. — Но это же не код, это зашифрованное послание! А код позволяет сделать расшифровку!

— Да, но если в коде для расшифровки текста из тридцати трех букв имеется тридцать четыре элемента, это все-таки выглядит странным…

— Если только тридцать четвертый элемент кода не служит для обозначения чего-то еще, к примеру, пробелов, — возразила Люси.

— И это объясняет, почему все буквы на табличке стоят сплошняком, — подхватил Франсуа. — Умно!

Я улыбнулся Люси и стал разглядывать буквы. Это действительно был греческий алфавит, как подсказывали мне смутные воспоминания о курсах мертвого языка, которые мы посещали вместе с Франсуа. Но написанное здесь не имело никакого смысла.

— А почему именно греческий? — спросила Люси.

— По словам Софи, в эпоху Иисуса писали большей частью на греческом, хотя говорили в основном на арамейском.

— Сколько букв в греческом алфавите?

— Двадцать четыре, — ответил Франсуа.

— Следовательно, в коде больше элементов, чем в алфавите. Значит, это не просто зашифрованный алфавит. Если предположить, что тридцать четвертый элемент кода соответствует не букве, а чему-то еще, например, пробелам, это означает, что в коде элементов столько же, сколько букв в послании. Тридцать три. Парень, который это зашифровал, был зверски умен…

— Хм, ты, наверное, имеешь в виду Иисуса, а он…

Тут мы все трое расхохотались. Несмотря на весь ужас ситуации, эпитет «зверски умный» применительно к Иисусу показался нам настолько сюрреалистическим, что мы не смогли удержаться от смеха.

— В общем, он был… ну, очень умен, — повторила Люси, скорчив гримасу.

— Почему?

— Лучший способ зашифровать послание — сделать так, чтобы у каждой буквы был свой ключ. Благодаря этому можно избежать повторения одних и тех же элементов. Ясно, что код становится равным тексту, поэтому при большом объеме его никогда не применяют. Но для послания из тридцати трех букв это идеальный способ.

— Ты хочешь сказать, что в каждом элементе кода содержится свой ключ для каждой буквы послания?

— Весьма вероятно, — подтвердила Люси. — Достаточно было бы, к примеру, обыкновенной цифры. По одной цифре на букву, что дает возможность отбирать букву в алфавите.

— Приведи пример…

— Я не знаю греческого алфавита…

— Пусть будет французский.

— К примеру, я хочу написать OUI. Послание состоит из трех букв. Значит, мне нужны три элемента кода. Чтобы упростить дело, возьмем цифры 1, 2, 3. Тогда послание будет выглядеть так: NSF.

— Ага, понятно, — сказал я. — N+1 дает О, S+2 дает U и F+3 дает I. Из этих букв составлено слово OUI. Мы производим отбор в алфавите. Понял. 123 по отношению к NSF дает OUI.

— Именно так. Каждой букве соответствует цифра. Следовательно, в зашифрованном послании тридцать три буквы, а в коде — тридцать три цифры.

— Хотя у нас их тридцать четыре.

— В любом случае без машины ничего нельзя сделать.

Но мы подошли к цели вплотную. У нас было все. Только руку протяни. Машина — следовательно, код. И послание. Я никак не мог в это поверить. Послание, тайна которого хранилась две тысячи лет.

Я посмотрел на своих друзей. На этого необычного депутата и эту девчонку, которая слишком быстро повзрослела.

— Вы должны мне обещать… — запинаясь, сказал я им.

— Что?

— Мы дождемся Софи. Когда получим код, не будем сразу расшифровывать послание. Дождемся Софи. Это ее право.

— Я понимаю, — согласилась Люси.

— Конечно! — в свою очередь воскликнул Франсуа.

Люси закрыла файл, вынула диск и протянула его мне:

— Держите. Вы должны сделать это вместе с ней.

— Ты уверена?

— Да. В любом случае я не сумасшедшая и копию себе оставила! — добавила она с усмешкой. — И если вы решите все сохранить для себя, я не могу дать гарантий, что буду ждать слишком долго.

— Не беспокойся, мы же обещали, что все тебе расскажем. Значит, так и будет.

Я встал и пошел к вешалке, чтобы положить диск в карман своего пальто.

— Франсуа, — сказал я, вернувшись в гостиную, — нам нужно подумать, как обеспечить безопасность Люси.

Депутат кивнул:

— Да. В любом случае я решение принял. Мне очень жаль, Дамьен, но у тебя есть время только до ночи. Завтра, что бы ни случилось, мы обратимся в полицию. Это становится слишком опасно.

Я покорно склонил голову.

— Нам придется все объяснить полиции и еще жандармам из Горда… А также каким-то образом предупредить Ватикан. Им придется попотеть! Что бы ни вскрылось в делишках «Акта Фидеи», полагаю, не все в Ватикане сочтут это богоугодным делом…

— Наверное. Пока нужно любым способом выручить Софи!

Я вновь устроился на диване, и мы просидели в гостиной еще около часа, изредка обмениваясь отрывочными фразами и встревоженными взглядами. Секунды бежали, унося с собой последние остатки терпения.

Потом, примерно в середине дня, в гостиную стремительно вошла Клэр с открытым мобильником в руках.

— Звонят! — воскликнула она.

Я вздрогнул всем телом. Франсуа вскочил. Эстелла вошла в гостиную вслед за Клэр. Телефон продолжал звонить.

— Хотите ответить? — спросила Клэр, протягивая мне мобильник.

Я кивнул. Взял мобильник.

— Алло? — поспешно сказал я. — Алло?

Нервы мои были на пределе.

— Мсье Лувель?

— Где Софи? — в бешенстве вскричал я. — Она не имеет к этому никакого отношения, оставьте ее в покое!

— Сегодня вечером в двадцать два часа у могилы Мишле. Принесите Камень, иначе она умрет.

— Но у меня нет…

Я не успел договорить. Трубку повесили.

Я вновь рухнул на диван и обхватил голову руками.

— Что они сказали? — поторопил меня Баджи, встав передо мной.

— Сегодня вечером в двадцать два часа у могилы Мишле, — пробормотал я.

— А где этот, как его там, похоронен? — неуклюже осведомился телохранитель.

— На кладбище Пер-Лашез.

— В это время на Пер-Лашез все закрыто, — сказал Баджи.

— Наверное, поэтому они назначили встречу именно там…

— Придется лезть через стену, — заключил телохранитель.

— Я удивляюсь, отчего они выбрали Пер-Лашез… Довольно странное место, а? Скорее можно было ожидать какой-нибудь заброшенный завод в предместье…

— Нет, — возразил Баджи. — Поздним вечером на кладбище никого нет, кроме разве обкуренных панков. Трудно позвать на помощь. Потом, вокруг сплошь могилы и памятники, легко спрятаться… Мне их выбор представляется логичным.

— Больше всего меня тревожит то, — перебил я, — что у меня нет Камня!

— Придется им удовлетвориться кодом, — сказал Франсуа. — В противном случае они будут иметь дело с фараонами.

— Ни за что! — завопил я. — Это лучший способ погубить ее. Нет! Надо пойти туда, объяснить им, что у нас есть код, но нет Камня, попросить, чтобы они удовлетворились этим.

— И это твой план? — нервно спросил Франсуа. — Просить?

— Можешь предложить лучший?

Он отрицательно покачал головой. Я повернулся к Эстелле:

— Как дела у часовщика?

— Он сильно продвинулся, но еще не закончил!

— Я не знаю даже, чем нам поможет эта сучья машина. Надо позвонить Жаклин!

Я взял свой телефон и набрал номер подруги Софи. Стараясь скрыть от нее свою тревогу, я коротко обрисовал ситуацию. Разумеется, она тут же запаниковала, но я сказал ей, что у нас нет времени пугать друг друга и нам нужно действовать.

— В общем, к ночи мне нужен код. Что мне делать с этой чертовой «Джокондой»? Ты успела что-нибудь раскопать?

Я видел Жаклин всего два раза, но мне казалось, что мы знакомы целую вечность. Словно Софи передала мне свое уважение к этой женщине, влюбленной в математику и искусство.

— Да. Я много чего нашла. Хотя ни в чем не уверена. Но мы должны попробовать. Итак, тебе нужно поставить «Джоконду» вертикально, на расстоянии в пятьдесят два сантиметра пятьдесят шесть миллиметров от машины.

— Сколько? — воскликнул я.

— Пятьдесят два сантиметра пятьдесят шесть миллиметров. Это длина локтя. В эпоху Дюрера метрической системой не пользовались.

— Как ты это обнаружила?

— Ты действительно хочешь знать? Это довольно сложно.

— Все же попытайся, — предложил я.

— Магический квадрат, помимо того что дает число тридцать четыре во всех направлениях, указывает также координаты на самой гравюре. Эти координаты подводят к каким-то предметам или знакам, которые служат для объяснения того, как нужно применять машину. Я не вполне уверена в своем толковании, но в этом есть хоть какой-то смысл, что уже неплохо. В любом случае других вариантов нет.

— О'кей.

— Итак, имеются две координаты, которые, если я правильно поняла, обозначают расстояние, на котором должна располагаться «Джоконда» относительно машины. Первая подводит к римской цифре I, вторая — к локтю персонажа, изображённого на гравюре. Из этого я вывела, что речь идет об одном локте, что дает нам пятьдесят два сантиметра пятьдесят шесть миллиметров.

— Ладно. Слегка притянуто за волосы, но попробуем.

— Можешь предложить что-нибудь получше?

— Нет, — признал я.

— Тогда доверимся моему толкованию. Посмотрим, что из этого получится. Будь внимателен. Нужно, чтобы картина стояла строго вертикально, на расстоянии в пятьдесят два сантиметра пятьдесят шесть миллиметров от конуса, который выдвигается из маленького ящичка.

— Подожди! Мне нужно пойти в мастерскую! — объяснил я, выходя из гостиной. — Машина еще не готова, но картину уже можно поставить… Она не в очень хорошем состоянии после пожара, но, надеюсь, дело все же пойдет!

Я вошел в мастерскую. Поздоровался с часовщиком, который метнул на меня ошарашенный взгляд. У меня не было времени объясняться с ним или обмениваться любезностями.

Обернувшись, я увидел, что следом за мной сюда притащились все.

— Вон отсюда! — распорядился я. — Кроме Люси!

Только она могла помочь мне в этом деле.

— Не клади трубку, Жаклин, сейчас я схожу за наушниками, чтобы освободить руки и выполнять твои указания, не прекращая разговора.

Я вышел из гаража, нашел в машине наушники Баджи и соединил их с телефоном. Прицепив мобильник к поясу, я быстро вернулся в гараж.

— Готово, теперь можно разговаривать. Ты сказала, я должен поместить картину на расстоянии в пятьдесят два сантиметра от машины?

— Точнее, пятьдесят два сантиметра пятьдесят шесть миллиметров.

— На какой высоте?

— Нужно, чтобы нижний край картины находился на одной горизонтальной линии с нижним краем первого зеркала…

— Как мне это рассчитать?

— Не знаю. При помощи линейки с отвесом или нити с грузилом!

— Уверен, что здесь все это имеется, гараж-то франкмасонский! — иронически бросил я.

Я стал рыться в инструментах, стараясь не слишком шуметь, чтобы не мешать часовщику. Наконец счастье мне улыбнулось, хотя для этого пришлось перевернуть все ящики в шкафах и переместить половину коробок, хранившихся в гараже. Большая линейка, отвес, гвозди, молоток и два высоких треножника, которые, наверное, служили подставками для колонок.

С помощью Люси я принялся устанавливать картину на один из двух треножников. После нескольких неудачных попыток я со вздохом поставил картину на пол.

— Слушай, Жаклин, это оказалось непросто, я пока отключусь, чтобы не отвлекаться. Потом перезвоню, ладно?

— Удачи тебе!

Я призвал на помощь Франсуа. Судя по всему, он стоял под дверью, так как явился немедленно. Свой гараж он знал гораздо лучше меня и без труда нашел более подходящие для нас инструменты. Часовщик, не прерывая работы, дал нам несколько полезных советов, и наконец мы сумели прочно установить картину на нужном месте.

Франсуа несколько раз проверил, соблюдены ли параметры. Трудно все-таки выдержать такую точность… 52 сантиметра 56 миллиметров! По его просьбе часовщик твердо зафиксировал на полу и саму машину, чтобы нам не пришлось потом рассчитывать дистанцию еще раз.

Я снова взял телефон и позвонил Жаклин.

— Готово, — доложил я. — Но нам пришлось попотеть, чтобы выполнить все условия!

— Это не слишком важно, — успокоила она меня. — Если я правильно поняла, первая позиция нужна только для наводки аппарата.

— Ах так? Ну да, наверное, именно поэтому кружков на картине тридцать четыре, хотя букв тридцать три.

— Конечно. В общем, я не слишком поняла почему, но первая позиция дает тебе то, что Дюрер назвал палитрой.

— И что дальше?

— Думаю, это означает, что элементами кода служат цвета.

— Но тогда цвета должны соответствовать цифрам?

— Почему? — спросила Жаклин.

— Потому что Люси полагает, будто кодом может быть последовательность цифр. Но как определить соответствие цифр и цветов?

Люси схватила меня за руку. Она попросила меня повторить все, что сказала по телефону Жаклин. Я добросовестно передал наш разговор.

— Гениально! — воскликнула она.

— Что?

Девушка не могла устоять на месте. Она почти дрожала от возбуждения.

— Леонардо и в самом деле был крут! — пробормотала она, словно озаренная внезапной догадкой.

— Объясни!

— Он изобрел оцифровывание, намного опередив время! Да ведь это же один из приемов, которые используются в современной информатике!

— Как это?

— Это немного похоже на систему сжатия файлов GIF. У каждой картинки GIF есть своя палитра цветов, нечто вроде оцифрованного индекса, который включен в файл. Каждому цвету соответствует точный номер в палитре. Значит, Леонардо придумал эту сверхпростую систему шифровки! Вы только представьте! Он не мог рисковать, используя цвет в качестве кода, поскольку знал, что цвета темнеют от времени. Впрочем, он оказался прав, потому что краски на его картине действительно состарились. Поэтому он включил палитру, отсылку на свои цвета, в саму картину! В результате палитра состарилась точно так же, как цвета картины.

— Ага. И ты поняла, как нужно действовать?

— Разумеется! — воскликнула Люси в сильном возбуждении. — По крайней мере, я так думаю! Смотрите. Первая позиция машины позволит нам взять крупным планом то, что должно быть палитрой. Если я не ошибаюсь, мы увидим последовательность тридцати трех цветов, сменяющих друг друга. Первый цвет будет соответствовать цифре 1, второй цифре 2, и так далее. Потом, и я тут готова пари держать, тридцать три позиции Машины дадут нам тридцать три цвета. Нам останется только посмотреть расположение этого цвета на палитре, чтобы получить соответствующую ему цифру.

— Хм, раз уж ты говоришь!

— Но это же очевидно! Это превосходно! У нас будет код из тридцати трех букв!

— О'кей. Но если имеется тридцать три цвета, следующих друг за другом в определенном порядке, цифр тоже будет тридцать три, тогда как в греческом алфавите всего двадцать четыре буквы?

— Так ведь речь идет не о буквах, а о цифрах! Цифрах, которые показывают, как расшифровать букву послания! Не забывайте, что алфавит представляет кольцо. Возьмем французский алфавит для примера. Если у нас А и 2, это дает С, вы согласны?

— Да. Это я уже понял.

— Так вот, если мы имеем А и 30, это дает… подождите, я сейчас подсчитаю…

Мне казалось, я вижу, как она прокручивает буквы в голове.

— Это дает Е! Мы сделали круг!

— Понятно. Здорово. Теперь нам остается дождаться машины! — нетерпеливо воскликнул я.

— Я закончу примерно через час! — вставил часовщик. — Но мне нужна тишина, если вы ничего не имеете против.

Бедняга, наверное, мучился из-за поднятой нами суматохи. Ему необходимо было сосредоточиться. Я жестом велел всем выйти из гаража, и мы вернулись в гостиную. Я обещал Жаклин позвонить, как только мы получим машину в свое распоряжение.

Потянувшиеся вслед за этим минуты показались нам бесконечными. Я то и дело вскакивал, потом садился, начинал потирать руки в надежде справиться с нервным напряжением. Эстелла заварила нам чай, а Люси стала разглагольствовать о гениальности Леонардо. Она восторгалась палитрой итальянского художника и явно желала, чтобы мы поняли всю значимость его открытия. Было заметно, что ей не терпится обсудить это с друзьями-хакерами на одном из их многочисленных форумов. Однако распространять информацию в сети было рановато. Всему свое время.

Ближе к вечеру Эстелла предложила поужинать. Но никто из нас не хотел есть. Франсуа встал, включил телевизор и тут же выключил его, осознав, что любой посторонний звук становится невыносимым.

Внезапно в гостиную ворвался часовщик.

— Я закончил! — с широкой улыбкой возгласил он.

Мы в едином порыве вскочили.

— Э! — предостерег он, жестом предлагая нам успокоиться. — Ради быстроты я пренебрег прочностью некоторых деталей. Поэтому машина вышла очень хрупкой! Умоляю вас быть осторожными!

— Конечно, — успокоил его я. — В гараж войдем только мы с Люси, остальные будут смотреть из-за двери.

— Ты не хочешь дождаться Софи? — спросила Эстелла.

— Да нет же! — нетерпеливо оборвал ее Франсуа. — Ты не поняла! Сейчас мы ищем код! Послание расшифровывать не будем, только определим код. Он нужен, чтобы освободить Софи!

— Простите, но в ваших делах сразу не разберешься!

Мы с Люси пошли за часовщиком. Он с гордостью предъявил нам свой шедевр. Изумительно быстро справился он со сложнейшей задачей, и это не могло не внушать уважения. Я пожал ему руку, всем своим видом выражая признательность. Потом я позвонил Жаклин:

— Алло! Это Дамьен. Ну вот, я стою перед машиной. Она готова. И картина установлена.

— Прекрасно! Теперь смотри внимательно, лапочка. Ты видишь главную деталь? Нечто вроде ящичка, который перемещается по зубчатым валикам?

— Да.

— Отведи его как можно дальше вправо, чтобы он вошел в паз защелки.

Я взялся за то, что походило на знаменитый перспектограф Леонардо, и потянул вправо. Ящичек с легким потрескиванием двинулся по зубчикам машины, затем что-то щелкнуло, и он застыл на краю.

— Получилось? — спросила Жаклин.

— Кажется, да.

Люси, дрожавшая от возбуждения, поднималась на цыпочки за моей спиной.

— Так, теперь сделай то же самое, но только снизу вверх. Держи ящичек за заднюю часть, а переднюю приподнимай.

— Ладно.

Я тщательно исполнил ее распоряжение. Часовщик, стоявший сбоку, не сводил с меня глаз. Я слышал его учащенное дыхание. Все смотрели на меня. Я боялся сломать машину или стронуть ее с места.

— Готово?

— Да, — сказал я, отпустив ящичек.

— Хорошо. Итак, в задней стенке ящичка должно быть маленькое круглое отверстие. Это объектив, ну как в фотоаппарате…

— Хм, да. Правда, оно не круглое, а квадратное, — уточнил я, — но, думаю, часовщик просто не успел закруглить его.

Я повернулся. Мастер торопливо закивал головой.

— Хорошо, загляни в него и скажи мне, что ты видишь. По логике вещей, ты должен увидеть картину с увеличением в сто раз.

Я потер руки и приник к крошечному отверстию. Мне казалось, будто я заглядываю в самый древний в мире микроскоп. Чей дизайн оставлял желать лучшего.

— Я вижу, хм, цвета, но не очень ясно. Ничего определенного.

— Возможно. Сейчас тебе надо будет сделать наводку на резкость, — объяснила мне Жаклин. — За сам ящичек не берись, придерживай его за основание. Бели все сделано правильно, он должен вращаться справа налево и сверху вниз. Поворачивай его очень мягко. Быть может, одного миллиметра достаточно. Ты должен найти палитру.

— Что это такое? — спросил я, начиная вращать объектив.

— Последовательность цветов, откуда я знаю? Ищи! Как только у тебя будет палитра, ты не только получишь индекс цветов, но и убедишься, что машина точно наведена для последующих тридцати трех позиций.

Пальцы у меня дрожали. Наводка мне явно не удавалась.

Я со вздохом выпрямился:

— Люси, попробуй ты! Я такой неуклюжий!

Девушка заняла мое место. Она была ниже меня сантиметров на двадцать, и машина больше подходила ей по росту. Главное же, она превосходила меня ловкостью и точностью движений. Она начала медленно поворачивать объектив Леонардо.

— Ну? — поторопил ее я.

— Шшш! — сказала она, не шелохнувшись.

Подняв руку, она еще немного подкрутила объектив, потом медленно попятилась;

— Вот оно! Осевое сечение! То, что я и ожидала. Посмотрите!

Я медленно наклонился к окуляру. Я боялся сдвинуть машину и все испортить.

— Подожди! — крикнула Жаклин в трубку. — Если вы правильно навели на резкость, глупостей делать не надо, зафиксируйте основание винтом.

— Что за винт?

Часовщик выступил вперед.

— Я его еще не вставил, — шепнул он. — Подождите, сейчас сделаю. Держите основание крепче, его нельзя сдвигать!

Он отошел за винтом и ключом, потом прочно зафиксировал основание. Я приник глазом к отверстию. И тут действительно увидел последовательность цветов, четко сменяющих друг друга. Миниатюрная палитра, спрятанная Леонардо на картине. Древний цветовой код.

— Но как же он сумел нарисовать такие крохотные полоски? — изумился я. — Нам повезло, что мы смогли разглядеть их, ведь это же копия!

— Превосходная копия! — возразила Жаклин.

— Да, но она ведь пострадала при пожаре! И ты не ответила на мой вопрос…

— Думаю, он использовал лупу и кисть из одного волоска. Или же рисовал чем-то вроде иголки. Не знаю точно…

— В любом случае я четко вижу цвета. Сейчас я попробую их сосчитать.

Я принимался за дело несколько раз. Полоски находились так близко друг от друга, что было трудно не сбиться. Однако цвета различались очень четко. И хотя «Джоконда» в целом производила впечатление картины монохромной, я насчитал ровно тридцать три цвета, притаившихся в углу.

— Бинго! — воскликнул я. — Тридцать три цвета! Потрясающе! Не знаю даже, где это находится на картине. Возможно, в одном из кружков, которые нарисовал карандашом мой отец.

Люси встала рядом с «Джокондой» изначала водить перед ней рукой, чтобы я мог видеть ее пальцы.

— Стоп! — приказал я. — Вот! Вот оно!

Палец ее был виден в правом верхнем углу картины, как раз на одном из тех мест, что были отмечены моим отцом.

— Именно так! Отец, значит, был совсем близок к цели!

— Хорошо, — заговорила Жаклин на том конце провода. — Теперь будет немного посложнее. Здесь нужна хорошая визуальная память, тебе придется напрячься. Ты начнешь по одному опускать рубчики горизонтальной оси и вертикальной оси. По одному одновременно. Ты получишь тридцать три новые позиции. На каждой ты будешь иметь один цвет.

— Да, — подхватил я. — И позиция цвета на палитре даст мне цифру. Люси угадала…

— Превосходно. Ну, давай!

Я набрал в грудь побольше воздуха. Я знал, что это будет нелегко. Память у меня никудышная, и мне придется постоянно возвращаться на первую позицию, чтобы вспомнить расположение того или иного цвета на палитре. Нелегко, да и времени терять было нельзя.

Я начал манипуляции с легендарной машиной Леонардо да Винчи. Один за другим яркие цвета появлялись в крохотном объективе. Люси протянула мне листок бумаги и карандаш. Я стал записывать. Несколько раз я ошибался и возвращался назад. Перечеркивал написанное. Вновь наводил объектив. Потом у меня защипало в глазах. Изображение помутнело. Я чуть отступил от машины, встряхнул головой и вновь принялся за работу.

Это был магический момент. В гараже воцарилось тревожно-почтительное молчание. Все мы ждали разгадки тайны, переданной нам Леонардо сквозь века. Мне казалось, будто я нахожусь в его миланской мастерской. Будто слышу за спиной его смех. Леонардо был доволен. Его хитрость удалась.

Через полчаса, быть может, чуть больше, я выпрямился и объявил всем, что закончил.

— Ну? — спросил Франсуа.

— Что — ну? — сказал я, показав ему записи. — Это всего лишь цифры.

Я посмотрел на часы. Четверть десятого. У нас не было времени разглядывать код. Эти тридцать три цифры. Ключ, позволяющий расшифровать послание Иисуса. У меня в руке. Который придется отдать людям, похитившим Софи.

На что они надеялись? Прочесть послание раньше всех и сохранить для себя? Было ли им известно, что мы раздобыли текст и можем его расшифровать? В таком случае не попытаются ли они устранить нас? Это было вполне вероятно. Почти наверняка. Но у меня не было времени размышлять над этим. Сейчас значение имело только одно. Спасение Софи.

— Едем! Надо отвезти код на Пер-Лашез. Это наш единственный шанс!

— О'кей, едем! — повторил Франсуа.

— Нет! — твердо сказал я. — Ты не поедешь. Я отправлюсь туда со Стефаном.

— Ты шутишь?

— Я говорю серьезно, Франсуа. Вы все останетесь здесь. Я не намерен провалить дело. Я еду один. Только Стефан будет меня сопровождать.

Баджи вышел на середину гаража:

— И речи быть не может о том, чтобы вам ехать, Франсуа. Я не могу взять на себя такой риск. А вы, мсье Лувель, — повернулся он ко мне, — должны понять, что мы поедем туда не одни.

— Что-что?

— Я позову ребят с фирмы.

— Вы с ума сошли! Это не операция для коммандос!

— Послушайте, Лувель, вы мне очень нравитесь, но сейчас у нас нет времени на споры! Вы когда-нибудь держали в руках пушку?

— Нет.

— Вы принимали участие в операции по спасению заложников?

— Нет, но…

— Так вот, — оборвал он меня, — это мое ремесло, не ваше, понятно? Вы должны довериться мне, и тогда все будет хорошо.

— Ладно, только не провалите дело! — уступил я.

Он кивнул. Взял свой мобильник и пошел к машине. Я увидел, как он роется в багажнике «Шафрана», одновременно разговаривая по телефону со своими коллегами.

Франсуа встал передо мной:

— Вы будете звонить мне каждые три минуты, иначе мы все здесь умрем от беспокойства!

— Ну, каждые три минуты обещать не могу, но мы обязательно позвоним! — сказал я.

До встречи на кладбище оставалось меньше часа. Нельзя было терять ни минуты. Нам придется гнать машину на полной скорости, чтобы успеть вовремя.

Эстелла принесла мне пальто, я сунул листок с записанным на нем кодом в карман и направился к «Шафрану».

Пока Стефан помогал мне надеть бронежилет, Люси пристально смотрела на меня. Мне кажется, я никогда не видел такого пронзительного взгляда. Словно она пыталась передать мне что-то. Наверное, немного мужества. Я подмигнул ей, улыбнулся Шевалье и сел на переднее сиденье «Шафрана».

Наверное, я никогда не терзался такой тревогой, как в эти бесконечно долгие минуты, отделявшие нас от встречи на кладбище. Что до Стефана, он гнал машину еще быстрее, чем Софи во время нашего бегства из Горда. Но это был профессионал, и я почти не испытывал страха. Почти.

В пути Баджи всячески старался ободрить меня. Было видно, что ему удалось в самую последнюю минуту составить какой-то план вместе со своими коллегами, и теперь он объяснил мне, что спрячется за могилой, не показываясь похитителям. При малейшей опасности он вступит в дело.

— А ваши парни? — с тревогой спросил я.

— Нормально, вы их даже не увидите.

— Вы ведь не станете играть в ковбоев, а?

— Если все пройдет хорошо, нам не придется вмешиваться. Мы здесь прежде всего для того, чтобы защитить вас.

Я громко сглотнул и сжал кулаки. Меня била дрожь, я чувствовал себя слабым и беспомощным. Парализованным.

— Главное, — сказал Баджи, — не говорите, что у вас нет Камня. Ничего не говорите. Держите листок с кодом в руках. Это будет для них приманкой. Даже если они поймут, что это не Камень, им захочется узнать, что на листке.

— Надеюсь, вы правы.

Огни Парижа сливались в одно мутное пятно, проносившееся за стеклом. Я уже не слышал, говорит ли со мной Баджи. Ум мой блуждал где-то далеко. Поглощенный воспоминаниями о Софи. Я не заметил, как промчались последние минуты. Не увидел последних метров перед кладбищем.

Мы подъехали к Пер-Лашез, расположенному в самом начале двадцатого округа, незадолго до десяти. Кладбище утонуло в весеннем сумраке. Из-за длинной стены виднелись деревья с пробивающейся листвой. Баджи припарковал машину на бульваре Менильмонтан. Он вышел сам и открыл дверцу мне. Я словно оцепенел на своем сиденье. Не мог пошевелиться. Потом, увидев, что дверца открыта, заставил себя выйти. Уличные фонари отбрасывали оранжевые блики на тротуар. Стефан хлопнул меня по плечу. Чтобы привести в чувство. Мы тронулись в путь.

Кладбище Пер-Лашез — это целый город могил, раскинувшийся на большом холме. Вдоль облицованных булыжником аллей стоят липы и каштаны. Однако ночью все это превращается в какую-то темную массу, где тени от деревьев сливаются с могильными камнями в грандиозную и пугающую фреску. Я задрожал.

Все входы уже давно были закрыты, и мы двинулись вдоль высокой каменной стены по маленькому проулку, ведущему вверх, к одному из углов огромного кладбища. Улица Репо, улица Покоя — удачное название. Мы шли к месту, где стена была чуть пониже, а украшающий ее пилон должен был помочь нам взобраться. Совсем близко находился один из входов, и нам следовало соблюдать осторожность, поскольку стоявший там домик очень походил на жилище сторожа.

Ко мне возвращалось странное ощущение, которое я испытал вместе с Софи во время нашей ночной вылазки в сгоревший дом моего отца. Ощущение, что я грабитель. Весьма посредственный грабитель. Но сейчас мне было гораздо страшнее. Тогда мной руководила она.

Телохранитель подставил мне спину. Я полез на фонарный столб. Оперся левым коленом о стену. Шершавая жесткая поверхность больно царапала кожу сквозь ткань брюк, но я продолжал карабкаться. Отталкиваясь от стены и цепляясь за столб, я наконец добрался до вершины и сел на стену между металлическими пиками, призванными оградить кладбище от нежелательных посетителей. Я осторожно наклонился и протянул руку Стефану. Но ему моя помощь была не нужна, он вскарабкался на стену с ловкостью альпиниста.

Я спрыгнул по ту сторону стены, прямо в кусты, и тут же рядом со мной приземлился Баджи. Перед нами до горизонта простиралось кладбище с едва различимыми во тьме могилами. Я посмотрел на часы. Без восьми десять. Нам осталось меньше десяти минут, чтобы добраться до места встречи.

— Ваши друзья, где они?

— Они уже здесь. Заняли свои посты.

Внезапно он заговорил по-военному четко.

— Мы даже не знаем, где эта могила! — прошептал я.

— У главного входа есть список, — успокоил меня Баджи.

И он побежал впереди меня, уклоняясь на ходу от ветвей, чтобы не слишком шуметь. Я ринулся следом за ним, озираясь вокруг и пытаясь понять, нет ли за нами погони. Но я никого не увидел. Мы бежали среди могил, перепрыгивая через горшки с цветами, пригибаясь, чтобы укрыться за стелами и крохотными часовенками. Кладбищенская стена укрывала нас спасительной тенью. Было очень темно, и я сказал себе, что заметить нас могут только кошки, которые днем и ночью шныряли здесь, словно неприкаянные души.

Сильно запыхавшись, мы добрались до старого зеленого панно, на котором был вывешен список знаменитых людей, обретших последнее пристанище на Пер-Лашез. Чернила выцвели, но я все-таки нашел имя Мишле в середине колонки. Пятьдесят вторая секция. Почти в центре кладбища. Похитители выбрали могилу, удаленную от ворот и дома сторожа. Они явно заботились о своей безопасности.

— Хорошо, — сказал Баджи, показав мне план кладбища. — Сейчас мы разделимся. Нельзя, чтобы они увидели нас вместе. Вообще-то меня они просто не должны видеть. Вам нужен самый прямой, самый предсказуемый путь. Идите по аллеям кладбища. Я буду передвигаться скрытно, чуть позади вас. Прикрытие вам обеспечено.

Сунув руку в карман, он достал пистолет:

— Держите.

Я попятился:

— Хм, вы уверены, что это необходимо?

— Не валяйте дурака, Лувель.

Что ж, по крайней мере откровенно.

— Сколько их у вас? Себе оставили?

— Два. Конечно.

Спорить было бесполезно. По правде говоря, я зря демонстрировал отвращение к оружию, с пистолетом мне было как-то спокойнее.

— Только без глупостей, — все же буркнул я. — Нам нужно вытащить Софи из этого дерьма. Без лишней пальбы, договорились?

Он не счел нужным ответить. Ремесло свое он знал превосходно и, наверное, гораздо больше тревожился за меня… Я был уверен, что он сделает все возможное. Но я не был уверен, что этого будет достаточно.

Он хлопнул меня по плечу, подмигнул и исчез за рядами серых могильных камней.

Вот тут я и запаниковал. Один, на кладбище, в ночном мраке, с воспоминанием о Софи в моих объятиях. Уравнение было простым. Только я мог спасти ее. И я был раздавлен этой ответственностью. К тому же уравнение не могло считаться справедливым.

У меня не было Камня.

Я набрал в грудь побольше воздуха, стараясь взбодриться, черпая силу в воспоминаниях. Лицо Софи, ее улыбка, ее решимость и воля, ее скрытая нежность. Наша ночь в Лондоне. Те, что последовали за ней. Я двинулся вперед.

Ветер свистел между могилами, подталкивая меня в спину. Мяукали шнырявшие среди могил кошки. С каждым шагом я отдалялся от парижского шума. С каждым метром отрывался от реального мира. Словно погружаясь в бездну мрака. Словно вступая в рукопашный бой с адом. Я шел по костям, чтобы пересечь Стикс. Я плыл к острову, откуда не должен был вернуться один.

Мои шаги отдавались на булыжных аллеях кладбища. Передо мной изредка шумно вспархивали испуганные голуби. Вдали постепенно возникали очертания маленькой площади, рядом с которой находилась могила Мишле. Но я по-прежнему никого не видел.

Сунув руки в карманы, не поднимая головы, я пытался одолеть страх, который приказывал вернуться назад. Каждый шаг был победой и ударом ножа по венам. Бороться, чтобы идти вперед, бороться, чтобы верить. Никогда я не чувствовал себя таким одиноким.

Вскоре, сам не понимая как, я оказался перед могилой Мишле. Вокруг все сливалось в лес теней и могил. Гробница была небольшой: широкая стела между двух римских колонн представляла собой задрапированную фигуру, возвышавшуюся над могилой. В темноте белый памятник выглядел пугающим. Меня пробрала дрожь.

Внезапно я услышал за своей спиной какой-то шорох. Я вздрогнул всем телом. И медленно повернул голову. Но ничего не увидел. Я стал пятиться в поисках какой-нибудь опоры, какой-нибудь поддержки. Мной овладел ужас. Меня знобило от страха.

И тут передо мной появилась черная тень, будто восставшая из могилы. Я оцепенел. На моих глазах, словно китайские тени на белой поверхности гробницы, возникли две фигуры. Мужчина и женщина.

Я сразу узнал Софи. Руки у нее были связаны за спиной, во рту торчал кляп. Стоявший рядом мужчина приставил пистолет к ее виску. Он толкал ее, заставляя идти перед собой.

Я дрожал. Я слышал прерывистое дыхание Софи. Наверное, она плакала. Лица ее я разглядеть не мог, но угадывал ужас в ее движениях, в ее дыхании. Она предстала предо мной как обещание, которое нужно было исполнить. Такая близкая и такая недостижимая. Я хотел бы остановить все. Пусть весь мир остановится. Вырвать Софи из этой истории и бежать. Просто бежать вместе с ней.

— Камень! — воскликнул мужчина, приставив пистолет ко лбу журналистки.

По затылку моему стекали капли пота, я не мог унять дрожь в руках. Всеми силами я пытался овладеть собой. Софи была всего в нескольких шагах от меня. Я не имел права на ошибку.

Я медленно сунул руку в карман. Ощутил пальцами бумагу. Листок с кодом. Эти люди должны были согласиться на код. Сглотнув и сжав зубы, я медленно вытащил листок из кармана.

Это был наш единственный шанс. Жизнь Софи за клочок бумаги.

— Вот, — сказал я, протянув код.

Бумага дрожала в моих пальцах. Белый прямоугольник в темной ночи. Порывом ветра его взметнуло вверх. Дважды. Затем он обвился вокруг пальца, Я не шелохнулся.

Внезапно незнакомец сделал резкое движение. Встряхнул Софи, которую держал одной рукой.

— Вы что пытаетесь мне всучить? — рявкнул он. — Это не Камень.

— Подождите… — пробормотал я. — Это код… Камня у меня нет, но…

Я не успел договорить.

Разрядом белой молнии грохнул выстрел. Сухой. Резкий. Внезапный. Не знаю, что было раньше — вспышка или звук. Но я дважды моргнул. Дважды вздрогнул. Кто-то закричал. Наверное, я. Разрыв еще отдавался в могильных камнях. Возвращался эхом.

Потом я увидел, как очень медленно, словно при замедленной съемке, тело Софи падает вперед.

Руки ее оставались связанными. Она не сделала ни единого движения, чтобы смягчить удар о землю. Ничто в ней не шелохнулось. Безжизненный манекен. Поникнув головой, она обмякла, словно разбитая кукла.

Ее голова с ужасающим стуком ударилась о булыжник. И я, возможно, еще кричал, когда раздался второй выстрел. Но я уже ничего не видел. Ничего не слышал. Я только чувствовал, как падаю, падаю…

Сквозь гул в ушах пробились вдруг другие выстрелы. Беспорядочные вспышки. Ожесточенная перестрелка. Но меня здесь уже не было. Белые молнии.

Нет. Так нельзя. Так нельзя.

Внезапно меня отбросило назад. Ужасная боль пронзила грудь. Звук шагов. Крики. Снова выстрелы.

Потом тишина. И глаза мои медленно наполнились слезами. В горле застрял комок. Боль. Я помню только боль.

Потом Баджи. Его рука на моем плече.

— Пуля угодила вам в грудь.

Он говорил шепотом.

— Ее отразил бронежилет.

Сколько времени я провел здесь? Была ночь или я просто ничего не видел? Мне хотелось потерять сознание. Ничего больше не знать. Не чувствовать. Пусть только боль прекратится. Отогнать эту мысль, засевшую в голове. Эту фразу, в которой ничего нельзя изменить. Несколько лишних слов. Софи умерла.

Но теперь оставалось только это. Это и еще боль.

Двенадцать

Думая обо всем этом сегодня, я всегда поражаюсь, как сумел выжить. Никого я так не любил, как Софи, и, наверное, никогда не найду сил полюбить так вновь.

Долгое время мир продолжал существовать без меня. Я прекратил все отношения с ним, перестав быть участником или даже свидетелем происходящих в нем событий. Я превратился в жалкое подобие человека, глухонемую и слепую тень в кресле, с которого больше не вставал. Словно падение должно было продолжаться вечно. Словно эти кожаные подлокотники увлекали меня в пропасть, медленно смыкавшуюся надо мной.

Не будь Эстеллы и Франсуа, я вряд ли устоял бы перед искушением покончить с собой. Мне не хватало одного — возможности сделать это. Решимости хватало. Но они окружили меня такой заботой, словно я был больным амнезией, который медленно возвращается к жизни. Я не помогал им ни в чем. Игнорировал все протянутые ко мне руки. Думаю даже, что просто не видел их. Их любовь стала смирительной рубашкой, мешавшей взрезать вены, вот и все.

Каждый день они разговаривали со мной. Старались вернуть меня в мир живых. Сообщали, как развиваются события. Словно протягивая мне нить для спасения.

Они рассказали мне все. Я накапливал информацию с полным равнодушием и, наверное, не понимал половины из того, что мне говорили.

Мне объяснили, каким образом произошла перестрелка на кладбище. Как Софи получила пулю в затылок. Она умерла мгновенно. И будто бы совсем не страдала. Как я получил пулю. В грудь. Я выжил благодаря бронежилету. Спасибо, Баджи, но я предпочел бы сдохнуть. Я этого не сказал, хотя уверен, что они прочли это по моим глазам.

Ребятам Баджи удалось схватить двоих похитителей, прежде чем те удрали с кладбища. Убийц передали полиции. Было установлено, что они связаны с «Акта Фидеи». Кто бы сомневался. Затем началось долгое следствие силами жандармерии и полиции. Они пришли к выводу, что мой отец и отец Клэр были убиты теми же людьми, которые убили Софи. Группа безумцев, отколовшихся от одной фундаменталистской католической организации. Нечто вроде этого. Благодаря влиятельным знакомым Франсуа, меня не взяли под стражу на время следствия, а заведенное против меня дело после моего бегства из Горда было без проволочек закрыто. Со мной побеседовал психиатр, который заявил, что я нахожусь в шоковом состоянии и не могу разговаривать. Жалкий дурак. Ты просиживал задницу на психологическом факультете для того, чтобы понять это?

Но мне продолжали сообщать информацию. Как-то Франсуа прочел мне напечатанную в газете декларацию Ватикана, который официально осудил деятельность «Акта Фидеи». Эта организация была распущена. Но о ее связях с «Опус Деи» и Конгрегацией вероучения в газетах почти не писали. Возникло бы слишком много неприятных вопросов, а в этой стране у журналистов всегда поджилки тряслись.

Священник из Горда, получивший новое назначение, в первые недели присылал Франсуа письма, в которых рассказывал, как развивается ситуация в Ватикане. В Риме, как в Нью-Йорке и в Париже, были произведены многочисленные аресты, произошли некие внутренние смещения и перестановки. Какое-то время дело занимало первые полосы всех итальянских газет, но затем о нем совершенно забыли. Священник из Горда больше ничего не мог узнать. Когда он спросил вышестоящих лиц, не приложила ли руку «Акта Фидеи» к его переводу, над ним просто посмеялись и объяснили, что никаких оснований для жалоб у него нет.

Что до «Бильдерберга», о нем в газетах даже не упоминалось. Однако Франсуа выяснил, что подозрительных членов одного за другим арестовали, но пресса обошла эти события молчанием. Впрочем, пресса никогда не говорит о «Бильдерберге». Никогда.

И разумеется, нигде не поднимался вопрос о Йорденском камне или зашифрованном послании Христа. Дело будто бы объяснялось неким конфликтом интересов между «Акта Фидеи» и моим отцом, а также отцом Клэр Борелла. Суть этого конфликта так и не была раскрыта.

Послание Иисуса. Недостающий им ключ.

Все это они рассказывали мне поочередно. Эстелла с ее нежным голосом, с младенцем во чреве. Франсуа, верный друг. Баджи, который столько раз спасал меня от смерти. Люси, малышка Люси, говорившая со мной, как со старшим братом, и проводившая рядом долгие часы, держа меня за руку. Все разговаривали со мной, умоляли вернуться, но я ни на что не реагировал. Ничем не интересовался. Я потерял родителей, а теперь потерял первую и единственную женщину, которую по-настоящему любил. И не находил больше опоры, чтобы уцепиться за жизнь.

Клэр Борелла говорила, что мой долг перед нашими отцами — завершить расследование. У меня в руках были все элементы головоломки. Но я на это плевать хотел. Послание Иисуса не вернет мне Софи. Этого Клэр понять не могла.

Мало-помалу мои друзья потеряли надежду. Клэр Борелла покинула дом Шевалье. Продав большую квартиру своего отца, она переехала в однокомнатную в том же районе и вернулась к своей привычной жизни.

Что до Франсуа и Эстеллы, то они почти забыли о моем существовании. Я превратился в деталь интерьера. Порой они пытались заговорить со мной, но было видно, что сами не верят в успех своей попытки.

Баджи вновь занялся делами своего охранного предприятия.

А вот Жаклин не торопилась возвращаться в Англию. Только она со мной никогда не заговаривала. Наверное, понимала, что это бесполезно. Или же боль ее равнялась моей. Раз в неделю она приходила к Шевалье, садилась возле меня и наливала себе виски. Я слышал, как она пьет, поигрывает кристалликами льда в бокале, вздыхает, но при этом никогда не смотрел в ее сторону.

И все же в один прекрасный день я вынырнул на поверхность.

Это был такой же день, как все прочие. Глаза мои, выжженные слезами, почти не открывались. Я полулежал в кресле. Свесив руки до пола, где валялась пустая бутылка. Прошел уже месяц. Может быть, больше. За окнами наливалось яркими красками лето, неспособное прорваться сквозь мое безразличие. Лета было мало, чтобы я преодолел свое оцепенение. Мне даже жара не досаждала. Только хотелось пить.

Около четырех часов, когда июньское солнце с трудом пробивалось сквозь ставни, которые я не удосужился открыть, в дом Шевалье позвонила Люси.

Обычно она узнавала новости от Эстеллы. Но на сей раз попросила позвать к телефону меня. Хотя прекрасно знала, что я по-прежнему не раскрываю рта, не желаю отречься от немоты. Франсуа, занятый своими политическими делами, отсутствовал, и я проводил дни в обществе Эстеллы, которая по иронии судьбы в свой декретный отпуск нянчилась со мной.

Эстелла подошла ко мне и приложила трубку к моему уху, ни на что особенно не надеясь. Я даже не шелохнулся.

— Дамьен, — начала Люси решительным тоном, — это Сфинкс. Через час, если вы не подымете свою толстую задницу с этого сучьего кресла, я расшифрую послание без вас.

Ее голос долго отдавался у меня в голове. Словно ему нужно было проделать длинный путь, прежде чем достичь цели. Но каким-то чудом сообщение все же проникло в мой разум. Словно повернулась шестеренка, очищенная от ржавчины. И я внезапно решился открыть рот. Наконец решился. Произнес первую после смерти Софи фразу:

— Пошли вы все на фиг!

Эстелла, по-прежнему прижимавшая трубку к моему уху, вытаращила глаза. Она так давно не слышала моего голоса, что не верила своим ушам.

— Ах так? — язвительно сказала Люси. — Думаю, Софи гордилась бы вами. Страшно гордилась. Жалкий дурак!

Она повесила трубку. Вернее, швырнула.

Я слушал гудки. Эстелла не шевелилась. Она пристально смотрела на меня. Я не знал, поняла ли она, что Люси уже завершила разговор. Внезапно я вскочил, прорычав:

— Дуреха!

И ринулся на второй этаж. Одним духом взлетел по лестнице, оставив Эстеллу в гостиной. Я бежал изо всех сил, словно обезумев. Эстелла, должно быть, подумала, что я собираюсь выпрыгнуть в окно. Она тоже вскочила и устремилась следом за мной. Но когда она, запыхавшись, держа обеими руками живот, примчалась в кабинет своего мужа, то увидела меня за компьютером. В окно я прыгать не собирался.

По щекам моим текли слезы. Но это были слезы жизни. Глаза у меня широко раскрылись. Я неотрывно глядел в экран монитора. Пожирал его глазами.

Со дня смерти Софи бумажка с кодом лежала у меня в кармане Я всегда сжимал ее в кулаке, страстно желая выбросить, но не решаясь сделать это. Одной рукой я сжимал листок с кодом. Другой — пулю, которая расплющилась о мой бронежилет, о мою грудь. Пулю, которая должна была меня убить.

Но сейчас я вынул листок с кодом из кармана и положил на письменный стол. Всхлипывая, как зареванный мальчик, я стал разглаживать его ладонью.

Потом посмотрел на Эстеллу.

— Сходи за диском Люси, он в кармане моего пальто, — распорядился я, даже не пытаясь быть вежливым.

Она была слишком рада, чтобы обращать внимание на мой тон. И, без колебаний устремившись к лестнице, спустилась настолько быстро, насколько позволяла ей беременность.

Я запустил «Фотошоп». Программа загружалась медленно. В кабинете снова появилась Эстелла. Она протянула мне диск. Глаза у нее блестели. Я потер руки, прежде чем взять диск. Вставил его в компьютер. Открыл файл.

Перед моими полными слез глазами неторопливо возникала фотография таблички. Я поднял листок со стола и пристроил его сбоку от экрана. Как партитуру.

Я дрожал. Все мои страдания сконцентрировались здесь. Две картинки перед глазами. Две детали головоломки в виртуальном единении. Код Йорденского камня, обнаруженный в «Джоконде», и фотография зашифрованного послания Иисуса. Я глубоко вздохнул и вытер глаза рукавом рубашки.

Я начал сравнивать эти две картинки. Слева цифры, справа — греческие буквы. От меня требовалось одно — расшифровать их. В них заключалось послание. Оно было передо мной. Два раздельных элемента, которые ждали два тысячелетия, чтобы их соединили вновь.

Я знал, как нужно действовать. Как действовала бы Люси. Как действовала бы Софи. Но вести игру выпало мне. Одну за другой я отбирал буквы сообразно цифрам. Запомнить это было нельзя. Я схватил лежавшую на столе ручку и продолжил расшифровку, записывая на листке с кодом отобранные буквы.

Эстелла следила за моей работой, сплетая и расплетая пальцы. Взгляд ее перебегал с листка бумаги на мое лицо в поисках ответа, в поисках утешения. Внезапно я расхохотался.

Эстелла попятилась. Должно быть, она решила, что я сошел с ума.

— Что такое? — нервно вскрикнула она, хватая меня за плечо.

— Где-то мы ошиблись. Это полная ахинея! Совершенная бессмыслица!

— Ты уверен? — тревожно спросила она, глядя на фотографию.

— Да! Посмотри! Совершенная бессмыслица!

Я показал ей листок, где была записана новая последовательность греческих букв. Ни одного внятного слова. Никакой логики. Что-то здесь не складывалось.

— Это невозможно! — рассердилась она. — Ты близок к цели! Попробуй еще раз!

Я проверил все еще несколько раз, но ошибки не было. Расшифровка оказалась бессмысленной.

— На табличке все правильно расставлено? — спросила Эстелла.

— Ну да! — убежденно сказал я. — Ты же видишь, буквы следуют друг за другом.

Я ткнул пальцем в фотографию на экране.

И внезапно понял.

— Подожди! — вскричал я. — Ну конечно! Ты права. Какой же я дурак!

— Что такое?

Я вновь захохотал. Схватил ручку, которую бросил на стол, и вновь стал писать.

— Да Винчи писал в обратном порядке! — объяснил я. — Этот придурок Леонардо писал справа налево! Тот же прием он наверняка применил к табличке! Цифры надо брать в обратном порядке!

По щекам моим текли слезы — радости или печали, я сам не знал. Наверное, и то и другое.

Стараясь сохранить спокойствие, я начал записывать букву за буквой на листок бумаги. Первую. Вторую. Я заколебался. Теперь все было верно. Сейчас я прочту послание. У меня не было уверенности, действительно ли оно принадлежит Иисусу, но прочесть его я должен был. Ради Софи. Ради старого дурака отца.

Я положил ручку на листок. Закусил губу.

— Эстелла, — сказал я, повернувшись к ней, — ты не рассердишься, если…

Мне не пришлось договаривать. Она сразу все поняла и улыбнулась мне:

— Ладно, я ухожу. Нет проблем. Я буду внизу!

Она медленно попятилась к двери. Улыбаясь мне. Взглядом она старалась внушить мне мужество. Она знала, что мне нужно остаться одному.

Эстелла была прекрасным другом. О лучшем я и мечтать не мог. Подобно Франсуа, она понимала меня лучше, чем, быть может, понимал себя я сам. В любом случае она любила меня сильнее, чем я сам себя любил. Она тихо закрыла за собой дверь кабинета.

Я остался один. Один перед близкой к разрешению загадкой. Как бы мне хотелось, чтобы Софи была здесь. Но я должен был сделать это без нее. И ради нее.

Здесь было то, что могло вернуть меня к жизни. Здесь, в этой табличке. Передо мной. В этом послании, которое оставалось только перевести. В послании, важность которого пресса так и не поняла. Которое не могли расшифровать наши враги. Ибо так и не сумели соединить два элемента головоломки. Только нам это удалось. Я покачал головой, придвинул кресло поближе к столу и вновь приступил к отбору букв. Послание принадлежало мне, Я имел на него все права. Это было наследство, завещанное мне отцом и Софи.

Одну за другой я записывал буквы на листке. Третью. Четвертую. Постепенно послание обретало форму. Одно слово, второе. Простая греческая фраза. Которой, быть может, две тысячи лет. Послание Христа человечеству.

Euaggelion.

Учение, которое современники его недостойны были познать. А мы? Сегодня? Достойны ли мы услышать наконец-то, что желал поведать нам этот странный человек? Стали ли мы лучше за эти две тысячи лет? Добились ли прогресса? Смерть Софи — это прогресс? А преступления «Бильдерберга» и «Акта Фидеи»? Сильно ли мы отличаемся от тех людей, что распяли Христа? Сколько человек погибло, чтобы сохранить эту тайну? Сколько — чтобы раскрыть ее?

Руки мои дрожали. Ногтем указательного пальца я подчеркнул только что расшифрованный мною текст.

Восемь греческих слов. Иисус говорил на арамейском, но послание свое оставил нам на греческом. Благородный язык. Язык мудрецов. Я не занимался греческим уже более десяти лет, поэтому мне пришлось несколько раз перечитать фразу. Но понадобилось совсем немного времени, чтобы я понял наконец смысл послания.

Такое оно было простое. Совсем не теологическое. Не мистическое откровение. Не догмат. Не закон. Не наказ. Обычная сентенция.

Eυ τω κοσμω εσμευ μουοι παυταχου τηζ γηζ. Я с улыбкой повторил эту фразу. Ен то космо есмен монои пантаксои тес гес. Я мысленно перевел фразу на привычный язык: мы одни во вселенной. Тридцати трех греческих букв хватило, чтобы передать нам столь простую и вместе с тем самую главную тайну.

Такой была абсолютная истина Христа, на протяжении двух тысячелетий сокрытая в сердце камня. Знание, которое сделало его единственным в своем роде. Он знал. В этом ли ответ на основной наш вопрос? В этом ли тайна нашей печали? Единственное, что мы не узнаем никогда, невзирая на все наши успехи в науках и искусствах. Как узнать, ждут ли нас в бесконечной вселенной другие существа? Как ответить на этот вечный вопрос? Теперь я это понимал. Знать, что мы одни, — в этом и состоит абсолютная истина. Ибо мы никогда ничего не откроем в бесконечной вселенной. Это единственный вопрос, на который никогда не найдем ответа.

Я не знаю, подлинное ли это послание. Как узнать? И даже если оно подлинное, ничто не доказывает правоту Иисуса. Был ли он благородным визионером, получившим абсолютное знание?

Но сейчас я понял, что это не имеет никакого значения. Подлинная или нет, эта фраза изменила мою жизнь.

Более того, она придала ей смысл.

Ибо впервые в жизни я согласился с тем, что эта истина может быть абсолютной. Я согласился с тем, что мы, вероятно, в самом деле одни. Одни во вселенной.

Я осознал, что это ставит под вопрос все. Что это меняет все наши перспективы.

Вопрос по-прежнему остается открытым. На протяжении столетий человек жаждал обнаружить во вселенной кого-то еще. Богов, пришельцев, духов… Хоть кого-нибудь. Чтобы не быть одному. И мы продолжаем искать. Для многих это даже единственная надежда. Но не отдаляет ли нас эта надежда от того, что мы действительно должны искать? Бегство к другому, к неизвестному — не это ли освобождает нас от ответственности?

А если вдруг сомнения отпадут? Если в одно мгновение мы согласимся с этим простым посланием, пережившим века? Если прислушаемся к наставлению этого необычного человека? И сомневаться будет уже нельзя? И поиски других лишатся всякого смысла?

С тех пор я постоянно размышляю о нашей ответственности. О смысле наших жизней, которые обрели уникальность. О важности каждой из них. Важности для нас самих и для всей вселенной. Я постоянно размышляю о значении человечества. Нашего человечества. Нашего присутствия здесь.

Потому что, если мы одни, мы не имеем права исчезнуть. Мы не имеем права на ошибку.

В этом все. Мы не имеем права допустить, чтобы нас уничтожили.

С того дня, как было переведено послание Иисуса, я не могу не думать о его жизни. О смысле его наставлений. Отныне все кажется мне совершенно иным.

Я вспоминаю слова Софи, которая, между прочим, не верила в Бога. Она говорила примерно так: «Одно из главных наставлений Христа, «любите друг друга», предназначено лишь для того, чтобы подготовить людей к посланию».

Каждый день эта фраза звучит у меня в голове.

Я не знаю, какими будут последствия нашего открытия. Мой отец полагал, что Иисус не желал вручать послание своим современникам, считая их неготовыми к нему.

Но истинный вопрос вот в чем: готовы ли к этому мы?

Как будут реагировать люди? Подвергается ли в этом послании сомнению само существование Бога? Готовы ли люди согласиться с тем, что они одни? Что нет ответа в каком-то другом месте? И что нет спасения в каком-то другом месте? И что мы должны искать ответ в нас самих. И что можем верить лишь в человека. И что для этого мы должны стать достойными нашего собственного доверия.

Обладаем ли мы достаточной зрелостью, чтобы понять значимость этого послания?

Я не знаю.

Пока же я думаю только об одном. Надо жить. И это будет первым шагом.

Я спрашиваю себя, стоило ли послание того, чтобы Софи и мой отец умерли ради него. Так ли оно значимо, чтобы «Бильдерберг» и «Акта Фидеи» пошли ради него на убийство? Разумеется, нет. Ни одна тайна в мире не может оправдать смерть живого существа. Ни одна не заставит меня забыть Софи. Ни одна не исцелит мою рану.

Но именно так обстоит дело. «Акта Фидеи» и «Бильдерберг» были готовы на убийство, чтобы узнать тайну Иисуса. Впрочем, они еще не знали, в чем состоит послание, когда дошли до этого. Наверное, они вообразили, что в нем таится какая-то страшная угроза для их организаций. Или же надеялись, что эта тайна даст им такую силу, какую нельзя купить ни за какие деньги.

В любом случае они ошибались, но Софи умерла.

Главный редактор программы «Девяносто минут» спросил меня, можно ли ему завершить расследование Софи. Я ответил, что не имею права препятствовать этому. Я помню слова Софи: «Если не мы откроем тайну Йорденского камня, кто даст нам гарантию, что она станет достоянием людей?» Да, она определенно хотела, чтобы люди знали.

Сейчас мне нужно время, чтобы все обдумать. Я осушил слезы. Попросил прощения у Франсуа и Эстеллы. У малышки Люси. В Нью-Йорк я не вернусь. Завтра я отправляюсь в Горд. У меня там дом. Да и мотоцикл надо забрать.

И я, быть может, последую совету Франсуа: напишу книгу. Если смогу найти верные слова. Комната отца на третьем этажа дома в Горде — идеальное место для того, чтобы спокойно писать. Создать наконец нечто другое.

И мне надо принять еще одно решение. Эстелла и Франсуа попросили меня стать крестным отцом их дочери. Почему бы нет?

Но прежде всего я пойду к Жаклин, пока она не вернулась в Англию. Мы выпьем виски в память о женщине, которую оба любили. И я попробую улыбнуться.

Мне кажется, Софи это бы понравилось.

Примечания

1

GPS — система спутниковой связи. (Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. перев.)

2

Перевод М. Кудинова

3

«Лишенный наследства» (исп.)

4

HBO — «Home box office»

5

Видимый горизонт (англ.).

6

Шестигранником иногда называют Францию

7

Последний срок (англ.)

8

Фамильярное название Парижа

9

Укрепленный город (лат.)

10

«Gonzo» — название известной японской киностудии, создавшей свой стиль в анимации

11

Красотка (англ.)

12

Башка (англ., разг.). В данном контексте: группа интеллектуалов

13

Одобрение (англ.)

14

Хейг или Мейер (англ.)

15

Большой брат смотрит на тебя! (англ.). Цитата из романа Дж. Оруэлла

16

Конечно (англ.)

17

National Security Agency — официальное американское агентство информационной безопасности, которое занимается криптологией, в частности для борьбы с террористами. (Примеч. автора.)

18

Общение в текстовом режиме (англ.)

19

Кевин Митник, один из самых знаменитых хакеров

20

Трехсторонняя (франц.). Другое название общества «Трилатераль» — «Трехсторонняя комиссия»

21

По международным отношениям (англ.)

22

«Французский спутниковый канал» (Canal Satellite France)

23

Renseignements generaux (франц.) — служба общей информации

24

«Деяния веры» (лат.). В отличие от реально существующей группы «Бильдерберг» это общество является вымышленным

25

«Дело Господа» (лат.)

26

«Международная человеческая жизнь» (англ.)

27

Загрузить присланный файл? (англ.)

28

Direction de la surveillance du territoire — Управление наблюдения за территорией, французская контрразведка

29

Господи Иисусе (лат.). Тексты Конгрегации, как и папские буллы, получают название по двум первым словам

30

Названы по имени американского миллионера, пожелавшего сделать что-нибудь полезное для Парижа и оплатившего, по просьбе мэрии, установку оригинальных фонтанчиков с питьевой водой

31

Матф., 7,6

32

Агентство «Франс-Пресс»

33

Платная услуга Франс-Телеком. Номера абонентов недоступны для поисковых систем

34

Матф.,16,18

35

Персия во времена правления династии Сасанидов

36

При личной встрече (лат.)

37

Что он сказал? (англ.)

38

Понятия не имею! (англ.)

39

На площади Бово находится министерство внутренних дел

40

Международные боксерские ассоциации, разыгрывающие титулы чемпионов мира

41

Отчет для руководителя (англ.)

42

Curriculum vitae — здесь: послужной список (лат.)

43

Се qu'il fallait demontrer — что и требовалось доказать (франц.)

44

«В похвалу нового ополчения» (лат.)

45

Храм (франц.)

46

Фамилия Шевалье означает «рыцарь»

47

Лондон, детка, да! (англ.)

48

Reseau Express Regional. Линия скоростного метро в Париже и пригородах

49

Вперед! (англ.)

50

Глаз Лондона (англ.)

51

Скоростной поезд

52

«Grand Orient de France» — «Великий Восток Франции»

53

Знаменитый американский актер 50-х годов

54

Громкий смех (англ.)

55

Что новенького? (ломаный франц.)

56

Именно так, дорогой! (англ.)

57

Персонаж диснеевского мультфильма, снятого по сказке Карло Коллодй, в которой добрый мастер Джепетто создает деревянного человечка Пиноккио

58

Перевод Эллиса

Content

Анри Левенбрюк
Завещание веков

Пролог

Один

Два

Три

Четыре

Пять

Шесть

Семь

Восемь

Девять

Десять

Одиннадцать

Двенадцать

Примечания