Светлана Букина

Неоднажды в Америке

Две грации: эми и имми

Мне думается, что есть люди, которые родились не там, где им следовало родиться. Случайность забросила их в тот или иной край, но они всю жизнь мучаются тоской по неведомой отчизне. Они чужие в родных местах, и тенистые аллеи, знакомые им с детства, равно как и людные улицы, на которых они играли, остаются для них лишь станцией на пути. Чужаками живут они среди родичей; чужаками остаются в родных краях. Может быть, эта отчужденность и толкает их вдаль, на поиски чего-то постоянного, чего-то, что сможет привязать их к себе. Может быть, какой-то глубоко скрытый атавизм гонит этих вечных странников в края, оставленные их предками давно-давно, в доисторические времена. Случается, что человек вдруг ступает на ту землю, к которой он привязан таинственными узами. Вот наконец дом, который он искал, его тянет осесть среди природы, ранее им не виданной, среди людей, ранее незнаемых, с такой силой, точно это и есть его отчизна. Здесь, и только здесь он находит покой.

С. Моэм. «Луна и грош»

Колбасная эмиграция

Я не особенно-то её люблю, эту колбасу. И сосиски тоже. Можно меня переименовать в «филе миньон эмиграцию»? Ну, или в «лососиную эмиграцию», на худой конец? Хотя нет, я ехала сюда не за лососем, а за креветками. Даёшь креветочную эмиграцию!

Я хочу, чтобы нас перестали, наконец, валить в одну кучу. А то «за колбасой, за колбасой…» Далась вам эта колбаса! Мы все за разным сюда ехали. Кто за трюфелями, кто за спаржей, кто за чёрным хлебом с маслом.

Предлагаю термин «колбасная эмиграция» отныне считать неполиткорректным. Он глубоко оскорбляет всех эмигрантов, равнодушных к колбасе, не говоря уже о вегетарианцах – для них это просто плевок в лицо. Давайте проявим индивидуальный подход.

Я как-то спросила читателей своего блога, за какими продуктами и благами цивилизации они сюда ехали. Высокие идеи просила не предлагать. Прочитав все комментарии, я поделила эмигрантов на следующие группы:

1. Гурманная эмиграция. Фрукты, этнические блюда, морепродукты, хорошие вина, всякая экзотика, даже горчица.

2. Одежно-обувная эмиграция. Даёшь туфли и джинсы! Очень популярная категория среди тех, кто уехал до начала девяностых.

3. Квартирная эмиграция. Хочу по комнате на каждого ребёнка; не люблю вонючие подъезды; ненавижу, когда топают над головой.

4. Погодно-климатическая эмиграция. Солнце, эвкалипты, океан, пальмы, шорты, секвойи, закаты – желательно всё сразу и круглый год. Сюда же относится туристическая эмиграция до девяносто второго года розлива – желающие посмотреть мир, охотники за визуальными впечатлениями и прочие примкнувшие к ним.

5. Дыхательная эмиграция. Чужая страна, чужой город, никогда не чувствовал(а) себя там дома, не мог(ла) там дышать, всегда хотел(а) уехать, это было единственным возможным решением. Сюда же относятся убежавшие из бывших республик Средней Азии, от войны, от погромов, от реальной нищеты и голода, а также родители умственно и/или физически отсталых детей.

6. Профессиональная эмиграция. В эту группу входят только те, кто физически не мог заниматься тем, чем занимаются сейчас, – оборудования для этого не было, например, или реактивов. Тот, кто мог делать то же самое, но ещё хотел, сволочь такая, чтобы ему за это платили, относится к одной из вышеперечисленных групп.

7. Занудная эмиграция. Вы им про колбасу, а они продолжают бубнить про политические свободы, коррупцию, убийства журналистов и службу в армии; нет чтоб честно сказать, как все, за какими продуктами ехали.

8. Декабристы и декабристки. За мужем или женой уехали. Сан-Франциско вообще очень напоминает Сибирь.

9. Моя любимая группа – длинно-долларово-шекельно-марковая эмиграция. Дайте денег побольше, а на что их потратить, мы сами разберёмся. Может, я о мотоцикле всю жизнь мечтал. Или о своей конюшне. А я еду, а я еду за деньгами – за туманом едут только дураки. Люблю за бескомплексность.

Предлагаю записать все эти категории на бумажке, и в следующий раз, когда какой-нибудь потреот посмеет упрекнуть вас в любви к колбасе, объясните ему популярно, что он неполиткорректно выражается. И предложите альтернативный вариант. Или комбинацию оных.

Вот я, например, дыхательно-гурманно-квартирная эмиграция. И обзывать меня колбасницей – это как… это прямо… это всё равно что обозвать афроамериканца негром!

А если совсем серьёзно, то из дыхательных я…

Визит дамы

Какими же старухами казались мне в 15 лет сорокалетние женщины! Усталые, с ранними морщинами, забегавшиеся, задёрганные жизнью, неустроенностью, вечной нехваткой того или этого, духовного или физического, эмоционального или материального. Наши мамы. За редким исключением, положившие на себя; «со следами былой» или уже без оных. Мы такие юные и прекрасные, а тут эти… старые курицы.

Жестоко, но 15 лет – жестокий возраст, чего уж тут оправдываться за прошлые грехи, тем более что грехи исключительно «умственные». Что думалось, то думалось.

Почти все мои знакомые иммигранты помнят момент, когда они решили: «Всё! Уезжаю!» У некоторых процесс принятия решения шёл постепенно и момент эврики не отложился в памяти, а может, и не было его. Но те, у кого он был, запомнили этот поворот в сознании на всю жизнь.

Для меня такой момент наступил в восьмом классе, когда в Москву приехала Циля.

Я бы в жизни не узнала о сием знаменательном событии, если бы она не привезла что-то-там-уж-не-помню-что от маминой двоюродной сестры. Тётя моя уехала в Америку в середине семидесятых, когда мне было лет пять или около того, и регулярно посылала нам письма с большим количеством фотографий, а также посылки с вещами, о которых стоит как-нибудь написать отдельно. Сейчас-то я знаю, что по большей части это была китайская дешёвка, но в Москве семидесятых ярко-красные тапочки с вышитыми на них павлинами или ядовито-розовые ночные рубашки с цветочками всех оттенков зелёного и синего на груди казались сокровищами Али-Бабы. Когда я гуляла по улицам в куртках или юбках, присланных тётей, на меня в буквальном смысле оглядывались все. Не было в Москве ни такой одежды, ни таких красок, ни таких фасонов. Просто не было. А какие она присылала наклейки! Я лепила их на обложки дневников, и посмотреть на это переливающееся чудо сбегалось полкласса. Качество цветных фотографий на кодаковской плёнке поражало моё детское воображение. Вот моя троюродная сестра стоит возле своего дома, на своей лужайке и играет не то в крикет, не то в мини-гольф. Вот вся американская родня сидит в ресторане за столом. Ничего себе там рестораны. Вот… Да мало ли было этих «вот»? Другая жизнь совсем, разве сравнишь?

Я воспринимала всю эту заморскую красу как сказку. Да, там свои лужайки и омары в ресторанах, там красивая одежда и открытки, которые можно рассматривать часами, но это там. А я – тут. Тут мой дом, мои друзья, мои родители. Вырасту – в гости поеду.

Классу к восьмому я уже всё хорошо понимала про Советский Союз и окружающую меня действительность и никаких пионерских иллюзий не питала. К тому же у меня всегда были сложные отношения с Москвой. Не то чтобы я Москву не любила, просто не любила. Ходила по улицам и чувствовала: не моё. Как мужик, уверяющий, что он на самом деле баба, только не в том теле родился. Вот не мой город, и всё. А какой твой? А кто его знает… Я родилась и выросла в Москве, но навещала и другие города и нигде себя дома не чувствовала.

Тем не менее об отъезде я тогда не задумывалась. В голову не приходило.

В начале девяностых, когда мы уже были в Америке, один наш знакомый американец поехал в Россию в командировку. Через пару месяцев после его возвращения на какой-то вечеринке мужчины принялись обсуждать, насколько восточноевропейские девушки красивее североамериканских. «О, кстати, Боб, ты ж недавно в Москве был, как тебе русские женщины?» – поинтересовался мой муж. Боб, к нашему удивлению, замялся.

– Что такое? Не понравились русские женщины?

– Очень понравились русские девушки, – улыбнулся Боб, – но что с ними происходит после сорока, я не знаю. Наверное, там очень тяжёлая жизнь. Я видел очень много красивых девушек, но ни одной красивой женщины старше сорока.

* * *

Имя Циля ассоциировалось у меня со старой еврейкой – с большим носом, жёсткими чёрными усиками и приличного размера задницей. К тому же Циля уехала в Америку до того, как я родилась. И уже институт на тот момент закончила. Мамонт. Ладно уж, приехала, привезла гостинцы, может, расскажет что-нибудь интересное – пойдём пообщаемся с Цилей. Первая, можно сказать, постперестроечная ласточка, по крайней мере из тех, кого нам удалось увидеть. Интересно всё-таки.

В комнату не вошла, а впорхнула молодая, стройная, со вкусом одетая женщина с задорной челкой, широкой улыбкой, обнажающей великолепные зубы, и с искорками в глазах. Она тараторила без перерыва: «Ой Светочка как же много я о тебе слышала а как там школа а что новенького а вот это кольцо тебе ой а это наверное Леночка я тебя привезла подарки а вы знаете мой папа так рвался в Москву но увидел очередь в гастроном и сказал вэйз мир он не будет тут стоять даже если они золото там бесплатно выдают вы знаете отвыкаешь от этого очень а вы Ира очень приятно познакомиться мне много о вас рассказывали вэйз мир какой тут воздух чем вы дышите вэйз мир и очереди, очереди а вы Женя да ну как же очень приятно…»

И так два часа. Мы мило улыбались, расспрашивали о жизни в Америке, радовались подаркам, рассказывали о себе и своей жизни, передавали посылки и приветы, разглядывали фотографии и обещали, что подумаем об эмиграции. Потом мы прощались, опять улыбались и на обратном пути обсуждали Цилины туфли и платье (ещё бы, мы о таком и не мечтали). И тут другая моя тётя (не помню уже, по поводу чего) вдруг сказала: «Ну да, в свои сорок два, с двумя взрослыми сыновьями, она уже…»

Дальше я не помню. Ни слова. Возраст Цили ударил меня током и надолго вышиб из колеи. Я и забыла, что она должна быть старше меня лет на двадцать с чем-то. Мне как-то в голову не пришло, что эта молодая, изящная, без каких бы то ни было следов усталости на лице женщина является матерью двоих сыновей, каждый из которых был старше меня. Во время нашей встречи мне ужасно хотелось уединиться с ней и поболтать по-девичьи: поинтересоваться, где дают такие туфли, расспросить про макияж и краску для волос, узнать что-нибудь интересное про американских парней и рассказать о своей жизни. Я отдавала себе отчёт, что передо мной взрослая, замужняя женщина, но это был тот случай, когда возраст казался неважным. Передо мной сидела молодая женщина, бесконечно далёкая от столь привычных мне окружающих дам этого возраста. Не расплывшаяся, не махнувшая на себя рукой, а явно старающаяся быть привлекательной и наверняка пользующаяся успехом у мужчин.

С присущим мне тогда максимализмом я сказала об этом своей маме. Вот, мол, я-то думала, глядя на вас всех, что сорок – это старость, а посмотрела на Цилю и усомнилась. Совсем молодая она – и внешне, и внутренне. По поводу чего выслушала получасовую лекцию про жизнь там и тут, про их быт и наш быт, про их средства для ухода за собой и наши.

С того дня я захотела в Америку. Помню весенний день восемьдесят шестого года, помню себя, восьмиклассницу, в шоке от только что открытого и понятого. Помню, как что-то законтачило в голове. Я была равнодушна к деталям: ни красивая одежда, ни блестящие наклейки, ни креветки и авокадо, ни яркие фотографии из американской жизни не имели значения. Как не имели значения очереди за колбасой и необходимость стирать пододеяльники руками в ванной, пионерские дружины и давка в автобусе по утрам. Я просто вдруг поняла, что Америка даст мне шанс дольше быть женщиной, не устать к сорока годам, не превратиться в наших мам и тёть. И так мне захотелось в тот мир, где сорокалетние женщины молоды и привлекательны…

* * *

Забавно писать об этом из Америки двадцать первого века. Количество некрасивых, толстых, плохо одетых и неухоженных женщин тут потрясает даже в Бостоне, а уж в каком-нибудь Кентукки – просто кошмар. Циля мало похожа на среднюю американку того же возраста. Впрочем, я тоже мало похожа на среднюю американку, и слава богу. У нас просто есть шанс– лёгкий быт, современные косметические средства и достаточное количество денег. А уж как пользоваться этим шансом – другой вопрос.

Сегодняшние россиянки тоже разительно отличаются от советских женщин середины восьмидесятых и начала девяностых: количество ухоженных дам за сорок выросло во много раз. Но тогда, в восемьдесят шестом, я ничего этого не знала. Я просто сказала родителям, что уеду в Америку.

И объяснять ничего не стала. Мама только головой покачала: переходный возраст у девочки…

На первом курсе за мной ухаживали два парня. До дома провожали и друг друга пересиживали: ни один не уходил раньше, чем другой. Один из них хотел эмигрировать, а другой – нет. Довольно быстро я поняла, что с тем, который уезжать не собирался, я даже начинать ничего не хочу, потому как не буду тут жить. Я ездила на общественном транспорте, смотрела на лица людей и всё время думала: «Ну почему я здесь? Чужие все, чужое всё. И женщины стареют рано». Как только мне исполнилось восемнадцать, я подала документы на выезд. И вышла замуж за молодого человека, который рвался из страны.

Моё отношение к Америке, к России, да и просто к жизни сильно изменилось с тех пор, как изменилась я сама. Только желание продлить молодость осталось. И память осталась – о Циле и о дне, подарившем мне надежду, подарившем мне мой дом.

Баловство в Америке I

Мы прилетели в Нью-Йорк 7 декабря 1990 года. Работники ХИАСа были на подхвате. Услышав свою фамилию, новоиспечённые иммигранты один за другим отделялись от толпы и проходили к столикам. Там они что-то писали, отвечали на вопросы, получали какие-то карточки и уходили – кто к родственникам и друзьям прямо в Нью-Йорке, а кто на другие терминалы – лететь в города назначения.

Мы стояли. Толпа потихоньку рассеялась, и мы остались одни. В списках ХИАСа нас не было. В ответ на недоумённые вопросы работники только пожимали плечами и говорили, что мы, наверное, не евреи. Нас не было в списках.

– А что же делать?

– А откуда мы знаем?

Проблему обнаружили довольно быстро. Главой семьи у нас значился отчим моего мужа, по национальности русский. Он, правда, с нами не приехал, а задержался в Москве на несколько месяцев по техническим причинам. В аэропорту в тот день стояли три чистокровных еврея – мой муж, чей родной отец был евреем, свекровь и я. А нам упорно объясняли, что поскольку мы не евреи, ХИАС нас знать не знает. Мы запаниковали: денег с собой долларов 50 от силы да по паре чемоданов на человека; документов нет, и никто нас знать не знает. Одни в чужой стране, после двух суток без сна.

Самой близкой моей родственницей в Америке была та самая мамина двоюродная сестра. Хотя мы ехали совсем не к ней, это был единственный человек, которому я могла позвонить. Тётя выслушала меня совершенно спокойно и сказала фразу, которая мне на тот момент показалась по меньшей мере странной, если не идиотской: «Светочка, ты не волнуйся, ты уже в Америке; всё в порядке. Ты в Америке».

То, что я «уже в Америке» и волноваться ни о чём не надо, тётя повторила раза четыре. Ну да, а я-то думала, что в Бурунди приземлилась. Позвонила, называется. Разбаловались тут, в своей Америке, проблем новоприбывших совершенно не понимают.

Через пару часов, правда, всё устаканилось. Откуда-то появились ребята из Международного комитета спасения, оформили наши документы и отправили в Бостон. А там уже нас встретили родственники мужа, да и ребята из МКС денег и советов подкинули. Началась жизнь в Америке.

Ноготь

Я тогда ещё не успела привыкнуть к рождественской сказке американских пригородов: мы только две недели как приехали, и после серой Москвы девяностого года Медфорд, маленький зачуханный городок к северу от Бостона, показался Диснейлендом.

То прыгая на одной ноге, то ковыляя, морщась от боли, я поглядывала на светящихся снеговиков, на разноцветные огоньки, гирляндами свисающие с крыш и деревьев, на оленей, тянущих яркие санки с надутыми Дедами Морозами, на подсвеченных волхвов и Мадонн с Иисусами и на редкие меноры в окнах.

Рождественские огни немного отвлекали, спасая моего мужа от уже надоевшего детского вопроса: «Нам ещё долго?» От нас до ближайшей больницы на здоровых-то ногах бодрым шагом идти как минимум полчаса, а на честном слове и на одной ноге по засыпанным снегом дорогам пилить час, наверное.

Проблема глупая, глупее некуда. Ноготь врос. Врастают они у меня с детства – слишком глубоко посажены. И с детства я научилась, аккуратно поддев краешек ногтя, вырезать его из мякоти большого пальца. Потом ещё пару недель можно ходить, затем процедура повторяется. В этот раз что-то пошло не так. То ли щипчики плохо помыла, то ли слишком много резанула, только палец распух до чудовищных размеров, сначала покраснел, потом слегка посинел и болел невыносимо, превращая ходьбу в пытку. Я честно ждала, пока он сам пройдёт. Ждала день, ждала другой. Лучше не становилось. Муж и свекровь забеспокоились и предложили пойти к врачу. К какому врачу? Мы в Америке без году неделя, только что получили карточки медикейда (страховка для бедных), что делать и куда звонить – понятия не имеем. В итоге выяснили две вещи: во-первых, ноги, а особенно ногти, лечит врач podiatrist. Во-вторых, в стране рецессия, дотации на медикейд сократили, и услуги подиатриста наша страховка больше не покрывает.

Как же быть? А в ER, говорят, идите, лучше вечерочком, когда офисы врачей уже закрыты. Боль, скажите, нестерпимая, нужно срочно что-то сделать. Они помогут, вырежут, перевяжут, а медикейд оплатит.

Им там, в Брайтоне, хорошо советы давать – город, транспорт, больницы под боком. А мы в Медфорде автобус-то видим через два дня на третий, и ни один из них не ходит от нас до ближайшей больницы. Тут народ на машинах ездит; без машины в пригородах – никуда. Машина у нас будет, конечно, вот ещё несколько месяцев, и она у нас будет…

А пока я, поскуливая и прихрамывая, периодически повисая на терпеливом и сочувствующем муже, тащусь на морозе в восемь часов вечера в ЕR. Наконец мы у цели. Радости моей нет предела: господи, в тепло, на диван, задрать больную ногу, заодно и уставшую от двойных нагрузок здоровую, отогреться, отдохнуть, вылечиться, в конце концов. О том, что потом надо будет идти домой, я стараюсь не думать.

В любом случае домой я пойду уже вылеченной.

Тётенька в приёмной смотрит на меня как-то странно. Вросший ноготь? Медикейд? Хорошо, посидите.

Emergency room – «водосток» здешнего здравоохранения, прибежище бедных, которых в обычных врачебных кабинетах либо не принимают, либо принимают с доплатой. Еmergency – дело серьёзное по определению, там с бедняков денег не берут, вот и валят они, дождавшись темноты, в ER близлежащих больниц со своими проблемами – от воспаления среднего уха до всплеска задремавшей было гонореи. В городских больницах давно к этому привыкли и даже не пытаются как-то разобраться с проблемой.

Но то в городских. А мы – в Медфорде. Средний класс. Свои дома и машины. Светящиеся снеговики, разноцветные гирлянды, подстриженные газоны. В больнице – ни одного цветного лица. Белые, чопорные, похожие на ту тётку из «Полёта над гнездом кукушки», как её там, ей ещё Оскара дали. Чужииииие…

Но разве это важно? Я на диване, в тепле, могу и посидеть. Вон, по телевизору что-то про СССР показывают. Английский я ещё не шибко хорошо понимаю, то есть понимаю, если говорят мне и медленно, а по телевизору лопочут со скоростью брошенного стакана – не разбери-пойми-что. Зато один и тот же сюжет, много раз. Знаете, какой самый лучший способ научиться понимать американский телевизор? Смотреть CNN часами. Когда смотришь одно и то же с завидной периодичностью, то если не поймёшь с первого раза, то поймёшь с пятого, тем более что история с картинками. Вот показывают Горбачёва и Шеварднадзе. Когда я уезжала, он был ещё, кажется, министром иностранных дел. А теперь уже вроде нет. Или я опять прослушала? Ладно, скоро повторят сюжет.

Сюжет действительно повторяют. И ещё раз. И ещё раз. Я даже начинаю понимать, что они говорят. На часах десять, потом одиннадцать… Люди приходят и уходят, а я сижу.

Часа через три мы подходим к даме, сидящей на входе, и вежливо интересуемся, сколько ещё нужно ждать. Оглядев меня с ног до головы, она изрекает: «Ну что ж, вы ждёте уже достаточно, скоро вас позовут».

– Интересно, – спрашиваю у мужа. – Достаточно – это сколько?

– Не знаю, – пожимает он плечами. – Может, для болей в сердце достаточно десять минут, а для вросшего ногтя – три часа.

– Но тут больше никого нет! За всё время пришли три или четыре человека, и их уже давно вызвали.

– Ну откуда я знаю? Сказали «достаточно»…

Меня вызвали ещё через полчаса. Та же история: удивлённая чопорная медсестра, очередной час ожидания уже в палате на кровати. Около полуночи в комнату зашёл, наконец, врач, брезгливо взял в руку мой палец, покрутил и изрёк:

– Воспалились ткани вокруг вросшего ногтя. Вам нечего тут делать, езжайте домой, а утром идите к подаитристу.

– Я… я не могу домой, – испугалась я. – Я сюда пешком пришла, еле дошла, я обратно не дойду.

– Девушка, вам нечего делать в Emergency room; ничего срочного тут нет. Этим должен заниматься специалист по болезням ног. – На гладко выбритом, холёном лице начало проявляться раздражение.

– Я не могу, я не пойду, я не уйду отсюда! – Кажется, я уже визжала. – У меня медикейд, он не покрывает подаитриста вашего, у меня нет машины, я не могу ходить, мне сказали, что мне тут вырежут ноготь, я не уйду, я не пойду!

Я остановилась, чтобы перевести дыхание. Раздражение на лице доктора сменилось брезгливостью. На лице медсестры я увидела ужас. Мне было всё равно: не уйду, пусть режут.

– Сейчас я вырежу ваш ноготь, но запомните: в ER с такими проблемами не ходят, – холодно сказал врач и вышел.

Он скоро вернулся с кучей инструментов. Сделал мне очень болезненный укол – просто всадил шприц в палец, не особо заботясь, как и куда. Потом начал резать. Анестезия помогала плохо – то ли её было мало, то ли надо было ещё подождать. Я старалась не смотреть на ногу. Смотрела на мужа, на медсестру, на врача. Его лица не покидало выражение брезгливости. Какими-то огромными щипцами он быстренько оттяпал мне полногтя (я вскрикнула от боли), чем-то помазал, кое-как перевязал и отпустил с напутствием:

– Не приходите сюда больше!

Когда я допрыгала домой, было около двух часов ночи. Палец нещадно болел: отходила заморозка. Потом, через несколько дней, когда опухоль сойдёт и смоется кровь, я увижу, как изуродован большой палец. Ещё позже обнаружу, что ноготь теперь врастает не кончиком, у кромки пальца, а с самого основания, по всей длине. И вырезать его приходится почти целиком, и самой это делать трудно. Изуродованный палец воспаляется чаще.

Но это потом. А пока по телевизору показывают «Унесённых ветром», сна ни в одном глазу, нога болит, лекарств дома нет, как и денег на них. Я сажусь смотреть кино. На экране оголодавшая Вивьен Ли лихорадочно запихивает в рот какую-то еду. Потом встаёт, грязная, униженная, вроде бы наевшаяся, но неудовлетворённая, и бросает небесам:

«Я никогда больше не буду голодной!»

Это было бы смешно…

В девяностом и девяносто первом годах русскоязычных иммигрантов в Бостоне было ещё сравнительно немного, и большинство жили в двух-трёх облюбованных русскими районах. В других городах бывшие соотечественники попадались и того реже. Шансы услышать на улице русскую речь выражались в пренебрежительно малых числах. Быстренько сообразив, что их никто не понимает, люди распоясывались и начинали обсуждать по-русски что попало и кого попало.

Надо честно признаться, что мы не были исключением. Нагло обсуждали людей у них под носом, делились подробностями прошлой личной жизни и толковали обо всех и всяческих физиологических функциях организма. Даже вспоминать стыдно. По счастью, мы не попадались. А если и попадались, то никто виду не подавал.

Первый раз я поняла, что подобные вольности могут быть чреваты последствиями, через несколько месяцев после приезда. Ничего особенного не произошло. Я просто сказала в магазине: «Сейчас возьму сосиски, как только эта тётка в жёлтом отойдёт». «Тётка» повернулась и радостно сообщила, что тоже говорит по-русски. Мне мой урок достался легко, а вот другим повезло меньше.

Где-то через полгода после приезда в страну я ехала в центр на трамвае. Впереди сидела пожилая пара и говорила по-русски, причём говорила много и громко. Мы находились в одном из районов, густо населённых русскоязычной публикой. Там надо быть вдвойне осторожными, но пара свои уроки явно ещё не выучила и перемывала кости какой-то знакомой – с кем она спит, с кем она развелась, от кого у неё дети и прочая полезная информация. Им повезло, что я не знала, о ком они говорят. Я просто мысленно отключилась и стала смотреть в окно.

На следующей остановке в трамвай вошла крупногабаритная дама и остановилась около нас. Я приняла её за американку. Пара передо мной явно совершила ту же ошибку. «Освободи место этой корове», – говорит жена мужу. Муж лениво встаёт. Женщина садится. И на прекрасном русском отвечает: «Корова вас благодарит». Как вы, наверное, уже догадались, наши русскоязычные друзья, красные, как пионерский галстук, вылетели из трамвая на следующей же остановке. Нет, они не извинились. Они до выхода вообще больше ни одного слова не проронили.

А со мной совсем смешной случай был. В один погожий день, возвращаясь из колледжа, я решила прогуляться домой пешочком от метро. Иду себе, наслаждаясь тёплой погодой, а сзади два молодых парня ведут примерно следующий разговор:

– А вот эта ничего.

– А по-моему, зад полноват.

– Зато пропорции хорошие и грудь большая.

– Да, но ляжки толстоваты и жопа могла бы быть поменьше.

– Да… зато она ею хорошо качает. Брючки белые очень подчёркивают.

Я всё это слушала в полуха, и только когда речь дошла до белых брючек, вдруг, с ужасом поняла, что говорят обо мне любимой. Буквально в двух шагах от меня какие-то парни довольно громко и на чистейшем русском языке оскорбляют мой гордый тухас! (В скобках замечу, если кто не знает, что тухас на идише – задница; в меру упитанный тухас в самом расцвете сил есть наше национальное достоинство.) Они тем временем ещё пару комментариев про мою грудь отпустили: типа, интересно, своя ли.

Вот сейчас, думаю, ещё послушаю, а потом ка-а-ак развернусь да ка-а-ак выскажу им – полетят клочки по закоулочкам. Но пока я собиралась с мыслями, парни внезапно куда-то свернули. У меня не хватило наглости крикнуть им что-нибудь вслед. До сих пор жалею.

Потом веселье закончилось: нас стало много. Народ больше не рискует, тем более что по виду зачастую ничего не определишь. Мне даже жаль иногда: где ещё услышишь то, что обычно говорят у тебя за спиной?

Велик и powerful наш russian язык

Читала я когда-то книгу Жан-Пьера Шаброля под названием «Миллионы, миллионы японцев» – набор живых и остроумных путевых заметок. В начале книги автор рассказывал о некой японке, проведшей большую часть своей жизни в Париже. Мсье Шаброль утверждал, что японский язык эта дама умудрилась забыть, а французский так никогда и не выучила. Смысл её фраз был всем понятен, но звучали они ужасно.

Я не поверила. Не может такого быть. Хоть на одном-то языке человек должен говорить правильно? Что за ерунда? Пожив несколько лет в Америке, я убедилась, что автор не врал. Но давайте по порядку.

Есть у нас знакомая пара, назовём их Алла и Гена. Гена приехал сюда в пятнадцать лет, а Алла в двадцать. Оба хорошо устроены: работают на ответственных и высокооплачиваемых должностях. По-английски, естественно, говорят свободно. Только английский их примитивен, одномерен, лишён красок. Слушать тошно: топорные фразы, ошибки, проблемы с прилагательными и наречиями, сильный акцент. Английский иммигранта, приехавшего сюда лет в тридцать пять, но уж никак не в пятнадцать. А уж русский… Перл на перле и перлом погоняет. Это про них анекдоты сочиняют: «Мы имели очень хороший тайм», «Возьмите двенадцатый трэйн или берите сто тридцать третий бас» – и прочие шедевры. Какая-то какофония в духе смеси французского с нижегородским. Ни на одном языке эти люди не говорят хорошо. Даже удовлетворительно не говорят. И таких алл и ген – тысячи, спросите любого иммигранта.

Теория, что существует хотя бы один язык, на котором человек должен говорить хорошо, не выдерживает столкновений с жизненными реалиями. Честно говоря, эта проблема мучала меня несколько лет. Как же так? Как это может быть? Как они живут?

Постепенно я осознала, что мы просто по-разному определяем слово «язык», точнее, его роль в нашей жизни. Для Аллы и Гены язык – это способ доехать из пункта А в пункт Б, желательно без остановок и не глазея по сторонам. Нужно что-то выразить? Выразили. Поняли нас? Поняли. Переводчик не нужен? Не нужен. Как в той миниатюре Райкина про плохо сшитый костюм: «К пуговицам претензии есть? Нет». В конце концов, если вам говорят «взять сто тридцать третий бас», вы ведь пойдёте на остановку, дождётесь нужного автобуса и доедете; разве не так? Скажешь американцу: «I slept good», – и он поймёт, что вы спали хорошо. А что не «good», а «well», так кого это волнует? Понятно ведь. Как вполне очевидно любому русскому значение фразы «твоя моя не понимай».

Это Шаброль и ему (нам) подобные мучаются с тонкостями, оттенками и пробуют фразы на язык, с отвращением выплёвывая неудачные. Это мы воспринимаем язык как способ САМОвыражения, а не просто выражения мысли. Это мы хотим доехать из пункта А в пункт Б не как-нибудь, а со всеми удобствами, примечая каждое дерево и собаку по пути. Нам нравится наслаждаться дорогой, поэтому мы вкладываем в понятие «язык» столько эмоций, а в усовершенствование его – столько труда. Если мы не говорим правильно, то мы говорим плохо. Но не для всех слова «неправильно» и «плохо» в применении к языку являются синонимами. Та японка, я уверена, считала, что она прекрасно говорит как по-японски, так и по-французски.

Я отнюдь не пишу всё это с ощущением интеллектуального превосходства. Вот у меня, например, слуха нет. Сыграйте мне что-нибудь на расстроенном инструменте да пропустите пару нот по дороге – я и ухом не поведу. Не дано-с. А у человека с хорошим музыкальным слухом от такого издевательства над мелодией ушки заболят. При этом я с удовольствием слушаю музыку и Баха от Паулса, слава богу, отличаю. Мне закрыт целый мир, но это не значит, что я хуже или глупее музыкально одарённых или что мне не надо слушать музыку. Просто я еду из А в Б как умею – доехать-то надо. По крайней мере очень хочется.

Когда же речь заходит о языке, «лишь бы доехать» мне не просто неинтересно, а вредно для здоровья. У меня сводит скулы от «а why бы и не not», «oн меня поюзал» или «we did not come here quick». Я говорю на двух языках. В моём понимании слова «язык».

Алла, Гена, вышеупомянутая японка и сотни тысяч других людей тоже говорят на двух языках. Просто это другие «языки», даже если те же самые.

Что в имени тебе моём?

Уже и не помню, кто рассказал мне эту историю. Поженились двое молодых американцев. Вскоре муж обратил внимание на интересную деталь: перед тем как засунуть кусок мяса в духовку, жена всегда отрезает у него попку, причём с обоих концов. И только в обрезанном виде запекает. Муж поинтересовался: зачем отрезать два вполне нормальных куска мяса? Жена ответила, что это их семейный рецепт; так всегда готовила мясо её мама и мама её мамы, так и её научили. На вопрос, какие вкусовые качества добавляет мясу отрезание обоих концов, жена ответить не смогла. Обещала спросить у матери. Как ни странно, мать рассказала ту же историю: это семейный рецепт, так ещё её бабушка готовила. От бабушки молодая жена тоже ничего не добилась. Тут уже всем стало интересно: откуда рецепт-то пошёл? К счастью, была жива прабабушка. Спросили у неё. «Да это никакой не рецепт, – удивилась прабабушка. – Просто когда я молодая была, у нас духовка была маленькая и противень крошечный. Мясо целиком не помещалось, вот мы его и обрезали с обеих сторон».

Меня назвали в честь прабабушки Сарры. Естественно, чтобы в семидесятые годы в Москве назвать девочку Саррой, её надо было очень сильно не любить. Мои же родители меня любили и потому последовали принципу первой буквы. Как, вы не знаете? Евреи так следуют принципу первой буквы: Юська превращается в Юру, Шмуль в Шурика, а Ривка в Раю.

Софа была уже занята одной из тёть, так что оставалась Света. Надо сказать, что исконно славянских имён в русском языке не так уж много. Света – одно из них. К тому же оно ассоциируется со словом «светлый», а имя – с блондинкой. Мама, правда, уверяла, что имела в виду второе значение слова «свет» и надеялась, что я буду ей лучом в тёмном царстве, но про это значение все почему-то упорно забывали. Света должна быть светлой, как экономика – экономной. Не поймите неправильно, я никогда своё имя не ненавидела, просто не очень себя с ним отождествляла. Не пришей кобыле хвост имечко-то к моей еврейской физиономии под брюнетной шевелюрой.

Когда мы приехали в Америку, мне упорно предлагали стать Ланой. Светой тут быть неуютно: с v после s у них проблемы. То произнесут как Sweeta (это ещё куда ни шло, буду сладкой), а то как Sweаt (для непосвещённых: sweаt – пот). Потной быть почему-то не хотелось. Может, поэтому большинство Свет в США плавно переименовываются в Ланы. Ланой я себя ощущала ещё меньше, чем Светой, и решила вернуть себе имя, которое было бы моим с самого начала, не живи мы в Советском Союзе, со всеми вытекающими последствиями. Теперь я Сара, Sara. Официально. И имя своё обожаю, хотя по-русски меня по-прежнему называют Светой.

Про еврейский обычай называть детей в честь умерших родственников мы все хорошо знаем. В бывшем СССР обычай частенько приходилось подлаживать под реальность, отсюда и правило первой буквы. Часто результат, кроме первой буквы, ничего общего с оригиналом не имел: Броха – Белла, Исаак – Игорь, Самуил – Сергей, Абрам/Арон – Анатолий. Странное это правило, не имеющее, насколько я знаю, корней в еврейских законах и традициях, прижилось и путешествует по странам и континентам вместе с эмигрантами из бывшего СССР.

Моя двоюродная сестра назвала дочь Брианной в честь нашей бабушки Баси. Мало того что имя нееврейское, так ещё и с Басей ничего общего не имеет, кроме злосчастной первой буквы. Дед Лёня, сам названный в честь Лейба, получил посмертно правнука Ларри – Лоуренс полностью. Лоуренс!

Из-за моего сына Арика мы с папой чуть не поругались. Деда звали Юрой, и мне казалось, что имя Ари очень даже подойдёт – звучит похоже, имя еврейское… Ан нет – первая буква не та. С Басей-Брианной и Лейбом-Лоуренсом у него проблем не было, а с Юрием-Ари были. Вся родня на уши встала. Я не буду вам рассказывать, куда я их послала, только сына моего зовут Ари. В честь дедушки Юры, потому как называть сына Uri в Америке вне ультраортодоксальной еврейской общины – это как дочку Саррой в Москве в семидесятых. А я своих детей люблю.

В Америке очень многие библейские имена популярны среди неевреев. Сара – прекрасный пример, как и Рэчел, и Лея, и Айзек, и Арон. Хорошо, если есть желание и возможности следовать традиции и называть детей так, как на самом деле звали их предков. При необходимости имена можно слегка видоизменять. Можно просто выбирать понравившиеся имена, если ничего из семейных архивов не подходит. Но правило первой буквы по принципу «лишь бы» себя изжило. Как привычка обрезать кусок мяса перед запеканием.

На каблуках

Я вам не скажу за всю Одессу, точнее, я вам за Одессу вообще не скажу – я была там девятнадцать лет назад, и то буквально пару дней. Но меня впечатлил рассказ одного одессита, к которому приехал из Америки друг. Вернувшийся в родной город экспатриант потратил большую часть прогулки по городу на поиски оправдания своей эмиграции. Здесь у вас не то. Тут у вас вообще кошмар. Неужели у вас этого ещё нет? Что, и ручки спёрли? Вот видишь… А ты в Тайланде был? Во! А я был. Товарищ не переставал меряться пиписьками с теми, кто остались, вольно или невольно самоутверждаясь за счёт старых друзей и вынюхивая, где ещё что-нибудь изменилось в худшую сторону. Возможно, что человек он неплохой и делал это не специально: все мы – так или иначе – хотим доказать себе и другим, что уж мы-то поступили правильно в своё время, вне зависимости от того, как мы тогда поступили.

Я сразу вспомнила одного своего знакомого (назовём его Сашей). Семья их долгое время была в отказе и от советской власти натерпелась с лихвой. К тому времени, как их выпустили, эмиграционные шлюзы уже открылись, в Вену и Рим повалили толпы, и отличать старых диссидентов от новых «колбасников» у иммиграционных чиновников не было ни сил, ни желания, поэтому в Италии семья тоже намыкалась. Вместо ожидаемого ковра у самолёта им пришлось долго доказывать каким-то бюрократам, что они действительно диссиденты, а не примазавшиеся. Сашина семья просидела в Италии долго и наунижались вдосталь. Да и в Америке сначала пришлось туго. Потом вроде всё уладилось; знакомый мой нашёл хорошую работу, вызвал к себе жену; дела потихоньку пошли в американскую гору.

Как-то болтали мы о том о сём, и я спросила, что он сделает первым делом, когда заработает побольше денег.

– Поеду в Италию, а потом в Россию, – не задумываясь, сказал он.

– Почему? – удивилась я. – Ты ж только что там был. Посмотри страну, которую ещё не видел.

– Э нет, – улыбнулся он. – Я хочу поехать туда с кучей денег и пройти на каблуках там, где проползал на коленях.

Тот диалог произошёл лет 15 назад, а я до сих пор помню эту фразу. «Пройти на каблуках там, где проползал на коленях». Он лучше всех выразил то, что боялись либо не хотели говорить многие из моих знакомых иммигрантов. Я лично знаю несколько человек, которые специально ездили в Россию в начале девяностых, когда их американские доллары ещё стоили очень много и на американскую зарплату можно было полрынка скупить, если не весь. Там они гордо доставали пачки денег, водили друзей и родственников в лучшие рестораны и всячески демонстрировали своё финансовое благополучие. Особым шиком было съездить на бывшую родину после какого-нибудь очередного дефолта и, сокрушённо покачивая головой, пожаловаться на огромные деньги, которые съедает постройка нового крыла в доме или регулярная чистка бассейна. Короче, пройдёмся на каблуках, а то и на платформах.

Я до сих пор не понимаю: чем хвастаются-то? американской экономикой? То, что я, будучи весьма посредственным программистом, могу заработать шесть-семь тысяч в месяц, заслуга не моя. Столько тут платят. Медицину я забросила, не дотянув полгода до диссера. Книгу уже пять лет пишу. Да и вообще, потенциал был ого-го, а реализовалось из него – тьфу. Представляю себе, как встречусь с теми, кто создал и поднял в нелёгких российских условиях свой бизнес, защитил докторскую, издал книгу или запатентовал изобретение, но в связи с экономическими реалиями всё ещё живет в небольших квартирах. И тут я начну им хвастаться поездками на Гавайи и спортзалом на первом этаже. Это называется «пройтись на каблуках»? У колосса – глиняные ноги. Американская экономика не моя заслуга. И туфли на этих каблуках мне жмут. Сразу вспоминается анекдот про Наполеона: «Вы не выше, вы – длиннее».

Знаете, на высоких каблуках хорошо ходить, когда все вокруг высокие или тоже на каблуках. Иначе спина заболит наклоняться. А те, кто получает удовольствие от хождения на каблуках там, где вокруг ползают… да фиг с ними, неинтересны мне они.

Баловство в Америке II

Моя мама пошла в один из бостонских русских книжных магазинов покупать подарок внуку. Народу в магазине почти не было: ещё одна женщина, тоже явно искавшая какую-то детскую книжку, и всё. Ряды там узкие, вдвоём не разойдёшься. Каждый раз, проходя мимо женщины, мама разворачивалась и бочком проталкивалась к следующему ряду. Вторая дама тесниться не собиралась и даже бровью не вела. Впрочем, ей и не надо было: мама её не задевала, разве что край одежды пару раз.

После того как мама протиснулась мимо женщины в третий раз (никак не могла нужную книжку найти), та вдруг развернулась и грубо, громогласно взвизгнула:

– Вам что, места мало?

Будучи от природы женщиной интеллигентной, мама только и смогла спросить:

– Простите, разве я вам мешаю?

– Перестаньте толкаться, что вы ходите туда-сюда? – продолжала наезжать дама.

И вдруг до мамы дошло.

– А вы ведь недавно здесь, да?

– А вы что, давно? – опешила женщина.

– Достаточно давно, чтобы отвыкнуть от такого хамства, – сказала мама, продолжая искать нужную книгу.

Рассказала мама нам эту историю за столом, во время празднования дня рождения внука. Гости смеялись: «Здорово ты её срезала, как только это в голову пришло?» Мама задумалась.

– Знаете, у меня первые несколько секунд был шок.

А потом я вдруг поняла: я отвыкла, просто отвыкла. Я не помню, когда мне в последний раз хамили. Я уже разбаловалась тут.

Киса, ты с какова города, или Размышления небезродной космополитки

В самолёте сижу рядом с девушкой лет на десять младше меня. Она читает Коэльо. На английском. Я – Мураками. На английском.

Смотрим на книжки друг друга, улыбаемся. Начинаем обсуждать мировую литературу, потом переходим к погоде в Бостоне и Вашингтоне и ругаем этот треклятый задержавшийся рейс. Всё это – по-английски.

Когда самолёт приземляется, мы обе достаём мобильники, звоним мамам и на прекрасном русском языке сообщаем, что самолёт приземлился и всё хорошо, нас просто задержали на взлётной полосе.

Опять улыбаемся друг другу, продолжая разговаривать по-английски.

Прощаемся. Желаем друг другу всего хорошего. Расходимся.

И только в такси до меня доходит, чем был необычен этот разговор. Нет, не тем, что по-английски, – ей так явно проще, а мне всё равно. Тем, что никто из нас ни разу не упомянул место нашего рождения и не спросил, сколько мы тут живём. Эмиграция не фигурировала в этой беседе никак.

И слава богу.

Какой русский не любит small talk?! Придёшь, бывало, на party, возьмёшь в руки коктейльчик, пристроишься к живописной группке какой-нибудь, обсудишь цены на дома, потом перейдёшь к другой не менее симпатичной группе, поговоришь о погоде и марках машин, затем с каким-нибудь умным дядей в углу перемоешь кости внешней политике президента, а с менее умной тётей в другом углу побалакаешь о проблемах воспитания детей. И уйдёшь домой глубоко удовлетворённой уровнем дискуссии на вечеринке.

Что, нет – не нравится?

Как же, мы мало что так ругаем, как этот разнесчастный small talk, – раздражает он нас. Потому и на вечеринки американские не так часто ходим. Ох и тупые они, эти американцы. Поговорить с ними не о чём. Ну вы знаете, слышали. То ли дело наши беседы на кухне! Здесь, в эмиграции, они частенько перемещаются из кухни в гостиную, но суть-то остаётся. Например, знакомимся мы в гостях с новым другом-иммигрантом и вступаем в следующую глубокомысленную дискуссию:

– Вы тут давно?

– Четырнадцать лет.

– А мы шестнадцать уже. В ноябре было (ценная информация, чёрт подери!).

– Из какого города?

– Из Одессы/Кишинёва/Баку.

– Серьёзно? Мы тоже из Питера/Минска/Бендер!

– Ой, а где вы в Москве/Жмеринке/Киеве жили?

– Да на «Щёлковской».

– А, ну да… А мы на «Савёловской» (я там пятнадцать лет не была, название помню, а где эта «Савёловская» и с чем её едят, убей меня…). Кстати, у меня там рядом с вами брат/сват/троюродный племянник жил (я счастлива!).

– Как его звали?

– Да нет, вы всё равно не знаете, он вас на пятнадцать лет старше.

– А…

– А кем вы работаете?

– Программирую (начинается…)

– Да уж, господа юнкера, кем вы были вчера, а сегодня вы все программисты (подмигивает).

– А вы?

– Да тоже программирую…

Дальше продолжать? Если это не small talk, то что это тогда? Для людей постарше поиск земляков имеет смысл, но если человек из другого города, то эта информация скорее всего бесполезна. А для того, кто приехал сюда в юном возрасте и уже гораздо больше бостонец или вашингтонец, чем москвич или харьковчанин, вся эта бодяга имеет куда меньшую ценность, чем обсуждение марок машин и цен на дома.

Я написала в своём блоге маленькую заметку о диалоге с девушкой в самолёте и была поражена реакции читателей. Мы поставили крест на русской культуре. Мы оторвы без роду-племени. Из-за нас русский язык в зарубежье глохнет. Растление молодёжи. Упадок нравов. Конец света.

Удивительно, но что так задело людей? Наше взаимное нежелание вести идиотскую беседу из серии «здравствуй, иммигрант»?

– О! Вы говорите по-русски?

– Да (сиятельная улыбка).

– А сколько вы уже здесь лет?

Ну и т. п., смотри выше. Нежелание затевать бессмысленный, поверхностный разговор на избитую тему не имеет никакого отношения к принятию или непринятию своих корней или русской культуры. И уж тем более никто не избегал этих тем специально, из принципа. Со мной такое вообще случилось в первый раз. Обычно узнав, что собеседник или собеседница говорит по-русски, я тут же перехожу на русский язык. Но девушке явно легче было говорить по-английски. С мамой она разговаривала чуть медленнее, с лёгким акцентом, было очевидно, что её привезли сюда в подростковом возрасте.

Мне всё равно, на каком языке говорить. Почему я должна была переходить на русский? Почему я должна была как-то словесно признать тот факт, что мы русскоязычные? Это и так было очевидно для обеих. Мы поговорили о Мураками. А также о Бостоне. Когда встречаешь земляка, хочется поговорить о родном городе. Мы землячки, из одного города. Вот про родной город и говорили. Плюс мелочи всякие – задержка рейса, плохая погода… Надо ж всё-таки и small talk ввернуть в разговор, а то не по-американски как-то. Широкий белозубый смайлик. Где и в какой момент мы должны были прервать дискуссию и начать обсуждать тот факт, что мы родились и частично выросли в России? Вы думаете, мы мало это по жизни обсуждали? Не наобсуждались ещё?

Двуязычие, наслаивание культурных пластов, российский менталитет в контексте американской действительности, творчество Чехова и бог-знает-что-ещё я готова обсуждать с кем угодно, с удовольствием. Я от своих корней и от своего первого родного языка не отказываюсь. Я отказываюсь жевать жвачку одинакового, шаблонного, набившего оскомину иммигрантского small talk. Тот факт, что в данном случае мне не пришлось к нему прибегнуть, чертовски меня радует.

Если объяснение, приведённое выше, вас не удовлетворило, расслабьтесь. За судьбу русской культуры в Америке волноваться не стоит. Если говорить совсем уж честно, то мы действительно оторвы. Иммигранты, приехавшие в Америку по статусу беженца до девяносто второго – девяносто пятого годов, разительно отличаются от тех, кто попал в страну по студенческим или рабочим визам после этого. Часто обстоятельства вынуждают их покинуть родину, работать за границей, даже принимать гражданство другой страны и растить там детей, но дома остаются родители, братья и сёстры, друзья и квартиры, даже бизнесы и собаки. Эти люди почти никогда не перестают надеяться, что в России настанут лучшие времена и они смогут вернуться. Или их дети. Поэтому они учат детей русскому языку с религиозным упорством, организуют русские школы, где преподают отпрыскам историю и географию России, собираются вместе, чтобы обсудить российские новости и дать возможность детям пообщаться на родном языке и т. д., и т. п. Они могут любить или не любить государственную систему, правительство, царя, президента, генерального секретаря, но Россия – их страна. Помните все эти разговоры о первой (послереволюционной) волне русский эмиграции, о том, как они удивительно сохранили русский язык? Знаете почему? Они надеялись вернуться.

Недавно на детской площадке я разговорилась с одной женщиной. Она всё повторяла, как она рада, что у её сына есть возможность выбирать страну. Он родился в Америке и может жить где хочет. Тем не менее она очень надеется, что дела в России выправятся и он сможет выбрать страну своих предков. Их семья переехала сюда после дефолта, потеряв средства к существованию. А тут, в Америке… Она начала перечислять мне всякие мелкие и не очень мелкие недостатки этой страны, какие-то неприятные встречи с отдельными американцами и в итоге сказала, что в Питере сейчас совсем не хуже. Не поспоришь. Может быть, ей в Питере даже лучше. Америка не доллар, чтобы всем нравиться.

Я общаюсь с «недавними» русскими в Америке и почти физически чувствую некие невидимые нити, связывающие их с Родиной. Они постоянно ездят домой, если финансы и визы позволяют, они отправляют детей к бабушкам-дедушкам на лето, а их дети говорят по-русски куда лучше наших. Появись у них возможность жить в России так, как они живут здесь, – рванули бы не глядя.

А мы? А что мы? Нас выпихнули из страны, отобрав гражданство и основательно помурыжив. Мы сожгли мосты.

Со мной раньше работала некая Наташа, приехавшая в США в семидесятые годы. Её с мужем турнули из страны за диссидентство. Интеллигентная русская православная женщина, она говорила на великолепном, литературном русском языке, читала русские книги и ходила в Бостонскую русскую православную церковь, но в России не была тридцать лет и ехать туда не собиралась. Несколько лет назад у неё в Москве умерли родители, но она не поехала даже на их похороны. Видеть страну, в которой её прогнали через десять кругов ада и из которой выкинули, отобрав гражданство, она не могла. И отделить СССР как государство от России как страны не могла тоже; живы были ещё люди, которые издевались над ней в КГБ и ОВИРе, слишком больно ей было об этом вспоминать, а бередить память она не хотела. При этом попробовали бы вы обвинить её в незнании или нелюбви к русской культуре. Она вам десять очков вперёд даст в любом обсуждении. Это у меня через семнадцать лет жизни в США речь пересыпана американизмами и кальками с английского, а у неё и через тридцать лет такой русский язык, на котором, наверное, Набоков говаривал.

Наташин случай довольно редкий. Большинство иммигрантов, приехавших сюда до девяносто второго года, – евреи. Во мне, например, нет ничего русского, кроме языка и обрывочных воспоминаний.

Историческая справка. По маминой линии я представляю собой второе поколение нашей семьи, у которого родной язык русский, по папиной – первое. Все мои бабушки и дедушки, не говоря уж о прабабушках и прадедушках, говорили между собой на идише. Папины родители по-русски говорили откровенно плохо, а читали и того хуже. Папа мой до конца жизни с сестрой предпочитал говорить на идише; вторым его языком был украинский, а русский – третьим.

Мне почему-то очень любят указывать на то, что я пишу по-русски. Ну да, это мой родной язык. Я родилась и выросла в Москве, со мной на этом языке разговаривала мама, меня на нём учили, никакого другого языка я в первые двадцать лет своей жизни не знала. Русский язык – не лучше и не хуже, чем любой другой, он просто мой по праву рождения. Тем не менее я бы очень хотела, чтобы мои дети могли на нём говорить. Исследования показали, что дети, говорящие с детства на двух языках, обладают более высоким IQ и схватывают многие вещи быстрее, чем те, кто говорил только на одном. И потом, не пропадать же товару: родители говорят на неком языке и имеют возможность бесплатно научить ему детей. Это может пригодиться в жизни, это целый пласт литературы, это возможная карьера, да мало ли что. При этом мои дети – американцы, женятся скорее всего на американках, внуки мои по-русски говорить скорее всего не будут. На каком языке будут говорить внуки моих внуков, одному богу известно. Может, на иврите. Может, на испанском. Лишь бы хорошо говорили, грамотно. Язык – средство коммуникации. Я не вижу тут никаких аспектов сентиментальности, если хотите.

То же и с Родиной. Последние пять-шесть поколений моих предков жили в Польше, Литве, Германии, Украине, России… Теперь мы живём в Америке. Родина – это там, где хорошо мне и моим детям. В широком понимании слова «хорошо».

Честно говоря, с теми, кто приехал сюда давно, мы эти темы особо не обсуждаем. У многих из них дети говорят по-русски откровенно плохо – я гораздо упорнее в попытках сохранения русского языка, чем большинство моих знакомых иммигрантов. В России мы с момента переезда были от силы пару раз, недельку-другую. У нас все или почти все родственники давно тут или в Израиле, в Германии или в Австралии.

Вокруг полно исключений: этнических русских, приехавших в девяносто восьмом, которым плевать на Россию; евреев, приехавших в восемьдесят восьмом, которые скучают по берёзкам, ругают Америку и помешаны на том, чтобы их дети умели говорить по-русски. Мало ли что бывает. Но если смотреть не на отдельных людей, а на группы, то картина вырисовывается чёткая. Есть два мира, совершенно разных. И не надо судить один по меркам другого. То, что две американские еврейки в самолёте предпочли говорить по-английски, не есть угроза русской культуре. Даже иммигрантской русской культуре.

Умиляют меня те, кто считает, что русский язык и культура неотделимы от России как страны. «Язык» и «культура» – понятия нефизические; отделять или не отделять их от чего-то – это вам не атом расщеплять. Разделения и соединения происходят в наших головах и в наших душах. Я отнюдь не эксперт в делах российских, но если есть одна область, в которой я эксперт, причём самый-рассамый экспертный эксперт в мире, так это в том, что происходит в моей собственной голове.

Поклонники философии Канта, на первый-второй рассчитайсь!

– Первый.

Мир субъективен. То, что мы видим, есть лишь наше восприятие этого мира. Я не спорю ни с кем, кто уверяет, что для него Россия неотделима от всего русского, и наоборот. Для него неотделимо, что тут спорить. Неприятно мне лишь, когда кто-то начинает говорить, что неотделимость эта – общая, объективная, как дважды два четыре. Это же не математическая формула, это наше видение мира! Оно необъективно по определению. Позвольте вам заметить, что русский язык и русская культура от России отделяются прекрасно. Они это успешно делают каждый божий день в моей голове, в голове Наташи и ещё сотен тысяч таких же, как мы.

Как пел Гребенщиков, «чтобы стоять, я должен держаться корней». Только корни тоже у всех разные. Возможно, ваш корень напоминает морковку: всё в одной «упаковке», т. е. одна страна, один язык, одна культура. Я ничего не имею против морковки, она вкусная и полезная, и метафора эта – положительная. Мои же корни скорее напоминают корневую систему дуба: один корень в стране, где я родилась и выросла, на языке которой говорю, другой – в стране, где я живу, которую очень люблю и на языке которой тоже говорю и пишу, а ещё один корешок пророс в страну моих предков, с которой какая-то особенная генетическая связь и в которой у меня много друзей и родственников. Стоя на этих обвивших весь мир корнях, я очень стабильно себя чувствую. Крепко так стою, хорошо.

Но с завидной периодичностью появляются люди, объясняющие мне, что Россию я любить обязана, потому что она дала мне «а», «б» и «в», что Израиль любить я не могу, потому что я там была две недели в своей жизни и не говорю на языке страны, что Америку я любить, конечно, могу, но не должна, потому что она «а», «б» и «в», и вообще скорее всего не люблю, а просто наслаждаюсь американским уровнем жизни, и что корни мои растут не туда и не оттуда. То есть фактически люди объявляют себя экспертами того, что творится в моей голове. Они лучше знают. Может, всё-таки стоит говорить «мне здесь нравится/не нравится», «для меня язык не отделим от страны» и т. п., а не проецировать своё видение мира на других и не навязывать дубу морковный менталитет? Может, стоит признать моё право отделять то, что отделяется, соединять то, что соединяется, любить то, что любится, чувствовать себя дома там, где хочется, и говорить на тех языках, на которых я хочу говорить?

Мы космополиты. Только не называйте нас безродными. Мы на своих корнях очень крепко стоим. У нас просто корни другие.

Иммигрантско-обескураженное

Подвизалась я как-то написать статью о поисках секса через Интернет. В частности, мне нужно было проинтервьюировать довольно много свингующих пар. Некоторые из них были русскоязычными и предпочитали свинговать исключительно с другими русскоязычными парами. Как вы понимаете, секс тут вообще ни при чём – большинство иммигрантов предпочитают общаться с друзьями-иммигрантами. Проблема сия стара как мир, но взгляды свингеров меня, честно говоря, поразили. С американцами они уже и трахаться не хотят – поговорить с ними, уверяют, не о чем. Я себе представляю эти глубокие диалоги после групповухи.

Когда я слышу нечто подобное от тех, кто эмигрировал после сорока, да пусть даже после тридцати пяти, я не слишком удивляюсь: личность уже сформирована, да и язык родным никогда не станет. Но когда нечто подобное говорят те, кто эмигрировал и в 20—25, а то и раньше, у меня волосы дыбом встают. Причины чаще всего приводят две – разница интеллектов и разница менталитетов.

Начнём с интеллекта, точнее с интеллектуального снобизма. Многие русскоязычные иммигранты являются… нет, не интеллектуальной элитой, конечно, но образованными людьми, любящими классическую музыку и джаз, читающими литературу всех стран мира, интересующимися разными дисциплинами – от философии до политологии, да просто любящими говорить на серьёзные темы, а не болтать о пустяках. Какой-нибудь кандидат наук из Москвы заявляется на среднеамериканскую вечеринку и приходит в ужас от уровня диалога. Но ведь что интересно: там, в России (на Украине, в Азербайджане – неважно), мы абы с кем не общались, а подбирали друзей долго и тщательно, формируя свой круг по уровню духовной близости и по интересам. К тому же там наш социальный статус был чаще всего выше, чем в эмиграции. В Питере исключительно профессора да поэты за стол садились, а тут с начальником цеха обработки чего-нибудь общаться приходится.

Думаю, что не открою вам Америку, если скажу, что процент интеллигенции в большинстве развитых стран примерно одинаков. Среди моих американских друзей есть много таких, перед которыми я не чувствую никакого интеллектуального превосходства, скорее наоборот. Докторов наук, играющих Бетховена на домашних концертах в свободное от работы время и коллекционирующих предметы культуры инков, здесь хватает, как и людей, объездивших весь свет и говорящих на куче языков.

Я когда-то читала эссе некой дамы, профессора МГУ, которую пригласили читать лекции на пару семестров в университет New Mexico. Она аж слюной брызгала по поводу своих тёмных соседей, жарящих сосиски на барбекю. Почему бы ей не поехать в Рязань и не пообщаться с первыми попавшимися соседями по дому? Откуда эта странная привычка сравнивать столичную интеллектуальную элиту там с абы кем здесь? Поверьте, местные сливки общества по большей части не снобы и с иммигрантами общаются с удовольствием (напомню, что речь идёт о тех, кто приехал сюда в молодости, здесь учился и для кого английский – второй родной язык). Их просто надо найти. Вы любите французскую культуру? В любом крупном городе есть общество франкофилов; пойдите туда, познакомьтесь с людьми, поговорите с ними и перестаньте ныть, что тут никто не слышал о Бреле и Брассансе. Вы любите классическую музыку? После концертов камерной музыки зачастую устраиваются маленькие фуршеты, где зрители и музыканты общаются, знакомятся, разговаривают. То же самое происходит в хороших джаз-клубах. Я вам больше скажу: публика на подобных фуршетах нередко пересекается с публикой из общества франко/германо/еврофилов или с посетителями театральных премьер и интересных выставок. Пересечётесь пару раз – авось подружитесь. Так что «интеллектуальный» аргумент я не принимаю.

Гораздо более часто приводимая причина – разница менталитетов. Разница, безусловно, присутствует, но нежелание её преодолеть есть интеллектуальная и духовная леность со стороны иммигрантов. Никто не призывает вас дружить с пресловутыми соседями, жарящими сосиски, или с первыми попавшимися сотрудниками на работе. В свой круг общения надо набирать тех, кто вам по-человечески симпатичен и интеллектуально близок. Да, американцы немного другие: иная страна, иная культура, смотрели не те мультики, играли не в той песочнице, в очереди за хлебом не стояли. Так что, всю жизнь вариться в собственном соку по этой причине? Говорить цитатами из «Мастера и Маргариты» или «Белого солнца пустыни» можно со своими русскоязычными друзьями, а с американцами (или с иммигрантами из других стран) будем обсуждать… да что угодно, всё, кроме этого. Детей, политику, культуру, последнюю диету, надоевшую свекровь или тёщу, арабский терроризм, погоду, разницу между американским и европейским театром и проблемы собаководства. Для этого надо чуть-чуть, самою малость вылезти из зоны комфорта, попробовать поймать чужую волну, принять как должное изначальную разницу в восприятии вещей.

На это мне говорят: я тяжело работаю, и когда я встречаюсь с друзьями, я хочу отдыхать, а не объяснять каждый анекдот, выстраивая контекст. Что тут скажешь? Если хочется вечно плыть по течению и расслабляться – пожалуйста. Про себя могу сказать, что затраченные усилия, как правило, воздаются сторицей: я приобретаю новых интересных друзей и знакомых. Тот факт, что они смотрят на мир слегка другими глазами, я воспринимаю как плюс, а не как минус. Со временем на это вообще перестаёшь обращать внимание. Я двуязычна не только с технически-лингвистической точки зрения, я двуязычна интеллектуально и духовно. Могу общаться по-русски с русскими, а могу по-английски с американцами. Чувствую себя как рыба в воде и с теми, и с другими при условии, что это близкие мне по духу и уровню интеллектуального развития люди. Я приехала сюда не ребёнком (мне было почти 20 лет), и всё это потребовало нескольких лет усилий. Но чёрт побери, оно стоило того! Я встретила тут удивительных людей, дружбой с которыми горжусь.

Есть два типа иммигрантов: те, для кого опыт проживания в другой стране добавляет некое измерение в их мироощущение, позволяет быть немного там, немного тут, обогащает восприятие мира, и те, кто навеки остаётся пленником своего прошлого, для кого инородные корни – скорее ограничитель. Иммигрант-плюс и иммигрант-минус. Если человек не научился общаться с теми, кто родился в этой стране, и получать при этом удовольствие, если его знание английского/немецкого/иврита, каким бы хорошим оно ни было, остаётся чисто техническим, а менталитет тех, кто на нём говорит, – абсолютно чужим, то это иммигрант-минус. Мне не надо повторять, что речь идёт о тех, кто иммигрировал в молодости, и что речь не идёт об общении с кем попало, правда?

Забавно: мне легче представить себя на месте свингеров, чем понять дискриминацию потенциальных любовников по принципу «русский – американец». Понятно, что если с человеком не о чем разговаривать, то оставь надежду всяк сюда входящий, но если есть о чём, то какая разница, на каком языке это делать?

Баловство в Америке III

Мы поехали смотреть национальный парк Yellowstone. Гейзеры там, уверяли нас, похлеще камчатских. Прилетели вечером, взяли в аренду симпатичную новенькую машину, а на страховку денег пожалели. У нас платиновая кредитная карточка, вроде должна всё покрывать. Пока ехали, стемнело. Шоссе узкое, повороты крутые, а ехали мы слишком быстро: на поворотах фары не успевали высвечивать дорогу впереди. И вдруг – бизон. Вырос как из-под земли, в последний момент. Впрочем, он-то там, может, и давно стоял, это мы его в последний момент увидели. Муж едва успел слегка притормозить, и на тридцати милях (45 км) в час вписался в бизона.

Я открыла глаза и увидела лобовое стекло, разбитое в мельчайшую крошку и держащееся только за счёт внешней плёнки, в двух сантиметрах от своих глаз. Ещё чуть-чуть, и всё это стекло было бы у меня в голове. А так вроде живы-здоровы, только синяки от ремней на теле. Бизон, покачиваясь, ушёл в лес – и не спрашивайте, сама удивляюсь. Машина разбита в лепёшку, вокруг лес и темнота, а мы у чёрта на рогах, довольно далеко от цивилизации. Вышли мы из машины и начали пытаться сообразить, что же делать. По счастью, мимо проезжала машина. Она остановилась, оттуда вышли люди, проверили, живы ли мы, и попросили нас залезть обратно в машину. Там вокруг, оказывается, медведи ходят. Мы сели и начали ждать, а они обещали позвонить в полицию.

Мой муж находился в стрессовом, мягко говоря, состоянии. Ему было явно не по себе. А я почему-то была спокойна. «Да не волнуйся ты, – сказала. И неожиданно для себя добавила: – Мы в Америке». Муж несколько странно на меня посмотрел, но ничего не сказал. Я известная всему миру пофигистка, что с меня взять?

Полиция приехала через пятнадцать минут и тут же вызвала тягач по рации. Нашу развалюху куда-то отогнали, а нас посадили в полицейскую машину и отвезли в ближайший город. Там нас устроили в гостиницу до утра. Утром мы быстренько заполнили пару бумажек, взяли другую машину и поехали обратно в парк. Ещё до отъезда мы позвонили в банк, выдавший кредитную карточку. Всё хорошо, сказали нам, не волнуйтесь, у вас не будет никаких проблем, наша страховка покроет стоимость машины. В итоге мы не потеряли ни времени, ни денег, только спать пришлось в другом месте.

По дороге в парк я думала о том, как легко и быстро мы выпутались из весьма малоприятной ситуации. И вдруг поняла, что тётя-то была права. Мне только потребовалось несколько лет, чтобы понять это. Чтобы окончательно разбаловаться.

Путешествие из Вашингтона в Москву, или Семнадцать лет спустя

В Москву я летела во смирении. Настрой такой был – смиренный. Там все курят, там воняет мочой в подъездах, там сумасшедшие водители, там заставляют платить за пластиковые пакетики в магазинах и не извиняются, наступив на ногу в метро. Так говорили все друзья и родственники, побывавшие в России в последние годы. Те же люди, съездив в Бразилию, Испанию или Индию, вспоминали не пробки в городе или почём там у них «Хонда» и «Вольво», а исторические памятники, интересные особенности национального характера и природные красоты. Если что не нравилось, об этом говорили спокойно, и тут же опять переходили на водопады и соборы. Никому не приходило в голову примерять Чили или Вьетнам на себя.

Мы ездим по миру как туристы, фокусируясь на Тадж-Махале или развалинах храмов инков. Для того чтобы понять, что в Бомбее мы бы жить не хотели, не надо переться в Индию. Коренные американцы от России балдеют, в чём я в очередной раз убедилась в этой поездке, поболтав с ними в аэропортах и музеях. Ах, Дворцовая площадь, Кремль, Кижи, Углич, Оружейная палата, Эрмитаж! Это ж какая красота, какое культурное наследие! На улицах чисто, в ресторанах кормят вкусно и разнообразно, гиды хорошо говорят по-английски, а уж какие шали и янтарные украшения можно накупить тёще и кузинам на Рождество!

И только эмигрантам не до гения Растрелли и монументальности неповторимого московского метро. Мы всё это видели. Мы поглощены сравнениями и примеряем их жизни на себя. Сознательно или подсознательно, мы всё время доказываем себе и другим, что правильно сделали, что уехали, что даже те из наших друзей, у которых сейчас всё хорошо, вынуждены мириться с… далее по списку. Судьба нищих в Калькутте волнует нас как прошлогодний снег, а вот трудности пенсионеров в России режут по живому, даже если ни одного родственника в пятом колене на бывшей родине уже двадцать лет как не осталось. Теоретически на месте полуголодных пенсионерок могли оказаться наши мамы и бабушки. Русскоязычные американцы в России – как русские в Америке, от которых не услышишь об уникальности Вашингтона или о бешеном синкопированном пульсе Нью-Йорка, о природе Калифорнии или о вежливости тех же самых водителей, зато наслушаешься про жиртресов на улицах, картонные помидоры в магазинах, фальшивые улыбки и «деревню», в которой всё засыпает в восемь вечера. Если честно, мне до коликов надоели и те и другие. А у нас в квартире газ, а у вас? А у вас негров линчуют. А у нас сегодня Мурка родила смешных котят. Ага, и всех до одного вы утопили. У вас бабы на баб не похожи. Зато мы делаем ракеты и покорили Енисей. Видели мы ваши ракеты в состоянии полураспада. У вас Буш – козёл. Да вы на Вовочку своего посмотрите, тоже мне – луч света в тёмном царстве! И такая дребедень целый день…

Я решила для себя, что поеду в Россию туристкой. В правильности своего выбора (эмигрировать) я была уверена ещё до того, как ступила ногой в аэропорт, и с тех пор ни на долю секунды в этом не усомнилась. Я люблю свою страну, я считаю себя американкой, мне не интересно сравнивать, кому где лучше жить, а цены на квартиры в Новых Черёмушках волнуют меня не больше, чем цены на квартиры в Каракао. К тому же в Москве я не была семнадцать лет, и больше всего мне хотелось посмотреть на архитектуру, окунуться в культуру, погулять по улочкам, покататься на катере, посидеть в ресторанчиках, побродить по музеям и встретиться друзьями детства и однокашниками.

Мой американский друг недавно вернулся в город своего детства в Вирджинии и написал огромное эссе на тему того, как изменился его городок за тридцать лет, как интересно было повидаться с повзрослевшими и много пережившими за это время одноклассниками и как почти ничего, что он помнил, не сохранилось в первозданном виде. Всё меняется – города, люди, здания, виды транспорта, названия на вывесках, образ жизни. Улицы перестраиваются, дома разрушаются, деревья сгорают, а женщины стареют. Происходит это везде, и попробуй вернуться куда-то через двадцать лет – хоть в Россию, хоть в Ванкувер – не узнаешь.

Итак, никаких сравнений, никаких фантазий на тему «Я и моя семья в сегодняшней Москве». Я просто туристка, заранее смирившаяся с тем, что её будут обкуривать в кафе и обдавать перегаром в метро, что за корзинку с хлебом и воду в ресторанах надо платить отдельно, что водители не уступают дорогу пешеходам, а женщины ходят по городу на огромных каблуках, от одного вида которых у гостей столицы выступают мозоли и болят щиколотки. К тому же там всё дорого, и Путин наступает на ноги, руки и прочие места демократии. Ах да, ещё в Москве обитает много-много медведей, в смысле, я хотела сказать – диких обезьян, то есть, простите, я имела в виду красивых женщин. Чёрт, почему я не лесбиянка? Дайте, что-ли, красивых мужиков для разнообразия. Нет, говорят, с мужиками демографический кирдык: на красивых, трезвых и прилично одетых – очередь, как в советские времена на «Жигули». Ладно, будем завидовать стройным красоткам на шпильках. А также гулять по Арбату и Невскому, петлять по маленьким улочкам Питера и Москвы, любоваться яркими комиксами о жизни Христа на стенах древних кремлёвских соборов, улыбаться старым приятелям – бронзовым скульптурам на станции «Площадь Революции» и в который раз замирать на вдохе от неземной лёгкости разноцветной питерской архитектуры на фоне тяжёлого серого неба.

Я не приняла во внимание, что смиренной туристке надо не выезжать за пределы центра и уж тем более за пределы города, надо забыть русский язык и не общаться часами с теми, кто там остался, надо отключить память о первых двадцати годах своей жизни. Я хотела быть в России обычной американкой. Не получилось.

У меня что-то зашевелилось внутри уже при виде слова «Шереметьево» на здании аэропорта. А уж внутри… Лица вокруг – другие. Совершенно иной фенотип. Вроде две руки, две ноги, один нос, та же раса (я сравниваю с белыми американцами, вестимо), а разница чувствуется сразу. Нас встретил Борин друг, посадил в машину, повёз к себе домой.

Я отчаянно вертела головой. Вокруг ездили покрытые брезентом грузовики родом из моего детства, на постах стояли милиционеры в широких фуражках, один даже держал сильно потёртый зеброобразный жезл, женщины в юбках несли большие сумки, кто-то орал: «Ты чо, бля?», вокруг стояли большие дома с магазинами на первых этажах и вырезанными на фасаде прямоугольниками, у тротуара рос подорожник, а на дороге красовались указатели, которые я учила когда-то в одном из первых открывшихся кооперативов, где нас натаскивали на водительские права. Из-за углов выскакивали знакомые здания, виды, памятники.

«Ну как, изменилась Москва?» – спросил Борин друг. Да ни фига. Кажется, я удивила всех пассажиров машины. Да как же?! Да вот же новые здания вокруг, дорогу расширили, то снесли, здесь перестроили, вон там какой-то шедевр Церетели в виде Летучего Голландца с привиденческого вида кошмаром, летящим на крыльях ночи, на корме (кошмар оказался Петром Первым), а храма Христа Спасителя ведь не было, когда вы уезжали, а магазины, а витрины, а рекламные щиты? «Это совсем другой город, – резюмировал муж. – Я его таким не помню».

Я только плечами пожала. Мой мозг отказывался замечать «Ауди» и «мерсы», рекламу французской косметики и неоновые витрины, стеклянные высотки и многополосные шоссе. Я видела то, что хотела видеть, точнее, только то, что узнавала. Витрины, рестораны и небоскрёбы в мой жизни присутствовали уже много лет в изобилии, не говоря уж о немецких машинах и широких дорогах. Они отфильтровывались. В мозгу существовал, оказывается, некий трафарет под названием «Москва», и всё, что не подходило, отсеивалось. Мне хором пели все и вся, что я не узнаю город. Я узнала его сразу, как узнаёшь давнишнюю подругу, которая из молоденькой девушки превратилась в зрелую женщину, поменяла причёску, приоделась, накрасилась, слегка располнела, чуть-чуть увяла, помудрела, пообтесалась, но по сути осталась той же девчонкой, с которой вы встречали рассвет после выпускного вечера. Другая? Да. Но ведь та же самая!

Медового месяца нам отпущено не было, но медовый день – тот, первый, – был. Мне было хорошо в этом городе; потускневшие негативы памяти вдруг проявились и заиграли красками, все вокруг говорили по-русски, дворы распахивались уютными сквериками, девочки носили гольфы и банты в волосах, у газонов был знакомый запах, в палатках продавали георгины и мохнато-пушистые астры, в ресторанах подавали окрошку на кефире и на квасе, обещанные стройные девушки дефилировали мимо на обещанных же шпильках, и даже полупьяные, воняющие перегаром мужики с пивом в руках казались родными.

Неродное не раздражало, а веселило. Иллюстрированная «Камасутра» в киоске у метро. Там же – мазь для счёта купюр и лак для ногтей. Рядом плюшевые звери и книги Дины Рубиной, сигареты всех мастей и сувениры, ремни и шали, карты города и маникюрные наборы. Подземный переход напоминал восточный базар, только ишаков не хватало. Там я купила ёжика для своей коллекции, пару книг для мамы, музыкальные диски, розовый лак, карту, сок и пирожок. Расплатилась яркими цветными бумажками, поленившись поделить все эти тысячи на двадцать пять и хоть примерно представить, сколько денег я трачу. С рублями эти фантики не проассоциировались никак, а тут ещё выяснилось, что двадцатикопеечных монет больше нет, и двушек нет, и даже пятнадцати копеек нет. Там было весело, гремела евротрэшная попса, какие-то парни освежали ядрёный трёхэтажный русский мат в моей мхом поросшей памяти, кто-то торговался, кто-то целовался, и даже треклятый сигаретный дым, отравлявший мою жизнь все четырнадцать дней пребывания в стране, временно отошёл на второй план. Танцуют все!

В город моего детства приехала ярмарка. Москва бурлила и кипела, выпрыгивая на меня пружиной из порвавшегося матраса.

В тот первый – медовый – день меня поразили только две вещи. Сначала Боря спросил у своего друга, почему тот водит «Хёндай», а не, скажем, «Тойоту». На что друг ответил, что «Тойота» у его начальника, а он в компании второй человек, и негоже ему иметь машину, как у первого, не говоря уж о машине получше. Я надолго задумалась, пытаясь сообразить, какое боссу дело, что водят его подчинённые. Может, у него пять детей и привычка просаживать крупные суммы в казино? А подчинённый, наоборот, одинокий ковбой, всю жизнь мечтавший только о «Лексусе» и копивший на него три года? А может, подчинённая – женщина и новенькую «Ауди» ей подарил любовник? Да вообще, кому охота ранжировать машины? Никак эта логика не укладывалась в моей голове.

А потом мы увидели собаку. Мы только что прошли мимо роскошной новой многоэтажки, квартиры в которой, если верить нашему другу, стоили хорошо за миллион. Вокруг миллионного дома бегал какой-то запаршивевший ничейный пёс, непривитый, без ошейника, со свалявшейся шерстью. Москвичей это не удивило. Да полно, говорят, их тут, в городе. Стаями бегают. А руководство ничего с ними не делает, потому как они город от диких волков (гиен? опоссумов? шакалов? какаду?) охраняют. У подъезда соседнего дома сидели подростки с бутылкой пива в одной руке и сигаретой в другой и разговаривали на очаровательно-непереводимом русском фольклорном. Воистину город контрастов. Я подумала, что обитатели заоблачно-недоступного замка должны выпрыгивать из подъезда прямо в поджидающий «Мерседес» или лимузин, дабы не испортить впечатление от мраморных вестибюлей реалиями жизни в радиусе пятиста метров. Детей на улицу тоже желательно не выпускать, даже с французской гувернанткой. А то ребёнку придётся переводить гувернантке несущиеся со скамеек трёхэтажные деепричастные обороты.

Но это мелочи, издержки, тот самый шаг от великого до смешного, от кошмара пустого полуголодного города до процветающей столицы дороговизны, от развала до глянца, от оттенков серо-коричневого до всех цветов радуги, от края пропасти до вершины холма, пусть и свеженасыпанного. Пятилетка за три дня – это наше всё, а через век за несколько лет без издержек не перепрыгнешь. Глядишь, если цены на нефть ещё немного продержатся, то и собак отловят, и с пригородными волками сами бороться научатся, и чужие деньги считать перестанут, и ещё несколько кольцевых дорог вокруг города построят, причём последнее пройдёт через Ростов-на-Дону.

Детство – время сказок. В городе детства хочется верить в сказку. Но был вечер. И было утро. День второй.

На второй день я решила съездить на дачу, где проводила каждое лето своего детства. Дорога туда заняла два с половиной часа (всего 40 км от Москвы), и в живых я осталась исключительно потому, что мой водитель не курил. Сочетание жуткой жары и загазованной пробки привели меня в состояние, близкое к невменяемому. Зато впечатлений было! Дороги за пределами Москвы практически не размечены. Не знаешь дороги? Архипелаг Гуд Лак. В какой-то момент мой водитель вдруг резко свернул с пути, хотя прямо шла дорога такой же ширины. «Тут главная дорога уходит направо», – объяснил мне он. Почему? Да потому, что направо поехало большинство машин. Ась? А он уверен? Он же никогда тут не был, там не было никаких указателей! Оказалось, прав (мы у гаишника потом спросили). Классная у человека интуиция оказалась. Меня посади там за руль – через неделю найдёте на Черноморском побережье. В другой раз машина так подпрыгнула, что я думала, мы там подвеску оставим. Через минуту она сделала это ещё раз. Я с ужасом посмотрела на дорогу и не обнаружила ни одной ямы. Оказалось, это то, что мы здесь называем speed bumps – небольшие возвышения на всю ширину дороги, призванные контролировать скорость лихачей. С одной большой разницей: там они были повыше и никак не обозначены, не окрашены. После третьего сальто мортале, сопровождавшегося смесью грохота и лязга, мы поехали со скоростью раненой улитки и начали во все глаза пялиться на асфальт. Разглядеть эти «попрыгунчики» оказалось не так просто даже с моим идеальным зрением. Они полностью сливались с дорогой. Разбить там машину – пара пустяков. Нам ещё повезло, что первые три «бабаха» ничего не повредили.

О, это непереводимое прекрасное русское слово «пиздец»! Нет ему равных в ёмкости, в охвате, в масштабе. Потому что Подмосквье – это оно самое. И синонимов нет. Велик могучий… Выезд за пределы всех кольцевых дорог должен быть обязательным в каждом туристическом маршруте. Москва, как всем известно, – это не Россия. У многих моих знакомых, побывавших в Мексике, самыми яркими впечатлениями от недельного пребывания на роскошном курорте остались поездки вглубь страны, на пирамиды Майя. Причём не столько сами пирамиды, сколько вид из окна автобуса по дороге к ним. Там другая Мексика. Под Москвой – другая Россия, хоть в чём-то и более знакомая. Попросту говоря, мы отмотали не 40 км вперёд, а десять-пятнадцать лет назад. Это была страна моего детства, почти не тронутая (про эксклюзивные островки для богатых я, понятное дело, не говорю). Но это было общее впечатление. А детали изменились.

В Кратове я не узнала практически ничего. Найти старую дачу без подсказок добрых людей было бы невозможно. В чём прелесть этих дач, я так и не поняла. Посёлок городского типа, везде дома и заборы, пруд превратился в болото, купаться негде, делать совершенно нечего, ничего вокруг нет. Даже грибов, говорят, в лесу не осталось. Зато остались смородина и крыжовник на даче соседей – вот я объелась! Соскучилась по этим ягодам ужасно. Наверное, детям там лучше, чем в «каменных джунглях», вот и едут. Воздух, кстати, не фонтан – кругом машины, а уж доехать туда… В моём детстве Кратово было заполнено просеками, открытыми пространствами, лугами, тропками, лесами. А теперь всё застроили и заборы понаставили выше человеческого роста. Закрыли пространство. Грустно.

Зато в центре Москвы мне понравилось, особенно то, как отстроили разрушенные в тридцатые годы соборы, как отреставрировали старые здания, как вычистили улицы и дворы. К новострою отношение было сложное. Что-то где-то вписалось, но в большинстве случаев, когда мне с гордостью показывали новое здание или даже целый их комплекс, на меня смотрел во всей своей красе какой-нибудь Спрингфилд, Массачусетс. За современной стеклянной красотой надо ехать в Манхэттен, Чикаго, Гонконг, даже тот же Дубай – это их лицо, их марка. А Москве стоит поучиться у Питера и попытаться вписывать новые здания в архитектуру окружающих районов, не искажая лицо города. Плоские стекляшки в московском интерьере смотрятся ничуть не лучше «шедевров» Церетели. Ещё хуже, если хотите знать моё мнение. Но это болезни роста. За центр Москвы и за её хорошие районы я как-то не волнуюсь.

А вот дом, где я выросла, нынче, оказывается, не в лучшей части города. «Щёлковская», мне объяснили, теперь не котируется: там азербайджанцев много. Дружба народов сыграла с нашим двором злую шутку. Асфальт перед домом разворочен, деревянные двери сменили на уродливые железные, лавочки с бабушками исчезли, а огромное пространство, где были детская площадка, небольшое футбольное поле (а зимой – каток) и огромное дерево с тарзанкой, заставили «ракушками» – уродливыми жестяными гаражами. За ними поставили новую школу, и вид из окон теперь ужасный, да и детям совершенно негде играть. Примерно то же самое мы увидели на другом конце Москвы – около дома, где вырос муж. Я пожалела, что поехала. Память штормило. Как можно сравнивать впечатления от России туристов и эмигрантов, ну как? У них же штиль в голове, чистый лист.

К тому же они не понимают язык. Сначала я никак не могла привыкнуть к тому, что все вокруг говорили по-русски, в первые пару дней всё время оглядывалась да удивлялась. На третий день мы с мужем проходили мимо какого-то роскошного отеля и решили туда заскочить на предмет пописать. На всякий случай перешли на английский. Сработало: дверь открыли, заулыбались, на деревянном английском поприветствовали. Потом муж признался мне, что на какую-то долю секунды испугался, что забыл английский язык. Да и мне в первую минуту этот переход был странен; мы уже окунулись в русский с головой. Вообще утверждение, что всё новое – это хорошо забытое старое, себя не оправдало. Чувство новизны было минимальным, преобладало чувство узнавания. Я с удивлением констатировала, что мне вполне уютно в Москве. Более того, в Москве мне интересно. В Америке я ведь фактически живу в парнике и с иными реалиями сталкиваюсь редко. Ни диких собак тебе, ни пьяниц, ни русского языка, ни иллюстрированной «Камасутры» на одной полке с Камю. А тут не соскучишься, столько колоритных персонажей, интересных ситуаций, забавных моментов. Ну какая же я американка? Так, прикидываюсь.

Оказалось, не прикидываюсь. На седьмой день пребывания в городе я пошла в Кремль. Боря не пошёл, сказал, что ему не интересно, и я потопала в гордом одиночестве. Гуляла себя по соборам, слушала экскурсоводов тут и там и вдруг увидела группу американцев. Дальше было просто смешно. Я бросилась к ним как к родным. Затесалась в толпу, поболтала о том о сём, даже пыталась вместе с ними тихой сапой пролезть в Оружейную палату, куда кончились билеты. Но туристов считали по головам и меня турнули. Когда группа скрылась за дверями Оружейной палаты, я быстренько нашла ещё одну и прилепилась к ней. Они просто болтали о чём-то, а я наслаждалась звуками их речи. Господи, как же мне вдруг захотелось обратно, в Америку! Какими родными показались их западноевропейские лица, их американский английский, их форма одежды! Назад, в парничок, в скромное обаяние буржуазии, к раскатывающимся «r», англо-саксонским типажам и кроссовкам на ногах. Назад, в страну эмигрантов, где нет доминантной нации или культуры, где я не чувствую себя каким-то случайно затесавшимся, инородным телом, подавляющим меньшинством. Дело отнюдь не в «лучше или хуже», и Москва ни при чём, мне просто захотелось домой.

В Москве у нас с Борей установился следующий режим: днём мы вместе гуляли по городу, а вечером разбегались по друзьям, знакомым и родственникам. Делать это вдвоём мы не могли: не уложились бы в отмерянные дни, слишком многих людей надо было увидеть. Вечерние встречи с друзьями, родственниками, бывшими одноклассниками и читателями моего блога оказались лучшей частью нашего визита. Я была глубоко тронута проявленным к моей персоне вниманием. Люди бросали важные дела, перекраивали расписания, меняли планы, даже отменяли поездки за город и ехали к чёрту на рога, чтобы увидеть меня. В этом городе живут чудесные люди – надо только места знать. Московские дни и вечера при всей их непохожести объединяло одно: я плыла по волнам своей памяти, то мило покачиваясь, то изо всех сил работая руками и ногами, то расслабляясь, то глотая солёную воду.

Вот такой город – не родной, но и не чужой; не любимый, но дорогой; знакомый, но непривычный; быстро надоевший, но неотпускающий. Москва занимает совершенно уникальное место в моём сознании. В Москве я была не дома, но и не в гостях. В Москве я была в детстве и юности, увиденных сквозь призму… а чёрт его знает чего. Всего. Все обломалось в доме Смешальских. Я уже не помнила, что было тогда, а чего не было. То я видела себя ребёнком в сегодняшней Москве, то взрослой в тогдашней, то вперемешку. Меня мучала ностальгия по чему-то утерянному, возможно, по наивности, невинности, незнанию других миров, по тому хорошему, что было там тогда и тогда во мне, а может, просто по той, кем я могла бы стать. Это было королевство кривых зеркал восприятия, и я в нём заблудилась, безуспешно пытаясь понять, почему мне так хорошо и одновременно так плохо в этой стране и в этом городе, почему так хочется уехать, удрать отсюда, но протянуть ниточку через океан и держаться за неё… или за себя… или за…

Одну вещь я поняла в Москве чётко. Я очень не хочу, чтобы моим детям пришлось куда-то эмигрировать. Ну её к чёрту, эту раздвоенность восприятия и миопию третьего глаза. На мир лучше смотреть с одной колокольни. А то голова начинает кружиться.

Впрочем, вопроса, где дом, не возникало. Домой, домой, пора домой. Увлекательное путешествие на машине времени подходило к концу, качаться на волнах памяти поднадоело. Но сначала был Питер.

Питер встретил нас свиной головой. Нарочно не придумаешь: в центре города, в десяти-пятнадцати шагах от двери гостиницы «Ринальди Олимпия» посреди бела дня лежала полуразложившаяся, гниющая, облепленная мухами свиная голова и воняла так, что лучше бы она курила. В гостинице милые девушки пожали плечами и сказали, что улицу убирает дворник. Мы тоже пожали плечами и пошли наверх в свой номер, надеясь, что когда мы через пару-тройку часов выползем обратно на улицу, головы уже не будет.

Нам нужно было отдохнуть. Поезд опоздал на три часа, и мы замаялись. Но вы не подумайте, я не критикую, я в восхищении. За 24 часа до нашего отъезда из Москвы ровно такой же поезд Москва – Питер сошёл с взорванных рельсов. Между прочим, мы запросто могли на нём оказаться (подумывали уехать на день раньше). Терроризм, куча раненых, развороченные пути… и через полдня поезда уже ходят по тому же маршруту.

Я читала газету на кухне (ах, рекламы московских газет!) и слушала, как Боря обсуждал этот вопрос с хозяином квартиры. Как же так, спрашивал муж, как можно восстановить пути за несколько часов? У нас бы это как минимум пару недель отняло. Ведь там нужно насыпь специально градировать, сначала такой грунт сыпать, потом эдакий, потом выравнивать, потом… Короче, учёба в МАДИ ему даром не прошла, но вас я утомлять инженерными деталями не буду, тем более что сама ничего не поняла, кроме того, что нормальную железную дорогу за пару часов не построишь. «А кто говорит о нормальной?» – удивился его друг. Это ж трасса Москва – Санкт-Петербург, это вотчина Владимир Владимировича, все нарушения графика на этой дороге он воспринимает как личное оскорбление. Там поставили на уши всех и вся. Они не то что пятилетку за три дня – они БАМ за сутки отгрохают. Насыпят, чтоб держалось, а сверху рельсы-рельсы, шпалы-шпалы-шпалы-шпалы. Доложат, что дорога готова и пути восстановлены, а потом потихоньку будут кусками латать. Был бы это маршрут Рязань – Калуга, поезда ещё полгода ходили бы через Мурманскую область. Про Мурманскую область я, конечно, шучу, но идею вы поняли.

Но я что, я не жалуюсь. Я как раз очень рада была, что Владимир Владимирович родом из Питера, а не из Калуги. В Мурманскую область совсем не хотелось. Опоздание на три часа через сутки после теракта – это ж тьфу, это ж курам на смех. Отделались не просто легко – легчайше. Тем не менее мы приехали в бывшую столицу не утром, как собирались, а днём, и хотели расслабиться и принять душик. Когда через четыре часа мы вышли, наконец, из гостиницы на предмет прогуляться, свинья была на месте и благоухала на всю 6-ю Красноармейскую улицу. Подавив рвотный рефлекс, мы свернули на Московский проспект и потопали к Фонтанке. Прогулка далась нелегко: было трудно дышать. В Москве, кстати, дышалось совершенно нормально. Если мимо не проезжал грузовик или какой-нибудь доисторический «жигуль», воздух был вполне приемлем. В Питере воздух драл горло, щипал глаза и откровенно вонял выхлопными газами. Особенно остро мы это почувствовали, когда сошли с катера после путешествия в Петергоф. Там дышалось прекрасно, на Неве – тоже. Но как только мы ступили на берег… Вообще пребывание в России доставило массу приятных моментов моим органам зрения и вкуса, слух тоже не пострадал, а вот обоняние ушло в запой, объявило забастовку и долго вопило, что так не играет и нехорошо издеваться над маленьким, ни в чём не повинным ольфакторным нервом.

Мы вернулись домой поздно и привычно отвернулись и зажали нос, проходя мимо ставшей почти родной свиной головы. Свинью убрали на следующий день. Только мы, понимаешь, привыкли… Если честно, впечатление о городе было испорчено. Не пошёл Питер. И два дня не шёл. Город как будто специально пытался меня отторгнуть. Например, в нашем номере не было кондиционера. Казалось бы, в Северной столице кондиционер не самое главное, но мы попали туда в чуть ли не самую жаркую неделю года, на улице было 30 с гаком плюс влажность, вентилятор не помогал, спать было невозможно. Мы открыли окна, и всю оставшуюся ночь я вела неравный бой с комарами. В отсутствие сна организм пошёл вразнос: болела голова, были стёрты ноги, от смога покраснела и воспалилась кожа вокруг глаз, а Боря ворчал, что он тут всё уже видел, родственников и друзей в городе нет, так что могли бы и не переться… Мама, я домой хочу. За что люди любят этот город? Любовь зла…

Оставалось два дня – пятница и суббота. В пятницу мы должны были встретиться с подругой моей сестры. Подругу звали Юля, и я никогда раньше её не видела. Мы договорились встретиться в одиннадцать утра и погулять часа четыре. Вечером у меня была встреча с питерскими читателями, поэтому я ещё собиралась зайти в гостиницу, принять душ и переодеться.

Сестра обещала, что Юля поводит нас по городу. Она, мол, хорошо это делает. Ну что ж, пусть поводит. Хуже уже точно не будет, может, будет лучше. Вот памятник такому-то. Воздвигнут в тысяча каком-нибудь году, в честь ля-ля-ля, скульптор с итальянской фамилией. А вот собор очередного святого, покровителя царя Имярека первого. Или второго. Строили столько-то лет, высота купола чёрт знает сколько метров, вес каждой колонны офигеть сколько тонн, мрамор завозили из бог-знает-откуда, каждую икону расписывали…надцать человек в течение всей своей жизни, а решётку лили итальянцы из эдакой знаменитой мастерской. И если этот узор растянуть в одну линию, он достанет до Луны. Ну и так далее. Экскурсий я за свою жизнь наслушалась много.

Но такой не слышала ни разу. С первых минут было ясно, что тоннажем крестов на куполах и длиной решёток нас тут развлекать не будут. Экскурсия по Петербургу превратилась в увлекательнейшее путешествие, а история города – в приключенческий роман. Здания оживали; тут из-за угла вышел Гоголь, там из окна улыбнулся нам Пушкин, на один сад мы смотрели глазами Ахматовой, а на другой – глазами Екатерины II. Площади превращались в коровьи пастбища, потом покрывались деревянными зданиями, горели, отстраивались, по ним бегал, размахивая руками, Растрелли и что-то кричал, на глазах появлялся фундамент очередного дворца, потом дворец рос, приобретал современные формы, его красили, перекрашивали, он ветшал, реставрировался, вокруг ходили степенные купцы, носились институтки и революционные матросы, и куда-то спешили, прижав мобильники к ушам, бизнесмены. Нева выходила из берегов, город горел, восстанавливался, в нём разводили мосты, его белые ночи привечали влюблённых, по его тёмным улицам плелись блокадники, на булыжной мостовой слышен был цокот копыт, а на фасадах сверкала неоновая реклама. Фавориты цариц, немецкие принцессы, кавалергарды, чей век недолог, народовольцы, тираны, святые, юродивые, гении, реакционеры, проститутки. И над всем этим – тяжёлое серое небо.

Жара спала, закапал дождик. Мы поёжились: не взяли с собой зонт. Юля же улыбнулась и подставила лицо воде. «Дождь! Обожаю питерский дождь! Тут нельзя жить и не любить влагу».

Там вообще нельзя жить не любя. Юля рассказала, что к юбилею города какие-то учёные (психологи, социологи, климатологи и прочая) опубликовали результаты совместных исследований, где было чётко написано, что город к жизни непригоден. Слишком мало солнца, слишком много воды, вредно для лёгких, опасно (наводнения), дети болеют, качество воздуха ни к чёрту и т. п. Дворцы и фонтаны надо восстанавливать и реставрировать чуть ли не каждые пять лет. От этой влажности и смога расползаются даже здания, причём в рекордные сроки, что уж тут говорить о людях? Но жители любят этот город так… Наверное, так любят больного ребёнка. До дрожи.

В конце девяностых Юля уехала из Питера. Там, где она поселилась, у неё было всё замечательно: ребёнок расцветал, карьера шла в гору, светило солнце и пели соловьи. Через три года она взвыла, бросила всё это благополучие и солнце к чёрту и вернулась в свой-город-знакомый-до-слёз.

Мы стояли на стрелке Васильевского острова, и эта петербурженка в шестом поколении с её рафинированным, богатейшим русским языком, с её феноменальными познаниями в истории, архитектуре и много в чём ещё смотрела улыбаясь на свинцовое протекающее небо и рассказывала нам о том, как вернулась.

– Я готова была припасть к каждой набережной и целовать камни. На некоторых я так и делала. Я стояла вот тут, на этом месте, под дождём, раскинув руки, любуясь Невой, и кричала: «Я охуеваю!»

Мы забыли о времени, о смоге, о стёртых ногах, о планах на вечер. Мы хотели обойти как можно больше и увидеть её глазами всё. Мы смеялись у памятника Крылову. «Создан самой известной лошадиной фамилией России – Клодтом. Любил лепить коней. А не людей. Но Николай поручил ему увековечить Крылова, а приказ государя надо выполнять. Посмотрите на этот памятник. На постаменте десятки героев басен – удивительно выполненные зверюшки, каждая шерстиночка видна, каждый коготок, у каждого своё выражение лица, то есть морды. Потрясающе сделано. А сверху сидит эдакий Собакевич – кое-как сварганенный мужик, весьма отдалённо похожий на баснописца. Да и кому он интересен, когда такие зайчики и лисички внизу? Клодт остался собой».

Юля успокоила меня по поводу «кремового торта», пардон, храма «развесистой клюквы», пардон, Спаса на Крови. Со времени моего последнего визита в город (18 лет назад) с него сняли леса. Лучше бы они этого не делали! Может, у меня что-то со вкусом или я просто всё критикующая иностранка? Я нескромно порадовалась, когда до дикого блеска в глазах влюблённая в этот город патриотка (в лучшем смысле этого слова) назвала храм аляповатым уёжищем. Приятно быть в хорошей компании. Так и редкое уёжище, и мой американский паспорт тут ни при чём.

Через семь часов мы поняли, что опаздываем на встречу. К чёрту душ и переодевалки – вот как были, так и потопали. Время с Юлей оказалось дороже. Но ничего, меня простили.

В субботу я пошла смотреть Смольный собор. Боря на тот момент устал и вернулся в гостиницу, а мне хотелось напоследок полюбоваться парящим чудом, моим любимым в Петербурге зданием. У собора стоял лимузин, из которого торчали красавица-невеста и полный розовощёкий жених. Вокруг толпились японцы, фотографировали пару. Потом залезли в свой автобус и уехали. Интересно, собор они пофотографировали? Забавный зверь – японский турист. Наконец уехал и лимузин, а я осталась наедине с золотом на голубом.

Небо покрылось тучами, надо было возвращаться. До метро идти было минут двадцать, откуда-то подул сильный ветер, закапал дождик. Мне почему-то было хорошо. Навстречу шёл средних лет мужчина и катил перед собой инвалидную коляску, в которой лежала парализованная женщина. Издалека я могла разглядеть только худые скрюченные ноги с атрофированными мускулами. Кресло было откинуто назад, и туловища видно не было. Я решила, что сын выгуливает больную старушку мать. Однако поравнявшись с парой, я с удивлением обнаружила, что женщина довольно молода, не больше сорока, да и то вряд ли. Её бледность и общее состояние указывали на то, что на улице она появляется редко. Молодое, без единой морщины лицо было закинуто вверх, она смотрела на мрачное тёмно-серое небо и улыбалась. Периодически на её лицо падали дождевые капли, и тогда она улыбалась ещё шире. Точно так же, как Юля на Васильевском. Казалось, ей хотелось обхватить это недружелюбное небо, этот жестокий мокрый город, этот режущий горло и глаза воздух и закричать: «Я охуеваю!»

Пока мы гуляли с Юлей по Питеру, я думала о том, что так и не собрала обрывки впечатлений в единое целое. Как это ни смешно звучит, меня мучал вопрос о проблемах России. Все вокруг повторяли заезженную до скрипа на поворотах фразу про дураков и дороги. Не то чтобы это не было актуально, но дураков везде хватает. Я не обнаружила принципиальную разницу в количестве дураков между Америкой и Россией. Подозреваю, что жители других стран подтвердят мою гипотезу. Количество дураков на душу населения от географической широты зависит мало. А дороги плохие почти везде, кроме сравнительно небольших участков Западной Европы, Америки (той и другой) и Австралии. Однако никто не говорит, что проблема Колумбии или Албании – плохие дороги. Можно подумать, что, проложи завтра Россия по всей стране супершикарные автобаны по немецкому образцу, всё сразу станет на свои места. В Бостоне одно время строили новый highway (тоннель) через весь город, так на пару лет дороги превратились в неописуемый кошмар, через город невозможно было проехать. При этом Бостон остался Бостоном и на Раменское похож не стал.

Я обещала себе не сравнивать и не сравнивала. Периодически что-то вырывалось помимо воли, как после рассказов о больницах, где медсёстрам надо платить, чтобы они вкололи нужное лекарство, да ещё самим это лекарство покупать. Или после рассказа подруги детства о том, как после инсульта матери они с братом собирали по всем друзьям и знакомым пару тысяч долларов, необходимых для удаления гематомы, которая давила матери на мозг. В таких случаях я теряла самообладание и восклицала: «Да это же кошмар, да у нас!..» А потом и это перестала делать. Кому, в конце концов, какая разница, что там у нас? Об Америке старалась говорить, только если спрашивали. И даже в уме перестала проводить параллели и перпендикуляры. Уже на второй или на третий день пребывания в стране я нутром почувствовала, что это другой мир. Дело тут не в том, лучше или хуже, просто что-то настолько принципиально отличалось, что все сравнения были неуместны. Я только никак не могла поймать это что-то, хотя очень хотелось. Я оказалась к этой стране неравнодушна, мне страсть как хотелось дойти до самой сути. Суть не давалась.

Глаз ловил детали. Вот женщины, одетые так, как у нас одеваются только на выпускной вечер или чью-то свадьбу, бредущие по жаркому пыльному городу в узких юбках и на высоченных каблуках. Вот поливальные машины поздним вечером на Красной площади, едущие по заранее предусмотренному маршруту, плевать хотевшие на гуляющих москвичей и гостей столицы, разбегающихся во все стороны от мощных струй воды. Нас чуть не обдало, мы вовремя отскочили. Вот organ donors (доноры органов) – сумашедшие мотоциклисты без шлемов. Шлем на мотоциклисте я за две недели пребывания в России видела один раз. Хочется надеяться, что очереди на органы в стране нет. Если, конечно, нужное на пересадку количество тысяч собрать по всем сусекам. Вот демографический кризис в действии: молодые симпатичные девушки с немолодыми несимпатичными «папиками» в дорогих ресторанах, красивые невесты с некрасивыми женихами (все пары, которые мы видели, кроме одной), на редкость непривлекательные типы, обнимающие изящных прелестных женщин, и т. д. Курящие люди везде, причём я бы сказала: гордо курящие, бросающие полупрезрительно: «Ну, вы там, в Америке, все здоровый образ жизни ведёте». Типа, вот козлы-то, здоровый образ жизни ведут. Вот проводник в спальном вагоне, жалующийся, что от него требуют улыбаться пассажирам: «А чего я им буду улыбаться за десять тысяч зарплаты?» Непристёгнутые, прыгающие по быстро едущей машине дети. Водители, наглотавшиеся озверина. Меня два раза чуть не задавили, при этом по сторонам я смотрела и куда попало не лезла – предупредили, и не раз. Патологически неизвиняющиеся люди в метро; толкнут вас и пойдут дальше. Вечером везде пьяные с бутылками пива в руках. Во всех магазинах охранники, разгуливающие с мрачным видом по рядам. Все эти истории про «возраст сохранения»; мужчинам и женщинам после 60—65 вежливо говорят: «Что там лечить, в вашем возрасте катаракта – дело такое… А высокое давление, так куда ж без него, в семьдесят пять-то?» Девяностолетних вообще лечить смешно. И инвалида без ног можно занести в мамину квартиру на пятом этаже, в доме без лифта и там оставить.

Всё это частности. На всё это можно найти ответ. Выбрать нужное:

1. Это не совсем так, и не всегда, и вообще у тебя неверная информация.

2. Да у вас в Америке тоже то и сё.

3. Тебе не повезло.

Возможно, не совсем так, и не всегда, и не повезло. Америка вообще ни при чём. Просто меня не покидало ощущение, что всё это как-то связано между собой, что у всех проблем один корень. Общее впечатление портили не столько мелкие «детали интерьера» (тем более что большая их часть меня впрямую вообще не касалась), сколько ускользающая «инакость» мира, в котором я находилась. Мы с Борей много рассуждали про homo soveticus, но почему-то история двадцатого века помогала мне понять Россию не больше, чем «дураки и дороги».

Так вот, гуляем мы, значит, по Питеру и слушаем истории про Петра Первого. Про то, как он пытал людей, как был подозрителен во всём, как уничтожал врагов и их семьи. Про царевича Алексея, который и не бунтовал против него, а лишь разговоры разговаривал, но которого, тем не менее, тоже страшно пытали, пока не сознался в несуществующих грехах. Про то, как Пётр «шутил», как заставил человека из свиты, которому стало плохо в анатомическом театре, вырывать у трупа мышцы и сухожилия ртом. Про то, как строили Петербург, все и так знают. Гибли не только и не столько от болота, сколько от цинги; строителям элементарно не поставляли продовольствие. Да и отогреться и высушиться им было негде – в том-то климате. Сдохнут – новых подвезём. Это был фактически концентрационный лагерь: выжил – значит повезло. Когда Пётру нужны были деньги для бесконечной войны со шведами, он их печатал. Обесценил рубль в несколько раз. Прорубая окно в Европу, существующую древнюю культуру душил на корню, обычаи отменял, обряды запрещал. Пётр заморил четверть (а согласно другому экскурсоводу, вообще треть) тогдашнего населения России.

И он далеко не был самым крупным реформатором России XVII—XIX веков. После Петра страна отходила лет пятьдесят. В какой-то мере героя из Петра сделал Пушкин, а до этого отношение к нему было несколько иное. Тем не менее сейчас он гордо гарцует на бронзовом коне – великий россиянин, символ чего угодно.

Интересно, как через триста лет будут говорить о Сталине? Ведь СССР в двадцатые и пятидесятые – это дистанция огромного размера. Страна из аграрной превращена в индустриальную, сколько построено, сколько проложено, прорыто, открыто. Фашизм опять же победили, а какой ценой – да не волнует это никого через энное количество лет. Можно ведь выморить четверть населения и остаться в памяти народа героем, это доказано. Вся российская история – это история летящих при вырубке леса щепок. Мы гуляли по Исаакиевскому собору, восхищались его красотой и величием, нам сообщали массу интересного о материалах, интерьере, постройке и как бы между прочим сказали, что храм строили 500 тысяч человек на протяжении сорока лет (не все одновременно, естественно). Треть погибло на месте в результате несчастных случаев или, позже, от болезней. А кому сейчас до этого дело? Кто помнит вообще? Вон храм какой стоит, город украшает. Строили, кстати, в XIX веке, Пётр ни при чём.

Экскурсия продолжалась. Тут вам и Анна Иоанновна с Бироном, и Екатерина II с её разгулом абсолютного рабовладения – то, во что при ней превратилось крепостничество; и такая война, и сякое строительство… И всё это до революции, до Гражданской войны, до тридцать седьмого года, до, до, до… Хотя вот интересный факт: за последние сто лет население Питера полностью сменилось четыре раза. ОК, один раз спишем на Гитлера, на блокаду. А остальные три? Трупы в истории России складываются штабелями, и по штабелям оставшиеся в живых ползут к следующей великой цели. Полное неуважение к человеческой жизни и достоинству – не новшество, не проблема homo soveticus; это восходит к Ивану Грозному, а то и раньше. Гуманизм как уважение к каждому инивидууму, как принятие абсолютной ценности человека и неприятие массовых жертв ради идеологических целей в России как-то не прижился. Разве что среди тонких слоёв интеллигенции, страшно далёких от народа. Понятно, что абсолютного гуманизма не существует. Мне сейчас начнут приводить в пример другие войны в других странах и будут правы, но дело в масштабах, в выученных уроках, в исторической последовательности. Тут же век за веком – одно и то же. И это норма.

Германия во второй половине прошлого века целенаправленно прошла через очень трудный и болезненный процесс покаяния. А Россия – нет. Все те же советские номенклатурщики и кагэбэшники кругом, никто им ничего не сделал. Процветают. В храм зашли, три раза перекрестились, и ладушки. Все прекрасно знают, что советский лозунг «Всё во имя человека, всё на благо человека» был неудачной шуткой. Она ею остаётся. Обществом человеческая жизнь не ценится. В армии народ убивают и калечат (и не на войне, а просто так), в бесплатных больницах ненамного лучше, клятва Гиппократа – бред для бедных, а инвалиды и пенсионеры – вообще бесполезный хлам. Если уж медсёстры… Во всём мире медсёстры – символ сострадания, альтруизма, гуманизма. В медсёстры идут люди, желающие помочь больным, облегчить их страдания. Мне страшно представить себе страну, где медсёстры не вкалывают орущим от боли людям лекарства, пока им за это не заплатят, или часами не меняют пелёнки младенцам. И не одна, не две, не от чрезмерной усталости из-за кризиса дома или после тяжёлого рабочего дня, а повсеместно.

Другая историческая тенденция – людей унижают. И это тоже не от советской власти, а куда раньше. Уж как цари да бояре отрывались… Судя по рассказам людей, в девяностые годы прошлого века через десять кругов унижений прошли почти все. В результате обесценилась не только человеческая жизнь, но и человеческое достоинство. Если я не наступлю тебе на горло, ты наступишь на горло мне. Улыбка стоит денег; за десять тысяч рублей, извините, не улыбаются. Преступность только частично объясняется жаждой наживы. Полно историй про людей, травящих кого-то собаками, или про поджог домов неугодных соседей. У тещи Бориного друга, которая хотела играть по правилам и оформить какие-то документы официально, а не из-под полы, соседи по дачному кооперативу отравили кошку и вытоптали огород. Мы лично слышали, как два мента у метро «Партизанская» объясняли молодому парню восточного вида, как они его будут бить. Мимо шли люди и никак не реагировали.

Воруют, наверное, много. Статистики не знаю, лично не сталкивалась, но охрана везде такая, что не по себе становится. В каждом продмаге или книжном магазинчике. У большинства какие-то «серые» доходы, там коррупция, тут взятки, менты собирают подати (все привыкли, это вроде наших толлов на мостах, только толлы идут на улучшение дорог, а не кому-то в карман), и во всём действует презумпция виновности. Новое «Вольво»? А бабки где взял? Спёр, небось. У меня, небось. Сразу вспоминается фразочка из детства «хочешь жить – умей вертеться». А вы говорите – всё изменилось.

Живём однова, пока дают. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского. Кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт. И как же комичны эти помешанные на своём здоровье американцы! Шлемы на мотоциклах, ремни в машинах, специальные сиденья для детей, нигде не курят, в общественных местах алкогольные напитки не распивают, а вечером – о ужас! – спать идут. Живут долго. Тоска. А в России – весело, обхохочешься. И жуткая нехватка мужиков, потому что уровень ДТП на душу населения – один из самых высоких в мире, а тут ещё армия, преступность, система здравоохранения, которая на большей части территории страны описанию не поддаётся, и в результате к сорока годам на десять женщин сколько там мужчин приходится? Шесть? И половина спилась. Я читала недавно книгу, называется «Lust in Translation» (не путать с «Lost in Translation»). Автор исследовала отношение к супружеским изменам в разных странах. Из всех западных стран в России к изменам самое терпимое отношение. Потому как трезвые, нормально зарабатывающие мужики есть большая ценность.

Женщина, одетая как типичная американка, т. е. для собственного комфорта, для себя, в России шансов практически не имеет. Тут надо распушить крылья, встать на каблуки, надеть узкое платье. У зверей и птиц всегда хорошо видно, какой пол должен больше стараться, чтобы привлечь противоположный; у них оперение, краски, гривы, хвосты, что хочешь. А те, кого они своим плюмажем завлекают, неприметные такие, как правило, неинтересные. Как самка павлина – смотреть не на что. Чего им пыхтеть, это за ними охотятся. Поэтому ходят вокруг пары вроде той, что я видела в метро, – низенький коренастый парень, некрасивый, покрытый жуткими прыщами, рядом с очень привлекательной девушкой. Нигде больше я подобного не видела.

Впрочем, это не динственная причина, почему в России одеваются именно так. Я другой такой страны не знаю, где так «лопни, но держи фасон». Жизнь напоказ – национальный феномен, охватывающий все слои общества. Кто где отдыхает, у кого какая тачка, у кого какой фирмы костюм… почти Силиконовая долина конца 90-х, только хуже. И пропорции другие. Те, кто в Калифорнии ходит в костюмах от Армани и ездит на «мерседесах», имеют соответствующие дома, вложения и прочие атрибуты дохода. А тут можно жить в хрущёвке, а сумки покупать у модных дизайнеров. Так или иначе, одеваются люди не для себя, а для других.

И живут зачастую так же. Я не говорю, что это плохо, просто совершенно иная психология.

В свой последний день в Питере я поняла, что дураки – норма жизни, а дороги, туалеты и старые дома рано или поздно приведут в порядок. Дай бог этой стране всяческого экономического процветания на многие годы. Проблема России в том, что отряд не заметил потери бойца и песенку эту допел до конца. А может, кстати, кто и заметил. Но не обрывать же из-за этого песню.

Все там будем. Нет, ну вот лично вы, возможно, хотите, чтобы вас заморозили, как какого-нибудь миллиардера, съехавшего с катушек на старости лет, или наоборот, предпочитаете, чтобы вас сожгли, а пепел развеяли по просторам Индийского океана. И пусть родственники помучаются, осуществляя сей гениальный план. Но большинство из нас рано или поздно окажется на кладбище. А на каком? Есть пожелания?

Я вот хочу, чтобы меня похоронили в Америке, а навещали как в России. Не уверена, что это возможно. Тут слишком чисто и аккуратно, не надо ухаживать за могилами, да и дети чаще всего оказываются в других городах. Там тоже не хочу. Не люблю крапиву и бардак. Может, развеять себя по какому-нибудь водному или воздушному пространству?

Из списка «сделать, сходить и увидеть в Москве» не удалось выполнить всего один пункт, но очень важный. Я не нашла могилу деда. Мама дала мне номер участка и ценные указания из серии «на кладбище дедушке, как войдёшь налево». Участок № 43, Востряковка. В архивах кроме номера участка никакой информации не выдают. Иди и ищи, могилы не пронумерованы. Участок – один из двух-трёх самых больших на кладбище, размером с приличный квартал. Нас было четверо. Мы разбились по рядам и пошли искать дедушку. Рядов как таковых нет. Люди ставят ограды вокруг «своих» памятников, перегораживая проход. Неухоженные могилы зарастают бурьяном, памятники оседают, тут и там кучи веток, гнилых листьев и просто мусора. А тут ещё я со своим американским менталитетом, отвыкшая от российских реалий, пришла на кладбище в короткой (чуть выше колен) юбке и в сандалиях. Уже через час ноги были исцарапаны, перебиты и исхлёстаны крапивой. Но я хоть молодая да резвая, Боря тоже ничего, а тётя моя – человек пожилой, не слишком худой и не слишком здоровый. По половине рядов она просто не могла пройти. Через три часа, прочесав весь 43-й участок, а какие-то куски по нескольку раз, злые, испечённые солнцем и проклинающие всё на свете, мы ретировались. Потом другая тётя сказала мне, что уже несколько раз пыталась найти дедушкину могилу, но безуспешно. Памятник уже в середине девяностых покосился. Скорее всего он осел или просто упал. И зарос.

Папе повезло больше. Лежит он, правда, на богом забытом Салтыковском кладбище, расположенном в конце никак не помеченной улочки, прямо за высоковольтными проводами. Никто из прохожих понятия не имел, где оно. Они даже не знали, что в Салтыковке есть еврейское кладбище. Мы его чудом нашли, покрутившись полчаса вокруг пятачка размером в пару квадратных километров. Зато там мне могилу показали сразу. Это потому, что мы пришли в рабочие часы. Работают они хорошо: по воскресеньям с 11 до 5 или что-то вроде того. Шесть часов в неделю. Ну да кто бы жаловался. За папиной могилой ухаживают – деньги уплочены. Мне, правда, всё равно пришлось её мыть и стаскивать с камней какие-то загнившие цветы, но это мелочи. Вокруг полно настолько запущенных памятников, что тоска берёт. Половина территории заросла крапивой и прочими сорняками по пояс. Кто эти люди? Почему никому нет до них дела? Ах, ну да, евреи же… Родственники уехали.

Уехали явно не все. На обоих кладбищах полно народу. Для меня – непривычно полно. Тут надо пояснить для тех, кто не в курсе, как выглядят кладбища в Америке. Я не знаю, кто ухаживает за христианскими кладбищами (некие христианские организации, вестимо), а за еврейскими ухаживает консулат синагог, объединяющий все деноминации. Тут нет оград, их не разрешают строить. Нет цветов на еврейских кладбищах, это не наша традиция. Русскоязычные эмигранты приносят, конечно, цветы и даже венки по старой памяти, но их рано или поздно забирают.

Все, абсолютно все кладбища «отманикюрены», травка зеленеет, солнышко блестит, чистота, красота и благодать. Родственники приходят просто постоять над могилой и положить камушек (или цветы – уж какая там у вас традиция) на памятник.

Да вот только не приходят они. Пара человек тут да там, и то не всегда. Тратят сумасшедшие деньги на похороны (средний гроб влетает в несколько тысяч), устраивают пышные поминки, хоронят… и всё. Заняты все, часто живут далеко, а могилы ведь ухожены, беспокоиться не о чем.

У нас есть очень хорошие друзья – она украинка, а он коренной американец. Его родители умерли давно, в сравнительно молодом возрасте. Сначала трагически погибла мать, потом сгорел от преждевременной болезни отец. Сын их помнит, любит, фотографии на стенках висят, а на могилах не был лет десять. Когда его украинка-жена (тогда ещё новая) об этом узнала, то пришла в ужас и потащила мужа на кладбище. Как это, говорит, это ж твои родители! Цветы принесли, постояли, поговорили о них, поговорили с ними… Он ей очень потом благодарен был. Надо же, сказал, какая ты молодец. А мне бы в голову не пришло.

Так вот, шла я с Востряковского кладбища, поцарапанная и обкрапивенная, и думала думу горькую. С одной стороны, то, что в России так запускают могилы людей, у которых не осталось родственников (или остались, но не могут или не хотят приезжать), – это позор. Позор церквям, позор синагогам, позор государству. Нельзя так поступать со своими мёртвыми. Они не ничьи, они все ваши. Они на этой земле жили, работали, воевали, строили, рожали и умирали. Вокруг их могил как минимум надо полоть сорняки и очищать проходы. Денег нет – так субботник бы устроили. Собрали б народ, пошли на кладбище и расчистили весь этот бардак за день-два.

С другой стороны, как здорово, что люди приходят на могилы! Часто без машины, с тремя пересадками, потом на маршрутке, с веником и ведром в руке, в любую погоду, тратя большую часть дня… Но скажите, ухаживай в России кто-то за могилами бесплатно, ходили бы люди на кладбища в таких количествах? И ведь Россия – страна довольно централизованная. Если кто-то родился и вырос в Москве или в Питере, то вряд ли уедет оттуда в Псков. Возможно, конечно, но шансы невелики. А Америка – одна из самых мобильных стран мира. Люди переезжают постоянно. Поговоришь со стариками, так у них в среднем из пяти детей в часе езды от родителей живёт один. Обычное дело: старушка-мать доживает дни в Бостоне, один сын обитает в Калифорнии, другой в Техасе, а дочь во Флориде. В лучшем случае в Вермонте. А их дети будут жить в Северной Каролине, Вирджинии или Юте. Не поездишь.

А может, и не надо? Может, важнее жить в памяти, в рассказах, в молитвах, в тостах, в фотографических альбомах и в окружающих предметах? Камень ведь – просто символ, под ним гниющее тело, души там давно нет. Я, например, деда помню и своим детям рассказываю. И с мамой мы часто его вспоминаем. От того, что его памятник осел и затерялся в бурьяне, наши воспоминания не меняются. Лично мне память детей и внуков куда важнее, чем камушек на обелиске. И всё же… хочется, чтобы тебя навещали. Ну хоть иногда. Если честно, обидно, что не нашла дедушку. Не за него, а за себя. Хотелось поговорить с его портретом. Почему-то с портретом легче говорить, чем с абстрактным образом в голове, особенно если знаешь, что под портретом – он.

Американцы помнят своих родных, любят рассказывать о предках, показывать фотографии, вспоминать, делиться, улыбаться, смахивать слезу, залезать на стул в поисках старых альбомов и писать мемуары. На кладбища они ходят очень редко. Но иногда ходят. Проходят по тихим аллеям, по аккуратным рядам, чинно стоят у памятников. На этих кладбищах хорошо медитировать, думать, отдыхать душой. Вокруг работают брызгалки, поливают траву. Кто-то подметает дорожки. Да не кто-то, а работники, за которых мы все платим. Ответственность за могилы лежит на общине. Каждый по отдельности может быть забыт. Мёртвые– не забыты. Даже если на кладбище уже лет пятьдесят никого не хоронили, за ним будут ухаживать. Американское кладбище – действительно смиренное кладбище. И это лёгкая память, прогулочная. Как пыль стряхнуть с фотоальбома.

К российской памяти надо прорубаться через бурелом с веником и ведром в руке. И не медитировать, аккуратно положив цветочек, а причитать, жаловаться, хвастаться и делиться, обметая паутину и пропалывая сорняки вокруг ограды. И знать, что если ты завтра заболеешь и не придёшь, тут всё придёт в упадок, заржавеет и осядет в землю. Не даёт кладбище забыть, не отпускает. Дорого стоит эта память, да не деньгами берёт, а потом, временем, силами.

Какие разные жизни! Какие разные смерти! Какие разные жизни после смерти. Какая разная история и разная правда. На кладбище многое становится понятно про страну и про народ. А где-то там, наверху, летают души, все одинаковые – что русские, что американские, и слушают. «И пусть не думают, что мёртвые не слышат, когда о них потомки говорят» (Н. Майоров).

Просто жисть заокеанская

Свадьба

I. Благие намерения

По странному стечению обстоятельств моя страна и мой муж решили оформить со мной отношения в один и тот же день. Хватит, говорят, в грехе жить, пора гражданство/брак оформлять. А я что – я не против.

Свадьба пришлась на среду. Вообще-то, за свадьбами этого не водится, но нам очень хотелось совместить официальное празднование с неофициальным. Дело в том, что начало совместной жизни мы отсчитываем от того дня, когда я, собрав манатки, перебралась к будущему супругу в его крошечную однокомнатку, где мы стали счастливо жить да поживать, деля хату с тараканами. И хотелось нам праздновать именно этот день, а то, как говорит один приятель, сначала отмечаешь юбилей, потом отмечаешь ебелей, a водки на всех не напасёшься. Раз «ебелей» пришёлся на среду, мы и юбилей засунем туда же, радостно решили мы. Договорились с раввином совохупить (хупа – еврейская свадьба, если кто не знает) нас в его же кабинете, по дешёвке, в полдень. И пригласили семью и близких родственников. А кто ж ещё приедет в среду?

За две недели до окончания греховной жизни приходит пакет из иммиграционной службы. Приходи, говорят, в среду в 10 утра гражданство получать, а то живём вместе уже семь лет, неудобно как-то. Муж (тогда ещё будущий) предложил не беспокоиться. Он гражданство за несколько месяцев до этого получал, и заняло это буквально пару часов. Заберут, говорит, грин-карту, выдадут сертификат о натурализации, задерёшь клятвенно правую лапу – и иди домой. Но мы на всякий случай момент торжественного совохупления на три часа дня перенесли. В предбрачной суматохе умудрились не обратить внимание на то, что гражданство мне должны были дать в Флит-центре – огромном стадионе, где играют бостонские хоккеисты и баскетболисты, тогда как муж получал гражданство в маленьком правительственном здании, в каком-то актовом зале.

II. Гражданство

Итак, я еду получать гражданство. Для начала попадаю в непролазную, мёртвую пробку. До Бостона километров 30 (20 миль), даже меньше. Я ехала два часа. Ползла. Обматерила бостонский Биг диг (год на дворе 1997-й, весь город перекопан), всех водителей и их матерей, чёртову иммиграционную службу, два года тянувшую резину с моим гражданством, штат Массачусетс и ещё много кого и чего. Приехала в 11 и решила, что гражданства мне не видать как собственных ушей. На гараже Флит-центра вывешен знак «Мест нет. Гараж заполнен». Вокруг никого. Запарковаться в этом районе Бостона в будний день практически невозможно. А я уже на час опаздываю.

Объехав все соседние районы, чуть не схватив удар на нервной почве и окончательно испугавшись, что мне как злостно опоздавшей не только гражданство не дадут, но и какую-нибудь бюрократическую бяку устроят, минут через пятнадцать я чудом нашла место на тихой улочке. Вокруг жилые дома. Никаких знаков, запрещающих мне парковаться, вроде нет, да и чёрт бы с ним, в конце концов. Влепят штраф – переживу. Как заяц выскакиваю из машины и бегу к Флит-центру.

Захожу. Ничего не понимаю. Вокруг тьма народа всех цветов, говорят на десятках языков, дефилируют по коридору, не спеша проходят в зал. Бегу в зал. Спортивная арена медленно наполняется народом. Ничего ещё не началось, опоздания моего никто не заметил. Это при том, что на часах 11:30, а звали к десяти. Нам объясняют процедуру: по секциям будем спускаться вниз, по очереди сдавать грин-карты клеркам, сидящим на арене, получать сертификаты и возвращаться на места. Когда все свои сертификаты получат, будет перерыв, а потом церемония с речами конгрессменов, торжественной клятвой и т. п. Смотрю на арену: там четыре или пять клерков, которые никуда не спешат. Флит-центр забит до отказа. Спрашиваю у какого-то служаки, сколько это всё займёт. Да весь день, вестимо. Объясняю ему, что у меня сегодня свадьба. На что мне вежливо говорят, что в среду свадьб не бывает, расскажите вашей бабушке и что американское гражданство получают раз в жизни. Надо радоваться и гордиться, а не придумывать тут чёрт знает что.

Бегу искать телефон. Пока до нашей секции очередь не дошла (ещё пару часов ждать, я так понимаю), можно выходить из зала. Нахожу телефоны. К ним километровая очередь. И только стоя в очереди, я окончательно осознаю, что здесь происходит. Иммиграционные службы города Бостона пошли на рекорд. Во-первых, из-за новых иммиграционных законов куча народа, жившего в стране годами и в ус не дувшего, внезапно поспешила подать на гражданство. Во-вторых, 1 апреля 1997 года в Бостоне был рекордный снежный шторм, и около тысячи человек, которые должны были в тот день получить гражданство, не смогли попасть в город. Их присягу пришлось перенести на сентябрь. Короче, 17 сентября 1997 года в Флит-центре находилось почти пять тысяч человек. И всем этим людям как-то забыли сообщить, что ими будут бить рекорды. У многих кто-то из родственников и знакомых гражданство уже получил и рассказал, что займёт это пару часов; на пару часов большинство и рассчитывали.

В очереди царит паника. Люди истерически звонят всем, кому могут дозвониться, пытаются найти бэбиситтеров на непредусмотренный остаток дня, объясняют, что придут не в час, а неизвестно когда, а бабушке нужно вколоть инсулин, переназначают важные встречи. Кто-то что-то исступлённо твердит на непонятном языке… В туалете плачет беременная женщина: в Центре продают только хот-доги, претцелы и подобную дребедень, есть она это не может, её тошнит, а еды с собой не взяла, думала, что пару часов…

Из здания никого не выпускают, дабы взявшие сертификат не смотались без принятия клятвы. Мы в ловушке. Посреди всего этого довольно расхаживают иммиграционные чиновники. Они хотят всем рекордам свои звонкие дать имена. Я звоню домой – никого. Бегать, думаю, пошёл. Очень кстати. Звоню будущему свёкру, объясняю ситуацию. Перезвони, говорит, через час, я тут разберусь с ситуацией.

Пока жду, решаю купить чего-нибудь поесть. Ещё одна километровая очередь, ну да нам спешить некуда. Лезу в сумку и вдруг осознаю, что ключей от машины в ней нет. Вываливаю всё содержимое на ближайшую поверхность, переворачиваю сумку вверх дном – ключей нет. Понимаю, что ключи украли, пока я тут бегала кругами. Вокруг тысячи людей всех мастей, и найти ключи в этом вавилонском столпотворении совершенно нереально. Свадьбу, судя по всему, придётся на год перенести (ну запали мы на этот день в году, важен он для нас), «Мазду» мою любимую стибрили, жрать нечего… Настроение, мягко говоря, непраздничное.

Через час перезваниваю свёкру. Раввин, говорит, весь день у себя в кабинете, у него работы полно. Просил не волноваться, хупу сделает в любое время. Родственники подождут. Только мужа твоего нет как нет, второй час никто дома не отвечает. Почему-то отсутствие мужа меня в этот момент не трогает, я волнуюсь за машину.

Следующие несколько часов я помню плохо. Бегала, звонила (мужа нет!) безуспешно искала ключи, получила сертификат, опять бегала, не-помню-кто толкал речи не-помню-о-чём, клялась в верности Соединённым Штатам Америки, вышла не помню даже когда на улицу и побрела к своей машине, не надеясь её увидеть. Мне было уже всё равно: нервные силы кончились.

Машина, как ни странно, оказалась на месте. Но ключей нет. Телефонов вокруг тоже нет (как мы жили без мобильников?). Вокруг жилые дома. На улице пусто. День моей свадьбы скоро подойдёт к концу…

III. Приключения с машиной

Заглядываю в машину, проверить, всё ли на месте. И вдруг вижу: под сиденьем что-то блестит. Присматриваюсь – ключи! Впопыхах я уронила их на пол, а машину, естественно, заперла. Ура, ключи нашлись!

Что делать? (Про «кто виноват» скромно умолчим.) Иду искать признаки жизни и телефон. Через пять минут ходьбы нахожу крошечный магазинчик, кажется, книжный, и прошу разрешить воспользоваться их телефоном. Объясняю про свадьбу, про гражданство, про запертую машину… Мне, чувствуется, не верят, но решив, что раз уж я такую историю наплела, то позвонить куда-то действительно нужно, милостиво пододвигают телефон. Звоню в ААА, объясняю всё сначала и прошу приехать поскорее, отпереть машину: свадьба у меня. А мне в ответ уже знакомое: не бывает свадьб в среду, не придумывайте лишь бы что, только б влезть без очереди, приедем в течение двух часов, у нас полно таких.

Бреду обратно к машине, думая, что через два часа можно уже точно никуда не торопиться. Пока жду, пытаюсь чем-нибудь подручным всковырнуть замок. Ага, сейчас. Машина хорошая, японская, сработана на славу, не подцепишься. Неожиданно из соседнего подъезда выходит мужик с железной вешалкой и предлагает помочь «такой симпатичной девушке». На всякий случай сообщаю ему, что у «симпатичной девушки» сегодня свадьба. Дядя слегка вянет (спасибо, что хоть не упоминает про день недели), но уходить ему уже неудобно, и мы начинаем вместе ковырять машину вешалкой. Подозреваю, что изредка проходящим и проезжающим картина кажется забавной, если не подозрительной: средних лет мужчина в домашнем прикиде и молодая девушка в парадном кремовом костюме изо всех сил пытаются вскрыть стоящую на обочине машину. В полицию никто, по счастью, не позвонил. Видно, не очень мы вписывались в образ взломщиков. А могли бы и позвонить.

Мы уже расковыряли всю резину, огибающую стекло, а замок – ни в какую. Дядя неуверенно промямлил, что ему пора домой, и щедро предложил оставить мне вешалку. Он уже почти ушёл, но тут с нами поравнялись двое молодых парней весьма подозрительного вида. Была б я там одна, ни за что бы их окликнуть не решилась, очень уж парниши напоминали ребят, сбежавших из мест не столь отдалённых, но в присутствии мужчины с вешалкой набралась смелости и вежливо поинтересовалась, не помогут ли мне открыть машину. То, что произошло дальше, надо было видеть.

Я подобное лицезрела только в кино. Ребята остановились, переглянулись, кивнули. Один из них взял у меня из рук вешалку и буквально за секунду – я даже понять ничего не успела – открыл машину, после чего спокойно отдал мне вешалку. Парнишки, буркнув «u’re welcome» на моё прочувствованное «thank you so much», так же спокойно удалились. С некоторым усилием оторвав челюсть от земли, мужчина забрал свою вешалку и, пожелав мне весёлой свадьбы (ха!), ушёл домой.

Поездку домой не помню. Вообще. Весь промежуток времени между уходом дяди с вешалкой и прибытием домой безвозвратно утерян из моей памяти. Доехала, видать, на автопилоте. Прихожу домой. Времени уже… а чёрт его знает. Пять? Шесть? Мужа нет. Тут вспоминаю, что его не было дома целый день и на телефонные звонки никто не отвечал. Если раньше я на этот факт обращала мало внимания, благо своих забот хватало, то теперь не на шутку встревожилась. Мелькнула шальная мысль: может, сбежал из-под венца в последнюю минуту? Гоню её: не, не может быть. Объяснений, правда, тоже найти не могу. Тут замечаю, что на автоответчике горит огонёк. Быстро включаю автоответчик. Оттуда доносится буквально следующее:

– Светка, я в полиции. Я тут мужика сбил, то есть я его не сбил, но он говорит, что сбил, а я поспорил с полицейским, и он меня арестовал. Сижу в тюрьме в…

На этом сообщение обрывается.

IV. Я срок мотал…

Услышав такое, я вмиг забываю о свадьбе, гражданстве, машине и лихорадочно пытаюсь выбить из автоответчика остаток сообщения. Безуспешно: плёнка кончилась. Боже мой, где он сидит, что случилось, может, его выкупить надо? Непонятно, куда звонить и что делать. Звоню в полицейский участок. Не было, говорят, никаких тут происшествий, позвоните в полицию других городов. У нас вокруг таких маленьких городков – вагон и маленькая тележка, в каждом свой отдел полиции, и никакой общей базы данных. Как же, спрашиваю, полицейские в телевизионных шоу сразу находят, в каком городе сидит тот, кто им нужен? «А вы шоу больше смотрите по телевизору, говорят мне, – мэээм». С детства люблю, когда меня «мэм» называют. А ещё «мэдам». Сразу становится тепло на душе. Обзваниваю штук пять окрестных отделов полиции – ничего.

И вдруг поворачивается замок и входит муж. В беговых шортах и в майке, небритый и какой-то потрёпанный.

– Всё, я уже дома. Сейчас переоденусь, побреюсь и пошли жениться, а то поздно уже.

– Пардон (расцеловав и обняв), ты мне не хочешь рассказать, что произошло?

– По дороге расскажу, надо ехать, а то опоздаем.

То, что Боря рассказал мне по дороге, было ещё более невероятным, чем всё, что в тот день произошло со мной.

Итак, утром, поняв что вернусь я не скоро и надо как-то убить полдня, Боря решил побегать, но вспомнил, что давно хотел купить себе новые кроссовки. Он оделся для бега, сунул в карман кредитную карточку и права, взял ключи и поехал в спортивный магазин. Походил там, того, что нужно, не нашёл и собрался ехать в другой магазин. Выходит и видит, что около его машины ошивается какой-то очень потрёпанный негр, не то бомж, не то наркоман – доверия не внушает.

Надо сказать, что район наш не из бедных, чёрных в округе раз-два и обчёлся, а те, что попадаются, оказываются, как правило, адвокатами или учителями истории. И выглядят совсем не так. День будний, утро, парковка практически пустая, и неопрятный негр, явно ждущий чего-то у машины, выглядит более чем подозрительно. С другой стороны, машину он не трогает, агрессии не проявляет, и придраться не к чему. Боря садится в машину – негр не двигается. Стоит себе в паре метров от него и в ус не дует. Может, он ждёт кого-то, может, у него свидание с наркодилером тут назначено – кто его знает. Не будем брать в голову. Боря заводит мотор и трогает машину. В ту секунду, когда машина едва-едва, на пять сантиметров буквально, двигается вперёд, негр наш ловко бросается под колёса. Муж резко тормозит, но толчка нет, так что Боря абсолютно уверен, что задеть этого типа он не успел. Тем не менее негр начинает истерически орать, что его стукнули, что он не чувствует спину, что ему за это заплатят…

Дальше – больше. Приезжает полицейский. Негр ему рассказывает, что вот он тут стоял, никого не трогал, а этот мужик поехал прямо на него и у него теперь спина болит. Муж пытается вставить свои пять копеек, но милиционер ему строго так говорит, что он всё уже записал, всё понял и в показаниях больше не нуждается. Борька начинает кипятиться и кричать: как же так, это же всё враньё, он же… Полицейский ему опять спокойненько так: не кричите на меня, молодой человек, я всё записал, будете сцены устраивать – я вас арестую за оскорбление полицейского чина. Честно говоря, Боре и в голову-то не пришло, что полицейский это серьёзно говорит: он ведь не угрожал, ничего не делал, да он вообще тут в шортах и в майке, в очках своих толстых, кому от него вред? Это ж Америка, тут так не бывает, моя полиция меня бережёт… Короче, начинает он ещё более рьяно убеждать полицейского, что не виноватый он, и руками при этом размахивать. А полицейский вдруг вынимает наручники, на руках у Бори их застёгивает и начинает ему его права зачитывать. Приехали. Время 10 утра.

В полицейском участке Боря пытается объяснить, что это всё недоразумение, что у него сегодня свадьба, что он никого не трогал… Угадайте с трёх раз, что ему сказали про свадьбы по средам. И вообще, просто так никого не арестовывают. Единственным положительным моментом явилось то, что раз уж арестовали человека, надо у него показания взять, и у Бори появился, наконец, шанс выложить свою версию событий. Дальше опять повезло: полицейский, берущий показания (не тот, который арестовывал), позвонил в спортивный магазин и спросил, были ли свидетели происшествия. Как ни странно, свидетель нашёлся. Какой-то парнишка, один из работников, оказывается, собирал в это время тележки на парковке и всё видел. Более того, он дословно подтвердил Борин рассказ. План чёрного ублюдка содрать с нас деньги с треском провалился.

А вот арест за оскорбление полицейского остался в силе. Сидит муж мой в полицейском участке и не знает, что делать. Попросил адвоката. Ждал его пару часов; слава богу, разрешили хоть домой позвонить. Адвокат пришёл, каким-то удивительным образом поверил в свадьбу в среду, в глупость ситуации и в необходимость срочно выбраться оттуда, не повредив репутацию. Впрочем, может, ему верить и сочувствовать по работе полагалось. По крайней мере, он поехал с Борей в суд, поговорил там с кем-то и принёс следующую новость: надо признать себя виновным и заплатить сто долларов штрафа. Тогда отпустят и в личное дело не запишут. Мужик мой, правда, опять раскипятился. Какого хрена вину признавать, если он не виноват? Твоё дело, говорит адвокат, но тут твоё слово против слова полицейского, и угадай, кому поверят. А начнёшь артачиться – будешь ночевать в тюрьме, это уж точно. Зная своего мужа, я на 100% уверена, что он бы лучше в тюрьме неделю ночевал, чем виновным себя признавать, но мысль о том, что я его жду «у венца», что сегодня наш день и что все будут волноваться, убедила его в необходимости компромисса.

Потом они долго ждали свою очередь в суде, Боря признавал сквозь зубы свою вину, платил штраф, ловил такси, чтобы добраться обратно до парковки злосчастного спортивного магазина, где всё ещё стояла машина, и ехал домой.

Он рассказал мне свою историю, я ему свою… и мы испугались. Может, это знак какой? Что же это такое – в день свадьбы, причём у обоих? Не по себе как-то от такой кармы. Решили спросить у раввина, стоит ли нам вообще после этого жениться.

V. Happy end или что-то вроде

Я не знаю, какие законы там, где вы живёте, а в Массачусетсе женятся так: приходишь в Сити-холл, заполняешь какие-то формы, приносишь бумажку, что у тебя нет сифилиса (именно сифилиса, и только сифилиса; не спрашивайте почему), и тебе выдают брачный сертификат. Только он ничего не значит. Надо принести этот сертификат на церемонию, и тот, кто церемонию проводит (священник, раввин, судья – неважно, был бы официально признан штатом как человек, имеющий право заключать браки), должен после бракосочетания этот сертификат подписать. Заверить, что церемония-таки имела место быть. Потом надо это бумажку обратно в Сити-холл тащить, но это уже в данном контексте не важно.

Короче, приезжаем мы на собственную свадьбу, время уже вечернее. Настроение после услышанного и пережитого настороженно-нервное. Подъезжают родственники, которых мы перед выходом успели обзвонить. Мы им тоже всё рассказываем, и им тоже нехорошо становится. Раввин, к счастью, домой ещё не ушёл и готов нас совохупить. Где, спрашивает, сертификат ваш? Нужно ли вам объяснять, что в нервотрёпке и спешке мы сертификат дома забыли?

Дальше было весело. До дома – минут пятнадцать. Борька говорит: «Я смотаю быстренько, полчаса туда-обратно». Раввин, золотой мужик, соглашается ещё подождать. А мы вдруг все испугались. Как-то события того дня на нас нехорошо подействовали. Я – против. Я боюсь, чтобы он куда-то ехал. Мама тоже. В рядах паника: ничего хорошего в этот день произойти просто не может, врежется в кого-то как пить дать. Раввин смотрит на нас как на умалишённых. И тут я ему всё рассказываю. Про гражданство, про машину, про чёрного, про тюрьму…

– Понимаете, мы и жениться после всего этого боимся. Какие-то знаки нехорошие.

– Да нет, наоборот. Это знак, что всё плохое остаётся до свадьбы, а потом будет только хорошее. У вас будет долгий счастливый брак, вот увидите.

Раввину хочется верить, но поездка за сертификатом ведь всё ещё до свадьбы… Мой муж говорит мне, чтобы я не сходила с ума, и уезжает. Сидим на иглах полчаса, но он, к счастью, приезжает живой и здоровый в целой машине и сертификат привозит.

Бракосочетнулись мы без сучка и задоринки: маленькая хупа, мало народу, тихо и мирно, без нервотрёпок. Потом очень мило посидели дома с семьёй, и тоже без приключений. Расслабились. Всё, думаем, проехали.

Почти проехали. Не то я в пёстрой толпе, не то Борька в каталажке, но один из нас подцепил в злополучную среду очень мерзкий вирус. И в первую (ну, кто считает) брачную ночь передал это «счастье» другому. Вообще-то могли бы, между прочим, и без брачной ночи обойтись. Никому после такого дня ничего, мягко говоря, не хотелось. Но тут на нас весь культурно-исторический багаж навалился – надо, Федя, надо. А раз надо – что делать? И вот просыпаемся мы на следующий день больные вдрызг. Температура, распухшее горло, из носа льёт, морда красная, голову от подушки не поднять. Теория, что всё плохое осталось до свадьбы, даёт первую трещину. А мы выходной только один на работе брали. Отпуска на тот момент не осталось, больничных тоже. Пришлось лекарств наглотаться и на работу ползти.

Припираюсь я на работу, а меня все радостно так спрашивают: «Ну как свадьба-то прошла?» Периодически продувая нос и откашливаясь, рассказываю всё, что вы уже знаете. Сотрудники выпадают в осадок и зовут других – послушать про это чудо. Следующие две недели хожу на работу больная и всему зданию по очереди пересказываю уже набившую оскомину историю, даже знаменитой становлюсь на время. Меня все в коридорах узнают. Как девушку с весёлой свадьбой. И у Бори на работе то же самое. Горло от постоянных пересказов болит ещё сильнее.

Кстати, на следующий день в газетах восторженно описывалась церемония принятия гражданства рекордным количеством человек. И как все эти люди были счастливы. Даже интервью взяли у какого-то парня из Африки, с именем Нгеремба Матомба, и он там кипятком писал по поводу великолепно организованной церемонии. Насчёт Матомбы не знаю, а у меня спросить забыли. Хоть читатели мои правду узнают, её ведь не задушишь не убьешь.

Ну вот и всё. Стали они жить-поживать да добра наживать. А также плодиться и размножаться. Впрочем, это уже другая история.

Школа бальных танцев, вам говорят

Давным-давно, когда работа уже была, а детей ещё не было, задумались мы над серьёзной проблемой, издавна мучавшей человечество: на что потратить лишнее время и деньги? Не то чтобы их было слишком много, не поймите меня неправильно, но сколько-то образовалось, а состояние избытка чего бы то ни было являлось для нас после долгого периода ночных зубрёжек, соседства с тараканами и подсчёта каждого цента чем-то совершенно новым. Что делать бедным молодым яппи, я вас спрашиваю? Тем, кто уже пустил скупую слезу сочувствия, скажу сразу: не волнуйтесь, проблема была временной и после появления детей быстро решилась. Но тогда мы искренне не знали, как быть, и проводили бессонные ночи, пытаясь найти выход из создавшейся трагической ситуации.

Скоро сказка сказывается, да… и дело, в общем-то, не задержалось. Тратить научиться куда легче, чем экономить, и мы быстро наверстали упущенное, начав с бальных танцев.

А что? Кто-то покупает «Ягуар», кто-то играет в гольф, кто-то заводит кошку или собаку или то и другое и попугая в придачу, а мы решили обучаться изящному искусству неизящного вихляния сами-знаете-чем. Точнее, я решила, а муж у меня добрый и жену любит. Мне на глаза попалось объявление: в пяти минутах езды от дома открылась новая студия бальных танцев, предлагавшая шесть групповых уроков за сносную цену. Окрылённые надеждой, мы прихватили свои лишние деньги и отправились туда учиться ча-ча-чать и пасодоблить, не говоря уже о мамбовании и свинговании (но не том, о котором вы подумали).

Первое, что мы увидели в студии, была её владелица. Размера… ээээ… как бы это так сказать, чтобы никого не обидеть? Очень большого. Речь не идёт о 15 лишних килограммах и паре роликов жира тут и там, не подумайте. Речь идёт о женщине, раза в два превышавшей меня по объёму, а я не дюймовочка, я в меру упитанная девушка в самом расцвете сил. В ней было килограммов сто десять – сто двадцать. Мы, грешным делом, сначала решили, нет – понадеялись, что она лишь владеет студией, а танцам нас будет учить кто-нибудь другой, но не тут-то было. Дама (назовём её Нэнси) и оказалась главной учительницей танцев. Двое учителей-мужчин занимались с более продвинутыми учениками, у которых, судя по всему, было ещё больше лишнего времени и денег, чем у нас. А чайников, желающих по дешёвке подучить несколько танцев в компании таких же моторных идиотов, обучала сама владелица.

Нэнси начала первое занятие с рассказа о себе. Она давно хотела открыть свой бизнес, но всё не знала, какой. А тут подвернулся «Артур Мюррей» (это сеть танцевальных студий такая, franchises), и она решила совместить свою давнюю любовь к танцам с зарабатыванием денег. А заодно она косметику «Avon» продаёт, если кому надо. Танцам ей перед открытием студии пришлось подучиться, так как формально образования в этой области у неё не было, а владельцы требования какие-то, понимаешь ли, предъявляли, как будто одной любви к танцам недостаточно. И она позанималась, и её, верите ли, очень хвалили, только учительница балета всё время говорила: «Нэнси, балет – это не твоё». Представив себе Нэнси у балетного станка, я чуть не поперхнулась. Танец маленьких бегемотиков. Или больших. Её бы в пачку обрядить… нда. Не будем злыми. Ну танцевать она хочет, и слава богу.

Всё, что вы хотели знать о бальных танцах, но боялись спросить, укладывается в два слова – «быстро» и «медленно». Quick и slow. Нужно их только правильно варьировать: quick – quick – slow или slow – quick – quick – slow. Это единственное, чем фокстрот отличается от румбы. Потому как вне зависимости от танца партнёр и партнёрша стоят на деревянных ногах, вцепившись друг в друга руками, партнёр пытается вести, но ещё не понял, что это значит, партнёрша тоже пытается вести, потому что партнёр всё равно этого не делает, и вся энергия уходит на мучительные попытки не наступить друг другу на ноги и идти в одном направлении.

Войдя в танцевальную студию, я никогда не могла точно определить, что они сейчас танцуют (выглядело это абсолютно одинаково), пока не выучила «считалочку» из quick и slow к каждому танцу. Другие, правда, по музыке определяют, но у меня с этим проблемы: было дело в детстве с одним медведем… Сейчас уже плохо помню, но думаю, что танцевали мы румбу, и медведь, вероятно, пытался вести, перепутал quick и slow, наступил мне на ногу, я упала, а он не удержался и прямо на ухо… Вот с тех пор я ча-ча-ча от аргентинского танго плохо отличаю. Но это так, к слову.

Ах, как жаль, что не было у меня на том занятии видеокамеры! При всём моём, кхм, недюжинном писательском таланте и мастерском владении словом выразить всю неуклюжесть, косолапость и неповоротливость того, что они называли танцами, мне не дано. Давайте я вам лучше расскажу про lowered expectations. Есть тут такая программа по фоксу, Mad TV, в субботу вечером идёт; пытается с переменным успехом отбить часть аудитории у «Saturday Night Live». Не знаю, как сейчас, а когда-то давно была у них серия юморесок на тему брачных объявлений. Некий актёр появлялся на экране и рассказывал о том, какой он замечательный и какую девушку он хотел бы встретить. Естественно, актёр играл полного идиота и нёс aхинею; иногда это было смешно. Так вот, у этого сегмента передачи была заставка: вдоль моря-океана идёт, взявшись за руки, парочка. Они совершенно счастливы, покачивают сомкнутыми руками, над океаном не то рассвет, не то закат, но что-то очень романтическое, и всё бы хорошо, но выглядит эта пара как плохая карикатура: маленькие, толстенькие, во что-то ужасно-мешковато-бесформенное одетые, он лысеющий, она какая-то патлатая, да и просто очень некрасивые оба. А за экраном хор голосов стройно вытягивает: «Lowered expectaааааааtions». Мол, стоят они друг друга, ожидания-то у обоих заниженные… Жестоко на самом деле, но сделано это было очень смешно.

Первым согрешил, кажется, мой муж. Увидев в магазине парочку, подобную той из Mad TV, он тихонько пропел мне в ухо: «Lowered expectaааааааtions». Мне пришлось выйти из магазина: я просто загнулась и начала хватать ртом воздух. Надеюсь, они подумали, что у меня живот прихватило. В другой раз я ответила ему тем же. Через какое-то количество раз это было уже не смешно, и мы бросили это не делающее нам чести занятие, но периодически фраза всплывала, поскольку очень удачно подходила к ситуации. Как на первом уроке танцев. Мы вошли в студию и, не сговариваясь, тихо затянули: «Lowered expectaааааааtions». Я не знаю, где они набрали такую команду и почему этот набор колобков на одних левых ногах решил вдруг учиться танцевать, но зрелище было не для слабонервных. Вы скажете: «А тебе какое дело, танцуй себе, они тебя не трогают». Ага, если бы! Занятие-то групповое, партнёрами каждый раз меняться заставляют, а я на этот групповик не подписывалась. Какие-то мне-по-пояс дядечки, половина из них пенсионного возраста, не знающие, за какое место меня ухватить, оттоптали мне все ноги. Боря тоже не был в восторге от косолапых, страшноватых, с трудом обхватываемых партнёрш, упорно пытавшихся взять инициативу в свои руки. Топ-топ-топ вперёд, топ-топ назад, на двух левых деревянных. Главное, толку было мало: на пару с мужем мы, может, ещё чему-то и научились бы, а с этой бригадой могли выучиться только тонкому искусству зубовного скрежета.

И решили мы… да-да, взять частные уроки, и побольше. Танцевать нам понравилось. Точнее, мне понравилось, а муж, как было замечено выше, человек добрый и жену любит. После первого занятия он пытался, правда, уверять, что туда он больше не ездец и не ездун тоже, но узнав, что на частных уроках с нами будут заниматься те самые профессионального вида мужчины, а не Нэнси, и что никого, кроме меня, ему обнимать не придётся, смирился с участью своею.

Следующие полгода или около того мы осваивали фокстрот, танго, румбу, ча-ча-ча, свинг, вальс и ещё что-то. Мне больше всего латинские танцы нравились: я хорошо вихляю вот этим самым, которое вихляется, местом. А у мужа оно не вихляется совсем: даром преподаватели время с беднягой тратили, сдвинуть оное с места, не сдвигая при этом весь корпус, возможности не представлялось. Тем не менее нас постоянно подбивали на поездки на соревнования для любителей. Когда мы в ужасе выкатывали глаза и ошарашенно спрашивали: «А что мы-то там делать будем?» – нам показывали очередную пару бескомплексных колобков, коими студия Нэнси просто кишела. Колобки бездарно топтались в углу, держа друг друга на пионерском расстоянии и вышагивая под quick – quick – slow на несгибающихся коленях.

– Вот они едут на соревнование. И такие-то тоже. (Как? И они? Боже мой…)

Но мы сопротивлялись, в танцевальные круги не засасывались и новых уроков не покупали. Любовь моего мужа хоть и не знает границ, но так далеко не простирается. Зато мы ходили на танцевальные вечеринки. Где ещё попрактикуешь танго? Нэнси устраивала эти вечера раз в месяц и изо всех сил пыталась нас заставить танцевать со всеми по очереди. Мы нахально танцевали, в основном друг с другом, и прослыли задаваками. За это нам упорно не давали призы. Кому угодно, последнему чайнику, любой кобыле на трёх левых, только не нам. Призы эти были нам даром не нужны (плакат с вальсирующей парой в чём-то аляповато-розовом? Видео самого Мюррея?), но от несправедливости и обиды за державу мы кисли и на вечеринки ходили всё реже.

Однажды нам-таки дали приз. Вечера часто были тематические, и темой того вечера была объявлена Бондиада: надо было нарядиться, как Джэймс Бонд и его девушка. Лично я при словах «костюм девушки Бонда» сразу вижу купальник. Или вообще ничего. Но на вечеринку так прийти мне слабо, да и сезон был некупальный, поэтому я обрядилась в короткую юбку, высокие каблуки, блузку без рукавов и длинные чёрные перчатки, на которых красовались золотые часики. А Боря надел костюм в полосочку, только вместо пиджака жилет.

Понимаете, Джэймс Бонд мало похож на колобка. И девушка его тоже. Большинство завсегдатаев студии Нэнси решили, что не стоит даже пытаться, и явились в своих обычных мешковатых шортах, белых носках почти до колен и бесформенных футболках. Причём вне зависимости от пола. Попытки остальных нарядиться под знаменитого шпиона и сексапильную красотку успехом, мягко говоря, тоже не увенчались. Как то, что они танцуют, нельзя было определить без метронома quick – quick – slow, так и догадаться о том, кого они в жилетках и бабочках или юбках и блузках «а-ля старуха Шапокляк» пытались изобразить, было абсолютно невозможно. Приз за лучший танец нам всё равно не дали (шиш нам, мы для этого слишком хорошо танцуем, нас не надо подбадривать подачками), зато дали за лучший костюм. Призом оказалась пара кассет с какими-то старыми фильмами про Бонда из тех, что по телевизору бесплатно показывают пару раз в месяц. На тебе, боже, что никому негоже. Зато сохранилась фотография: мы в костюме, в образе, с призами, а учитель наш смотрит мне на ножки. Уверял, между прочим, что женщины его не интересуют. А туда же.

А потом… потом ничего не было. Я забеременела, мне сразу стало плохо, танцевать мы бросили и ничего уже не помним, кроме базового шага в вальсе и румбе, благо ходить квадратом много ума не надо. Бесславно закончилась наша танцевальная карьера, хотя основная цель была выполнена: времени и денег мы на это потратили кучу. И фотография осталась. Пусть потомки запомнят меня в образе Bond Girl.

Химия

Он высокий, стройный, симпатичный, умный, к тому же обладает великолепным чувством юмора. Я… тоже ничего. Он консультант, работает у нас временно; мы тут проект огромный осуществляем… впрочем, это не интересно. Мы кокетничаем и строим друг другу глазки. У нас, говорят, «химия», играем в молекулярный волейбол: пара феромонов туда, пара феромонов сюда, случайно задели друг друга руками, совсем уж случайно столкнулись под столом ногами, рискованно пошутили тут, послали друг другу двусмысленные э-мэйлы там… И не краснеем. Чего краснеть-то: невинный флирт на работе. Дальше дело не пойдёт: детные мы, семейные и высокоморальные.

Но весна, но феромоны. Он пишет мне записочки на собраниях, я давлюсь от смеха, а надо сдерживаться, всё начальство тут сидит, CIO да CFO всякие, а я хихикаю. Как ему не стыдно! Толкаю под столом ногой: прекрати. Наши смеющиеся глаза встречаются, и попытки сделать серьёзное лицо обречены на провал. Губы растягиваются от уха до уха. Я знаю, это химия, маленькие молекулы в воздухе тянут-тянут уголки моих губ, собирают мелкие морщинки смеха вокруг глаз.

Проект длинный, занудный, работы много, собраний ещё больше, заседаем-воду-льём, начальники переругались, китаец спит на ходу, ему на пенсию пора, совсем новые концепции уже не схватывает, турчанка новенькая, ещё не догоняет, и всю работу делаем мы с Дином. Зато нам весело, мы понимаем друг друга с полуслова, свили вокруг себя химический кокон; не подходи, тут наши феромоны летают, вам тут делать нечего. И снова столкнулись коленками под столом. Я не жалуюсь: мне нравится этот проект.

Тем временем начальники в консультационной конторе решили, что Дину будет лучше в другом месте, он там нужнее, он им больше подходит. А сюда пришлют Ховарда, который нашу систему знает не хуже Дина. Не хуже, а лучше. Ховард – эксперт, гуру, всезнайка, он бы сам всё это мог написать без нашей помощи, дай только волю. «Тебе повезло, – говорят мне. – Он теперь больше работы на себя возьмёт, отдыхай, расслабляйся».

Последняя неделя Дина. Реакция нейтрализации – то он щёлочь на мою кислоту подбросит, то я на его. Тушим друг друга, запаковываем молекулы, прибираем к рукам феромоны. Отодвигаемся подальше, а то заденешь ногу или руку ещё… Он уходит, пожимает всем руки, чуть дольше задерживает мою. Глаза не смеются. Я напоминаю сама себе сдутый шарик.

А с Ховардом хорошо, он действительно Профессионал с большой буквы. Но боже, какой же это скучный, длинный, зубодробительный проект, как я его ненавижу. Молекулы сидят на месте, в волейбол им играть не с кем, поникли, а им летать охота. Замечательный, добрый, трудолюбивый Ховард вызывает раздражение – он сидит на месте Дина. Ладно, проехали и поехали дальше. Работа. Семья. Следующая остановка —…(неразборчиво).

Quid pro quo vadis

Вот он и наступил, долгожданный Reunion. Встреча выпускников. У меня лично десятая, но пригласили всех, кто закончил наш маленький женский колледж n-е количество лет назад, где n заканчивается на пять или на ноль. Только плати.

Первыми идут «божьи одуванчики» – выпускники конца тридцатых – начала пятидесятых, ветераны Троянских и Крымских войн, дай им бог здоровья, выжившим без пенициллина. У «одуванчиков» самый большой комплимент – это если тебя узнали.

– О, это ты, Мэри? Я так и подумала, что на Мэри похожа!

У Мэри на лице экстаз: черты ещё различимы, жить можно. Вопросы если и задают, то только про здоровье и жив ли муж, остальное уже неважно.

Следом ступают «активистки» – выпускницы конца пятидесятых – начала семидесятых. Длинные седые патлы, мятые льняные штаны, не тронутые кремами морщины. Как только экономика идёт вниз и наш маленький женский колледж начинает испытывать материальные трудности, кто-то подаёт свеженькую идейку: а не начать ли принимать… этих, ну этих, даже упоминать не хочется, ну, которые с Y-хромосомой? Тут сбегаются «активистки» и скандируют, стуча по кастрюлям, что ежели какой-нибудь обладатель яиц переступит порог нашего маленького женского колледжа, то они денег больше не дадут никогда ни на что и другим закажут, а если это не подействует, сожгут себя заживо пред вратами главного здания кампуса. Нет зла худшего, чем мужчина в классе: он глотку нашу коллективную затыкает, привносит в наши чистые ряды мысли о грязном сексе и плохо действует на пищеварение феминисток. «Активистки» здороваются деловито и сразу начинают упоённо ругать Буша.

Что же такое было в воздухе в шестидесятые годы? А был ли воздух? Может, кто-то заменил его на розовый, синий или сиреневый туман? Может, бог раскурил косячок, и на мир «надуло»?

Кто там у нас дальше идёт? Выпускники семидесятых и восьмидесятых. Клыки и когти наружу. Оглядывают друг друга не спеша. Кто потолстел, кто постарел, у кого дети в какой колледж попали, а у кого продукты искусственного осеменения только в детский сад пошли. Но главное – кто какую карьеру сделал. Спрашивают друг друга ехидно так, с подковыркой: «Ну и как, сделали тебя вице-президентом? Неужели до сих пор нет? А что Джонни, в Гарвард попал? Что, тоже нет?» Какие-то стервы из плохого сериала, одна на другой. У них midlife crisis: пора итоги подводить. Либо ты к своим плюс-минус сорока-пятидесяти чего-то добился, либо нет. Хоть и женщины, а пиписьками меряются похлеще мужиков. Морщины это поколение тщательно замалёвывает.

Становится очень страшно стареть. Я, пожалуй, следующие встречи выпускников пропущу и приду сразу на пятидесятую годовщину. «Божьи одуванчики» мне глубоко симпатичны: клёвые такие бабки, весёлые. Дожить бы!

А вот и молодняк. Мы. Половина остепенилась и вдохновенно обсуждает, когда лучше начать сажать детей на горшок и в какой компании быстрее продвигают. Другая половина остепениваться не желает и предаётся воспоминаниям.

– Ой, как же мы тогда надрались… И пошли писать во двор, а там нас ребята из MIT застукали…

– Ой, не напоминай!

– А там такой рыжий был, помнишь, ты с ним по пьянке трахалась.

– И не напоминай!

– Он нам ещё всю ванную потом облевал. Слушай, а ты ведь после этого с ним ещё трахалась!

– Сказали же: не напоминай!

Оскал. Беседа окончена.

Идём в колонне, несём букетики какие-то ритуальные. Солнышко светит. Тогда, пятнадцать лет назад, наш маленький женский колледж был единственным, который согласился оплатить мне обучение. Остальные приняли, но денег не дали. А эти и взяли, и дали, и я за это им очень благодарна. Правда. И настроение, в общем, хорошее. Главное – вперёд колонны не заглядывать, не смотреть, что с нами будет ещё через 10, 30, 50 лет… А так ничего.

Инфляция дружбы

Как нам в шестнадцать от любимых нужен

только взгляд!

Он, как монетка чистая, блестит,

А вместо той монетки три засаленных рубля

Нас не устроят к двадцати пяти.

ИВАСИ. «Инфляция любви»

Редкая дружба долетит до середины жизни.

Трудно на середине жизни найти настоящих, близких друзей.

Поэтому кризис дружбы у нас сейчас. Или кризис общения. Часто и того, и другого. Не у всех, и слава богу, но у многих.

Ах, как легко было дружить в юности! Само «дружилось» по большей части. В институте у всех были свои компании. Учились вместе, виделись каждый день. Часто шли к кому-нибудь домой и там гурьбой ели и пили, пели и плясали, болтали и зубрили, травили анекдоты и любили… Некоторые вообще в общаге жили и маячили друг у друга перед глазами практически круглосуточно. Нам тогда так немного надо было: некая общность интересов, отсутствие откровенной подлости или предательства со стороны другого и возможная, хоть и необязательная, близость социальных кругов.

Некоторые из нас в силу взаимодополняемости характеров сходились ещё ближе. В каждой большой «рыхлой» студенческой компании были ячейки своих в доску, от двух до четырёх человек. С ребятами из своей ячейки мы делились почти всем и готовы были идти с ними на край света. «Дружба» и «общение» были синонимами – мы дружили с теми, с кем общались. И наоборот. Вот так просто.

Потом мы выросли. И друг из друга выросли, как из старого детского пальто. Один направо пошёл – много денег нашёл, другой налево пошёл – коня потерял, а третий вообще до сих пор на развилке сидит, башку чешет. Разные образы жизни, разного возраста дети, неблизкие друг другу супруги, несхожие взгляды на политику, да мало ли что ещё…

Даже когда, вопреки всему, через годы, через расстояния мы сохраняем юношескую дружбу, общения всё равно не хватает. Мы ведь часто в разных странах живём, не говоря уж о разных городах. Недавно я ездила в Чикаго повидаться с несколькими институтскими друзьями. К счастью, мне с ними до сих пор хорошо и уютно, но мы чертовски далеко друг от друга обитаем и редко видимся. С теми, кто в других странах оказались, вообще раз в сто лет встречаемся. Так хочется частого, качественного общения с людьми, близкими по духу. Но не получается. Друзья уходят из нашей жизни: то путём духовного отчуждения, то физического удаления, а то и того и другого… Как в песне: «Друзья уходят, что же остаётся?»

Мы много говорили об этом там, в Чикаго. В какой-то момент общение начинает вращаться вокруг детей или их отсутствия. Я не могу ходить на поздние вечеринки, мне вообще трудно вечером куда-то выбраться. Лучше уж бранч какой-нибудь. Те, у кого маленьких детей нет и везде вазочки-безделушечки расставлены, моё семейство приглашать не рвутся, и я их не виню. А няньку нанимать каждый раз, когда хочется сесть и по душам поговорить, – так никаких денег не хватит.

Многие начинают дружить с родителями детишек, которые ходят вместе с их чадом в садик, лагерь, школу или кружки. Мои друзья из Чикаго так поступают, да и мы порывались. Только вежливый разговор за чаем – разговор ни о чём – с возрастом всё больше напрягает. Жалко жизнь на эту ерунду под названием «small talk» тратить. Хочется дружить с теми, с кем общаешься, и наоборот. В какой-то момент осознаёшь, что воплотить эту мечту в реальность с годами и с детьми всё сложнее и сложнее.

Возьмём, например, политику. А вместе с ней возьмём моего мужа. Мы оба консервативны, но я мирно консервативна, меня либералы не напрягают, а его – напрягают. Мы даже с парой человек во время выборов двухтысячного года рассорились. Они пытались моему мужу объяснить, почему надо за Гора голосовать, а он им высказал всё, что думает по поводу Гора и голосующих за него. Впрочем, я по поводу этих людей не очень переживала. У нас вообще мало общего было. Только дети одного возраста и родной русский язык. А этого, как оказалось, мало.

Насколько важны общий язык, общие культурные ценности и схожие политические взгляды для качественного общения? Можно ли быть друзьями, не имея ничего общего из вышеперечисленного? Если да, то как, о чём говорить? А если общее только что-нибудь одно из списка? Почему то, что пятнадцать – двадцать лет назад получалось само собой, теперь требует таких усилий?

Мне чертовски не хватает качественного общения в реальной жизни, поэтому искать единомышленников лезу в виртуальную. В Интернете людям не важно, что мой младший сын сносит все вазочки на своём пути, а старший не даёт никому рта раскрыть. Там можно отвлечься от диаметральной противоположности политических взглядов и сосредоточиться на общей любви к поэзии или классической музыке. Там можно с упоением и огромным удовольствием общаться с человеком, которого никогда не видела, понятия не имея, есть ли у него что-то общее с его виртуалом. Но это в Интернете. А в жизни дружба становится всё дороже и дороже…

И девочек наших ведут в кабинет

Когда Боря сказал, что Джим хочет жену из России или Украины по каталогу выписать, я чуть со стула не упала. Джим преподавал экономику у мужа в университете, и они сдружились. Доктор экономических наук, умница, денег зарабатывает кучу, на быстрых барышень не падок. Интеллигентный, мягкий Джим. Не очень вышел внешностью, зато вышел всем остальным. Я даже комментировала как-то: вот, мол, бабы дуры, за красавцами гонятся, счастья своего не знают. Ну не везло ему с женщинами, ну лет уже хорошо за тридцать, но по каталогу?! Он что, не знает, зачем эти дамы сюда приезжают и чем дело обычно заканчивается?

Первый раз я столкнулась с русской женой «по вызову» в колледже. Колледж был маленький, русскоязычных меньше десяти, и все друг друга знают; все иммигранты – беженцы, вроде меня. И вдруг в один прекрасный день появляется она. Высокая, рыжая, красивая бестия с потрясающей фигурой. Модель. Я как-то сразу себя маленькой и толстенькой почувствовала. Вот это да! Русская девушка, родители в Москве, как сюда попала-то? А просто. Американца в Москве сняла. Некий фотограф приехал в Москву на пару дней снимать репортаж для журнала, увидел её – и всё. Вызов прислал, привёз, женился. Год на улице не то девяносто первый, не то девяносто второй, из Москвы в Америку уехать – мечта. Она поначалу счастливая бегала, всему радовалась, учиться к нам пошла, а потом как-то…

Мужа мы увидели на какой-то вечеринке. Нет, совсем не урод, отнюдь не старик, но совершенно никакой. Невысокий серый дядя, лет тридцати с гаком (ей двадцать плюс-минус), работает тут и там фотографом, причём не на полную ставку, зарабатывает (как она нам рассказала) тысяч тридцать с небольшим и ничем не блещет, включая ум. Жена молодая на тот момент уже в Америке пообтёрлась, поняла, что кусочек полакомей может урвать, да и тридцать тысяч, в Москве тогдашней сумасшедшими деньгами казавшиеся, на местном фоне слегка поблекли. А дальше по книжке – получила грин-карту и тю-тю. Я ещё своему мужу тогда сказала: с ней-то всё понятно, но о чём мужики-то эти думают? Неужели не видят, что баба не по зубам? На что надеются? Ведь разница, искусственно создаваемая наличием разных паспортов в кармане, быстро стирается, а Крот Дюймовочке не пара.

Я потом ещё несколько таких пар видела. Один взгляд – и всё ясно. Высокая красавица модельного пошиба с очень средненьким молодым или немолодым человеком. Может, думаю, они всё понимают? Просто где они себе ещё такую бабу найдут? Хотят, воспользовавшись экономическим неравенством между державами, хоть годик пожить-пощеголять с красавицей? Или влюбляются по уши и совсем голову теряют?

Самый грустный случай произошёл с одним знакомым моего мужа, только в этой истории, наоборот, жену жалко. Знакомый был на самом деле просто приятелем приятеля, муж его и видел-то пару раз, но наслышан был. Дело в том, что молодой человек (назовём его Майком) серьёзно увлекался садизмом. Не шлепками там-сям, а по полной программе, с хлыстами, прищепками на сосках, шипами, наручниками, асфиксией и прочим подобным. Был он маленьким, чертовски некрасивым и вечно потным – прямо отрицательный герой из плохого романа. Стоит ли удивляться, что американки на него не клевали? Нет проблем – русскую выпишем. Причём не из Москвы, а из тьмутаракани, да ещё с ребёнком – чтоб ноги целовала. И она готова была. Целовать. Но поцелуи остались невостребованными. Ему другого было надо. Что там у них в спальне происходило, одному богу известно, только полугода не прошло, а она сказала, что хрен с ней, с грин-картой, она домой хочет. Но тут сыночек встрял. Ему лет 14—15 было. Ты, говорит, куда хочешь езжай, а я тут остаюсь. Что я, дурак, из Америки уезжать обратно в эту дыру? И она осталась ради сына. А приятель тот её потом видел – они ходили куда-то вместе, и она его выспрашивала про американских мужчин. Странные, говорит, американские мужчины. Наши ласку любят, а этим плётку подавай. Приятель как мог пытался объяснить, что Майк – нетипичный американский мужчина, что вот он лично как раз ласку любит. А она не верит. Глаза грустные. Хотела в Америку попасть – и попала. Чем дело кончилось, я не знаю; мы переехали, дети появились, и с тем приятелем муж уже давно не общается. Очень хочется верить, что она получила-таки свою грин-карту и послала Майка далеко и надолго.

Ни одного удачного брака «по вызову» я не видела. Один сценарий хуже другого. А тут Джим. Он ведь умный, он всё понимает. Что ему в голову ударило? «Надеется на исключение», – лаконично сказал мой муж, и на этом разговор закончился.

Джим получил каталог, посмотрел, почитал, выбрал пару-тройку претенденток и поехал знакомиться. Возвращается и звонит Боре: совет нужен. Джим сузил круг претенденток до двух и хотел узнать Борино мнение как бывшего жителя России, да и просто как друга и мужчины. Показывает он мужу две фотографии. На одной очередная модель. Москвичка, 22 года, красавица. На другой очень милая и симпатичная, но куда более земная женщина лет тридцати с хвостиком, из украинской деревни, с девятилетним сыном. Джиму, естественно, первая больше нравится: у него такой в жизни не было, а уж обхаживала она его в Москве… Боря ему: ты с ума сошёл?! Ты серьёзно думаешь, что она тебя хочет? Куда мозги подевал, доктор наук? И все вышеописанные истории ему рассказал. И про садомазохиста тоже. «А что, – спрашивает Джим, – та жена тоже сюда за грин-картой ехала?» Боря задумался. Да нет, та вроде счастья хотела, только не повезло ей. «Вот и вторая моя женщина то же самое говорила, – вторит Джим. – Там деревня какая-то, все мужики спились, а она ещё молодая, умная, хочет вырваться из всего этого и новую жизнь начать». «Вот и выбери её, – посоветовал муж. – Нечего за молодыми красотками гоняться, седина в голову – бес в ребро».

Потом мы гуляли на свадьбе Оли и Джима, потом переживали за них, когда у них долго не получалось ребёнка, потом ужасно радовались, когда получилось, причём дважды, а Оле было уже за сорок, потом наши дети вместе играли, пока мы мирно беседовали о жизни, потом… мы забыли, что подобные браки не работают. Только недавно вспомнили, в разговоре с кем-то. Нас уверяли, что браки по каталогу обречены. И они действительно обречены, если женщина хочет просто в Америку, а мужчина – воспользоваться американским гражданством и сорвать куш, который ему не по зубам. Но ведь бывают исключения: два человека, ищущих счастье, уставших от неудач. Какая разница, из каких они стран и как познакомились?

Исключения редки, но не случайны. Это не лотерея.

О богатых, которые не плачут

На свадьбе Джима и Оли мы оказались за одним столом с семейством Патнэмов. Если вы не живёте в Америке и не крутитесь в финансовых сферах, имя Патнэм вам может ничего не сказать. Поэтому поясню: Putnam – одна из крупнейших финансовых фирм США. А семейство, в честь которого компания названа, принадлежит к весьма узкому кругу американской аристократии. Вроде Кеннеди, Бушей или Вандербильдов. И вот один из отпрысков сего достопочтенного клана, George Putnam III (уже третий Жора), сидел в двух метрах от нас и, в отличие от меня, ни на секунду не задумывался, что делать с пятью вилками и тремя чайными ложками, лежащими перед ним.

Третий Жора не хотел быть…надцатым претендентом на престол родительской фирмы и открыл свою. Взял пару-тройку семейных миллионов на раскрутку, нанял Джима и кучу финансистов помельче, и дело пошло. Джим – доктор экономических наук, довольно крупный специалист в своей области, книги пишет. Он у них за главного по мозговой части – первая башка королевства. С Патнэмом он общался ежедневно и не мог, естественно, не пригласить шефа на свадьбу. А пригласив, не знал, куда посадить. Не с родственниками же. Решил почему-то, что мы составим Жоре с семейством хорошую компашку, и посадил с нами. Нам не оставалось ничего делать, как поддерживать весь вечер вежливую беседу с рядовым миллиардером и одним из наследников патнэмского состояния.

Третий Жора (какое счастье, что евреи называют детей в честь умерших родственников, а то представляете – Хаим третий, Исаак Исаакович, Арон младший – ужас!) был сух и немногословен. Джим потом объяснил: он с плебеями не якшается, хоть и вежлив до безобразия. Воспитание сказывается. Но что ты не его поля ягода, чувствуется сразу. Муж мой тоже, мягко говоря, не болтун. Поэтому общалась я с Жориной женой, которую звали, кажется, Сюзан. И вот что она мне поведала. Семейство Патнэм обитает в основном в Нью-Йорке, в Манхэттене. А Жорик свою фирму хотел открыть в Бостоне. Ну захотелось ему. И вот встал вопрос: где жить?

Я вам скажу где. У семейства нашёлся лишний дом в Бостоне. Туда они и переехали. Ну как описать вам тон этой фразы? Вот представьте, что вы пришли в гости к приятелю и пожаловались между делом, что порвали утром тапочки и теперь надо ехать новые покупать. А приятель говорит: «Слушай, я как раз случайно лишние купил вчера, забыл, что у меня уже одни есть. Давай я тебе тапочки отдам». Так вот Сюзан абсолютно непреднамеренно, в живой и непринуждённой беседе поведала мне о лишнем доме в Бостоне, как тот приятель о лишней паре тапочек. У них куча запасных домов, я так понимаю. Решил бы Джордж открыть фирму в Сиэттле, наверняка и там бы домик завалялся.

Дом, между прочим, в одном из самых дорогих пригородов Бостона, целая усадьба. Налоги на такое сокровище – тысяч пятьдесят в год, если не больше. Плюс уборка, садовники, счёт за свет-газ, кто считает. Содержание домика влетает как минимум в пару сотен тысяч в год. А он стоял несколько лет невостребованный, ждал своего часа. Час настал: третий Жора решил в Бостон переехать. А мог и не решить.

Одно дело теоретическое знание – ну миллиардеры, ну денег у них много; другое – болтать за обедом с симпатичной женщиной и слышать о случайно завалявшихся усадьбах. И понять, что между тобой и этой женщиной – пропасть, что случайно, волею судеб столкнувшись с этим миром, ты скорее всего больше не столкнёшься с ним никогда. Потому что миры наши параллельны, и когда они, вопреки всем законом экономики и геометрии, случайно пересекаются, Эвклид переворачивается в гробу одновременно с Адамом Смитом. И ещё понять, что богатые не плачут. Нет, деньги не спасают их от несчастной любви, разводов, неблагодарных детей и семейных склок. От этого вообще ничего не спасает, кроме известного всем лучшего средства от головной боли. Но проблем, преследующих простых смертных в повседневной жизни, у них нет. Я даже не говорю о бытовых проблемах – это вообще смешно. Это другая планета, куда посторонним вход воспрещён. Нужно переехать – есть лишний дом. Хочешь открыть свою фирму – папа даст сколько надо. Не нравится лучшая частная школа – найми дитяте светило по каждому предмету для частных уроков. У каждого ребёнка по паре нянек. Даже ночью они к собственным детям не встают. И о поступлении в университет не волнуются: подарят универу обсерваторию или спортзал, и чадо радостно примут куда угодно.

Сидит рядом со мной женщина, ей за сорок, внешность среднеобычная. Но одета в Шанель. Причёсана частным парикмахером. Персональный тренер, персональный повар.

У детей опять же няньки. Худа как щепка и выглядит как огурчик, особенно если учесть еженедельные походы в салон. Впрочем, никуда она не ходит – ходят к ней. И хочется сказать что-нибудь нехорошее, а нечего. Живут хорошо, двух детей растят. И не плачут.

Смешанный брак

Пару лет назад о них писали в газетах, а теперь всё затихло. Иногда я вижу их на улице: всех четверых, идущих в синагогу в пятницу вечером, или только одного-двух детей, играющих на площадке. Мне хочется поинтересоваться, спросить, как они, узнать, чем дело кончилось, но они меня не знают. Да хоть бы и знали – чего лезть людям в душу?

Живёт в Шэроне мать-одиночка, ортодоксальная еврейка. Городок наш небольшой, и знают её многие, особенно после судебного процесса, описанного всеми уважающими себя газетами штата. Если не знать предыстории, то отличить эту семью от других невозможно: евреев вообще и ортодоксов в частности в Шэроне пруд пруди. Обычная миловидная женщина, трое подрастающих деток – ничего особенного. То, что дети в результате всех пертурбаций остались нормальными, заслуга, безусловно, матери и общины – очень крепкая в нашем городе община. Впрочем, какими они вырастут после всего, что им выпало, остаётся только гадать.

Когда-то, лет 15 назад, симпатичная еврейская девушка познакомилась в колледже с не менее симпатичным молодым человеком из протестантской семьи. Обе семьи были в меру либеральны, а уж дети и того либеральнее. Религия интересовала их мало, смешанных пар вокруг было пруд пруди, и родители против союза не возражали. Каким там богам молились их предки, молодых не трогало. Ребята повстречались некоторое время, решили, что любят друг друга, и побежали жениться. В мэрию – религиозных браков нам не надо. Потом они несколько лет очень неплохо жили и троих детей народили. Я, честно говоря, не уверена, что произошло раньше – раскол в их отношениях или уход одного из них (а то и обоих) в религию. События эти были близки по времени и взаимосвязаны. Только в итоге муж стал ярым христианином, born-again Christian, и начал ходить в баптистскую церковь. А жена перешла в ортодоксальный иудаизм со всеми вытекающими отсюда последствиями. Супруги развелись, разъехались, а дети, как водится, остались с матерью.

Дальше начался кошмар. Каждые выходные приезжал отец, забирал своих еврейских ортодоксальных, в кипах и с пейсами, детей и увозил к себе домой, где в течение двух дней рассказывал малышам об Иисусе Христе, баптизме, Новом Завете, а заодно обещал, что гореть они будут в геенне огненной, ежели учение Христа-спасителя не примут. В понедельник – обратно к маме, к кошерной еде, Торе, иудаизму. Дети, как известно, народ впечатлительный, а описания ада у папаши получались хорошо. Даже слишком. Кому верить? За кем идти? Последовали истерики, неврозы, ночные кошмары. Перепуганная мать бросилась в суд. Нет, она не пыталась отнять у бывшего мужа право видеться с детьми. Отец у ребят был примерный: не курил, не пил, деньги исправно платил, детей любил, придраться к нему было невозможно. Она просто хотела, чтобы за визитами кто-нибудь наблюдал, не давал отцу проповедовать христианство и пугать малышей адом и медленным поджариванием на сковородке.

Тут начался цирк. Такого случая у нас в штате ещё не было. Противники смешанных браков, естественно, завопили: «А мы вам говорили!» Еврейские и христианские родители тыкали своих слишком оторвавшихся от религии и традиций деток носом в статьи об этом процессе. Газеты наперебой обсуждали, кто прав, кто виноват. Мать хочет здоровья и душевного покоя для своих детей – что ж тут не понять? С другой стороны, кто отнимал у отца конституционное право говорить с детьми о своей вере, центральной в его жизни? Опять же, претензий к отцу, кроме миссионерства, не было никаких.

В итоге мать суд выиграла. К отцу приставили наблюдателя и запретили плохо говорить об иудаизме или проповедовать христианство. Он аппелировал, причём не раз, рыдал в суде, что хочет спасти души своих малышей, но каждый раз проигрывал. Очевидно, суд решил встать на защиту детей. Кто бы ни был прав в этой истории, детям с матерью жить, в её общине, а рассказы отца подрывали их душевное здоровье, не говоря уж о психике.

После решения судьи истории об этой семье из газет исчезли. Дети подросли, хорошо выглядят, хорошо учатся. Хочется надеяться, что все их проблемы позади и по ночам они спят спокойно. Я вижу их бегущими в школу, идущими в синагогу… И спрашиваю себя: а можно ли было предотвратить эту трагедию?

Август 91-го. Взгляд из Бостона

Большую часть дня 19 августа 1991 года я проторчала в колледже. Новостей не слушала, прогнозов погоды тоже. Где-то после трёх часов нам велели ехать домой: надвигался шторм. Честно говоря, на тот момент я ещё плохо понимала разницу между континентальным и океаническим климатом. Ну, шторм. Гроза, гром, сильный ветер. Штормов я, что-ли, не видела? И вообще, «ураган Боб» звучит как-то несерьёзно. К нам наведывается дядюшка Боб, любитель попить холодного пивка после работы. Это ж надо было так обозвать ураган!

Пока я ехала домой, небо затянуло тучами, подул ветер, но дождя не было. Ничто не предвещало беды. У дверей дома меня встретила соседка с первого этажа.

– Говорят, ураган надвигается.

– Ага, я слышала. – Шторм интересовал меня мало.

– Кстати, ты знаешь, что по Москве танки ходят? – вдруг поинтересовалась соседка.

– Что? Какие танки?

– Ты не знала? Включи CNN!

На тот момент мы жили в Америке только полгода. В России ещё оставались родители, дяди, тёти, братья, сёстры, всевозможные родственники, друзья и просто хорошие знакомые. Представить танки на улицах города, в котором я родилась, было невозможно. Но пришлось.

Включаю CNN: танки. В Москве. Кто-то что-то штурмует, баррикады, люди на улицах… Что делается? Репортёра плохо слышно из-за треска, да и английский у меня ещё аховый – не понимаю почти ничего, кроме слова «Ельцин». Пытаясь разобрать, что говорят по телевизору, я совсем забыла про погоду. И вдруг осознала, что на улице темно. Черно просто. Вой ветра начал перекрывать звук телевизора, дом качало, как лодку на волнах. Из окна ничего не было видно, кроме раскачивающихся с невероятной амплитудой деревьев. И тут вырубили свет. А вместе с ним и телевизор. На улице начали валиться деревья, телефон не работал. У меня было полное ощущение, что крыша обвалится в любую минуту и накроет нас, а сверху ещё деревом придавит. Вокруг кромешная тьма и дикий вой ветра, а в Москве танки, а в Москве мама и бабушка, и я понятия не имею, что с ними, что с городом, что со страной…

Я села на диван и ощутила приближение конца света.

Не помню, сколько времени бушевала стихия. Помню, что нашли и зажгли свечку, а мне было страшно. Казалось, окна выбьет в любой момент, дунет ветром на свечу и начнётся пожар. Потом ураган начал стихать. Наступил вечер. В Москве уже была глубокая ночь. Телефон по-прежнему молчал, света не было. Дом вроде остался цел. Повезло.

Многим повезло меньше: снесённых крыш, выбитых окон, придавленных деревьями машин и даже разрушенных домов было очень много. На следующий день по улице невозможно было проехать. Везде валялись деревья и куски разнесённых в щепки сараев, гаражей и заборов. Улицу расчистили за один день, а света еще пару дней не было. Ещё через день заработал телефон, и мне удалось, наконец, дозвониться маме и выяснить, что все живы и здоровы. Когда заработал телевизор, местные каналы смотреть было бесполезно. Ураган Боб, ураган Боб, ураган Боб, ураган Боб… Многомиллиардные убытки, люди, оставшиеся без крыши над головой, болтающиеся тут и там электрические провода… Москва? Какая Москва?

В октябре того же года Бостон поразил the perfect storm – ураган по имени Грэйс, вошедший в историю как шторм, потопивший рыболовецкое судно «Андреа Гэйл». Себастьян Джунгер написал об этом книгу, ставшую бестселлером. Голливуд книгу экранизировал, и у большинства американцев фраза «шторм 91-го» ассоциируется с имиджем Джорджа Клуни, красиво тонущего на экране.

У россиян совсем другие воспоминания о лете и осени 91-го года. Так уж получилось, что в моей голове бушующий Атлантический океан навсегда связан с образом танков в Москве, а август 91-го – с ощущением всеохватывающего ужаса, с ударом на двух фронтах. Ничего подобного я до этого не испытывала. Прошло ещё десять лет, прежде чем я испытала нечто подобное во второй раз. Одиннадцатого сентября 2001 года.

In memoriam

Renaissance Man. Гурман. Балагур. Любитель и любимец женщин. Знаток оперы, изобразительного искусства, всех вин Франции любого года и из любого виноградника, потрясающий хозяин дома, удивительный… да мало ли чего ещё о нём сказали на поxoронах. Всё правда. И всё не то…

Патрик был круглый. Маленький и круглый, шарик такой. Впрочем, на его фигуру я перестала обращать внимание секунд через 30 после начала общения. Великолепный, сочный английский язык с лёгким ирландским акцентом. Искрящиеся голубые глаза. Непередаваемое чувство юмора. Уютный, всегда открытый гостям дом. Какая у него была музыкальная коллекция! Старые пластинки, джаз, классика, да не что-нибудь заезженное, а прекрасное и доселе неизведанное. Редкие записи. Когда хочешь поставить что-то поиграть, глаза разбегаются, руки радостно хватают это… нет, то… нет, может вот это? А ещё там были сыры… и вина. До знакомства с Патриком я о гурманах только в книжках читала, а тут живой, под боком. Дюжина сортов сыра, о половине из которых я и слыхом не слыхивала, к каждому своё вино полагается, и попробуй запомни все эти виноградники – от Калифорнии до Австралии, и где в каком году виноград лучше рос. Каждое приглашение в гости – предвкушение свежих впечатлений.

Патрик редко повторялся. Придя в гости, обязательно можно было попробовать новые сыры, новые вина, всё это сопровождалось рассказами и объяснениями, почему выбрано было именно это, что с чем сочетается и почему, а также что ещё сюда подходит. Вот тут – что-то диковинное из лосося, и к нему тоже своё вино. А там – восхитительный салат из морковки…

О чём это я? Почему я сразу про еду вспоминаю, а не про «Кольцо Нибелунгов», например? Только Патрик мог час рассказывать про свой поход на многочасовую, многодневную оперу Вагнера в Париже, причём так, что все дышать боялись. А шампанское? Я в жизни такого шампанского не пила, восемь бокалов выдула! Где он его нашёл? Ну вот, опять я про еду и питьё. Надо про Патрика.

Тогда, на Новый год, мы видели его в последний раз. Упивались потрясающим шампанским. Наслаждались компанией. Поднимали бокалы за 2001 год: пусть у нас всё будет замечательно, пусть год выдастся на славу. С Патриком говорили мало: там столько интересного народу было, хотелось объять необъятное. У него всегда этого хотелось. Огромная чёрная женщина, Марша, со своим белым мужем; они объехали полсвета и говорили на нескольких языках. Профессор латыни из Зимбабве (белая), преподающая в Гарварде. Врач, влюблённый в симфоническую музыку. Адвокат, рассказывающий о разных благотворительных организациях. Девочка из Ирландии, землячка Патрика, заканчивающая PhD по биохимии. Многие приходили и уходили, гости менялись, как сыр на столе, но некоторые появлялись из раза в раз. Удивительно интересные, интеллигентные, яркие люди приходили в этот дом пообщаться, попробовать новые яства, послушать привезённые из очередного путешествия истории. Но прежде всего они приходили к Патрику. Larger than life – это про него. Патрик заполнял собой пространство – в прямом и переносном смысле. Великолепный собеседник, он был всегда вежлив и галантен в спорах, но с необыкновенной лёгкостью переманивал вас на свою сторону, помогал по-новому взглянуть на вещи, поражал способностями своего аналитического ума, восхищал смесью неумолимой логики, тонкого юмора и прекрасных манер.

Диалоги с Патриком занимают отдельный уголок моей памяти, бережно хранятся рядом с другими яркими и счастливыми воспоминаниями, повлиявшими на жизнь. Сейчас жалею, что ничего не записала, – не Платон я нашему Сократу, не достанется другим даже осколков неповторимости этого человека.

Патрик был Бориным начальником, вице-президентом компании. На работе с подчинёнными держался сухо, ни с кем не фамильярничал. Но с будущим мужем моим как-то однажды разговорился, и они произвели друг на друга хорошее впечатление. Стали общаться. Потом на горизонте появилась я. Боря поделился с Патриком радостной новостью, и тот пожелал увидеть избранницу приятеля. Мы были приглашены на вечеринку к трём часам дня. Нас встретил пустой дом и неодетый, небритый, обалдевший, смущённый Патрик. К Патрику не приходят вовремя, это мы потом выучили. Он смеялся: «Приглашаю всех на день рождения к трём, а вы, да, вы двое, раньше пяти не появляйтесь. Лучше в шесть, но желательно не позже семи, короче, к восьми будьте».

Что подарить Патрику? У него всё есть. Ездит по миру, привозит удивительные вещи, шлёт яркие открытки из Марокко и Египта. Не вино же к нему тащить – это даже не смешно. Таких вин, как у Патрика… и сыров… А музыка? Ну вот, опять я за своё. Так вот, подарки. Подарки дарили смешные. То шлем викинга с рогами, то, помню, принесли большую, вырезанную из картона женщину. Начали разворачивать, так пока картинки видно не было, всех детей на всякий случай из комнаты вышибли. Оказалось – Хиллари Клинтон. В человеческий рост. Мы её в угол поставили, чтоб глаза не мозолила. Однажды лодку подaрили с поэмой впридачу. Все по очереди катались по пруду за домом, а мы с Борькой в воду упали когда уже вылезали, по моей вине; пришлось переодеться в одежду соседей и сушиться. Вид моего мужа в брюках соседа, который сантиметров на 10 пониже будет, долго веселил публику. Много ещё всякого смешного было. Почему-то мало помню, только ощущение праздника, нетерпеливое ожидание следующего визита, радостное предвкушение насыщенного общения, прекрасной музыки, еды…

Патрик родился в Ирландии, жил в Шотландии, много лет провёл в Париже, потом переехал в Бостон, нашёл интересную работу. У него было два образования – инженерное и экономическое – и острый, пытливый ум. К тому же Патрик прекрасно владел тремя языками. Он быстро дослужился до вице-президента крупной компании. В фирму, где работал мой муж, он пришёл уже умывальников начальник, фактически первым человеком фирмы. Боря называл его Наполеоном за рост и амбиции. К сожалению, нашего Наполеона настигло его Ватерлоо. Через пару лет после ухода моего мужа компанию продали, и Патрик вскоре почувствовал себя неуютно. Появился другой совет директоров, изменилась корпоративная культура, и его ушли в считанные месяцы.

Патрик был свободным человеком, убеждённым холостяком, заядлым путешественником. На одном месте долго не задерживался. К тому же он был профессионалом высокого класса, мог работать в любой стране Европы и североамериканского континента на выбор. Но предпочитал Америку (Бостон) и Францию. В 2000 году, когда экономика в Америке начала давать сбои, он нашёл работу в Париже и переехал туда. Но дом свой в пригороде Бостона сохранил и периодически туда наведовался.

День рождения Патрика, 28 сентября, праздновался каждый год и ожидался с нетерпением. Так и в том году. Патрик взял отпуск, прилетел из Парижа, обзвонил друзей: будем праздновать, готовьтесь. Только слетаю на пару дней в Лос-Анджелес по делу, а потом приеду и будем пить! Мы готовились. Как всегда, с нетерпением ждали: что день рождения грядущий нам готовит? Новые истории, новые вина, новые знакомства.

В тот день Патрик проснулся утром, умылся, побрился, позвонил соседям с просьбой забирать его почту, взял чемоданы и поехал в аэропорт. Рейс № 11, Бостон – Лос-Анджелес. На улице – 11 сентября 2001 года…

На похоронах один наш общий друг сказал: «В тот страшный день так нужно было, чтобы кто-то помог мне понять эту бессмысленную трагедию, объяснил, что к чему, сказал, как жить дальше. Этим кем-то был Патрик – я бы позвонил ему первому».

Медицинское

Люблю читать статьи и рассказы врачей, медсестёр и прочих медицинских работников, описывающих свои ежедневные приключения на ниве здравоохранения. Часто сразу видно: человек выбрал правильную профессию, чего не скажешь обо мне двенадцатилетней давности. Первое образование у меня медицинское, даже три года физиотерапевтом проработала, одновременно пытаясь получить DPT (Doctor of physical therapy). Потом поняла, что сделала ошибку, бросила многообещающую карьеру, на середине кинула резидентуру по мануальной терапии, в которую невозможно было попасть, засунула незаконченную диссертацию под диван и бросилась в объятия манящему компьютеру, в очередной раз спровоцировав друзей и родственников на комментарии типа «ну вы же знаете Светку, она шальная».

Про шесть лет учёбы и три года работы на поприще, для которого я оказалась совершенно психологически непригодной, пусть даже умелой и успешной, я вспоминаю редко. Что с возу упало, как говорится… Если и вспоминаю, то отдельных пациентов. Столько ведь было и интересного, и смешного, и грустного… Вот несколько зарисовок.

Немолодой павлин. Лет уже под семьдесят. Очень красиво одет, волосы красит, перстень на пальце с мой кулак, и дорогим одеколоном пахнет. У него болит спина. Вот так вроде ничего, так согнёшься – немного болит, а так вот – ещё хуже. Прогрессирующий артрит. Его лечащий врач мне заметку написал: сделать пока ничего нельзя, научите его правильно двигаться, пропишите лечебную гимнастику какую-нибудь. Главное – боль снять или хотя бы уменьшить. Начинаю выяснять, какие действия в течение дня причиняют боль, чтобы альтернативы обсудить, артрит не раздражать. Сидеть за столом ему вроде не больно, спать тоже ничего, да так вроде всё ОК… Жить не очень мешает. Так в чём же дело, что, спрашиваю, вас беспокоит с функциональной точки зрения? Понимаете, объясняет мне он, вот когда мы с женой любовью занимаемся, так если я сижу, а она сидит на мне, а я пытаюсь бёдра ей навстречу приподнять – так больно. А другие позы? Другие – ничего. Слушайте, говорю я ему мягко, вы ведь уже давно женаты, много лет вместе, можете обсудить эти проблемы с женой. Почему бы вам не выбирать позы, в которых не больно?

Как он обиделся!

– Я молодожён! Моей жене двадцать восемь лет! Она за меня замуж вышла, думая, что я ещё очень даже ничего в этой области! И я-таки очень даже ничего! Я не могу ей начать объяснять, что в этой позе у меня спина болит, в этой колено хрустит! Нет, это не вариант.

Все мои попытки объяснить ему, что определённые движения ему противопоказаны и волшебником я не работаю, ни к чему не привели. Так и ушёл кипятясь. Больше я его не видела.

Я практикантка, последний год Graduate school. Инструкторшу мою зовут Тони. Она стройная, красивая, великолепно и со вкусом одетая, эффектно причёсанная и хорошо накрашенная. Ей 49, почти 50, а выглядит лет на 37—38. Одуреть можно, бывают же такие. Сразу думаешь: мне бы так в её возрасте.

У нас новая пациентка. Полновата, седые патлы висят вдоль щёк, одета во что-то мешковатое, и вид потухший. Пришла с ерундой какой-то – не то локоть потянула, не то плечо стукнула. Но выражение на лице – депрессуха полная, как будто у неё только что рак нашли. Села. Дежурные вопросы: рост, вес, возраст. Пятьдесят три ей. Вы не волнуйтесь, говорит она моей инструкторше (меня она игнорирует), есть жизнь и после пятидесяти. Я очень страдала, когда пятьдесят подошло, а сейчас свыклась – и ничего. А инструкторша ей таким дежурно-участливо-врачебным голосом ласково отвечает: «Я очень надеюсь, что после пятидесяти есть жизнь, мне через три месяца пятьдесят исполняется».

Что вам сказать? И я, и Тони одновременно поняли, что говорить ей этого не надо было. Пациентка по виду явно могла быть её мамой. У неё вытянулось лицо, поджались губы, она посмотрела на Тони и… ничего не сказала. Только глаза ещё больше потухли.

И всё. Теряешь пациента. Нет, она приходила, лечилась, была вежливой. Но контакта не было. Доверия не было. Слава богу, травма была пустяковая, от чего-то серьёзного её с такими отношениями трудно было бы вылечить. Сказала мне тогда Тони нечто банально-мудрое: «Заработать доверие пациента иногда легко, но чаще – тяжкий труд, а потерять – одно неудачное слово. Учись на моих ошибках».

Из всех уроков, преподанных мне медициной, этот оказался самый трудный. Потому как язык надо прикусить, а ступню изо рта, наоборот, вытащить. А у меня она там застряла.

Тони преподала мне прекрасный урок важности взаимного доверия между пациентом и терапевтом, но тот урок был от противного – как делать не надо. Очень скоро у Тони появилась возможность продемонстрировать, насколько незаменимы хорошие отношения в сложных случаях.

Маленькое отступление. В Graduate school нам много рассказывали о психосоматике. Заклинали не путать таких пациентов со симулянтами. И у тех, и у других симптомы никаким медицинским закономерностям не подвластны, про распределение нервов и расположение мускулов можно забыть. Но симулянты просто баллоны катят, не зная анатомии и физиологии, а психосоматики не врут: у них правда вся правая кисть болит, только лечить её бесполезно – лечить надо голову. А как их отличать? Это, объяснили нам, не наука, а искусство, тут интуиция важна, и опять это волшебное слово – «доверие».

Приходит к Тони новая пациентка. Я пока только наблюдаю: начало практики. Ах, какая дама! Строгая, гордая, хорошо одетая, прекрасно держится. О таких говорят: «со следами былой красоты». Следов довольно много, хотя ей уже хорошо за пятьдесят и вес за девяносто кг перевалил. Всё равно – королева. У неё болит спина, причём так, что ничего делать она не в состоянии. Ни нагнуться, ни повернуться. Травмы вроде не было. Началось в один прекрасный день, где-то полгода назад, и чем дальше, тем хуже. Тони начинает её осматривать, а до дамы дотронуться нельзя – вздрагивает и охает даже от прикосновения. И никуда нагнуться не может. To eсть совсем, ни на сантиметр. Главное, понять ничего нельзя, ни откуда боль, ни как началась, ни что с ней делать. Она явно не симулянтка: никаких дорожных происшествий или производственных травм, ничего она от этого не выигрывает, да ещё свои деньги за каждый сеанс доплачивает, благо страховка только восемьдесят процентов покрывает. Пациентка – женщина спокойная, не нервная, недёрганая, никаких психических диагнозов на ней не висит. Тони её так ненавязчиво расспрашивает о жизни, а та уверяет, что всё хорошо. Муж есть, дети тоже, внуки уже пошли, с деньгами всё в порядке… Короче, уходит она, а Тони мне признаётся, что понятия не имеет, что это такое и откуда ноги растут. А главное – как её лечить, если до неё не дотронешься?

Но лечить-то надо. Тони ей прогревалки какие-то прописала да ходьбу по беговой дорожке для общего тонуса. Проходит один сеанс, другой – ничего не меняется. И тут Тони вдруг говорит: «Слушай, пойди вон полечи такого-то, пока я с ней разберусь. Я думаю, она тебя стесняется, молодая ты очень». Я удивилась, но ушла.

Тони оказалась права. Она вообще классная тётка была, редко ошибалась, а уж если ошибалась, то всегда это признавала. Дама, оставшись один на один с Тони, разговорилась, сказала, что молоденькая практикантка её смущает: не понять ей проблем зрелых женщин. Оказалось, у её мужа в предыдущем году нашли рак лёгкого. Радиация, химия… Вроде вылечили. На тот момент рак был в ремиссии, и муж вроде бы поправлялся. Одна проблема – болезнь и лечение сделали его полным импотентом. И не хочется ему ничего, к жене не подходит уже больше полугода. Как раз тогда и спина начала болеть. Это уже Тони вычислила, у пациентки эти два события в голове не были связаны никак. Дальше дама начала рассказывать, какая она сильная. Не депрессует, весь дом на себе тащит, за мужем ухаживает и даже таблеток никаких не пьёт. А Тони ей так в тон: «Только спина болит». Та аж остановилась, в голове что-то щёлкнуло. А потом они просто сели на стулья и оставшиеся 20 минут разговаривали за жизнь.

Я бы рада написать к этой истории happy end, но не получится, разве что частично. К психотерапевту пациентка идти отказалась наотрез («С моей головой всё в порядке!»). Тони очень долго её «лечила» хождением по дорожке и разговорами – непрофессиональной психотерапией, если хотите. Про диету рассказывала. Та вроде похудела, в некое подобие неплохой физической формы пришла, потихоньку поправляться стала. А муж так и остался импотентом, по крайней мере год спустя. И боль до конца не прошла, что-то нарушилось в нервной системе, весь стресс ушёл в спину, и она (спина) от этого удара не оправилась. Главное, женщина по-прежнему прикосновения плохо выносила. Недотрога в буквальном смысле. Принцип «Если не муж, то никто», выраженный в физиологической форме. Учебник по психосоматике можно было с неё писать. Только не нужны в этом деле учебники. Я в очередной раз убедилась, что теоретические познания, будь ты трижды гений, не заменят в медицине двух верных сестёр терапевта – интуицию и доверие пациента.

Когда мне предложили работу в Норф-хилле, я только фыркнула. В дом престарелых? Никогда! Я такая-сякая, кум королю, почти докторат закончила, кому хочешь что хочешь вправлю, а тут со старыми маразматиками возиться, которые помирать собрались, – ну уж нетушки-фигушки. Но вправлять я тогда всё равно никому ничего не могла: носила старшего сына, а он, злыдень, сел на нерв. Левая часть туловища онемела, нога ослабела, всё отекло – не до мануальной терапии. А Норф-хилл, уверили меня, необычный дом престарелых, да и платить обещали прилично. Ладно, решила я, поеду посмотрю, беременность перемыкаюсь, а там обратно на резвого коня.

Дом престарелых напоминал пятизвёздочный отель. Первоначальный взнос для поступающих – несколько сотен тысяч долларов. И ещё несколько тысяч ежемесячно. Не для пролетариата заведение, мягко говоря. В одном здании старички живут, каждый в своей квартире, но на обед (и, по желанию, на ланч) ходят в столовую. Это они свой пятизвёздочный ресторан так называют. Круглосуточно дежурят медсестры, консьержи и бог знает кто ещё. Пока ещё как-то ходить можешь и зубы сам в состоянии почистить, можно жить с видимостью самостоятельности. Когда тело или разум совсем сдаёт, то переходишь в другое здание, тот самый дом престарелых, где мне надлежало работать. Тоже место не слабое – одна люстра как в Большом театре.

Помимо ожидаемых владельцев заводов, газет и пароходов, встречались в Норф-хилле и представители старой гвардии. Местная аристократия. Потомки пилигримов, разбогатевших ещё в позапрошлом веке, бывшие президенты университетов, известные учёные, художники, музыканты. Пациенты, говорящие на рафинированном английском языке, обсуждающие поэзию Джорджа Плимптона («Нет, не того, что на 3-м этаже тут живёт») или влияние Сартра на их молодёжную тусовку лет так-эдак…сят назад. Не соскучишься, я даже про онемевшую ногу забывала. Как профессионал я там чахла, но школа жизни это была отменная.

В один прекрасный день захожу я к пациенту своему, Джорджу Плимптону, который не тот Плимптон, хотя стихи тоже прекрасные пишет, и застаю у него очень интеллигентного старичка. Дедушки мирно беседуют о каких-то битвах, где вместе рубились они. Увидев меня, старичок вежливо раскланивается и с достоинством удаляется, оставив друга на милость терапевта. Жора Плимптон живо интересуется, знаю ли я, кто это был такой. Я понятия не имею.

– Это адмирал Нимиц.

– Побойтесь бога, тот во время Второй мировой войны отличился. Сколько же ему должно быть лет?

– Нет, это его сын, тоже адмирал. Или генерал, не помню. Интереснейший человек. Умён, великолепно образован. Получаю каждый раз истинное наслаждение от общения с ним. И семья у него чудесная, он тут с женой живёт, но у них и дети, и внуки есть.

На этом разговор о Нимице оборвался: нам надо было учиться ходить с новым коленом. А Нимица я запомнила: аристократ с первого взгляда.

Потом были роды, младенец, какого не дай бог никому, почти год без сна, бесконечное хождение по врачам, и Норф-хилл напрочь вышибло из моей памяти вместе с очаровательными интеллигентными старичками из старой гвардии и не столь очаровательными буржуинами из гвардии новой.

Прошло пару лет, и в одно прекрасное утро открываю я утреннюю газету и читаю: «Нимиц, жена покончили жизнь самоубийством». Заголовков в тот день было много, хотя и не на первой странице. «Слабеющая пара не выдержала напора старости». «Нимиц, жена оставили записку, открыли духовку». «Сын адмирала Нимица с женой не захотели умирать в доме престарелых». И так далее.

Им обоим было хорошо за восемьдесят. Жить в квартире в первом здании, сохраняя видимость независимости, становилось всё труднее. Мозг прекрасно работал, а вот тело отказывало, одна система за другой. Им было трудно, и соцработник начал мягко намекать, что пора переезжать во второе здание, где добрые нянечки могут и зад подтереть, и из ложечки покормить. А они не хотели. Не хотели такой жизни, не хотели есть из рук плохо говорящих по-английски нянечек, не хотели наблюдать, как другому подтирают попу, не хотели друг друга хоронить… Они оставили записку, что просят детей не винить их за их выбор, что всех любят, что хотят избавить семью от нудных визитов к угасающим старикам, и открыли духовку. Газеты долго обсуждали, правильно ли они поступили. А я просто вспоминала интеллигентного старичка, изящно и так несовременно раскланявшегося со мной. Аристократ.

Мы с Кэрол идём по длинному больничному коридору, везём перед собой пациенток в инвалидных колясках. Совсем нестарые женщины, одной и семидесяти-то нет, второй только недавно исполнилось. Милые, хорошо сохранившиеся дамы в здравом уме и твёрдой памяти. Одна живёт на севере Бостона, другая – в одном из западных пригородов; они никогда раньше не встречались и первый раз увидели друг друга всего пару минут назад.

Этой встрече предшествовало грустное событие: три недели назад обе женщины упали и сломали шейку бедра.

К счастью, их успешно прооперировали и доставили в наш Центр для реабилитации. Поскольку женщины были сравнительно молодые и здоровые (для подобных пертурбаций), они быстро поправились и уже вовсю ходили по коридорам. До выписки оставалось всего несколько дней, нужно было начинать работать над балансом, а также учить их подниматься по лестнице с палочкой. Для таких пациентов на поздней стадии реабилитации в Центре был выстроен прекрасный спортзал, находящийся, к сожалению, в другом конце здания. Пациенты любили туда ходить, для них это была возможность вырваться из больничных коридоров. Наши бабушки скидывали с себя убогие казённые размахайки, одевались в брючки-блузочки, причёсывались и даже красили губы. Главное событие дня – людей посмотреть, себя показать.

Кэрол предложила бабушек познакомить. Одна из пациенток её, другая моя, имеет смысл скооперироваться. Можно их на физкультуру вместе возить, будут мотивировать друг друга, а для укрепления баланса могут мячик друг другу покидать. Сказано – сделано. Мы назначаем обеим физиотерапию на 11 утра, встречаемся в коридоре и представляем пациенток друг другу.

– Мэри.

– Филомена. Очень приятно.

Коридор длинный, идти, толкая коляски, минут пять, так что дамы успевают наговориться.

– Вы тут давно?

– Да нет, недели три.

– И я тоже. Очень хороший Центр.

– Да, только еда не очень, у меня от неё запор.

– Ой, не говорите, у меня тоже. Это ужас. Мне сначала одно какое-то лекарство прописали, я его два дня пила – не помогло. Потом другое пробовали – никаких результатов.

А я уже к тому моменту дня четыре как в туалет не ходила, живот болел, всю пучит, а не сходить никак.

– Точно, и у меня похоже. Неделю назад мне магнезию прописали или что-то вроде того, не помню, молоко какое-то, и у меня наконец пошло. Медленно сначала, стул крепкий такой, но потом разошлось, получше стало.

– Да, да, это мне тоже помогло! Но у меня сразу хорошо пошло – густая консистенция, но ничего, какать не больно.

Нет, я, пожалуй, тут прервусь – жалко читателя. Потому как дальше было в том же роде. Всю дорогу в спортзал наши пациентки в деталях обсуждали симптомы запора, средства от него, консистенцию стула после запора и прочие художественные детали. Мы молчали. Когда доехали, наконец, до спортзала и посадили их на мат разминаться (они продолжали обсуждать запоры), Кэрол подсела ко мне и тихо-тихо сказала:

– Знаешь, я уже четыре года физиотерапевтом работаю, каждый день общаюсь с больными стариками, но сегодня мне в первый раз стало страшно стареть.

– Почему?

– Потому что в тот день, когда я начну в качестве светской беседы обсуждать с незнакомыми мне людьми свои запоры и консистенцию стула, пристрелите меня на месте. Пожалуйста.

– Слушай, но они же в больнице, вот им и лезут в голову медицинские подробности. Хотя в больнице они с бедром…

– Вне зависимости от контекста. Если я умом тронусь, тогда другое дело. А ты посмотри на них: нестарые, живые такие бабки и ведут себе неспешный разговор о запорах. Это для них сейчас центральная тема. Нет, пристрелите меня. Вот в тот самый момент.

– Да… Знаешь, мне тоже легче смириться с мыслью о хрустящих коленях, слепнущих глазах и неразгибающейся спине, чем с образом себя, толкующей о какашках вместо «здрасте». Давай встретимся через пятьдесят лет, и если начнём о запорах кумекать, то пристрелим друг друга.

– Тебе смешно, а мне действительно стало страшно. Неужели мы туда идём? В мир, где собственные болячки перекрывают другие интересы, элементарные социальные установки, здравый смысл, наконец? У тебя когда-нибудь был запор?

– У кого его не было?

– И кто об этом знал?

– Ну, муж… И всё.

– Вот именно. А ведь пренеприятные ощущения, правда? И пару дней о чём бы то ни было ещё думать трудно. Но нам в голову не пришло делиться подробностями с окружающими. Дико просто. А для них – нормально. И я не хочу туда.

– Давай не стареть, что ли…

– Да нет, давай стареть по-другому.

– Я очень постараюсь.

– Я тоже. Ты обещала меня в противном случае пристрелить, не забудь.

Они попали в наш реабилитационный центр почти одновременно. Огромная, под 200 кг, распухшая, подстриженная под ёжика, дебелая Мэгги и высушенная, костистая, патлатая, с маленьким лисьим личиком Сэнди. Одинаковый диагноз: быстро прогрессирующий рассеянный склероз. Обеим всего тридцать с чем-то (34—36), у обеих болезнь нашли всего несколько лет назад, и обе уже в инвалидных креслах. С огромным трудом, держась за стены, они могли дойти от кровати до туалета, но для покрытия расстояний больше десяти метров им уже нужны были колёса.

Это было всё, что их объединяло. Страшный диагноз, неудачно вытянутый в лотерее жизни билет. Во всём остальном они были диаметрально противоположны. Мэгги, до болезни работавшая поваром, вынуждена была жить в доме для инвалидов, на инвалидную же пенсию. Родители у неё умерли, а единственный брат жил на другом конце страны и часто приезжать не мог. В новой своей обители Мэгги как могла помогала поварам, да и в больнице нашей охотно делилась со всеми своими фирменными рецептами. Она рассказывала мне одну историю за другой про обитателей её дома, про разрушенные болезнью судьбы и бесконечные человеческие трагедии, не забывая добавлять, что её вариант не самый худший. Её раздуло от стероидов до такого размера, что занятия чем бы то ни было воспринимались как пытка, тем не менее она постоянно себя пересиливала, покрываясь потом и унимая дрожь в руках. Люди слегка сторонились её: пойди объясни каждому, что чудовищный вес и дебелое, распухшее лицо – от стероидов, а не всегда так было. Сказать, что она совсем не озлоблялась и мило всем улыбалась, было бы неправдой. Мэгги замыкалась в себе, часто была угрюма и мало кому раскрывалась, но никогда не хамила и не жаловалась. Я относилась к ней… никак. Пациентка и пациентка, каких много. Ничего плохого про неё не скажешь, но воспринимать за этой тушей и особенно заплывшим лицом человека оказалось действительно сложно. Я была вежлива, профессиональна. И всё.

Сэнди повезло больше. У неё ещё были родители, и они взяли дочь к себе, переоборудовав дом, чтобы в него можно было въехать в инвалидном кресле. Симптомы у неё были другие, да и лечили её по-другому, поэтому Сэнди не раздулась, а наоборот, иссохла. Было в ней на тот момент где-то 40 кг, ходячий скелет, тем более что роста она была немалого. Если Мэгги передвигалась с огромным трудом и медленно, то Сэнди двигалась, как пьяница, шатаясь и делая непроизвольные движения руками. Её лицо передёргивалось, тело отказывалось слушаться. Несмотря на то что Сэнди жила с этими симптомами уже пару лет, она каждый раз злилась так, как будто это происходило в первый раз. Она ненавидела и материла своё тело, тщетно пытаясь воздействовать на него силой воли и заставить свой мозг делать нечто, что ему давно не подчинялось.

Примириться с тем, что тело живёт своей жизнью и слушаться не хочет, Сэнди не могла, и каждая попытка пройти хоть несколько шагов приводила её в ярость. Она взрывалась, начинала орать, обвиняла меня в том, что я плохой терапевт, кричала, что не может быть, чтобы современная медицина не могла вылечить такую ерунду, что люди вон на Луну летают и даже раковые больные чаще всего выздоравливают, а тут какие-то дёргающиеся руки и неслушающиеся ноги не могут вылечить…

Мир был виноват. Нет, не в том, что она заболела, а в том, что продолжал жить так, как будто ничего не происходит. Плевать он хотел на разбитую жизнь какой-то Сэнди, на больных, на инвалидов. Сэнди гордо рассказывала, что везде ходит со специальным ножом, и если видит машину без инвалидного номера, запаркованную на выделенном для инвалидов месте или блокирующую въезд для инвалидных колясок, то прокалывает ей все шины. Если её где-то не пропускали без очереди или отказывались мгновенно предоставить какую-то услугу, Сэнди закатывала дикий скандал, стучала в грудь, обвиняла всех в чёрствости и невнимании к инвалидам, звонила во все инстанции, добивалась наказания виновных, мстила как могла. Вся её жизнь была посвящена мести этому равнодушному, благополучному, здоровому миру. Всем, кто мог спокойно ходить и бегать, не замечая этого.

На тумбочке Сэнди стояла фотография. Симпатичная стройная блондинка лет двадцати восьми – тридцати двух с баскетбольным мячом в руках обнимает такого же симпатичного светловолосого парня; оба широко улыбаются. Про парня она мне потом рассказала. Они играли в баскетбольных командах своего колледжа (двухгодичного, типа техникума) – он за мужскую сборную, она за женскую. Встречались несколько лет, собирались пожениться, уже свадьбу назначили на следующий год, а потом у неё нашли рассеянный склероз, тело быстро отказалось подчиняться командам головы, и молодой человек испарился в течение двух месяцев. Конец истории.

Родители приходили почти каждый день, приносили еду, книги, диски, разговаривали с врачами и медсёстрами, собирались забрать её домой, как только врач разрешит, а она продолжала ненавидеть мир, нас, даже родителей, кричала, что ей принесли не те сладости или книги, что им наплевать на неё, что все ждут, когда она умрет, и т. п.

К Мэгги тоже однажды приехал брат, прилетел на пару дней из другого штата, привёз какие-то сухофрукты и альбом с фотографиями. Пусть, говорит, у тебя будут, мне они всё равно не нужны. Мэгги долго рассматривала фотографии, потом достала одну и прикрепила над кроватью.

На следующий день я вошла к ней в комнату, увидела фотографию и глазам своим не поверила. На меня смотрела… стройная блондинка лет двадцати восьми – тридцати двух с баскетбольным мячом в руках, обнимающая симпатичного светловолосого парня. Нет, лицо было другое, но тип тот же. Очень похожие фигуры, такой же мяч, даже парни из одного «инкубатора». Поймав мой взгляд, Мэгги вздохнула и сказала, что это её жених, который ушёл, как только узнал о диагнозе. А баскетбольный мяч? Ну да, они оба играли в баскетбол, смешанная лига, от работы. Они в столовой какого-то огромного предприятия оба работали, он тоже повар. Я спросила, знает ли она Сэнди с третьего этажа. Нет, не знает.

Я их познакомила. Привела в спортзал, мячики кидать для улучшения концентрации. Они говорили о прошлой жизни. У меня было ощущение, что говорит один человек – всё почти одинаковое. Похожие семьи, соседние города, очень близкие судьбы. Потом они перешли от вчера к сегодня и, кроме диагноза, ничего общего не обнаружили. Мэгги не понимала, в чём виноват мир и зачем резать шины, а Сэнди злилась на Мэгги за святую простоту и неоправданное, с её точки зрения, смирение. Потом Сэнди говорила мне, что от одних стероидов так не разъедешься, жрать надо меньше, раз двигаться не можешь. А Мэгги не могла успокоиться по поводу «этой злости через край, как будто ей все должны». Короче, не пошло у них. «Жирная корова». «Стерва». Больше я их вместе на терапию не водила.

Я часто вижу их на детской площадке: стройные, спортивные блондинки, весело болтающие, попивающие колу или кофе, пока детишки играют, обменивающиеся новостями, обсуждающие детей. И каждый раз моргаю: те две, с фотографий, могли бы быть на их месте. Встретиться на каком-нибудь детском утреннике, подружиться, познакомить мужей, которые бегали бы по выходным играть в баскетбол, пока жёны болтали бы о проблемах воспитания. И не знать, какими разными может сделать их одна и та же болезнь.

Определение жирности

Большую часть последнего года обучения на физиотерапевта в нашем колледже нужно было потратить на выбор руководителя и темы. Выбрал – полдела сделал. Потом надо было состряпать гипотезу, провести эксперимент, просчитать результаты и желательно доложить о них на какой-нибудь конференции. Неврология меня не особо привлекала, педиатрия тоже, биокинетика интересовала, но профессорша была дурой, перспектива работы с ней меня не прельщала, а остальные преподаватели занимались совсем уж неинтересными мне вещами.

Нас, таких неприкаянных, набралось трое. Очень симпатичный, умный и со всех сторон положительный мальчик Дэн; мерзенький, сальный и похотливый, похожий на плохую карикатуру Джо Костанзы из «Сайнфелда» Бен и ваша покорная слуга. Мы хотели заниматься спортивной медициной, а нам не давали. Проект никто не хотел вести; нас динамили и пытались распихать по другим группам. Мы совсем уж приуныли, но тут наша любимая профессорша неврофизиологии пожалела бедную троицу и согласилась взять вторую группу с условием, что помогать она нам толком не будет и вся работа лежит на нас.

Нам только этого и нужно было. Посовещавшись, решили провести сравнительный анализ приборов, измеряющих процент жира в организме. Расплодилось их видимо-невидимо, в спортзалах за их пользование деньги дерут, а насколько они хорошо работают, никто толком не знает.

Золотой стандарт определения процента жира – подводное взвешивание. Делается это в специальной лаборатории и стоит кучу денег. Мы поговорили с диетологической лабораторией местного университета Тафтса, им наша задумка понравилась. Нам вручили ключи от лабы на два утра в неделю при условии, что заведующая будет фигурировать как одна из авторов статьи. Публикация – за ключи. Впрочем, побирушкам выбирать не приходится.

Объектом нашего эксперимента стал аппарат, измеряющий жирность с помощью инфракрасного излучения. Пистолетик такой: приставляешь к бицепсу и нажимаешь на кнопочку. Загорается число, например двадцать пять. Процентов то есть. Ну, или сорок пять, кому как. В ближайшем ко мне спорткомплексе за подобное измерение берут десять долларов. Перелопатив кучу литературы, мы не нашли ничего, что подтверждало бы верность измерений этого прибора. К тому же бицепс как место измерения был разруган всеми возможными авторитетами.

Итак, решено. Берём женщин в возрасте от восемнадцати до тридцати пяти, сколько придёт. Погружаем их в воду, получаем истинный результат. Потом «пистолетим» их инфракрасными лучами в четырёх местах: бицепсе, ноге между коленом и бедром (спереди), бедре (тоже спереди) и туловище над уровнем груди. Сравниваем результаты. Потом гордо шагаем на Массачусетскую конференцию физиотерапевтов и браво рапортуем.

Развесили объявления вокруг кампуса, набрали тридцать с чем-то добровольцев (кто же не хочет узнать свой процент жира за бесплатно), составили расписание. На старт – внимание – марш.

И тут началось. Наши одурманенные шестью годами учёбы мозги решили, что мы проводим всего лишь научный эксперимент. Психологический компонент не учитывался – не наш профиль. То, что у женщин сложные отношения с жиром вообще и жиром на бёдрах, в частности, мы вроде бы знали, но считали, что нас это не касается. Когда коснулось, было поздно.

На каждое утро у нас было записано две девушки. Пока погружали в воду одну, другую измеряли ИКС (инфракрасным спектрометром), а потом меняли их местами. Мы тоже собирались меняться: одно утро я на подводном измерении, Дэн на ИКС, а Бен координирует и результаты записывает; на другой день Бен на подводке, а я на ИКС и т. д.

С Беном проблемы возникли сразу. Ну что поделаешь, если парень выглядит как нечто среднее между жиголо и сутенёром? Маленькие толстые пальчики, вечно грязные, слишком длинные ногти, весь из себя такой кругленький, потненький, с бегающими глазками. Вы бы доверили такому лезть к себе в купальник с какой-то трубкой и долго её там прилаживать к бедру? Бен, надо сказать, ничего предосудительного не делал и не говорил ни тогда, ни потом, ни до того. Я училась с ним три года и кучу совместных курсовиков написала, мы неоднократно проводили вдвоём по нескольку часов в его комнате общаги без инцидентов и приставалок. Вполне приличный и неглупый парень, хоть и со странностями. Но винить я никого не могу. Мне самой от него хотелось держаться на расстоянии вытянутой руки. Короче, Бену недвусмысленно заявили, что в районе бицепса его ещё потерпят, но к ногам и бёдрам ему лучше не подходить. Бен вздохнул и пошёл на подводный аппарат. Но там девушек надо пристёгивать плотно, трубку для дыхания прилаживать тоже плотно, погружать, держать и прочая. Девушки опять замялись и вежливо поинтересовались, не мог бы всё это делать кто-нибудь другой. Вот Дэн, например. И трубкой в купальник тоже он пусть лезет. Нет, к сожалению, Дэн не может быть у бассейна и в вашем купальнике одновременно. А жаль. Да уж, конечно. Меня-то тоже он замерял (я была первым подопытным кроликом и сразу протянула Бену ручку с бумагой – будешь результаты записывать). А Дэн – мерить. Дураков нет, точнее, дур.

Мы пообещали Бену, что в следующий раз девушки будут посговорчивее и ему удастся попробовать свои силы на аппаратах. Мы врали. Сговорчивых девушек оказалось мало. Более того, даже красавчика Дэна к своим бёдрам с жирозамерялкой подпускать не хотел почти никто. К нему норовили повернуться выгодной стороной, стеснялись, втягивали живот и всячески неуютно ёрзали. Попытки объяснить, что мы проводим научный эксперимент, а не нанимаем девушек в балетную школу, что у Дэна эти жирные бёдра уже как мальчики кровавые в глазах, и вообще у него невеста есть, ни к чему не приводили. Уже после первого сеанса стало очевидно, что Дэн – у бассейна, я орудую ИКС, а Бен смотрит, вздыхает и записывает.

Утро в лабе проходило примерно так. Девушки переодевались в купальники и расходились по разным углам. В одном углу ИКС, в другом – бассейн. Дэн пристёгивает даму к подводным весам, надевает маску и объясняет, что по команде ей надо выдохнуть из лёгких весь воздух. Если что не так – подай знак рукой и тебя вытащат. Вопросы есть? Вопросов нет. Пошли на погружение. Знак рукой. Вытаскиваем.

– Ой, я боюсь, а вдруг я задохнусь?

– Как ты задохнёшься, когда у тебя трубка во рту?

– Ну, я выдыхать весь воздух боюсь! И вообще, мне страшно под водой, привязанной к стулу.

– Да нас тут трое, всё погружение занимает минуту, ты в любой момент можешь подать знак рукой.

– Ну ладно…

Пошли на погружение. Дыши. Дыши. Да спокойно дыши, всё хорошо. А теперь выдыхай. ВЫДЫХАЙ, ВЫДЫХАЙ!

Знак рукой. Матерясь себе под нос и стараясь сдержать порыв замочить девушку своими руками, Дэн в очередной раз поднимает кресло-весы.

– Что?

– Мне страшно. Я сижу под водой привязанная, а надо выдыхать. А если у вас кресло не поднимется?

– У тебя трубка во рту! (Дура стоеросовая, достала вконец, всего делов-то пару минут, а мы с тобой уже двадцать маемся.)

Начинает всхлипывать. Мы бросаем всё, что делаем, и идём хором объяснять девушке, что она ну никак не может утонуть. Я рассказываю, как проходила этот самый тест совсем недавно, и ничего страшного, ну то есть совсем. Зато она точно узнает процент жира в своём организме. Эта идея девушку вдохновляет, она снова идёт на погружение. Дыши. Дыши. Не бойся, мы тут, только, ради бога, не вылезай, а? Выдыхай. Да выдыхай уже, чем быстрее сделаем, тем раньше домой уйдёшь. Ну слава Создателю, замерили. С этой ещё повезло, только два раза вытаскивать пришлось. Скрытые фобии у людей: не любят они, когда их привязанными погружают под воду и командуют выдыхать. И три студентика в белых халатах, судя по всему, доверия не внушают.

Зато когда те, кому досталось сначала лезть под воду, идут ко мне, с ними очень легко иметь дело. Спектрометр после погружения кажется сущей ерундой.

А вот тем, кому ИКС достался до погружения, так не думают. Первые три измерения проходят спокойно, а вот когда доходит дело до бедра…

– А может, не надо там мерить? У меня там много жира, результат будет неправильный…

– Очень может быть, но правильный результат вы узнаете после подводного взвешивания. Мы просто сравниваем разные точки на теле.

– Ну, мне как-то неловко… Ну, давайте быстро, ладно?

Совсем быстро не получается, потому что надо всех измерять в одной точке, поэтому приходится нащупывать правильный выступ на кости, отмерять два дюйма влево, прилаживать прибор…

– Слушайте, мне это не нравится, перестаньте уже!

– Что я могу сделать? Если вы не будете вертеться и зажиматься, будет быстрее.

– Но мне неприятно, когда кто-то в упор смотрит на мои бёдра да ещё жир там меряет!

– Мы же вас предупреждали, что это часть теста! Вы ведь хотите узнать свой процент жира?

Угрюмо соглашается, но видно, что хочет огреть меня чем-то тяжёлым по голове.

Впрочем, есть причина для радости – ИКС показывает процент очень и очень неплохой, даже на бедре. А уж на бицепсе – просто прелесть. К сожалению, после этого девушка идёт на подводное взвешивание и страшно разочаровывается: результаты всегда выше, иногда процентов на десять.

– А вы уверены, что подводное взвешивание верно?

– Да, это золотой стандарт, верно в пределах половины процента.

– А я не верю. То, что первый прибор показал, гораздо ближе к истине! Это и есть мой процент, а не то, что весы ваши подводные показывают! И вообще, я видела эти приборы раньше, ими тренера пользуются, а кто пользуется вашими подводными весами? Да никто!

– Потому, что это дорого.

– Да ладно, дорого; в нашем спортзале есть бассейн. Что им стоить такую фигню купить, кресло-весы, и погружать туда? Вы знаете, какие они дорогие машины и приборы там покупают? Неужели пожадничали бы денег на какие-то весы? Фигня это всё, ИКС правильный результат показал. И вы меня не переубедите.

Да кто ж пытается? Иди с миром. Пусть тебе будет хорошо; думай, что ты худая, продолжай прятать бёдра от постороннего глаза. Мне не жалко.

И так почти каждый раз. Мы уже начали думать, что все истерички, трусихи и просто дуры из нашего колледжа записались к нам на эксперимент, потому что до того наши мнения о студентках были куда выше. А тут кунсткамера какая-то – одна другой лучше.

Даже не подсчитывая результаты, мы уже поняли, что ИКС измеряет процент жира с большой долей оптимизма. Правда, последовательно. Всегда ниже на почти одинаковый процент. То есть его вполне можно использовать для отслеживания изменения в весе; он будет показывать верное уменьшение или увеличение процента, просто сам процент не будет соответствовать действительности. Так и доложили на конференции: аппарат полезен. Лёгок в обращении, надёжен, корреляция с золотым стандартом очень высокая. А что показывает неправду… Кому она нужна, правда? Но эту часть мы из доклада опустили.

Потом нас напечатали в научном журнале, мы получили свои дипломы, утёрли нос профессорам, пытавшимся оттащить нас за уши от задуманного проекта, и даже слегка возгордились. Из всего курса нашу статью приняли к публикации первой. Только я с тех пор точно знаю: карьера учёного не для меня. По крайней мере, не в тех областях науки, где в эксперименты вовлечены люди. Психологический фактор, знаете ли.

Импульс

Поступая учиться на физиотерапевта, я представляла себе, как после окончания учёбы буду работать в какой-нибудь крутой частной клинике и специализироваться на спортивных травмах, снисходя лишь иногда до простых смертных с болями в спине от слишком долгого сидения за компьютером. Я бредила биокинетикой, с упоением практиковала реабилитационные упражнения разной сложности на сокурсниках во время лабораторок и хотела попасть в резидентуру, где обучали мануальной терапии.

Действительность оказалась тем, чем она обычно оказывается. Есть у неё такая особенность – крушить мечты. Намечтаешь себе, нафантазуруешь, а тут приходит действительность и давай лупить чайником по морде. Устроиться в частную клинику, не говоря уже о тех из них, что были ориентированы на спортсменов, сразу по окончании колледжа было практически невозможно; если и брали где-то вчерашних студентов без опыта работы, то на роль подмастерья, за гроши, невзирая на master’s degree. Mеня такое положение дел не устраивало: слишком долго и тяжело я училась, чтобы снова с нуля начинать. Короче, пришлось идти по пути девяноста пяти процентов выпускников и устраиваться на работу в реабилитационный центр. Не совсем дом престарелых, но, похоже, предыдущая ступенька. Старички после операций, с которыми надо ходить по коридору, учить пользоваться палочкой, давление мерить… Не до спортивных достижений тут. Приобретённые за годы учёбы навыки быстро теряются, а знание биокинетики не пригождается почти никогда.

И вот ходила я, вся такая грустная, учила старичков садиться на унитаз, не повредив свежезаменённое колено, пересаживала бабушек, перенесших инсульт, с кресла-качалки на кровать и обратно и жаловалась всем и вся, что не моё это, что хочу я с молодыми работать, у которых и мотивировка другая, и травмы интересные, и организм длинные сессии может выносить, а не пять минут по коридору – десять отдыхать. Кажется, жалобы мои на жизнь дошли до вышестоящих ушей. Надо заметить, что работодателем нашим была не сама больница, а некая огромная компания, поставлявшая специалистов по реабилитационной медицине в различные организации по всей стране.

Однажды вызвала меня моя начальница к себе в кабинет.

– Ты, говорят, хочешь спортивными травмами заниматься и с больными работать?

– Хочу, ещё как, – обрадовалась я.

– Смотри, тут недалеко есть больница, одно крыло которой отдано психически ненормальным людям, опасным для общества. Вроде тюрьмы, только их там лечат. Так вот, ребята там молодые, и у двоих спортивные травмы. Один упал во время ежедневной игры в баскетбол, а второй только недавно туда попал, на мотоцикле разбился. Физиотерапевт наш, который к этой больнице приставлен, заболел, и мы решили послать тебя.

– А как же… Там же опасно, – как-то не совсем уверенно промямлила я.

– Во-первых, там санитары на каждом углу. Тот, что на мотоцикле разбился, вроде спокойный, ему лекарства помогают, его выпишут скоро. А второй действительно может вытворить что-то, но все сессии с ним проходят в присутствии санитара. Одну тебя с ним не оставят ни на секунду. Зато парень молодой, очень хочет поправиться, можешь все свои навыки на нём восстановить, любые упражнения давать, что хочешь. Спортивная медицина. Соглашайся.

Больница как больница. Кустики-деревца, скамеечки вокруг, медсёстры курят перед входом. Объясняю, кто я и что. Как-то странно смотрят, показывают рукой: вам туда. И правда – тюрьма. Заднее крыло здания, спереди не видно, железная дверь, решётки, получаю пропуск, показываю удостоверение личности, ещё одна дверь, узкий коридор, никого нет. Нахожу кабинет главврача, захожу. Приятный дядечка такой лет пятидесяти показывает мне истории болезней ребят, которых мне предстоит лечить. С первым всё понятно: напился, врезался куда-то, травма ноги, оказал сопротивление, в полиции крушил всё подряд, в суде орал что-то, психологу чуть шею не свернул, признали невменяемым и сюда упекли. Лекарства помогают, сейчас тихий-спокойный, у предыдущего терапевта с ним проблем не было, санитара к тебе приставим на всякий случай, но бояться нечего, он уже несколько месяцев как без нарушений.

– А второй? – интересуюсь я.

– Вот со вторым проблемы. Но ты не бойся, мы тебе большого сильного санитара дадим. Он с ним умеет управляться, – успокаивает меня доктор.

– А в чём дело-то? У него психоз? Он буйнопомешанный? Он меня убить захочет? – Я уже не рада, что сюда пришла, и даже мысль о сильном санитаре успокаивает слабо.

– Нет… Тут такое дело. Майк был хорошим парнем, в колледже учился, всё путём. И на какой-то вечеринке перебрал наркотиков и впал в кому. Из комы быстро вышел, но с тех пор не может сдерживать импульсы.

– Это как?

– Нет сдерживающих механизмов. Если ему что-то хочется, он это делает прямо там. Разозлишь его – бросится душить, хочет женщину – бросается на неё. При этом в другой момент может спокойно сидеть и читать Моэма, например. Умнейший парень этот Майк, родители и сестра места себе не находят. Его почти каждый день кто-то посещает. Иногда он прекрасно их встречает, а иногда начинает бить отца или мастурбировать на глазах у сестры. Короче, поведение непредсказуемо: зарождается импульс где-то в голове и тут же приводится в действие. Он и сам не понимает, как это происходит. Лекарства не помогают. Довольно редкий случай. Good luck.

Сжимая историю болезни в руках и с опаской оглядываясь, я прохожу по полутёмному коридору в спортзал, где меня должен ждать Майк.

Майк действительно оказался очень симпатичным парнем – высокий брюнет с роскошной копной волос, лет так двадцати пяти. Гораздо большее впечатление на меня произвёл санитар. Подозреваю, что по вечерам он подрабатывает вышибалой в каком-нибудь клубе. Вспомнился воин, которого выставили сражаться с Ахиллесом в начале Трои: такой же семифутовый трёхсотпудовый амбал, только чёрный. Присутствие этого персонажа, занимавшего собой треть спортзала, напугало меня больше, чем потенциальная угроза от Майка. Если для моей безопасности требуется такое…

Мы начинаем делать упражнения. К счастью, Майк помнил всё, что ему надо было делать, и выполнял указания без сучка без задоринки. Периодически мне очень хотелось что-то подправить в его движениях, правильно поставить ногу или помочь с балансом, но подходить к нему ближе чем на 25 см не разрешалось. Та ещё спортивная медицина – следовать инструкциям другого терапевта и близко не подходить к пациенту. Ладно, взялась уж…

После получаса занятий я немного успокоилась. Майк вёл себя идеально, амбал тихо сидел в углу, ничего особенного не происходило. Увидев, что пациент уже практически не нуждается в двух костылях, я предложила ему в завершение сессии пройти от спортзала обратно до его комнаты с одним костылём. Майк обрадовался возможности размять ногу, взял костыль и пошёл. Санитар шёл сзади и не мешал. Мы дошли до середины коридора, и Майк, вероятно, подустал, потому что стал терять равновесие. Я решила, что так и грохнуться недолго, и дала ему второй костыль. На какую-то секунду я приблизилась к нему вплотную, чтобы передать костыль и убедиться, что Майк правильно его держит, и в тот же миг он резко протянул руку и схватил меня за грудь. Крепко так, всей лапой. Полная неожиданность, ничего этот рывок не предвещало. Я даже опомниться не успела, как санитар подхватил Майка как пушинку вместе с костылём и куда-то унёс, а я осталась стоять с другим костылём и историей болезни в руках посреди коридора. Постояла-постояла и пошла искать кабинет врача. Его на месте не оказалось, но какая-то медсестра, узнав, что я тут делаю, повела меня ко второму пациенту, Питеру. Позанимавшись с ним без приключений, я уже собралась уходить, но наткнулась в коридоре на санитара-амбала и решила всё-таки выяснить, что теперь будет с Майком.

Оказывается, ничего не будет. Он же себя не контролирует. Как только нарушает правила, его отводят в специальную комнату time out. Там он сидит минут десять – пятнадцать, санитары убеждаются, что он остыл, и выпускают Майка на волю. К сожалению, к предыдущему занятию он до конца дня вернуться уже не может. Тот же раздражитель вызовет повторную реакцию.

Через два дня я опять была у ворот больницы – физиотерапия полагалась Майку и Питеру три раза в неделю. Майка я больше не боялась. Во-первых, санитар действительно был оперативен и реагировал мгновенно; во-вторых, если самое страшное, что мне грозило, – это рука пациента на моей груди на долю секунды, так фиг бы с ним, неприятность эту мы переживём.

Майк был нервным. Он что-то всё время теребил пальцами, искоса поглядывал на санитара, а на меня упорно не смотрел. Отводил глаза. Расслабленной атмосферы первого занятия как не бывало. Майк прекрасно помнил, что произошло в прошлый раз, и, отведав комиссарского тела, явно хотел ещё. Мы кое-как позанимались десять минут, если не меньше, когда он всё-таки поймал момент и сделал рывок в мою сторону. Расчёт был точный. В отличие от ходьбы по коридору, когда санитар шёл прямо за нами, сейчас он был в другом конце спортзала, к тому же сидел на стуле и слегка зазевался. Пока этот амбал успел до нас добежать, Майк облапал всё, до чего достал, несмотря на моё активное сопротивление. Майк не реагировал на пинки и укусы и даже не слишком отбивался, он явно хотел охватить побольше в отведённые ему двадцать секунд. Царапины и синяки заживут, а женщину когда ещё в руки получишь? К тому моменту, когда санитар оттащил брыкающегося Майка и поволок вон из спортзала, мы успели хорошо побарахтаться на мате. Оправив блузку, я схватила костыли и побежала за ними: «Эй, ему нельзя без костылей ходить, костыли возьми, слышишь?»

Их уже не было. Я растерянно стояла с костылями в руках и не знала, что делать дальше. Санитар вернулся через минуту, забрал костыли, извинился за пациента и опять ушёл. Мне предстояло бесконечно длинное занятие с Питером. Не терпелось выбраться из этого здания поскорее и никогда туда не возвращаться. Перед уходом меня поймал главврач и тоже извинился; правда, не слишком искренне: «Ну пациент, что с него взять. Это ж не вина, а беда». Да я и не спорила. Только поинтересовалась: неужели это всё, что наше медицина может сделать для этого парня? Ведь когда он не возбуждён (я имею в виду не только сексуальное возбуждение), он совершенно нормален и адекватен. Молодой, здоровый, красивый парень. Ему бы девку, а не лекарства, небось, успокоился бы.

– Нет, – ответил мне врач. – Оно конечно, звучит прекрасно, но в один прекрасный вечер у девушки заболит голова, она ему не даст, и он её изнасилует. Или задушит.

Я понимаю, о чём вы. Жалко его. Он совсем не такой, как другие пациенты. Выглядит абсолютно здоровым, реагирует нормально, читает много. Но опасен он для общества и скорее всего проведёт тут остаток жизни.

– И ничего-ничего нельзя сделать?

– Нет. Разве что лоботомия, но родители на это не пойдут. Да и не надо. Его просто нельзя раздражать, а вы сильный раздражитель. Всего хорошего. – У врача больше нет на меня времени.

* * *

На работе всё уже знали. Начальница сочувствовала, сотрудницы охали-ахали и спрашивали, в порядке ли я. Я была в порядке, но злая как чёрт. Позанималась спортивной терапией, как вам нравится? Идти обратно в больницу отказалась наотрез. Впрочем, это и не потребовалось. Главврач позвонил начальнице и поинтересовался, нет ли у них в запасе терапевта-мужчины или, на худой конец, женщины – ээээ… мммм… – постарше. Майку не нужны лишние дразнилки. Его предыдущий терапевт была пятидесяти лет отроду и не слишком, прямо скажем, привлекательна. Я её видела. Так что обратно я не пошла.

А о Майке вспомнила потом только один раз. Один мой приятель со своим другом решили побаловаться наркотиками. Купили две порции, поделили кучку пополам и поехали. Только приятель мой – от горшка два вершка, а друг его – довольно крупный парень. Другу-то ничего, а приятель от той же дозы чуть копыта не кинул. Его быстро откачали, но пока он не пришёл в себя и мы не убедились, что с ним всё в порядке, у меня тряслись руки. Перед глазами стоял Майк – молодой красивый студент, перебравший дозу на вечеринке и до конца жизни оказавшийся в плену у своих импульсов.

Технари

В последнее время я часто сталкиваюсь с людьми, которых в целом отношу к технарям. Нет, не те технари, которые технические вузы закончили и программистами или инженерами работают, хотя эти группы часто пересекаются. Технарь в моём определении – это тот, кто пошёл в высшее учебное заведение не потому, что пожелал образоваться, а потому, что в наши дни это ожидается, приветствуется, да и просто необходимо для сколько-нибудь успешной карьеры. Математику, физику или компьютеры они обычно знают хорошо, а остальному там не учили.

Вот некоторые характеристики типичного технаря.

Пишешь ему е-mail: на полную страницу, развернутыми предложениями. Получаешь в ответ две строчки, ни одной заглавной буквы, ни одного знака препинания, ни начала, ни конца, ни логики. Писать технари не любят и не умеют.

Что читает технарь? Газеты, Интернет плюс (иногда) то, что читают все, например «Код да Винчи».

Что технарь не любит? Повышать образование, напрягать мозги непривычным и незнакомым, выходить из зоны комфорта. Всю классику, которую дано ему прочитать, прочёл в школе. Всё новое, что выучил когда-либо, было впичкано родителями и репетиторами за большие деньги. Теперь он живёт накопленным капиталом, коего вполне достаточно в группе таких же технарей. Обсуждает последние компьютерные новинки, кто какую машину купил, какие нынче проценты на ипотеках.

Ну и что? Они ведь всегда были, только без образования, правда? Образование в классическом понимании всегда было уделом избранных. Оно и существовало до двадцатого века для тех, кто хотел учиться, а не карьеру делать. Всё это так, да только встречающиеся мне в Америке русскоязычные технари к необразованному классу себя не причисляют. Они, знаете ли, из Европы. Они про Кисловского слышали, Патрицию Каас слушали, даже в Монреаль на концерт ездили, где-то чего-то нахватались, там Jazz, тут кинофестиваль, здесь Пелевин (из категории «все читали»), поэтому на темных американцев свысока смотрят и интеллектуалами себя почитают. До интеллектуальности им как до неба, мозги потихоньку оплывают жиром, от примитивных американцев их отличает только среда обитания: росли бы тут, слушали бы не Джо Дассена, а Флитвуд Мак. Американцы никогда не раздражают так, они знают своё место. Кто интеллектуал, а кто Бритни Спирс слушает, и всем хорошо. А эти, с гонором, достают. Именно гонором, высокомерием.

Интересно всё же, почему псевдоинтеллектуальность так котируется в нашей общине? У меня есть одна теория. Американцы, которым хотелось выделиться из толпы, могли повысить свой статус с помощью денег или формы одежды.

В той всеобщей уравниловке, которая была в СССР, это сделать было куда труднее. Чем отличался доктор от водопроводчика, если первый меньше зарабатывал и должен был занимать три рубля перед зарплатой? Жили в соседних квартирах, водили, если повезёт, один и тот же старый «жигуль», с трудом доставали одни и те же фирменные джинсы… Зато доктор был интеллигентом: читал умные книги, употреблял в речи причастные обороты, ходил на кинопремьеры и выставки, мог отличить Мане от Моне. А водопроводчик пил по выходным, а также по остальным дням недели, и вообще был люмпеном. Вот вам и классовая разница при похожей зарплате.

К тому же там, в Европе, нас окружала европейская культура. Французская музыка, итальянский кинематограф, английская кухня… Шучу про кухню.

Здесь, в Америке, у технарей есть возможность купить себе новый «BMW», но на русскоязычных друзей этими игрушками большого впечатления не произведёшь. Тут у каждого второго такая цацка. В русской общине по-прежнему действуют всё те же законы: статус статусом, деньги деньгами, а Мураками ты читал? а Ларса фон Триера ты смотрел?

в Лаос ездил? «Мерседес» у меня и свой есть.

Я, конечно, упрощаю, но это приблизительно та ситуация, с которой я часто сталкиваюсь в компаниях подобных псевдоинтеллектуалов. Снять пенки европейской/русской культуры и блеснуть цитаткой, пройтись по верхам, никуда не закапываясь, и к месту ввернуть словцо – это особый шик, быстрый способ почувствовать себя на коне. Что интересно: американская культура технарей не интересует. Я не про Бритни Спирс. Просто то, что читают, смотрят и обсуждают американские интеллектуалы, наших технарей не волнует. Во-первых, это некомфортно: надо постигать иную культуру, куда-то залезать, что-то узнавать, учить, напрягать мозги и вылезать из рамок привычного. Во-вторых, это почему-то не котируется. Вне зависимости от содержательности. Просто не котируется. Мы это почитаем или посмотрим, когда волна до Европы докатится, и нам оттуда напишут, что это хорошо. Зато европейские волны, не докатившиеся до Америки, – явный символ и ограниченности американцев. Как они этого не знают? Вот идиоты-то.

Очевидно, что дело не в количестве или даже качестве прочитанного, дело в переработке. Человек мыслящий прежде всего синтезирует пройденный материал, а потом уже рвётся за новым; изучение чего-то является не самоцелью, а частью мыслительного процесса. Интеллектуальные «хранилища» скучны, как коллекционеры значков. Собирательство бессмысленно, важен синтез. Но существовать в вакууме тоже невозможно. Мы стоим на плечах гигантов, в нас заложены богатства, накопленные человечеством, хотим мы этого или нет. Поэтому важно набрать некую сумму знаний, оттолкнуться от неё и набрать свою высоту. Те, кто делает только первое, – технари в моём определении этого слова, только второе – революционеры, вечно всё отрицающие и отряхивающие прах с ног, но ничего не строящие взамен. Третье же невозможно без первых двух. Для тех, кто набрал высоту, первое и второе – пройденный этап, они могут год ничего нового не читать, но оставаться на вершине.

Я, как мне кажется, всё ещё на второй стадии, только-только начинаю переходить в третью, а уж сколько это займёт – одному богу известно. А многие так и не научились отталкиваться и живут накопленным капиталом вне зависимости от размера капитала. Мне тоскливо с ними.

Я б работать не пошла, пусть меня научат

Мы живём на уютной зелёной улице в районе с хорошими школами, поэтому две трети домов заселены семьями с маленькими детьми. И в девяноста процентов этих семей мамы либо не работают, либо работают меньше двадцати часов в неделю. Всем мамам хорошо за тридцать, многим за сорок, а детям – от двух до восьми лет. Впрочем, демографические проблемы я тут обсуждать не буду. Пусть хоть в пятьдесят рожают.

Дом свой мы купили у китайцев с фамилией, начинающейся на столь часто встречаемое в китайском языке звукосочетание «ху». Хозяйство они оставили в жутком состоянии; всё надо было мыть, чистить, ремонтировать и переделывать. А к участку эти Ху-чего-то-там-ху-его-знает-что (в дальнейшем просто Ху) вообще десять лет не подходили; его можно было Голливуду сдавать для съёмок сиквела «Маугли». А всё потому, что работали оба. Да-да, вы правильно поняли: от работающей жены все проблемы. Мне так соседки объяснили. Я им пожаловалась, что, мол, умотали Ху в другой штат, а нам свинарник, поросший терновником, оставили. Мне ответили: «Что ж вы хотите, они же оба работали!» Я робко промямлила, что сама работаю, при этом дом с участком в порядке держу и детей обедами кормлю. Но эффекта это не возымело.

Буквально через неделю я посетовала, что лепший кореш моего сына Остин редко выходит поиграть во двор, и малыш мой расстраивается. Угадайте, что мне ответили. «Что ж вы хотите, у него мама работает!» Говорят это, зная, что я тоже работаю. Разозлить меня нелегко, мелкие тычки отскакивают от меня, как от боксёрской груши. А тут достали. Кто вы такие, вопрошала я в гневе, чтобы на работающих мам баллон катить? А мне вежливо так: «Ну что вы, работайте на здоровье, это ваш выбор. Просто с последствиями придётся мириться; надо знать, что на что меняешь».

Интересно, да? В чём последствия-то? И тут мне про эволюцию поведали. Мол, отцы работали, а мамы дома сидели, детей растили, на поля с собой таскали. Детям с мамой надо быть: кто ж им почитает, приголубит, на занятия карате отвезёт? Дома надо сидеть, чтобы ранки йодом мазать, нос вытирать да шофёром работать. И не давать телевизор смотреть – пусть лучше в умные игры играют. У работающих мам ни на что времени нет, вот и растёт всякий репей. Это я уже от себя добавляю. Я пыталась возражать, что детки у меня чудесные, ласковые, привязанные к родителям и хорошо развивающиеся, а мне отвечали, что они маленькие пока – что посеяла, то через десять лет пожинать буду.

Я знаю, что вы скажете: ну и пошли бы они. Они-то, конечно, пошли, хотя не общаться с ними трудно. Дети вместе играют, и мы всё время на одном пятачке крутимся. Но дело даже не в этом – задело меня. Неужели, думаю, я детей своих обделяю чем-то? Ведь могла бы в принципе не работать: на приличное жильё, еду и всё необходимое нам бы хватило. Получается, что променяла их детство на японские машины и французские духи. Как там у нас с приоритетами?

Приплетаюсь домой «невесел и головушку повесил».

А там нянька моя пытается в младшее дитё кашу впихнуть ненасильственным путём. Рассказываю ей о своей дилемме. Она даже удивилась. Ну да, говорит, наши мамы на работу не ходили. Вставали затемно, корову доили, печь топили да готовили еду на всю семью; полуфабрикатов, знаете ли, не было. Хочешь курицу – так свою убей, общипай да свари.

А стирка без горячей воды? А живность всякая – свиньи, куры да собака, не говоря уже о корове? Их же всех кормить надо. А огород, а дети мал мала меньше? И рожали чуть ли не каждый год. Либо женщина беременна, либо младенец в доме. Вот вам и эволюция. Да никогда наши прабабушки не проводили со своими детьми столько времени, сколько мы, работая, проводим со своими. Ты, говорит нянька, как приходишь с работы, так час-два детям уделяешь, не говоря уже о выходных. И читаете вы, и в игры играете, и математикой занимаетесь.

Да, но если целый день быть дома, то на детей остаётся больше времени, так? А вот и нет. Сколько часов в день ребёнок может читать и играть в развивающие игры? Пару-тройку в лучшем случае, особенно в таком возрасте. А что до социального и эмоционального развития, так ему даже лучше целый день с другими детьми проводить, чем с мамой по магазинам таскаться. Раньше в семье много детей было, и они все вместе играли, во двор выходили, по округе бегали. А эти сидят целый день в своих комнатах, дорогими игрушками заполненных, и толком ни с кем не общаются. А малыш наш, которому индивидуальное внимание сейчас больше всего нужно, сидит с нянькой, которая получше многих мам будет. Короче, наказала мне няня не брать всё это в голову и работать на здоровье.

Занимаюсь я целый день тем, что мне нравится, что мне интересно, не даю мозгам засохнуть. За день соскучусь по малышам, приду домой и с большой охотой с ними общаюсь. А когда после рождения сыновей дома сидела, то к середине дня хотела только куда-то выбраться из этого сумасшедшего дома. И количество общения, как ни странно, было обратно пропорционально качеству. Мне уже ничего не хотелось – ни книжки читать, ни в Candy Land играть.

Тем не менее по результатам опросов большинство мам осталось бы дома, если бы могли себе это позволить. Почему-то здесь это очень горячая тема. В большинстве стран мамы вынуждены работать, и проблема практически не обсуждается. В Америке у женщин есть выбор. Далеко не у всех, но у многих. Те, у кого его нет, завидуют тем, у кого он есть, и поддерживают, естественно, лагерь ратующих за преимущества совмещения карьеры с материнством. Тем же, у кого он есть, всегда кажется, что они выбрали не то. Работающим женщинам вечно не хватает общения с детьми, а сидящим дома – общения с взрослыми и профессиональной самореализации. Кому-то было бы лучше дома, но они вынуждены зарабатывать деньги. Кто-то предпочёл бы работать, но денег много, муж не одобряет, соседи давят, приходится сидеть дома. «Нам бы ваши проблемы», – говорят остальные. Правильно говорят.

Я свой выбор сделала. Детки пока – тьфу-тьфу-тьфу. Сказать, что сомнения никогда не гложут, было бы неправильно. Свистят они, как пули у виска, – сомнения, сомнения, сомнения. Трава всегда зеленее сами знаете где.

1 сентября 2004

Утро. Мы подходим к остановке школьного автобуса. Несколько детей разного возраста сидят на тротуаре, болтают, смеются. Одеты как обычно: джинсовые шорты, пёстрые размахайки, розовые штанишки в стиле капри, разбитые сандалии. Будто вышли погулять во двор и задержались на минутку у остановки. Мой сын садится прямо на тротуар рядом с остальными и вступает в беседу.

Подходит школьный автобус. «Bye, Mom», – деловито говорит сын и топает вверх по ступенькам. Бодренько так, не мешкая. Заходит внутрь не оборачиваясь. В первый раз.

То, что я описываю, – это не обычный школьный день, это наш местный вариант Дня знаний. Первый раз в первый класс, точнее kindergarten, или нулевой класс. Учебный год начинается в разных штатах и даже в отдельных городах в разное время. В Массачусетсе первый день школьных занятий приходится на первый вторник после Labor Day – обычно первый вторник месяца. В других штатах занятия часто начинаются в августе. Школа может открыть свои двери когда угодно – между концом августа и восьмым (а то и позже) сентября, но почему-то никогда не первого.

Я сажусь в машину и еду за автобусом. Всё-таки очень хочется посмотреть, как он там, все-таки первый день. Дети весёлой гурьбой вылезают из автобуса и идут в свои классы. В «нашей» комнате несколько больших, но низких столов с четырьмя-пятью разноцветными стульчиками вокруг каждого. На одном бумага и цветные карандаши, на другом – головоломки какие-то, на третьем – ножницы, клей, кусочки ткани и пуговицы. Третий стол – для поделок, наверное. Детки разбредаются кто куда и занимаются тем, что им интересно. Мой юный математик облюбовал стол, где надо складывать картинки из разных геометрических форм.

В классе около пятнадцати детей, но всего пять-шесть родителей. Большинство не сочли нужным явиться. Да и те родители, что пришли, быстро понимают, что делать им тут особенно нечего. Плачет и жмётся к маме всего один мальчик, остальные дети странно на него смотрят. Я зову к себе сына, прощаюсь, мы обнимаемся, и он убегает обратно – прилаживать ромб к треугольнику. Он уже чувствует себя тут как дома.

На обратном пути прохожу мимо класса первоклашек. Там родителей вообще нет – детки большие уже, аж шесть-семь лет. Да и не первый год в школе, kindergarten для этого есть.

Я вспоминаю своё первое 1 сентября – белый фартук, белый бант, букет гладиолусов, бабушку и маму, провожавших меня в школу. Становится грустно. Ну чёрт с ней, с парадной формой и белыми бантами, раз тут это не принято, но почему бы не сделать первый день школы хоть чем-то отличным от остальных? И тут же другой внутренний голос вопрошает: «А зачем? Им и так хорошо. Другого не знают. Это ты знаешь и ностальгируешь по всякой ерунде».

Ну почему, почему мне так грустно?

Может, потому, что не так много праздников в жизни? Что вех, подобных первому походу в школу, ещё меньше? Что объяснить ребёнку, насколько важен в его маленькой жизни этот день, легче, если школа и общество хоть как-то помогают?

Так хотелось чего-то радостно-торжественного, значительного, так хотелось, чтобы он запомнил этот день, как запомнила свой первый-раз-в-первый-класс я. А ведь вряд ли запомнит.

Всего лишь средство передвижения

Старики за рулём – тема в Америке больная. Большинство людей живут не в крупных городах, а в пригородах, как мы, где общественный транспорт либо не ходит совсем, либо ходит раз в год по обещанию. От нас до ближайшего магазина минут десять на машине. Добраться куда бы то ни было отсюда пешком физически невозможно. Прожив в своих домах по сорок – пятьдесят лет, привязавшись к родному городку, привыкнув к соседям и вырастив садик-огородик на заднем дворе, пожилые люди отнюдь не рвутся переехать в шумный, пыльный, дорогой и куда менее безопасный город. А проживание вне города без машины смерти подобно, поэтому «тяжёлый конец» откладывается до последнего. Люди не хотят верить, что представляют опасность для жизни окружающих, обманывая прежде всего самих себя. Продолжают садиться за руль, когда уже… Впрочем, я лучше приведу вам пару примеров из своей медицинской практики.

Эта женщина пришла к нам в офис с диагнозом «артрит коленных суставов». От коленных суставов там уже мало что оставалось, но доктор не решался на операцию. У пациентки было много других проблем со здоровьем (серьёзный диабет, плохое сердце), и врач не был уверен, что она перенесет хирургическое вмешательство и многочасовой наркоз. Поэтому её послали на физиотерапию, хотя что мы могли для неё сделать, остаётся для меня неясным. Ни одно колено не выпрямлялось. Если считать прямую ногу за ноль градусов, то левое колено имело запас движения от 5 до 20 градусов, а правое – примерно от 10 до 50. Иными словами, они уже почти не двигались, да и то минимальное движение, на которое эти суставы были ещё способны, сопровождалось жутким хрустом и болью. Ничего более ужасного я за всё время работы физиотерапевтом не видела. Обычно людей оперируют на гораздо более ранней стадии, но сердце, диабет… Ах да, диабет. Диабет привёл к частичной потере зрения. Левый глаз видел только узкий «тоннель» прямо перед собой, а правый, наоборот, только периферию (или наоборот – уже не помню). Давление скакало, а кончики пальцев рук и ног давно почти ничего не чувствовали. Стоит ли мне говорить вам, что на лечение эта дама приезжала на машине? Минут двадцать в одну сторону. Жила она с дочерью, но та целый день проводила на работе, и пациентка разъезжала на автомобиле в магазин, в аптеку, по врачам, в гости…

Когда я работала в доме престарелых, у меня был пациентом некий старичок из бывших магнатов – владелец нескольких предприятий, миллионер.

Прихожу к нему как-то, а он чернее тучи.

– Жена, – говорит, – очередную машину грохнула. Третью за последние полгода.

– Как же так, что случилось?

– Наехала на мусорный бак. Главное, она ничего не помнит.

– Не помнит, как наехала?

– Да. У меня вон со здоровьем плохо, так я тут сижу, а у неё со здоровьем всё всегда нормально было, поэтому я за неё не волновался. Но тут дети начали говорить, что у матери с памятью проблемы начинаются. Мы сначала внимания не обращали. Первую аварию приняли за случайность, тем более что тогда она хоть помнила, что делает. Вторую тоже помнила и клялась-божилась, что это опять случайность. Поскольку деньги есть, то она просто идёт, покупает себе очередной «Мерседес» и продолжает ездить. В этот раз она даже не помнит, что была авария. Никто не знает, что случилось. Машина совершенно разбита, на жене только пара царапин…

– Слушайте! У неё надо отобрать машину, пока не поздно!

– А вы попробуйте. Она пока в повседневной жизни вполне адекватна, со свободой расставаться не хочет, а попытки детей предотвратить очередную покупку машины восприняла как желание побыстрее от неё избавиться и получить наследство. Адвокату даже позвонила. Ничего с ней сделать нельзя, врач отказывается писать заключение. Она пока слишком нормальна, у него могут быть неприятности.

– И что же дальше?

– Ничего… Пошла покупать очередную машину. Я-то вообще тут лежу с сердцем и ещё долго лежать буду. Если вообще вылезу. Банковские счета у неё. Дети ничего не могут сделать.

Хорошо мне тех стариков критиковать, конечно, но вот имею ли я право?

Дорога на работу длинная, час занимает. Я за это время успеваю съесть йогурт с парой кусков хлеба, накрасить глаза и губы, поболтать по телефону, напудриться… Если перечислись всё, что я когда-либо делала в машине, причём на ходу, то… ой, не надо в меня ничем бросать, пожалуйста. Я живу в своей машине, провожу в ней как минимум два часа в день, уже лет пятнадцать как, и многое из того, что не успеваю дома или на работе, доделываю за рулём. Справедливости ради замечу, что всё это делается в основном на светофорах (я мало езжу по хайвеям). Скажу вам сразу: переселяться в город и ездить на автобусе я не захочу ни через тридцать лет, ни через сорок пять. Я привыкла жить там, где живу, и жить так, как живу. Дай мне бог мудрость и остатки мозгов, чтобы понять, когда придёт время, что оно пришло, спокойствия, чтобы принять этот факт, и мужества, чтобы навсегда расстаться со вторым домом на колёсах. Это гораздо труднее, чем кажется.

Адреналин

Я очень люблю американские горки. Не дешёвые медленные подделки, путешествующие по пригородам каждое лето, а огромные, крутые, дух захватывающие и желудок с сердцем местами меняющие. Такие, как в «Шести флагах» (Six flags) или Диснейленде. Вообще-то вестибулярный аппарат у меня тот ещё: тошнит чуть ли ни на велосипеде, летаю на препарате «Драмамин». Но с размаху вниз, с горы в пропасть, в самой первой коляске/кабинке/что-у-них-там – и ничего, и не тошнит. Тошнота ведь начинается от движений из стороны в сторону, как при качке, на них-то наш вестибулярный аппарат и реагирует, потому что среднее ухо… Да чёрт с ним, с вестибулярным аппаратом и средним ухом, никому это не интересно, да и не о том речь. Просто от движений взад-вперёд не тошнит, а на настоящих, дорогих американских горках тошниловка минимизирована. Максимизирован страх. По крайней мере, мне раньше так казалось: я путала обильные выделения адреналина со страхом. Столько народу боится, не лезет на эти горы, а по мне чем дольше свободный полёт, тем лучше; чем круче пропасть, тем интереснее. Бесстрашная я какая, ух!

В Акадию мы поехали, когда старшему сыну было года два, а младшего ещё в проекте не было. Акадия – это необыкновенной красоты национальный парк в штате Мэйн, в котором много туристических маршрутов разной степени сложности. Нам сразу бросилось в глаза описание двух из них – Пресипис (Precipice, или «Край пропасти») и Бихайв (Beehive, или «Пчелиный улей»). В описании маршрутов встречались выражения типа «открытая высота», «вбитые в скалу железные скобы» и «несколько раз в год туристов снимают с горы вертолёты». Моя истосковавшаяся по адреналину кровь радостно забулькала. Муж мой хоть и не адреналиноголик, но человек сильный, с определёнными представлениями о том, что значит быть настоящим мужчиной. Неотделимой частью его внутреннего кодекса является правило, что если жена куда-то лезет, то мужу грех отступать.

На всякий случай спросили у хозяйки маленькой гостиницы, в которой мы останавливались, не опасно ли лезть на Пресипис и Бихайв. От Пресипис она нас сразу отговорила: не для новичков это, мол, несколько человек в год там насмерть разбиваются. А Бихайв – раз плюнуть, она туда с детьми ходит каждое лето (детям на вид лет так девять – двенадцать). Идите, говорит, смело, если открытой высоты не боитесь. Я? Открытой высоты? Ха!

На следующее утро мы собрались и пошли. Сначала было не страшно, но постепенно дорога становилась всё уже и круче, и в какой-то момент мы пошли по узкому каменному тротуарчику – слева скала, справа пропасть. Ладно, назвался груздем… Идём. И вдруг она кончилась, тропинка эта. Правда, через полметра она начиналась опять, посередине в скалу были вбиты какие-то железные стержни, на которые теоретически можно было наступать. Но тот факт, что некое расстояние от камня до камня надо было перепрыгнуть или пройти над пропастью по круглым железным стержням, это не меняло. Я вдруг вспомнила, что дома у меня маленький ребёнок, который очень любит свою маму. И мама, которая очень любит свою единственную дочку. Мне только тридцать, очень хочется жить, а слететь отсюда – пара пустяков. Оступишься или потеряешь равновесие – и пиши пропало.

Муж прошёл по стержням на другую сторону и сказал:

– Иди!

– Не пойду… Пусть меня снимают отсюда.

– Не валяй дурака. Ты сама сюда полезла. Иди.

– Не пойду… Я боюууууусь…

– Возьми себя в руки и иди!

И я пошла. Но кайф почему-то испарился; адреналин не выделялся, а если и выделялся, то не тот. Мне было плохо. Мы шли по узким тропкам, взбирались на маленькие камни, должны были хвататься за пресловутые вбитые в скалу скобы, а сзади всё время зияла пропасть. Даже не глядя вниз, знаешь, что она там. Одно неосторожное движение – и всё.

В одном месте надо было поставить колено на камень, ухватиться за скобу и подтянуть себя на следующий уровень. Муж поставил, ухватился, подтянулся и залез. Я поставила, потянулась и… рука не достала до скобы. Понятия не имею, как туда лазили десятилетние дети, но моих ста шестидесяти четырех сантиметров явно не хватало. Одна нога на одном камешке, колено на другом повыше, за спиной эта треклятая пропасть, а держаться не за что, разве что ногтями впиваться в скалу. Причём пропасть начинается не в метре за мной и не в полуметре, а там, где кончаются мои пятки и спина. То есть я над ней вишу. Муж схватил мою руку и потянул. Кое-как, кряхтя и нелитературно выражаясь, я дотянулась, наконец, до скобы. Совместными усилиями мы втащили меня на следующий уровень.

И тут я сломалась. Не заплакала даже, а заистерила: я не могу больше, я не пойду дальше, пусть что хотят делают, не могу, не пойду, не могу, не пойду…

Но пошла. Куда деваться-то? Оттуда нет выхода. Вниз не спустишься. Надо как-то дойти до вершины, где есть лёгкая тропа к подножию горы.

Так мы и шли. Спокойный, как слон, подбадривающий меня супруг, который терпеть не может высот и приключений и никогда не лезет на американские горки в парках, и Мисс любительница адреналина, затащившая его на эту гору, а теперь перед каждым обрывом причитающая, что она дальше не пойдёт. Моментов «оступись – и всё» на том маршруте было штук десять, если не больше. Когда мы дошли, наконец, до вершины, я готова была целовать землю. Меня мутило и трясло, я хотела убить хозяйку гостиницы, я хотела просто тихо лечь, я не верила, что дошла. И тут муж мой сказал спокойно так, что ему никогда в жизни не было так страшно.

– А как же ты держался? – изумилась я.

– Кто-то из нас должен был держаться. Если бы я сломался, мы бы не дошли.

Нужно ли говорить, что я не получила от сего приключения никакого удовольствия? Зато в тот день я очень чётко осознала разницу между «безопасным» страхом, сопровождающимся развлекательным вспрыском адреналинчика, и настоящей опасностью, между «ух ты, дух захватывает» и реальным риском. И ни разу с тех пор эти понятия не путала. Я не смелая – смелый мой муж. Я трусиха. Трусиха в поисках приключений, адренолиноманка, развлекающаяся высотой и крутизной в крепко пристёгнутом состоянии.

Говорили мы тут с подружкой о влюблённостях, изменах, потере головы и сносе крыши. Я обожаю влюбляться, увлекаться и развлекаться – вот уж где адреналина пруд пруди! Объясняла подруге, что не надо бояться увлечений и стесняться притока гормонов в голову и прочие места, что это полезно для самооценки, кровообращения и много чего ещё. А она всё время спрашивала, что будет, если крышу снесёт полностью, если потеряешь контроль, если изменишься и не найдёшь пути назад. Страшно отпускать себя, что ни говори. Печальные примеры того, к чему это приводит, можно опустить; все и так знают хотя бы парочку.

И тут я вспомнила Бихайв – разницу между «пристёгнутым», рассчитаным риском и настоящей опасностью для жизни и здоровья. Нет, говорю, милая моя, Бихайв нам не нужен, там нa середине не развернёшься. Если чувствуешь, что впереди пропасть, а страховки нет, то разворачиваться нужно немедленно и любой ценой. В начале пути ещё можно здраво оценить, что за дорога впереди, а потом это сделать уже сложно. Я выучила для себя этот урок. В пчелиный улей не лезу.

Зато американские горки по-прежнему страсть как люблю. Выше, круче, дальше, больше, ветер щёки набок сдувает, сердце с желудком местами меняются, глаза навыкат, матка в невесомости. В первой кабинке, лицом в пропасть. Но только в очень-очень крепко пристёгнутом состоянии, на дорогих, качественных, проверенных десятью инженерами и механиками горках.

Счёт в банке

Никотиновую бабку я вряд ли когда-нибудь забуду, хотя видела её один-единственный раз в жизни, летом 93 года.

Я училась тогда в колледже, а летом подрабатывала homemaker’ом – убирала немощным бабулькам и дедулькам квартиры за 7 долларов 45 центов в час. Платили мне, правда, не они, а славный наш штат Массачусетс: тем, кто сам убираться уже не мог, выделяли таких вот штатных уборщиц.

К некоторым старичкам я ходила регулярно, раз-два в неделю, а к другим наведывалась раз в месяц, если не реже. Всё зависело от того, насколько болен был человек. Если врачи считали, что пыль они могут вытереть сами да и ковры способны без посторонней помощи пропылесосить, то нам оплачивали только помывку окон или генеральную уборку, а если клиент еле ходил, то приходилось делать всё и часто. Бывали и одноразовые задания: разморозить холодильник, постирать гардины или убрать чердак. Но то задание удивило даже видавшую виды меня: на форме, которую нам выдавали перед очередным заказом, было написано: «помыть стены». Перечитав эту фразу пару раз, я поинтересовалась у начальницы, что бы это значило, но толкового ответа не получила. Мне просто сказали, что написанное – точно не ошибка; бабушка заказала мытьё стен. Не полов, не кухни, не ванной, не окон даже, а стен. Есть многое на свете, друг Горацио… Ладно, поедем мыть стены.

Позвонила в дверь. «Не заперто!» – кричат. Открыла дверь. Закрыла дверь. Часто задышала. После той комнаты амбрэ заводской курилки будет восприниматься как воздух сибирской тайги, всячески полезный для вдохов полной грудью. Я задохнулась, я хватала ртом воздух, у меня закружилась голова. Ну нет таких денег, за которые я опять согласилась бы войти в эту комнату, и не просите. Присылайте курильщика какого-нибудь заядлого ей стены мыть, я ж сдохну, не успев повесить топор в этой синюшной томилке.

– Сейчас я окно открою! – крикнула бабка. – Через десять минут сможешь работать.

Бабка оказалась оптимисткой. Через десять минут я смогла, заткнув нос, добежать до открытого окна. Ещё через десять – разглядела грязно-жёлтые стены, которые на самом деле, как уверяла бабуля, были белыми. Сама бабка сидела на буром кресле в состоянии полураспада (это кресло было в состоянии полураспада, а не бабка… впрочем, она тоже), смотрела мыльную оперу и курила. Затушив сигарету, тут же брала следующую. За время моего прeбывания в её квартире – часа два – она выкурила как минимум пачку. Лет старушке было за восемьдесят, если не за девяносто. Худая такая, высушенная, лицо, как черносливина.

Как-то умудряясь дышать в этом прокуренном аду и периодически подбегая к окну набраться кислорода, я вымыла все стены в спальне. Заняло это около часа, хоть спаленка была маленькая. На стенах лежал сантиметровый слой того-что-на-стенах-от-курения-оседает, и воду в ведре надо было менять каждые пять минут. К слову сказать, стены действительно оказались белыми. Не знаю, насколько их хватило после помывки.

В гостиной мне пришлось хуже: бабка не переставала курить, телевизор орал, а к окну надо было бегать между бабкой и телевизором. Подумалось, что мыть унитазы куда легче и приятнее. Кошмар, а не работа. В какой-то момент старая карга выключила, наконец, свой орущий ящик и начала расспрашивать меня о жизни, не вынимая сигарету изо рта. О том о сём, о России, об эмигрантах, потом речь зашла о моём папе, курившем по три пачки в день и жутко кашлявшем… И вдруг меня осенило. У бабки, несмотря на возраст, был чистый, совершенно нехриплый голос, и за всё время моего пребывания в её квартире она ни разу не кашлянула.

– А когда, – спрашиваю, – вы курить-то начали, миссис такая-то?

– Да не помню уж точно, – отвечает бабка, – где-то в тридцатые годы. Тогда все курили. Мы ж не знали ещё, что это вредно. Я и во время беременностей курила. Слава богу, дети здоровые получились.

– Так же много курили?

– Да… Всегда очень много курила.

– Я смотрю, вы не кашляете совсем.

– Вот и доктор мой удивляется, каждый раз рентгены всякие делает, не верит.

– Чему не верит?

– Лёгкие у меня чистые. Совершенно чистые лёгкие. Не кашляю, голос не садится. Горло никогда не болит. Болячек всяких полно, мне под девяносто уже всё-таки, но ни одно с курением не связано. По крайней мере напрямую.

* * *

Вернувшись в офис, я рассказала сотрудницам про это чудо: шестьдесят с гаком лет курящая старуха, по три с лишним пачки в день – и чистые лёгкие. Думала, что не поверят и на смех поднимут. Но мне поверили и рассказали несколько других удивительных историй. Одна женщина поведала о соседе-грузчике, всю жизнь таскавшем чудовищного размера ящики, никогда не заботившемся о мелочах типа принятия веса на ноги, а не на спину, и ни разу не страдавшем от болей в спине. Другая рассказала, как её брат поехал в Бомбей с какой-то интернациональной медицинской командой (медбрат он) обследовать и лечить тамошних проституток. И среди этих гинекологических калек с целым набором венерический заболеваний и раздолбанными, расплющенными шейками матки они нашли проститутку, отработавшую в типичном бомбейском борделе десять лет, без единой гинекологической проблемы. А третья женщина вздохнула и сказала: «У меня нет для вас медицинских историй, но родители мои прожили вместе пятьдесят лет и ни разу не поссорились. Всю жизнь за руки держались и в глаза друг другу смотрели, как в первый день. Вот».

Оттуда мы перешли к женщинам, которые всю жизнь едят что и как хотят и в пятьдесят лет имеют фигуру супермоделей, от них – к детям миллиардеров… Конструктивный получился разговорчик, хоть антидепрессанты после него глотай.

Когда я проходила резидентуру по мануальной терапии, мы целый семестр посвятили позвоночнику и связанным с ним проблемам. Однажды, разобравшись с очередным набором страдальцев, мы собрались вокруг нашего главного резидента Грега и начали обсуждать методику обучения пациентов. Мы хотели знать, как поэффективнее учить пациентов поднимать тяжести, пропалывать сорняки, укачивать ребёнка и делать прочие неполезные для спины вещи. А то ведь не слушает никто; в одно ухо у них влетает, в другое вылетает. Что им говорить, чтобы в голове осталось? Как сделать так, чтобы твои лекции восприняли серьёзно? Грег предложил следующий вариант:

– Представьте, что ваша спина – это счёт в банке. Некоторые рождаются мультимиллардерами, транжирят деньги налево и направо всю жизнь и умирают миллионерами. Другие рождаются просто очень богатыми и, если не совсем уж без царя в голове, умудряются сохранить и даже умножить капитал. Кто-то рождается нищим, причём в таких чудовищных условиях, что ничего ему не поможет. Но абсолютное большинство из нас – средний класс. Мы должны тщательно считать деньги, экономить, вкладывать, работать. Если мы будем всё делать правильно, то и на пенсию отложим, и детям образование дадим. А если нет, то разоримся. Вам нужно объяснить пациентам, что спина ещё важнее, чем счёт в банке, и уход за ней нельзя пускать на самотёк, а то с долгами не расплатишься.

Интересно, что ту же метафору можно применить к шее и коленям, печени и глазам, желудку и сердцу. А можно – к семейной жизни и диете. И покуда люди с душой и организмом среднего класса транжирят капитал, как миллиардеры, ни у физиотерапевтов, ни у психотерапевтов не переведутся пациенты.

Впрочем, слушать и читать о жизни богатых и знаменитых всегда интересно. Вас ведь заинтриговала никотиновая старуха? Чистая правда, между прочим. Занимательно обсуждать обладателей «миллионных» лёгких, метаболизма, мужа, поджелудочной железы.

Страшно далеки они от народа… Экономьте, господа.

В меру.

Наши рабочие будни, или Похождения еврейки в архиепископстве

А напишу-ка я про работу. Подождите, куда вы, я не буду про базы данных, честное слово! Я про место работы хочу написать. Дело в том, что работаю я в архиепископстве, и этот факт вызывает у людей некоторое недоумение.

– Ты работаешь где?

– В архиепископстве.

– А туда разве евреев берут?

Да, в каждом архиепископстве, как на мехмате МГУ двадцать лет назад, должен быть один еврей. Или два – для проформы. Нас туда по большому конкурсу отбирают и свадебными генералами работать заставляют; иногда приходится даже святую воду освящать.

А если серьёзно, то место классное: восемнадцать праздников – американских и католических. Иногда бывает смешно.

– Привет, ты чего дома? Я хотела сообщение оставить, а ты дома, оказывается. Выходной взяла?

– Да нет, у нас праздник сегодня.

– Какой?

– День Непорочного зачатия.

– Очень смешно. Ха-ха. Нет, серьёзно, чего ты дома-то?

– Да День Непорочного зачатия у нас!

– Иди ты на фиг.

А я не шучу. Я только долго не понимала, почему день Непорочного зачатия приходится на восьмое декабря, а Рождество – на двадцать пятое. Выходит, мало того что Мария Христа умудрилась непорочно зачать, так ещё и родила в рекордные сроки. А может, наоборот, больше года вынашивала? Потом мне объяснили: речь идёт о непорочном зачатии самой Девы Марии, а не Христа. Я совсем запуталась: её что, тоже непорочно зачали?

Вопрос: Как правоверная еврейка, вроде меня, празднует день Непорочного зачатия?

Ответ: Не надейтесь, не приглашу. Это у нас семейный праздник.

У нас не соскучишься. Всё время демонстранты какие-то перед входом. Почти год целыми днями и в любую погоду стоял мужик с плакатиком «Аборты – это детоубийство».

С иллюстрациями. Здоровый дядька такой, в расцвете лет. Сначала мы спекулировали на тему «на что он живёт», потом стали интересоваться, когда он ест. Под конец гадали, писает ли. Так и не узнали: ушёл. А чего он тут стоял, а не у абортария какого – один бог знает.

Когда разразился скандал со священниками-педофилами, у нас тут ужас что творилось. Каждый день какие-то демонстранты стучат в окна машины, орут… И так два раза в день – при въезде и выезде. Ланч лучше с собой приносить, а то облаят не два раза, а четыре. Спрашивается: при чём тут я?

Это всё он – кардинал Ло (Law). Ходил по коридорам, холёный до лоска, довольный собой, крест размером с меня. Чтоб не перепутали. Хотелось что-нибудь милое ему сказать вроде: «Классная ермолка, чувак!» Это он, любезный, известных педофилов из одной церкви в другую переводил, лишь бы скандальчик замять. Пусть они там других детишек понасилуют. Правда, когда за это дело адвокаты взялись и запахло деньгами, то на телегу позапрыгивали все кто мог. Человек двадцать, например, получили деньги за то, что один из священников-педофилов продемонстрировал им свой член, причём всем сразу. Им, конечно, меньше дали, чем настоящим жертвам, но по нескольку сотен досталось.

Господа! Ежели кто хочет мне за пару сотен свой детородный орган показать, то становитесь в очередь, посмотрю. За отдельную плату даже прокомментирую.

А проштрафившегося Ло сплавили в Ватикан, и теперь у нас другой архиепископ – францискианский монах. Ходит круглый год в коричневом балахоне с капюшончиком и в сандалиях. Когда в январе минус двадцать было, носочки шерстяные надевал. И на том спасибо. А вообще он посимпатичнее будет, хороший мужик, всем тут нравится.

Вот так и живём. Не скучаем. Сейчас они решили пару церквей и католических школ позакрывать, так у нас опять демонстранты и местные корреспонденты толпятся. А мы уже привыкли: в архиепископстве работаем.

Богатые просто рыдают

Укатил кардинальишко наш тщеславный в Рим. Роскошь за собой оставил – опупеть. Скромный такой служитель Бога, весь в серебре и антиквариате купался. Один особняк чего стоит, лестница – как в оперном театре. Поскольку нынешний архиепископ – монах по-настоящему скромный, а также поскольку у церкви финансовые проблемы, то особняк продали, а заодно и всё содержимое. Точнее, всё содержимое стоимостью больше пятисот долларов. Не будет же уважающая себя католическая церковь устраивать барахолку прямо во дворе, ёлочными украшениями и тарелками кардинала торговать? Не будет. А куда барахло девать? Как куда? Раздать работникам!

И вот тут начинается песня. Просто-таки песнь песней. Пишу я это, заметьте, из славного города Бостона, США, а не с одесского базара. Впрочем, всё по порядку.

Сначала раздавали билетики, синенькие и красненькие. Пожалте-с к 12:30 в определённую комнату, там будут билетики раздавать. Тянешь из шляпы; если красненький, то твой стол левый, а часы с 10 до 11 утра, а если синенький, то стол соответственно правый, а часы с 11 до 12. Чего-чего? Никто ничего не понял. Прислали очередной e-mail с объяснениями: всё дешёвое и лёгкое разложат по двум столам, постараются ни один стол не обидеть. А мебель, сервизы и приборы всякие будут разыгрывать в лотерею. Приходи в означенный час, бери со своего стола сколько унесёшь и кинь бумажку с именем в те коробки, которые перед желаемыми предметами стоят. Вечером одно имя из каждой коробки вынут, а на следующий день победителей объявят.

У меня барахла в доме и так девать некуда. Я никуда не пошла и на всю эту суматоху особого внимания не обращала. Но тут наступил долгожданный день, и пришлось обратить. Обладатели билетиков правильного цвета стояли у дверей особняка за пятнадцать минут до назначенного часа.

И рванули так, что пуговицы полетели. Впереди на боевом коне наш старший DBA (администратор баз данных), который больше девяноста тысяч в год зарабатывает. Он дядька крепкий, китаянок всех растолкал, к столу рванул, ёлочной мишуры нахватал, а заодно чашки какие-то. Растолканные китаянки отчаянно боролись за тостер, бухгалтерша старшая столько нахапала, что сумок не хватило и последняя сковородка оказалась зажатой под подбородком. Я-то ничего этого не видела, у меня работы полно, но пришла девушка, что со мной рядом сидит (с кастрюлей в руках и двумя крестами под мышкой), глаза круглые, рот в пене. Не поверишь, говорит, что творится. А билетики все кидают во все коробки сразу: не выиграешь, что хочешь, так может, выиграешь то, что кто-нибудь другой хочет, да обменяешься.

Через час следующая группа повалила, и всё сначала началось. В нашем отделе, где никто меньше шестидесяти тысяч не получает, все ходили и хвастались, кто какую кастрюлю оторвал. Так весь день и прохвастались, никто больше ни о чём говорить не мог, никто не работал.

Всё это померкло по сравнению с тем, что наступило на следующий день. По коридору неслись крики: «Кто выиграл швейную машинку? Вы не знаете, кто выиграл швейную машинку?» Оказывается, Том выиграл. Для жены. И нет, на серебряный поднос менять не будет, на кресло для офиса тоже, сволочь. Две тётки очень хотели швейную машинку; ничего, что она моего возраста (машинка). Надеялись на бартер, а им – шиш. Обиделись. Стали искать, на что бы ещё обменять этот долбаный поднос. Вышеупомянутый DBA чуть не силой подтащил меня к багажнику своей машины и стал гордо демонстрировать огромный серебряный трёхэтажный сервировальник. По этажам бегали люди с предметами или выигрышными бумажками и меняли, меняли… У Гэйл кресло, у Джима телевизор, у Ли сервиз.

И не захочешь, а узнаешь, кто что выиграл, – в глотку запихнут и запить не дадут.

Сижу, пытаюсь закончить тестирование на новом сервере. То и дело кто-то подваливает и интересуется, не выиграла ли я чего, что хочу обменять. «Да пошли вы все» за ответ не сойдёт. Мне вдруг вспомнились рассказы мамы о поездке в Чехословакию в 75 году. У них была очень интеллигентная и приятная экскурсовод, которая потрясающе рассказывала. Маме было мучительно стыдно всю поездку, покольку экскурсовода никто не слушал, раскатывая вместо этого рулоны только что приобретённого гипюра по всему автобусу и обсуждая «весёлость» ситчика. Где они ещё гипюрчик купят, как не после поездки на еврейское кладбище в Праге? Но то совки розлива 70-х годов. А я нахожусь в Америке двадцать первого века, в Бостоне, в архиепископстве, где совсем неплохо платят. От увиденного отходила пару дней.

И вот вы все в белом, и тут выхожу я…

Про скандал со священниками-педофилами стоит рассказать отдельно. Он начался в нашем бостонском архиепископстве, а потом перенёсся на архиепископства других городов и даже стран.

Краткое содержание для непосвящённых: некоторые священники совращали мальчиков (altаr boys), причём церковь об этом знала, но как только начинался шум, педофила переводили в другой приход, умножая его жертвы. Всё это прикрывалось десятилетиями. А потом вылезло наружу. Можете себе представить, что тут началось. Весь город только об этом и говорил, газеты захлёбывались, телевидение разбило лагерь перед нашим офисом, на работу невозможно было проехать… Возмущению народа не было предела. Авторитет Церкви здорово упал, а вместе с ним и количество пожертвований. Церковные отцы схватились за головы и начали чистить свои давно нуждавшиеся в этом конюшни.

А дальше… ну, вы знаете, как это обычно бывает с маятниками. Их заносит – то в одну сторону, то в другую. Началась охота на ведьм. Всем священникам предложили честно покаяться в грехах, а то будет хуже. Полетели головы. Вот отец Джим тридцать лет назад вошёл в комнату, где переодевался мальчик. Он, правда, с тех пор тридцать лет ни в чём предосудительном замешан не был, он вообще уверяет, что зашёл туда совершенно случайно и понятия не имел, что в комнате в тот момент кто-то находится, но кто ж ему сейчас поверит? Секир башка! Большинство священников сочли своим долгом постучать кулаком в грудь и заявить, что они – никогда, ни за что, да боже упаси, такой грех на душу! На тех, кто в грудь кулаком не стучал, смотрели с подозрением. Чего не стучишь-то? Скрываешь чего?

Тем временем простой люд бурно обсуждал проблему священников-педофилов. Таких чуть не каждый второй, судили в народе, и чёрт с ней, с официальной статистикой, – скрываются, небось. Всё дело в том, что у них обет безбрачия, вот и отрываются как могут, насилуют мальчиков табунами. Детей начали забирать из церкви, на священников смотрели косо.

Мне были омерзительны церковные начальники, больше заботившиеся о своей репутации, чем о детях. Я жалела жертв педофилов. Мне, как и всем, были глубоко противны сами педофилы. Им хотелось плюнуть в лицо. Смачно так.

У самой дети, вы же понимаете. Вместе со всеми кричала, обвиняла, плевалась. Потом в один прекрасный день вдруг увидела в одной внутрицерковной газетке интервью с неким епископом. Обычно я эти газеты не читала: далека я от католицизма, но они у нас в коридорах пачками лежали, а тут я ждала кого-то, вот и подхватила попавшуюся под руку газетку. Начала читать и увлеклась: интересное было интервью, умный епископ, отвечал по делу. В конце у него спросили, о чём он говорит с Богом в эти тяжёлые для Церкви дни.

«Я каждый день благодарю Всевышнего за то, что Он не сделал детей соблазнительными для меня».

Я застряла на этой строчке. Раз пять перечитала. Действительно, разве это достоинство, что ты не педофил? Повезло, считай, что у тебя другие демоны. Нет, я по-прежнему считаю, что хорошо бы всех педофилов либо кастрировать, либо изолировать от внешнего мира, но исключительно в практических целях. Дети важнее. А вот желание плевать им в лицо у меня пропало. Было в словах священника что-то отрезвляющее, нечто, что помогло мне по-новому взглянуть на конфликт.

Я работала со многими священниками и многих хорошо знала лично. Помимо обета безбрачия, эти люди принимают обет бедности. За исключением парочки жирующих кардиналов, живут они, как правило, в маленьких скромных комнатушках, жён нет, детей нет, жизни вне церкви тоже толком нет. Это глубоко верующие люди, верящие в своё предназначение. Служат Богу, служат людям, лечат души как умеют. Фактически у них нет ничего, кроме Бога и благодарности и уважения паствы. Статус у них был. А тут отняли и это. Священники начали говорить о том, что их белый воротничок-стойка превратился в клеймо, что на них нехорошо смотрят на улицах, что в глазах толпы все они педофилы по определению.

Тем временем вокруг нас творилось то, что называется обычно media circus. Цирк. Весь вечер на арене средства массовой информации, закатившие истерику. Монстров оказалось полдюжины, плюс-минус. Да, там было несколько страшных людей, чего уж скрывать. Но обличили многие десятки, иногда за один-два проступка двадцатилетней давности, часто весьма далёких от изнасилования. Плюс сотни недоказанных единичных обвинений, находящихся в процессе расследования. А пока расследуют – уходи из Церкви, а то мало ли что ты тут натворишь, мы тебе не можем детей доверять. Официально ничего не доказано, но народу-то доказывать не надо, правда? «Невиновных не сажают». Слышали такое выражение? А деться им некуда. Комнатушка. Книги. Бог. Денег своих нет, всё принадлежит Церкви. Любимых людей вокруг нет, разве что мать-старушка приедет откуда-нибудь или братья с сёстрами. Обвинять выгодно, жертвам деньги дают – Церковь миллионы на это выделила. Священники начали панически бояться, что кто-то решит за их счёт обогатиться. Доказывать, что ты не верблюд, – дело чертовски неблагодарное. И что докажешь-то? Что ты не насиловал кого-то в тёмной комнате без свидетелей в 1976 году?

Я видела священников, впавших в депрессию. Но не видела озлобившихся. Что-то было в этих людях… Наверное, это смирение. Смирение – редкость в современном мире; тем больше ценишь его, когда сталкиваешься. Не плюнуть в грешника вместе с толпой, а поднять глаза к небу и сказать: «Спасибо, Господи, что избавил от соблазна». Потому что не дай вам бог познать этот соблазн. Не дай бог родиться или стать человеком, которого сексуально привлекают дети. Это биология, это в мозгу, это не выбор. Посадить. Изолировать. Но не плевать. И даже когда плюют в тебя по ошибке, как в тех священников, просто вздохнуть и сказать: «Слава богу, что плюют по незнанию своему, что не взял я грех на душу, что нет у меня такого соблазна».

Общаясь со священниками, я начала учиться смирению. Я всегда завидовала тем, кто за себя постоит, если надо, кто умеет драться и морды бить обидчикам. Я никогда такой не была. Избегаю конфликтов, особенно физических. Никогда никому не давала в морду. Не умею. На амбразуру лезть не умею тоже. И слава богу, необходимости не было. Была бы необходимость – не знаю, как бы я поступила, но вряд ли по-геройски. Врать и быстро бегать я умею куда лучше, чем драться. Слабая я, не борец ни в каком смысле этого слова. Сильные могут залезть на своего белого коня и гарцевать, презрительно фыркая в сторону не таких, как они. Смелость и умение постоять за себя кулаками – это ведь выбор, да? Они просто выбрали правильный характер, правильную сексуальную ориентацию… А я просто сяду тут в уголочке и смиренно порадуюсь, что родилась и росла там, где родилась и росла, что жизнь меня берегла и сейчас бережёт, и главное, что выбирать не пришлось.

Tis the season

Окончательно обамериканившись, пошли мы в пятницу после Дня благодарения по магазинам. Правда, не в пять утра, как некоторые сумашедшие аборигены, но в десять были уже там. Гуляем себе по городу, заходим в магазинчики, кругом ёлочки разряженные, гирлянды, Санта Клаус с детишками фотографируется (не путать с Дедом Морозом: вместо тулупа, посоха и Снегурочки у нашего – красные штаны, очки на носу и красноносый олень под боком), а по радио рождественскую музыку играют.

Рождественскую?

«Хорошо прокатиться на санках по снегу! Снеговичок Фрости был весёлым и счастливым парнишей. Эх, нам бы белое Рождество. Пусть пойдёт снег» (ага, аж три раза пусть пойдёт, причём в буквальном смысле – let it snow, let it snow, let it snow).

Там, где мы сейчас живём, снег выпадает примерно раз в год, и это событие сезона. Половина страны живёт ещё южнее нас. Ещё треть страны – на западе, где о снеге толком не слыхивали. Я уж не говорю о том, что «виновник торжества» Иисус если и видел снег, то извините за каламбур, дай бог раз в жизни. Тем не менее каждый год вся страна как один человек слушает «снежные» песни полтора месяца.

Уже который год меня мучают два вопроса: почто? доколе? Неужели какие-нибудь неврологи/биологи провели исследования и установили, что при звуках этих набивших оскомину песен люди автоматически открывают кошельки? Я практически уверена, что есть некая установленная связь между не-пришей-кобыле-хвост песнями про салазки и снеговиков, когда на улице шестьдесят градусов по Фаренгейту, и количеством потраченных населением долларов. Никакого другого объяснения этому коллективному сумасшествию я не вижу.

Только я посетовала на полное несоответствие песен и повода, по которому их нам вкручивают в стремительно вянущие уши, радио, будто услышав скрежет моих зубов, решило сменить пластинку. Рождество Христово? Прекрасно – держите.

«Noel, Noel, Noel, Noel, Born is the King of Israel», – душещипательно завыл Клэй Айкен. Кто-кто у нас там born? Я чуть сумку с новоприобретёнными игрушками не уронила. Когда человека, во имя которого перебили и замучали столько евреев, называют королём страны, из которой этих евреев изгнали… Ну знаете ли… А радио не унималось. Подустав от снежков и снеговичков, оно переключилось на песни типа «O, Holy Night».

В нашем районе христиан – дай бог половина, а то и меньше. Вокруг толпами ходили индусы, китайцы и евреи, слушали песни про звезду Вифлеема, обходили назойливого толстого Санту и спешили на очередную рождественскую распродажу. Да, где-то там, в углу, стоял семисвечник менора, а продавцы желали покупателям «Happy Holidays» вместо «Merry Christmas». Тем не менее вся эта рождественская суматоха была настолько назойлива, что нам вдруг стало не по себе. Чёрт подери, вот тут, между магазинами, – территория города, общественное место, земля, за которую мы платим налоги. Почему, гуляя по территории города, я должна слушать песни явно религиозного содержания? И меноре там тоже делать нечего, между прочим. Меноре место у меня на столе, а не на площади. Как у нас там с отделением Церкви от государства?

Поделилась своими размышлениями с парой друзей-американцев разных вероисповеданий. Ох и наслушалась же я! Вот из-за таких, как я, у людей портится праздник и все поздравляют друг друга с какими-то политкорректными «holidays». Мы противники религии, мы рушим трёхсотлетние традиции, мы насаждаем свои взгляды и отнимаем у людей радость, из-за нас страна катится в тартарары.

Подождите, но я ничего не имею против религии! Меня ещё в жизни никто не обзывал либералом, у меня довольно консервативные взгляды… да почти на всё. Кому мы портим праздник? Спросите у любого христианина: в чём для него смысл Рождества? Вам расскажут про Христа и чудо его рождения, про благотворительность, про то, как семьи собираются вокруг стола, про вкусную еду, про подарки, про радость детей рождественским утром, про ёлку в гостиной и огоньки на крышах домов, про щедрость, про чудеса…

Я провела эксперимент на работе и опросила как минимум дюжину человек на тему значения Рождества – что важно, что нет. Ни один известный мне христианин не сказал, что смысл этого праздника в том, чтобы говорить полузнакомым людям в общественных местах «Merry Christmas» или слушать бесконечные песни про снег, находясь в Вирджинии, Калифорнии или Техасе. И уж никак не в том, чтобы вопить «Born is the King of Israel» или «The night Divine – O, the night when Christ was born» в общественных местах. Возможность сфотографироваться с Сантой в Вол Марте в списке тоже почему-то не фигурировала.

Я вздохнула и полезла в Интернет. Что там у нас по этому поводу говорит Верховный суд? Ничего утешительного. Отделение Церкви от государства не есть запрет на религиозные символы в общественных местах. Это лишь запрет на преследования представителей той или иной религии. К тому же государство не имеет право оказывать предпочтение тому или иному религиозному направлению, например тратить федеральный бюджет на церкви или минареты. Но это всё. Наши отцы-отделители (простите, отцы-основатели) приглашали протестанских священников в конгресс, чтобы те читали молитвы перед заседаниями.

Рождество – религиозный христианский праздник. Тем не менее это и государственный праздник. Двадцать пятого декабря в стране не работает почти никто, вне зависимости от вероисповедания. Ни у одной другой религии нет праздника, отмечаемого на государственном уровне, и эта несправедливость никого не волнует. Более того, христиане и евреи, мусульмане и буддисты, агностики и атеисты радостно идут в этот день домой и наслаждаются оплаченным выходным, нимало не смущаясь тем, что повод сего празднования – рождение Иисуса. Оплаченный христианский праздник их устраивает (по крайней мере, в суд из-за этого ещё никто не подавал), а Санта на муниципальной территории – нет. Впрочем, почему я говорю «их»? В «их» можно записать и меня. Н-да, неувязочка. Продолжим исследования.

Из-за Мадонны с младенцем, красующейся на центральной площади каждый декабрь, на городские власти уже не раз подавали в суд. Если в местных (так называемых нижних) судах истцы иногда и выигрывали, то после апелляций в высшие инстанции, как правило, проигрывали. Скульптурная композиция «Святое семейство» не является, по мнению нашего Верховного суда, официальной поддержкой христианства государством.

Судьи отмечали как минимум двухсотлетнюю историю празднования Рождества в конкретном городе. Двести лет при наличии всё той же Конституции гражданам разрешалось ставить скульптуру Мадонны на площади, а теперь вдруг оказалось, что наша Конституция этого не разрешает? Как пел в мюзикле «Скрипач на крыше» Тевье-молочник – «tradition!». Представьте себе, была у людей двухсотлетняя традиция, наряжали себе городскую площадь в конце ноября, гуляли там, детишки радовались, а теперь пришли три еврея и два атеиста и пытаются зашухерить всю малину. Чёртовы политкорректные либералы!

Короче, инициатива не пошла. Мадонна где стояла, там и осталась стоять, и Санта Клаус тоже никуда не делся. Народ в этой стране независимый и очень не любит, когда ему что-то диктуют сверху. Попытки нескольких активистов запретить религиозную символику в общественных местах ничем хорошим не увенчались.

Инициатива, как всегда, пошла снизу.

Вы заметили, что происходит в последнее время с отношением американских бизнесменов всех уровней к глобальному потеплению? Пока им пытались навязать Киотский протокол и внушали (в основном из-за рубежа), какие они безответственные, бизнесмены только фыркали и отбрыкивались. Глобальное потепление не доказано, бизнесу это невыгодно: чего это мы должны? Буквально за последние пару лет, а то и меньше, все вдруг «позеленели». Компании горло срывают, наперебой рассказывая всем и вся, как они помогают окружающей среде. Как-то образ мистера Твистера, жадного капиталистера, вышел из моды. Так или иначе, на окружающую среду мы влияем, и плевать на это не стоит. Мало производить качественную продукцию, надо ещё делать это ответственно, делиться прибылью – охранять природу, помогать бедным в Гондурасе, строить детские садики и т. д.

Я не утверждаю, что это хорошо или, наоборот, плохо. На сегодняшний день это так. Компании «с человеческим лицом» пользуются успехом как у акционеров, так и у потребителей. Но только тогда, когда они занимаются благотворительностью, разрабатывают чистые технологии и сеют разумное, доброе, вечное по собственной инициативе. Корпорациям, как мужьям, надо внушать, что они сами до этого додумались. Понятно, что это не так, просто компания А, увидев, как протащили через суды, забастовки или протесты компанию Б, решила быть предусмотрительной, а заодно добавить что-то от себя – вроде бантика на коробке с подарком. Зато директора могут честно заявить, что сделали всё это сами, а не под воздействием профсоюзов или судов.

То же самое происходит сегодня с празднованием Рождества. В восьмидесятые и в начале девяностых, когда ёлки и Санта Клаусы пытались «отсудить», мэры городов плевались, стучали по столу кулаками и нанимали лучших адвокатов. Причём абсолютное большинство граждан были полностью на их стороне. Никто не будет диктовать нам, что ставить на наших площадях! У нас демократия. Нас, христиан, большинство, и мы ставим что хотим и где хотим.

Но Америка потихоньку меняется, пополняется иммигрантами-нехристианами, учится уважать меньшинства, даже отходит от религии в некоторых (прибрежных в основном) регионах. То, что сойдёт в маленьком белом христианском городке в Южной Дакоте, давно уже неприемлемо в Нью-Йорке или Вашингтоне. Зачастую Мадонна на городской площади вызывает у христиан то же чувство дискомфорта, что и расистские эпитеты у белых. Общество перевоспитывается, но «только не в ногу, а так». В этом главное отличие американского общества от того, в котором мы выросли. Социальная эволюция происходит тут, когда верхи могут, а низы хотят.

Остались ёлки, по сути не имеющие никакого отношения к христианству, огоньки, снеговики, олени да имперсонаторы Санты. Повсюду выросли меноры – дань политкорректности. Остались красные шапки с помпонами на головах у воинов Армии спасения, гремящих ведёрками для сбора денег на каждом углу. И радио с его бесконечными песнями про езду на салазках по снегу и про Holy Night.

А зачем это всё? Религиозный смысл Рождества не в этом (языческие источники плясок вокруг ёлочек все знают), про «снежную» тему уже было сказано выше, мишура всем надоела, а песни со словами «born is the King of Israel» – последняя дань неполиткорректности. Подозреваю, что этим песням недолго осталось. Почему нельзя сделать Рождество Христово чем-то вроде Пасхи? Все христиане празднуют, вокруг веселье, но страна с ума не сходит.

Мы все знаем ответ. От четверти до трети ежегодного дохода организаций, обслуживающих потребителей (магазинов, салонов красоты, и т. д.), приходится на период между Днём благодарения и Рождеством. Вот они и пытаются создать нам настроение, напомнить, что пора покупать. Откажись население от рождественских покупок – наша экономика влетит в рецессию, граничущую с депрессией. Рождество в его нынешнем обличье нужно всем, вне зависимости от вероисповедания, хотим мы этого или нет; потребление (consumer spending) – это 75% американской экономики.

Мы жалуемся на толпы, на пробки, на страноэклектичную символику, на глупость и несоответствие ёлок в октябре и снеговиков в Техасе, но всё это никуда не денется. Не стоит воспринимать рождественскую мишуру с религиозной точки зрения. Превратили же евреи под влиянием христианской культуры незначительную Хануку в один из главных праздников года. Ведь начали те же евреи покупать всем родным кучу подарков, хотя эта традиция имеет такое же отношение к Хануке, как красноносый олень к Рождеству Христову. А афроамериканцы (точнее, белый профессор одного американского университета) изобрели праздник Кванзаа – африканский фестиваль, о котором сотню лет толком никто не вспоминал. Все хотят участвовать в этом празднике жизни. Да, жизни. При чём тут религия, когда свитера «50% off»?

Впрочем, никто не заставляет. Я могу плюнуть на этот балаган и сидеть дома. Да все могут. Но мало кто сидит. Ворча под нос и периодически вознося очи к небу, мы покупаем подарки, наряжаем ёлки, бегаем по магазинам, ходим на рождественские (пардон, праздничные) вечеринки и едем навещать родных и близких. «Чёрт знает во что превратили Рождество и Хануку», – бормочем мы, понимая в глубине души, что исчезни это всё – дни станут короче, зима длиннее, огоньков меньше, детский смех тише, а празднования реже. У нас может быть больше денег, пока не докатится волна экономического обвала. У нас может быть меньше стресса – здоровенькими помрём, как те, кто не курит и не пьёт.

А может, хватит жаловаться? Лично я решила, что больше этого делать не буду. Мне пытаются создать праздничное настроение; разве это плохо? Дети, повизгивая от нетерпения, ждут подарков на Хануку. Какая разница, настоящая это традиция или нет? Санта Клаусы и ёлки никому не мешают хоть в октябре, хоть когда. Праздничные огни помогают пережить самые короткие дни в году. А странный красноносый олень веселит ребятню. И уж точно никто не заставляет вас тратить больше денег, чем вы можете себе позволить. Вот только песни эти дурацкие… Куплю беруши.

А напоследок я скажу вам то, что сейчас говорят все вокруг, то, что все вокруг нас и должны говорить – не из-за политкоррекности, а истины ради. Не по бумажке, а так. Happy Holidays!

Почти не смешно

На одном литературном англоязычном сайте я подружилась с симпатичнейшей бабулькой. Лет ей уже за восемьдесят, но голова светлая, пишет прекрасно, умно, с юмором. Работает над повестью об истории любви русской девушки Тани Кулаковой и сбежавшего из плена немецкого солдата во время Второй мировой войны. Действие происходит на Урале. Ей уже указывали на некую… натянутость сюжета, но бабушка возразила, что если про вампиров истории пишут, то почему нельзя про любовь немца и русской в сороковые годы? Ну мало ли что бывает – это её фантазия. Действительно, имеет право.

Я ей сразу предложила помочь – названия там, детали… Но она уверила, что много читает о России и пока ей помощь не нужна. Прошло какое-то время. И тут она мне пишет: вот вопрос, мол, возник, нигде не могу найти ответа. Какие марки русских вин? Что было бы написано на этикетках того времени? Каких, говорю, вин, о чём речь идёт? Ну, объясняет моя новая подруга, у меня там Таня останавливается перед винным магазином, разглядывает бутылки, думает, не купить ли ей вина. Вина? Винный магазин? Урал сороковых годов? Не, говорю, забудь, не было такого.

А она расстроилась. Как – не было? А какие рестораны были? Пришлось объяснять. А пиво в бутылках было? Тьфу ты, да ничего не было!!!! Тут она говорит: слушай, давай я тебе дам почитать первую версию, а ты мне скажешь, что там ещё не так.

Колхозов в деревне нет, у селян своя корова, лошадь, куры. На охоту едут в ближайший лес. Пленному раненому немцу русский охранник Николай Николаевич (как и Таня, свободно говорящий по-немецки и в целом очень дружелюбно к немцам относящийся) жарит два яйца на завтрак. И лечит старательно. Добрые все такие. Сидят в ресторанах, пиво из бутылок пьют. Но знаете, что обиднее всего? Это действительно хорошо написано! Люди живые, пейзажи красивые, сюжет захватывающий, язык чистый. Я ей предложила действие куда-нибудь в Данию перевести. Или просто в абстрактную страну. Потому что действие вообще не о том – она пишет о романе пленного солдата и девушки, которая ему помогает на вражеской территории. Прекрасно пишет. А может, так оставить? Интересно ужасно. Какая-то чудесная мифическая Россия, какие-то мифические сороковые годы…

Би-бип

Почему все машины гудят одинаково? В наш век почти ежедневных технологических усовершенствований и нововведений режущий слух настырный автомобильный гудок кажется непростительным анахронизмом. Ведь и телефоны когда-то звонили не отличимым друг от друга дзыньканьем, а смотрите, куда зашёл прогресс. Тут вам и Эминем, и Моцарт, и рэпперы, чьи имена я произнести не могу, не то что на русский перевести, и просто разной мелодичности трели и переливы. И каждый знает, что это его телефон звонит. А если кто хочет поиздеваться над Пятой симфонией Бетховена с помощью мобильника – нет проблем, нажми только пару кнопок.

Автомобили тем временем продолжают грубо и однообразно дудеть. А я хочу личный гудок! Нет, лучше три. Один типа «кхм-кхм»: извините, но уже давно зелёный зажёгся, оторвитесь от зеркала/магнитофона/члена/шоколадки и нажмите, плиз, на газ.

Второй – что-то вроде «ура-ура»: я полностью согласна с вашим плакатом. Хилари Клинтон – на мыло. Гудок «ура» также подходит для приветствия знакомых, обгоняющих тебя на машине, и сообщает проезжающим, что у них крутая тачка.

Ещё мне нужен грозный гудок вроде «какого хрена обгоняешь, козёл, у меня и так ПМС!» Но не очень наглый, я всё-таки дама, эквивалент среднего пальца меня не устраивает. Гудок «фырк», гудок «фи», гудок «хнык».

Музыку не хочу, нечего полётом шмеля на меня гудеть. И танцем с саблями тоже.

Это мои предпочтения. Я уверена, что предложи сегодня изготовители автомобилей персональные гудки – отбою бы не было. От «Лунной сонаты» до металлического «fuck you!», от «Танца подростков» Стравинского до полицейского свиста, от соловьиных трелей до громкого храпа – на любой звук найдутся желающие.

И ведь, небось, технология уже есть. Даже патент наверняка найдётся. А чего тогда?

Роджер

Август, жара, воскресенье; очередной день рождения очередного мальчика. Устав высиживать по два-три часа каждые выходные на этих праздниках детства, родители подвозят отягощённых подарками чад к входной двери и почти сразу исчезают. Возвращаются они под конец, забирают детей и сразу уходят домой или на очередное мероприятие.

А мне сегодня неохота никуда ехать. Все срочные дела переделаны, а дома я опять усядусь за компьютер или начну что-нибудь готовить. Я всё время куда-то бегу, никуда не успевая, а сейчас мне просто хочется сесть на дешёвый пластиковый стул посередине этого неухоженного двора, разомлеть от жары и влажности, медленно есть предложенное хозяевами шоколадное мороженое и смотреть улыбаясь, как стайка шестилетних мальчишек в плавках до колен плещется под струёй воды из шланга, как, разогнавшись на траве, они падают на колени и скользят, повизгивая от восторга, по мокрой полосе пластика, специально расстеленной родителями, как пачкаются, намокшие, в траве и земле и как хватают холодный арбуз мокрыми руками. В кои-то веки я позволила своей жизни остановиться на пару часов, не смотреть на неумолимый циферблат, никуда не спешить и ни о чём не думать.

Кроме меня тут ещё пятеро взрослых: родители именинника, некая блёклая молчаливая мама, помогающая хозяйке на кухне, и совсем немолодая пара жгучих брюнетов – то ли евреев, то ли итальянцев. Ей под пятьдесят, он явно старше, у обоих седеющие чёрные волосы, тёмные глаза и красивые черты лица, слегка оседающие под напором возраста. Для дедушки-бабушки вроде молоды, для родителей слегка староваты… Но не буду же я лезть с расспросами. Я тут наслаждаюсь жизнью, поедаю мороженое, купаюсь в роскоши безделия и медленно растекаюсь по полурасплавленному от жары стулу.

Тем не менее сидеть рядом два часа и не поддерживать хоть какое-то подобие беседы невозможно, и постепенно я узнаю, что её зовут Сюзан, его – Грегори, а их сыночек Роджер (сын всё-таки, не внук; ну что ж, поздние дети нынче не редкость) – воооон тот, в оранжевых плавках. Оранжевые плавки в крупный цветочек видны хорошо; остальные ребята обрядились во что-то чёрное или тёмно-синее, на худой конец тёмно-зелёное: они уже большие мальчики и предпочитают мужские цвета. Роджер ярко выделяется среди слившихся в одно целое в фонтане водяных брызг сверстников. Оказывается, Сюзан именно на это и рассчитывала. Она всегда покупает сыну яркие вещи, чтобы без проблем находить его в любой толпе, будь то в магазине или на пляже.

Отец именинника собирает мальчишек и идёт искать с ними сокровища. Сюзан бежит следом, а я остаюсь с Грегом и выясняю, что у него, оказывается, пятеро детей – трое от первого брака (возрастом от двадцати четырёх до тридцати одного), одиннадцатилетняя дочка с Сюзан и вот Род (шести лет от роду). Впрочем, может, они ещё одного заведут.

В этом месте я очень стараюсь сохранить серьёзное лицо. Сюзан возвращается, охает и ахает, что детки зашли на дорогу, а они ведь босые, хватает сандалии сына и опять убегает.

А мой босой походит, ничего его ножкам от асфальта не будет, там тень, асфальт не раскалился, да и вставать лень. К тому же все остальные дети тоже босые… не, не пойду. Грег продолжает говорить: он обожает детей, особенно маленьких, он бы ещё пятерых завёл, да годы не те и дорого это в наше время. Одни музыкальные уроки чего стоят! Снова приходит Сюзан, рассказывает, что дети занимаются классическим пианино с неким Александром из России. Он дирижировал каким-то большим оркестром, его все знают. Тут он в частной школе преподаёт, а дома мало уроков даёт, но она, Сюзан, так его уговаривала… У дочки не было особых способностей, а вот Роджер очень хорошо играет, великолепно просто. Преподаватель не нарадуется: мальчику шесть лет, а он уже может длинные пьесы играть, да так гладко. Он вообще очень способный мальчик, этот Роджер. У него и математика хорошо идёт.

До чего ж они мне надоели со своим обожаемым поздним чадом! Куда бы деться от них подальше, а? Я всё понимаю: чудесный мальчик и прочая, но такие родители наводят на меня тоску. Надо, наверное, родить года в сорок четыре, чтобы понять их. Я устала. Нет, я никуда не пойду – лень, просто сменю тему.

Между тем игры закончились и ребята побежали есть торт. Я иду помогать раздавать тарелки и вилки и, протягивая порцию торта Роджеру, вдруг обращаю внимание на то, что мальчик – блондин, голубоглазый к тому же. Вот ведь генетика – интересная штука! У таких родителей – и блондин, с ума сойти.

После еды хозяин дома, которого я хорошо знаю, начинает расспрашивать меня о нашей последней поездке в Европу, делится воспоминаниями пятнадцатилетней давности о своём медовом месяце во Франции и упоминает, что когда-то, ещё школьником, с отцом ездил в Россию в семьдесят втором году. Я шучу, что он мог меня там увидеть, я проезжала мимо в коляске. Мы радостно смеёмся.

– Вы разве из России? – вступает в разговор Грег.

– Да, но я там пятнадцать лет не была, это совсем другая страна.

– Наверное. А мы там в девяносто девятом были, Рода забирали.

– Забирали?

– Ну, сиротой он был. Его мать в роддоме оставила, а мы забрали. Ему ещё года не было.

– А он знает?

– А как же, конечно. Он же видит, что совсем на нас не похож. Да и вообще, это его корни, пусть знает.

– А Роджер говорит по-русски? – интересуюсь.

– Нет, откуда? – вздыхает Грег. – Там у него никого не было, мать его знать не хотела, а у нас русскоязычных друзей нет, разве что его учитель музыки. Вам Сюзан говорила, какой Род музыкальный? У Сюзан, правда, предки из России, убежали от погромов в начале двадцатого века, но она по-русски не говорит. А мои все вообще из Сицилии.

– Слушайте, какие же вы молодцы!

– Да что вы, это в радость. Мы вот думаем ещё девочку из Китая взять, они там часто девочек бросают. А то сами уже никого не сделаем, поздно, а я очень маленьких люблю. Подхватишь такого малыша, носишь, гукаешь, тискаешь. Они тебе улыбаются, счастливые. Что ещё в жизни надо?

Мальчишки начали кидаться заполненными водой шариками. Лучше отойти, а то обольют с головы до ног. Мы возвращаемся на горячие стулья с остатками торта и арбуза в руках. Я не могу отвести взгляд от Роджера: типично славянские черты лица, высокие скулы со здоровым румянцем, светлая мокрая чёлка, улыбающийся неровными зубами измазанный тортом рот… Мне хочется улыбнуться в ответ. Типичный американский мальчишка, общительный, симпатичный, без комплексов.

– Скажите, – я пытаюсь подобрать слова, – а какой он был, когда вы его взяли? Им ведь там, в этих домах малютки, мало внимания оказывают, я такие истории жуткие слышала… А ему уже почти год был, это много.

Сюзан задумчиво складывает левую руку в кулак, правой накрывает левую, крепко сжимает.

– Вот таким. Настороженным, не знающим, что ждать от мира.

Она медленно раскрывает пальцы, выгибает запястья, бутон рук раскрывается в цветок. Сюзан смотрит на свои руки, у неё увлажняются глаза, она как будто снова видит перед собой обделённого лаской и заботой, свернувшегося в кокон мальчика, постепенно раскрывающегося навстречу любви, стремительно нагоняющего упущенное.

– А теперь он вот такой, – улыбается она, показывая на свои руки.

Я смотрю не на руки, а на худенького ловкого мальчика, скользящего на коленях по мокрому пластику. Его так легко отличить от других даже издалека по оранжевым плавкам.

Легенды Луговой улицы I

– Джо! Джоооо!

– Ой, мама зовёт, – виновато улыбается Джо, подхватывает кота под мышку и плетётся домой.

Котов у Джо два, этот новенький, и мы ещё мало знакомы. Старый кот в один прекрасный день исчез: вероятно, ушёл куда-то умирать тихонько. Джо места себе не находил, обегал все окрестные районы, зашёл глубоко в лес, который начинается за нашим домом, кричал, звал – всё напрасно. Пару недель он ходил чернее тучи, а потом пошёл и купил котёнка, чтобы оставшийся кот не скучал. Сейчас на второго кота надет какой-то конус – узкая часть на шее, а широкая – вокруг головы, будто кто-то взял накрахмаленный воротничок шекспировских времён и вывернул наизнанку. Джо вежливо объясняет: у кота ранка на голове, её зашили, а конус надели, чтобы он не мог достать больное место и расчесать.

Как же он любит этих котов… После ухода старого кота установил вокруг участка невидимую ограду, вложив в это немало денег, и надел на котов специальные ошейники. Теперь пушистые никуда уйти не могут, их током бьёт, если слишком близко к границе участка подойдут. Они, правда, и не рыпаются; пары лёгких ударов током им хватило. Дело за малым – отгонять от котов моего младшего сына. Раньше их старший на дерево загонял, а теперь он поумнел; так младший подрос и всё норовит хвост коту отодрать. Джо ласков и терпелив: коту больно, малыш, не надо так. Лучше погладь его, вот так.

Ему сорок. Коренаст, слегка косит, заметно лысеет, как-то совершенно по-детски улыбается. Живёт с мамой, работает на стройке. Другие-то дети в дантисты да инженеры выбились, и гордая еврейская мама не устаёт рассказывать про процветающий бизнес зятя или карьерные успехи старшей дочери. Джо – третий из четырёх детей, и мама давно махнула на него рукой. Впрочем, на второго ребёнка она тоже махнула – поссорились. Я не знаю, в чём там дело, но старшего сына мать видеть не хочет и с ним не общается. Джо ездит к нему тайком строить дом. Почти каждые выходные он говорит маме, что поехал к друзьям, а сам направляется к брату. Дом строится большой, делает всё в основном Джо, а брат только помогает. Иногда Джо говорит маме, что пошёл к соседям (кам) пить чай, а сам чинит с Борей ванную или балкон. Иногда он обещает слишком много слишком многим и не успевает помочь всем. Мама не любит, когда Джо бесплатно работает на кого-то, а деньги он с друзей брать отказывается наотрез, поэтому всё время придумывает отмазки. Чаще всего это срабатывает, хотя частенько наш сосед получает очередной нагоняй за «непутёвость», очень часто прямо при нас. Джо неловко улыбается своей детской улыбкой и уходит в дом – чинить ещё что-нибудь.

Я не знаю, как он это делает. Всю неделю на стройке, иногда по 50 часов. Приходит измотанный, еле доплетается до душа и идёт спать в восемь вечера. В четыре утра ему вставать. А на выходные – опять стройка. Только бесплатно. Дом для брата, бассейн для друга, ванная для нас, крыша для другого соседа – золотые руки Джо приложились почти к каждому дому на этой улице. А уж советы по починке чего бы то ни было он раздаёт направо и налево. Вы думаете, мы его эксплуатируем? Мы его гоним! Правда, посоветовать что-нибудь иногда просим, поскольку дома старые, проводка старая, сантехника старая, а он тут всё наизусть знает. Придёт, посмотрит да и начнёт сам делать. И уверяет, что ему это в удовольствие. По ходу мужа моего каким-то хитростям учит. Боре уже неудобно его звать: Джо с таким энтузиазмом берётся за работу, что создаётся полное ощущение, будто это мы делаем ему одолжение. Деньги, как я уже сказала, не берёт. На подаренный дорогой коньяк посмотрел как на чудо морское, – мне бы пива, говорит. Слава богу, спорт любит, Боря ему всякие коллекционные книги, медальоны и открытки покупает про местный бейсбольные и футбольные команды, а то просто не знали бы, как отблагодарить.

Однажды мы пригласили Джо на ужин. Купили специально для него пива (мы оба пиво терпеть не можем), я лазанью сделала, салатики. Он забыл. Ставил своей маме новую ванную и заработался. Потом долго извинялся. Я пообещала выдать ему ужин сухим пайком и понесла лазанью вместе с печеньем к соседям домой.

Подхожу, звоню, стучу. Никто не открывает. Обошла дом, чтобы постучать в окошко; у них телевизор на полную громкость включён, вот и не слышат. Стучу в окно. Заглядываю в комнату. Джо сидит на одном конце дивана, а мама на другом; оба ссутулились и отрешённо, устало смотрят на экран. Между ними меньше двух метров – и пропасть. Такой тоской веет от этой сцены, что сердце сжимается. Два одиноких человека, делящих крышу над головой, очень любящих, но плохо понимающих и безмерно раздражающих друг друга. Для неё Джо неудачник: без высшего образования, без престижной профессии, без семьи. Он очень много делает по дому, который ему, естественно, и достанется; зачем другим детям дом, у них свои есть. К тому же этот шлимазл* в свободное время бесплатно строит и чинит всё для всех, нет чтобы… а что, собственно? У Джо нет амбиций. Он давно смирился с одиночеством, так и сказал: не женюсь я уже, неинтересен я женщинам. Он никуда не стремится, работает, пока есть силы, а потом получит от профсоюза пенсию. Его главная радость в жизни – два любимых кота да помощь другим. Джо – человек дающий. Брать не умеет, не давать не может. А мама пилит и пилит. Впрочем, он давно не обращает внимания. Лицо «выключается» – опять она за своё, что ещё я сделал не так?

Что у меня общего с этим человеком? Да ничего. Некрасивый, любящий пиво и походы с друзьями-работягами в бар, не блещущий интеллектом, обожающий спорт и котов мужчина с руками, которые выглядят грязными, даже когда они чистые. Он слегка теряется в моём присутствии. Муж уверяет, что Джо ко мне неровно дышит. Я вижу его приветливую улыбку, когда выхожу из машины, и становится тепло. Просто потому, что он есть. И где-то там, наверху, в идеальном несуществующем мире, по некой высшей шкале ценностей, нам расти до него и расти.

Легенды Луговой улицы II

Они мне сразу не понравились: какие-то разъевшиеся, громкие, провинциальные, поинтересовавшиеся на второй минуте беседы, сколько я плачу няне своих детей, а на третьей – стоимостью нашего дома. Слишком ярко выкрашенные волосы у неё, слишком шикарный спортивный костюм на нём, слишком много гномиков и зайчиков на газоне перед их домом. В Нью-Йорке таких, говорят, много, а в Бостон по большей части едет немного другая публика, и от вопросов типа «Почём вы дом-то купили» я давно отвыкла. Ладно, подумала я, мне с ними детей не растить.

На нашей улице, кроме нас, ещё две русскоязычные семьи. Это нам сообщили первым делом: «А вы с другими русскими уже познакомились? Тут ещё два дома с русскими – вон тот и тот». С тем, что мы «русские», я давно смирилась, но к тому, что мы, по их мнению, должны друг друга выискивать, страшно радоваться наличию соплеменников и дружить по принципу «Я тоже там родился», никак привыкнуть не могу.

«Ещё не познакомились, но улица небольшая, так что обязательно, думаю, столкнёмся как-нибудь. Спасибо».

Куда там! Завидев нас на другом конце улицы, услужливые соседи отчаянно машут руками: «Идите сюда, мы вас с другими русскими познакомим!» Первые русскоязычные соседи оказались очень милой парой намного старше нас, с двумя детьми, один из которых уже учится в колледже и дома не живёт. Мы вежливо поговорили и разошлись, хотя при встречах обмениваемся, как правило, несколькими репликами о школе, погоде, здоровье и прогрессе в уборке листьев со двора.

А вот вторые «русские» мне всё никак не попадались. Сидели упорно дома, забаррикадировавшись газонными гномиками. Впрочем, я и думать забыла об их существовании. Переезд, ремонт, двое маленьких детей, работа, неухоженный участок и прочие радости жизни не оставляли времени для общения с соседями. Зато я начала активно собирать информацию про детские садики в округе. Мне быстро объяснили, что садики делятся на американские и русские; в американских дети (о ужас!) едят то, что принесли из дома, и спят в спальниках, а в русских детки спят в кроватках, кушают горячие обеды и, естественно, говорят по-русски. В итоге мои дети пошли в американские садики, но тогда я на некоторое время впечатлилась идеей русского сада и стала расспрашивать всех и вся про наличие оных в окрестностях Шэрона.

Мне много рассказывали про замечательный садик «где-то у озера», то есть совсем рядом с нами, куда ходили и русские, и американские детки. Выпускники садика были двуязычны, спали в кроватках и ели те самые горячие обеды. (Дались же всем горячие обеды!) Условия там якобы замечательные, детишки счастливые и прекрасно подготовленные к школе, а родители довольные. При этом рассказчик не знал никого, чьи дети ходили бы в этот сад в данный момент, и никто не помнил ни имени, ни адреса. Кто-то уверял, что сад закрылся, кто-то – что владелица заболела и решила сделать перерыв, а большинство просто отсылали меня «поискать это место в Интернете». Просто не сад, а летучий голландец какой-то. Иди туда не знаю куда.

Я поискала. И ничего не нашла. В Шэроне обнаружилось два русских садика, оба хорошие, но ни в одном из них не было американских детей, и оба были далеко от озера. Явно не то. Я плюнула на поиски того, не знаю чего, к тому же мы на тот момент уже решили отдать сына в «аборигенский» сад. Тему закрыли и думать забыли.

Зачем я им сказала, сколько плачу няне? Какое их дело? На вопрос о стоимости дома, правда, прямо не ответила и посмотрела. Они, кажется, поняли, что со мной такие разговоры вести не надо, и быстренько уехали. Познакомились, называется. Мужу так и сказала: «Увидела, наконец, вторых „русских“. Брайтон Бич на выпасе. Говорить не о чем».

В следующий раз я встретила её одну, без мужа. Она высаживала какие-то цветочки в саду, а мы с мальчишками проходили мимо. Младший спал в коляске, зато старший с визгами побежал к ближайшему не то зайчику, не то гномику и попытался его уволочь. Пришлось игрушку отнимать, водворять на место и извиняться, а заодно отвечать на вопросы про возраст, что умеет, на каких языках говорит и т. п. Решила похвастаться тем, что сын собирал puzzles из двенадцати кусочков, а то и из двадцати.

– А у меня дети в три-четыре года из ста кусочков puzzles собирали.

– А разве ваши дети тут выросли?

– Ну, вообще-то мои дети тоже тут выросли, мы же в семидесятые годы приехали, но им уже было, конечно, не три и не четыре. Младшему было семь, а старшей десять.

– Тогда о каких детях речь идёт?

– Да у меня же тут садик был. Двадцать лет. Пол-Шэрона ко мне ходило, все русские, да и американцы многие.

– А, так это вы держали садик? Мне тут много про этот садик рассказывали, очень хвалили, но никто не знал, ни где конкретно он находится, ни кто его держит.

– Вот ведь как… Полгорода вырастила, всего пять лет как закрылась, а уже никто не помнит. – Она как-то вдруг потемнела лицом и положила тяпку на землю.

– Да что вы, помнят! Просто имени и адреса не знают, их дети уже ходят в другие сады, а сами они слишком старые для вашего сада. Ваши выпускники сейчас в средних и старших классах школы, в университетах, а я разговаривала с мамами малышей. Про то, что в Шэроне был замечательный домашний садик, знают все.

– Да, помнят. До сих пор приходят и родители, и сами детки навещают. Очень приятно. Садик действительно был замечательный. Как я их развивала, любила, кормила! Ко мне очередь была, попасть невозможно было.

– А что ж закрылись?

– Ну, здоровье стало не то… Немолодая уже.

Она опять взялась за тяпку и продолжала работать. Тема явно была закрыта. Я подумала, что женщине, судя по всему, лет пятьдесят, если не меньше, – совсем, мягко говоря, не старуха. Чего прибедняется-то? Вон как тяпкой орудует.

– Мы познакомились с другой «русской» семьёй, – радостно сообщила я нашим соседям-доброхотам. – У неё, оказывается, садик был.

– Был, был, у неё рак нашли пять лет назад, пришлось закрыться; детей в другие сады перевели.

– Ой, а как же она сейчас?

– Да ничего, вроде вылечили, но она на пенсию вышла. Муж работает ещё.

Мы по-прежнему редко виделись, но периодически друг на друга натыкались: улица действительно маленькая. Я познакомилась с их взрослыми детьми и вбила, наконец, сыну в голову, что гномик на газоне не игрушка. Они сдружились с моей няней, и выяснилось, что зарплатой её они интересовались лишь потому, что старшая дочь искала на тот момент няню детям. Мне по-прежнему была чужда их манера одежды, разговора и поведения, но разглядеть за этим добрых, открытых и порядочных людей труда уже не составляло.

* * *

Каждое лето в августе мы устраиваем block party: жители двух маленьких улочек, образующих наш круг, собираются в выходной день, жарят мясо, приносят салатики, выпивку, десерт; детишки играются и поливают друг друга из шлангов; новые соседи знакомятся со старыми, старички делятся воспоминаниями о том, на что была похожа эта улица в 1969 году, когда построили первые дома, а мамаши обмениваются рецептами. Всем весело и хорошо, лишь бы дождя не было.

Мы стоим с одной из соседок на тротуаре, обсуждая меню предстоящей партии. Я, как всегда, последняя на раздачу, ничего не запланировала и не приготовила. Интересуюсь, что бы такое принести, чего никто больше не принесёт. В этот момент моя русскоязычная знакомая выходит на крыльцо и начинает поливать цветы.

– Добрый вечер, – кричит соседка, – на block party придёте? Мы не получили от вас ответа ещё!

Она выпрямляется, устало смотрит на нас и тихо говорит:

– Нет, мы не придём, не сможем. Я плохо себя чувствую.

– Что, опять? – так же тихо спрашивает соседка.

– Опять.

Она берёт свой шланги и уходит в другой конец двора. Она явно не в настроении с нами беседовать. Мы быстро меняем тему и продолжаем перечислять обещанные соседками десерты. Мы молоды, у нас маленькие дети, мы не хотим думать о собственной и чьей бы то ни было смерти. Завтра block party, нам нужно обсудить меню.

Я вижу её несколько раз осенью – они едут куда-то на машине. Она худеет, бледнеет, плохо себя чувствует и ни с кем не разговаривает, разве что бегло здоровается. Потом я её уже не вижу да и не думаю о ней, если честно. Старший сын пошёл в школу, дом, дети, работа…

В один прекрасный день я заворачиваю на нашу улицу и вздрагиваю: на их доме висит знак «на продажу». В окнах темно, машины нет. Пытаюсь выспросить у соседей, что случилось, когда, куда делся муж. Никто ничего не знает. Все были заняты этой осенью, а они уже пару месяцев как не показываются. Кажется, она ещё не умерла, а переехала в hospice – дом для умирающих. Ей теперь нужен постоянный уход, и он переехал поближе к ней, а дом продаёт. Но это слухи.

Потом знак исчезает: дом продан.

Я стою на детской площадке в солнечный зимний день. Кибальчиши скатываются с горок и бегают по лесенкам, а мамы пытаются согреться горячим кофе и разговорами. Мой старший сын играет с каким-то мальчиком, я беседую с его мамой. Это её младший сын, «сюрприз» в довольно зрелом уже возрасте. Двое старших заканчивают школу. Спрашивает, где мы живём.

– Да на Луговой, маленькая улочка такая, вы не знаете, небось.

– Как же не знаю? Мои старшие туда в садик ходили пятнадцать лет назад. Русская женщина его держала. Лучший сад был в городе, на мой взгляд. Сколько же в ней было энергии, как она их здорово учила, как вкусно кормила! Они домой идти не хотели, все выходные понедельника ждали. Вы знаете, они до сих пор многое по-русски понимают. А с младшим ткнулась в прошлом году – нет его. Закрылся садик.

И другого такого нет.

– Да, закрылся садик…

Легенды Луговой улицы III

Некрасивая она. Ни косметика не поможет, ни лучший парикмахер, ни щадящий покрой платья – ничего. Несчастливый билет в генетической лотерее: чересчур вытянутое лицо, очень длинный нос, совершенно блёклые глаза, полное отсутствие подбородка, крошечное плоское туловище на слишком большой заднице и короткие кривые ноги впридачу. Между верхней и нижней частями тела разница в три-четыре размера. Я ничего не могу с собой поделать; всё время чувствую себя неловко, как если бы разговаривала с инвалидом или нищим. Внешне это не проявляется, боже упаси. По крайней мере, мне очень хочется верить, что не проявляется – это было бы верхом невоспитанности с моей стороны. Но избавиться от мерзенького чувства жалости, от мыслишек о незаслуженной своей везучести или от нет-нет да и мелькающих в моём мозгу фразочек типа «не дай-то бог такой родиться» я ещё не научилась. Кидайте в меня камни.

Мы боимся об этом говорить. Думать – думаем, но сказать вслух страшно. Покажешься сплетницей, завистницей, просто злой дурой, в конце концов. Но как, как он на ней женился? Неужели не изменяет? Ну да, внешность не должна играть роли, был бы человек хороший, а она человек очень хороший, и хозяйка замечательная, и мать, но есть же предел, правда? Или нет? Какими достоинствами надо обладать, чтобы вот такой, как он, полюбил вот такую, как она? Я редко реагирую на внешность мужчин, меня обычно возбуждает исключительно тот самый сексуальный орган под названием «мозг», но при виде мужа Саманты даже у меня коленки ослабли. По типу – Джордж Клуни или Кларк Гэйбл, жгучий брюнет, высокий, стройный, с обаятельной улыбкой и искрящимися глазами. Смерть бабам. Рядом с ним Саманта смотрится… даже сравнить не с чем. Ну не видела я за всю свою жизнь такого визуального диссонанса в масштабах одной отдельно взятой семьи. В обратную сторону – да. Супермодель и красавица со старым уродом-миллиардером – как же, видели, не в жизни, так по телевизору. Но там миллиардер, хоть понятно, что к чему. А эти в колледже познакомились и уже двадцать лет как неразлучны. Троих детей вон нажили.

Деньги ни при чём, корысти никакой. Любовь. «И ведь замечательно, правда? – говорим мы себе. – Есть в мире настоящая любовь. Он принимает её такой, какая она есть, назло всем нам с нашими примитивными мыслишками и злыми языками». «Убеждай себя, убеждай, – хихикает чёртик на другом плече, – так не бывает».

– Знаешь, – говорит мой муж нашему соседу Джо, – я тоже себя отнюдь не считаю поверхностным плейбоем и на внешность не очень смотрю; у меня даже типа нет, который мне нравится, всё от человека зависит. Но какие-то вещи я себе просто представить не могу. Физически.

– Да ладно, называй вещи своими именами, – усмехается Джо. – У тебя на неё не встанет, будь она трижды ангел. У меня тоже.

– Слушай, а ты уверена, что он ей не изменяет? – шёпотом спрашивает соседка Вики соседку Марлену, которая с Самантой дружит.

– Ни малейшего представления. Так вроде работает целый день, приходит вовремя, в выходные тренирует детскую команду по софтболу и в командировки почти не ездит.

А что он там на работе во время перерыва делает, так кто его знает?

– Нет, я не хочу сказать, что он должен… в конце концов, может быть… ну, всякое бывает, ты понимаешь… да что там говорить.

Она осекается и косится на меня: вдруг я начну им лекции читать. А я ничем не лучше их, у меня тоже все эти мысли мелькают, и строить из себя святошу было бы глупо. Чёрт побери, ну почему мы такие, почему не можем просто порадоваться её счастью, поверить, что у них это настоящее, без секретов, подоплёк и скелетов по шкафам? Я смотрю на Саманту, всегда дружелюбно улыбающуюся, и думаю: «Неужели она не видит? Не чувствует этих взглядов, шепотков за спиной?» Видит, неглупая ведь, и так ей, наверное, хочется сорваться и наорать на нас, клуш соседских, что проблема не у неё в семье, а у нас в голове, что её достали, что…

«Ага, пусть всегда будет солнце и мир во всём мире», – смеётся мой чёртик на другом плече. Идеалисты. Если они и скрывают чего, если гуляет он, если есть там какой-то секрет, нам неведомый, то всё равно ведь не скажут. Так и будут улыбаться, делая вид, что всё хорошо, якобы не замечая сплетен, косых взглядов и молчаливых вопросительных знаков. Тебе просто хочется верить, что такое возможно. Ну, верь…

Ну и буду.

Скорее всего мы никогда не узнаем, что стоит за такой разницей в степени привлекательности этих людей, что это означает для их семьи, для их внутреннего мира, для их детей, в конце концов. Более того, нам не должно быть до этого никакого дела. Только легче сказать, чем сделать. Нам есть дело до всего, что не вписывается в наши представления о мире, в реальное о нём представление, без розовых облаков. Не выключается вечный думатель, как ни ругай его.

Bostonian rhapsody

I

Наши программы новостей иногда напоминают криминальную хронику с вкраплениями погоды и спорта. Так и в тот день: первые десять минут нам долго и занудно рассказывали про суд над врачом, обвиняемым в убийстве собственной жены. Как же, как же, знаем: про это убийство все газеты и телеканалы болтали без умолку. Уже третья пожилая женщина за последние несколько месяцев, причём все белые, богатые, убитые в районах, где преступлений такого рода вообще почти не бывает. Никак маньяк орудует. И тут вдруг выясняется, что последнюю, третью, убил не маньяк, а собственный муж, известный врач-аллерголог, благополучный, преуспевающий, безупречный во всех отношениях. По крайней мере, прокурор уверяет, что убил именно он, подделываясь под маньяка. И что никакой он не безупречный, а от жены по проституткам гулял, через Интернет девушек снимал, и вообще не судите конфетку по обёртке.

Боже, какая тоска. Скорее бы про погоду начали говорить, что ли. Ну почему каждый раз, когда убивают кого-то из богатых белых районов, наши средства массовой информации встают на уши и разбирают это дело по косточкам неделями, а то и месяцами? Ну убил он жену или не убил, мне-то что?

Тем временем нам показывают зал суда. На первом плане дети доктора, верящие в его невиновность. Пришли в суд поддержать отца. Я себе представить такого не могу: отца судят за убийство матери. Как пережить это? Но они вроде молодцом держатся, особенно средняя дочь и сын. Старшая периодически начинает всхлипывать на плече у своего жениха, но тут же берёт себя в руки. Камера останавливается на средней дочери…

– Это же Бритт! – почти подпрыгивает на диване мой муж.

– Которая у тебя спиннинг* преподавала?

– Да. Боже мой…

Мы бросаем всё, что делали, и впиваемся глазами в телеэкран. Поздно, новости перескакивают на какую-то аварию в центре Бостона.

II

Услышать от моего мужа выражение восхищения чужой физической формой, тем более чужой силой воли, доводится нечасто. Обычно это относится к чемпионам на экранах телевизора – Лэнсу Армстронгу или Тайгеру Вудсу – к людям, которые ничего больше в жизни не делают, только соревнуются, тренируются да приводят себя в идеальную физическую форму. Поэтому когда он пришёл с очередного класса спиннинга и сказал, что их новая инструкторша – железная леди с феноменальной волей, я решила, что мне мерещится.

Новую инструкторшу звали Бритт. Странное имя какое-то, неженственное. Впрочем, ей оно подходило. Бритт владела собственным бизнесом и работала на полную катушку, с утра до вечера. К тому же она была спортсменкой – настоящей: тренировалась по утрам, вечерам, даже в выходные как сумасшедшая, участвовала в двоеборьях и триатлонах, a заодно бегала марафоны и полумарафоны, выжимала себя так, что падала на финишной черте, а на следующий день приходила в класс и выкладывалась там. Многие преподаватели спиннинга посидят немного сами на велосипеде, а потом ходят между рядами – якобы чтобы мотивировать всех и смотреть «за формой» учеников. Только не Бритт – она от начала и до конца класса сидела в седле, накручивая себе ещё большее сопротивление, чем предписывала всем остальным. Сочетание сопротивления и скорости были такие, что мой муж под конец класса чуть не валился с ног. Если над другими инструкторами он откровенно смеялся и увеличивал нагрузку на тридцать процентов по сравнению с тем, что они предлагали, то с нагрузками Бритт еле справлялся. К ней в класс слабаки не ходили – только настоящие атлеты, да и те тихо растекались лужицей пота по полу после класса. Пробежав полмарафона и заняв пятое место, уже на следующее утро Бритт за сорок пять минут доводила взрослых мужиков в пиковой физической форме до стонов и всхлипов.

– Ты что, ничего не замечал? Её мать убили уже несколько месяцев назад, а она всё это время вела классы как ни в чём не бывало?

– Ты знаешь, да. Я же говорю, она железная. Немного бледнее обычного, губы чуть больше сжаты… Впрочем, они у неё всегда сжаты. Эти лица немецкие и англосаксонские – хрен поймёшь, каменное выражение лица.

– А сейчас как?

– А она ушла. Уже месяц как. Мы очень хотели её вернуть, петицию писали, но руководство клуба ничего сделать не смогло. Теперь-то я знаю, почему она ушла.

III

Её отца звали Дёрк Грейнедер (Dirk Greineder). Немец, приехавший в Америку учиться да тут и оставшийся. Блестящий специалист, хорошо известный в своей области, высокий, импозантный, с очаровательной женой, тремя чудесными детьми и роскошным домом в одном из самых дорогих пригородов Бостона, преуспевающий и очень уважаемый. Старшая дочь закончила Гарвардскую школу медицины, про среднюю вы уже знаете, а младший сын заканчивал не то Йель, не то Принстон, – один ребёнок успешнее другого. Образцово-показательная жизнь.

В тот день родители пошли прогуляться в парк и на одной из развилок решили разминуться. Дальше следовал звонок мужа по телефону 911, его безуспешные попытки откачать жену, парамедики, бессильные что-либо сделать, полицейское расследование, горе, похороны… А газеты и телевидение кричали: «Третья жертва маньяка!»

Они держались. Остался отец – опора семьи, лидер, движущая сила. Он здорово помог им в те дни, не выказывал эмоций, не давал расклеиться. Его авторитет оставался непререкаем; пока был он, была семья.

Когда Дёрка арестовали, дети были вне себя от возмущения. Они знают своего отца: он образцовый представитель общины и мухи не обидит. Он их вырастил, книжки читал, в зоопарк водил, это ему они в огромной степени обязаны своим успехом в жизни. К тому же отец никогда не повышал голоса, а мать боготворил и ни разу слова плохого о ней не сказал – ни в глаза, ни за глаза. Полицейских надо увольнять за такую работу: не могут виновного найти, так сразу мужа обвиняют, благо больше некого. Вы бы лучше маньяка искали, который до этого двух женщин так же убил! Ничего, вот найдут настоящего убийцу, мы их засудим за моральный ущерб.

Тем временем миф о Дёрке Грейнедере – идеальном муже и отце – начал потихоньку давать трещины. Выяснилось, что он уже больше года как тратил огромные суммы на проституток, сидел ночами в Интернете, выискивая женщин для случайных связей, выписал сам себе «Виагру» и завёл кредитную карточку на имя своего приятеля со студенческих лет. Приятеля звали Том Янг, и он был всем, чем Дёрк не был. На фоне образцово-показательного педанта из Германии Том был гулёна, ловелас и бабник. К тому же он частенько подшучивал над своим примерным и высокоморальным сокурсником. Тот факт, что для встреч в гостиницах и оплаты проституткам Дёрк выбрал имя Томаса, говорит что-то о много лет дремавших комплексах.

Убитая женщина, Мэйбел (Мэй) Грейнейдер, после менопаузы и каких-то медицинских проблем полностью утратила интерес к сексу. Она жаловалась на боли и дискомфорт, отказывалась от секса всё чаще. Постепенно интимные отношения между супругами сошли на нет. Дёрк же в свои пятьдесят с чем-то был ещё в прекрасной форме и на такой поворот событий явно не рассчитывал. Начались поиски женщин для случайных встреч, пар для группового секса и проституток. Как выяснилось впоследствии, Дёрк пошёл к проститутке в день убийства своей жены – после того.

Тем не менее из этого ещё не следовало, что он убил Мэй.

IV

Мы спорили до хрипоты. Кажется, в первый раз. Не следим мы за судебными процессами по телевизору, не интересны нам все эти мыльные оперы и дешёвые мелодрамы. Но тот процесс задел, и не только потому, что в первом ряду, не отрывая глаз от отца, сидела Бритт – железная леди, периодически срывавшаяся на плач, но тут же берущая себя в руки. Что-то зацепило.

Боря верил в невиновность Дёрка до последнего. Точнее, в то, что виновность его не была доказана. Он верил Бритт; если она говорит, что знает своего отца и что он не мог совершить такое, значит, он не мог. А проститутки и порнография – не доказательство вины. Это наши пуритане местные считают, что от порнографии до насилия один шаг, но мы же не они. Кому ты веришь? Мужчине пятидесяти семи лет, он в прекрасной форме, во цвете лет, ему секс нужен, что тут непонятного? Девушки в таком возрасте на шею уже не вешаются, поэтому он искал секс через Интернет и прибегал к услугам проституток. Про порнографию – вообще смешно. Ну, смотрел мужик порнушку. Тоже мне.

Мне казалось, что Дёрк виновен, хотя до конца процесса это было не очевидно. Впрочем, наши споры быстро скатились со стези «виновен – невиновен». Мы начали обсуждать жизнь этой семьи, благо интимные подробности сообщались нам телевидением, радио и газетами с завидной регулярностью. Дело было не в желании покопаться в чужом белье; мы просто осознали, что они всего на двадцать лет старше нас, что это не какие-нибудь наркодилеры или бездомные, а очень похожие на нас люди – уровнем образования, образом жизни и системой жизненных ценностей.

Ситуация ведь вполне реальна: один супруг теряет интерес к сексу в результате неких проблем со здоровьем, второй отнюдь не готов списывать свою сексуальность в утиль, а жизнь впереди долгая. Что дальше? Имел ли он право жить так, как жил? Должен ли был похоронить сябя заживо, коротая век рядом с фригидной женой, ради семьи и морали? Ну завёл бы себе любовницу, встречался бы с ней втихаря; зачем проститутки и групповухи-то? А если любовница не находилась?

В чём мотив убийства? Гулял бы себе по проституткам… А может, она каким-то образом всё узнала и потребовала развод? Развод означал бы потерю огромного количества денег, резкое падение материального благосостояния и переезд из огромного дома в престижном Веллсли в какой-нибудь таунхауз в худшем районе. Вот вам и мотив.

Не вписывался этот Дёрк в образ отца Бритт, которого она боготворила. Убить любящую жену, мать троих детей ради денег и возможности гулять по проституткам? Нет, это не он.

А откуда мы знаем, какой он? Дёрк много лет вёл двойную жизнь, о которой никто и не подозревал. Он хороший актёр. Его истинное лицо нам не известно, как не известно оно было его детям. Конечно, убийство – не просмотр порнухи или поход к проститутке, но если бы детям сказали, что их идеальный отец семейства и светило медицинской науки бегает по проституткам и проводит часы в Интернете в поисках очередной групповухи, они бы, наверное, рассмеялись вам в лицо. Не поверили бы. Значит, не знали они его, и уповать на это глупо.

И снова по кругу… Мы искали ответы на мучавшие нас вопросы, а их не было.

V

Каждый верил в то, во что хотел верить. Мой муж верил в невиновность подсудимого, потому что знал Бритт, желал ей только хорошего и не мог представить, что с ней сделает осознание, что её отец убил её мать. Он искренне надеялся, что всё это обернётся для неё и её семьи лишь страшным сном, что Бритт вернётся, начнёт опять преподавать спиннинг и всё встанет на круги своя. К тому же ему очень хотелось, чтобы полиция ошиблась, чтобы из увлечения порнухой и девочками не следовало, что человек готов убить жену, чтобы они выучили свой урок и перестали сразу подозревать мужей, вне зависимости от обстоятельств, особенно если у мужа кто-то был.

Я тоже желала Бритт всего самого лучшего; зауважала её по рассказам мужа. Я не могу сказать, что хотела, чтобы доктор оказался виновен. Тем не менее мне было проще видеть в этом человеке злодея. Это расставило бы все точки над i, сделало бы ситуацию простой, одномерной. Про жену писали много хорошего: она очень переживала по поводу охлаждения супружеских отношений, сделала пластическую операцию, держала себя в форме. Она любила мужа и простила бы ему тихий роман на стороне, но жить с человеком, всё глубже погружающимся в пучину разврата, не могла и не хотела. Мне было жаль её, противен он, страшно стареть, жутко от попыток понять его мотивы; и я почти подсознательно искала лёгких путей. Если он её убил, это всё объясняет. И в то же время не объясняет ничего. Может, проще было бы верить, как Боря, в его невиновность? Не получалось.

Мне почему-то всё время вспоминалась история про значок.

Я училась тогда в Simmons Colledge в Бостоне. После одной из лекций подошла к профессору, чтобы задать вопрос. Профессор разговаривал с другой студенткой, и я встала сзади, дожидаясь своей очереди. На девушке был надет рюкзак, полностью увешанный значками типа «We asked God and SHE is pro-choice (Мы спросили Бога, и ОНА за аборты») или «Radical Feminist Lesbian and Proud of It (Радикальная лесбиянка-феминистка, и горжусь этим»). Посередине всего этого великолепия красовался огромный значок, на котором крупными буквами было написано: «Simmons Colledge». Первая мысль при взгляде на рюкзак была: «Вот такие студентки ходят в Симмонс». Дождавшись, когда девушка отойдёт в сторону, я вежливо заметила, что один из значков на её рюкзаке меня очень задел. «Какой же?» – бодро поинтересовалась она, ожидая, вероятно, спора на какую-либо из затронутых на рюкзаке политических тем. «Ту, на которой написано „Simmons Colledge“,» – ответила я и вышла из аудитории, забыв даже задать профессору свой вопрос.

VI

Суд тем временем шёл своим чередом. Над доктором сгущались тучи. В его машине обнаружили полотенце со следами крови обоих супругов. На кроссовках тоже нашли брызги крови, которые не могли там появиться при попытках помочь жене или откачать её. В другом конце парка нашли перчатку Дёрка с кровью Мэй на ней, у самого же доктора руки были чистые, несмотря на уверения, что он долго пытался вернуть окровавленную жену к жизни. К тому же что-то не совпадало во времени: он физически не успевал добежать туда, куда он говорил, что добежал, а потом успеть обратно. Его версия событий не сходилась с самыми смелыми подсчётами минут на пять. Объяснения доктора были притянуты за уши; например, кровь на полотенце он оправдывал тем, что у обоих супругов в тот день шла кровь из носа. Дети по очереди свидетельствовали в пользу отца, говорили о нём исключительно хорошее, поддерживали его в течение всего процесса и, даже когда суд присяжных единодушно признал Дёрка Грейнедера виновным в преднамеренном убийстве своей жены, единогласно заявили, что по-прежнему считают происшедшее чудовищной ошибкой и истинный убийца их матери будет в один прекрасный день найден.

Мой муж ходил мрачнее тучи, переживал за Бритт, злился, что из частной жизни одной семьи сделали цирк для СМИ, и говорил, что вся эта история в очередной раз проводит в людских головах логическую цепочку «порнуха – проститутки – полная моральная деградация – убийство».

А мне казалось, что секс во всей этой истории сыграл роль значка «Simmons Colledge». Поэтому не только мой муж, но и все наши мужчины на работе так «болели» за этого человека, так не хотели, чтобы оказался он монстром, которым в итоге оказался. Логическая цепочка ведь совсем не логична, одно не обязательно следует из другого, но достаточно одного студентика с пестрящим значками рюкзачком, чтобы у многих сложилось впечатление, что все мы такие.

А Бритт так и не вернулась.

Те же и клюшка

И мы идём, тирлим-бом-бом,

И снег идёт, тирлим-бом-бом,

Хоть нам совсем-совсем не по дороге…

«Вини-Пух и Все-все-все» (Пер. Б. Заходера)

Ну и что? Снега не видели? Снег в декабре в Бостоне – тоже мне, новости дня. Даже бровью не повела. Посмотрела в окно спозаранку, увидела летящие снежинки и белоснежную землю, зарегистрировала этот факт где-то в подкорке, но не отреагировала никак. Утро и утро. Лениво напялила халат и поплелась в душ, велев сыну одеваться-уже-наконец-сколько-раз-можно-повторять-одно-и-то-же-в-школу-опоздаем.

Потом я три раза бегала на первый этаж, пытаясь найти сапоги, потом старший сын, как всегда, больше считал несуществующих мух на потолке, чем жевал свою вафлю с ореховым маслом, потом младший схватил мою перчатку и радостно с ней убежал, а мы всем домом за ним гонялись… Короче, вышли мы, как всегда, в самый последний момент. Добежали до машины, а она вся снегом покрыта. Ничего, думаю, сейчас я её рукавом отряхну, и поедем. Не тут-то было. Под обманчивым пушистым снежком вероломно пряталась толстая непробиваемая ледяная корка – рукой не отдерёшь. И в этот момент до меня доходит…

За неделю до того я разбила свою «Хонду» по дороге на горнолыжный курорт, и на тот момент моя машина находилась в мастерской, а я водила арендованную «Тойоту Короллу». Стоит ли говорить, что все скребки и щёточки остались в «Хонде»? У сына через пять минут отходит школьный автобус, я опаздываю на работу, а машина заросла ледяной коростой, и отскрести её нечем.

«Врёшь, не возьмёшь», – решаю я, лихорадочно пытаясь найти ключи от гаража (электронная открывалка тоже, естественно, осталась в «Хонде»). Нашла, открыла, ломанулась в гараж. Бешеным взором оглядываю стены: что бы такое приспособить? Вижу грабли, причём две штуки. Нет, граблями по обледенелому стеклу не очень как-то, да и толку мало. Метла, швабра, тяпка и лейка, электропила тоже не подойдут… И тут я вижу её– клюшку! Какими ветрами принесло клюшку в наш гараж? Мы её точно не покупали, в хоккей в семье никто не играет. Сын откуда-то приволок? Нет, сын уверяет, что сам в первый раз её видит. Ладно, будем считать, что Бог послал. Или Дед Мороз. В каждой безвыходной ситуации есть своя клюшка.

С радостным кличем хватаю спасительницу-клюшку и остервенело скребу переднее стекло на глазах у изумлённого сына. Оттерев маленькое окошко, соображаю, что опаздываю уже катастрофически, бросаю клюшку на переднее сиденье, сына на заднее и кое-как, бочком-бочком, на скорости трёх черепах в час дотягиваю машину до улицы, на которую приходит автобус. К счастью, автобуса ещё нет, он тоже, вероятно, в снегу не очень резво ездит, а закутанные детки тихо-мирно стоят себе на углу, ждут. Рядом беседуют родители. Но мне не до бесед – мне надо машину чистить. Выхожу, отпускаю сына присоединиться к другим детям, хватаю клюшку и продолжаю работу. Клюшку я, надо признаться, в жизни в руках не держала, но ничего, приноровилась. Оттёрла лобовое стекло до состояния дворникоочищаемости, а заднее – до состояния минимальной видимости и победно потрясла клюшкой в воздухе. И тут слышу:

– Эй, удачи там, с клюшкой!

Вся наша улица – тут процентов у 90% маленькие дети, и утром у автобусной остановки собираются почти все соседи – с немым изумлением смотрит, как взлохмаченная дама в длинной шубе и на высоких каблуках яростно орудует старой клюшкой по лобовому стеклу. Дети хихикают, родители подбирают с земли челюсти. Решили, видать, что эта взбалмошная русская так и не собралась в магазин, чтобы купить скребок, и теперь ломает детские клюшки, не говоря уже о машине. Детки постарше откровенно улюлюкают. Сын смеётся; он ещё маленький, ему не бывает стыдно за маму, ему просто смешно, что мама делает нечто совершенно идиотское и не поддающееся логике на глазах у всей улицы. Слава богу, у меня есть ещё несколько лет, чтобы спокойно выставлять себя набитой дурой на глазах у всего района, не заставляя краснеть детей.

На работу я тоже, естественно, с клюшкай поехала – сотрудников после рабочего дня развлекать. Бесплатное шоу.

Несколько встреч

I

На концерте Башмета собрался весь русский бомонд Бостона и часть американского в придачу, поэтому места нам достались на балконе слева от сцены, левее уже некуда. Зато в первом ряду. Можно сидеть и разглядывать в лорнет (ах, где мой лорнет? где мой веер? где моё бриллиантовое колье, в конце концов?) счастливчиков в первых рядах партера. Сидеть в самых первых рядах на подобном концерте и платить втридорога – глупая роскошь. Звук лучше в середине зала, а Башмет – не Джордж Клуни, смотреть там не на что. Поэтому в первых рядах партера сидят те, кто всегда только там и сидит, – американская элита, брамины Новой Англии.

Я их особенно-то и не разглядываю, я лучше программку почитаю. Скучная ведь публика: немолодые профессора и бизнесмены в одинаковых пуловерах или синих пиджаках с золотыми пуговицами поверх бежевых брюк, в начищенных чёрных или коричневых мокасинах и дорогих очках, лоснящиеся достатком и статусом. И жёны при них – те, кого Том Вулф в своём великолепном «Костре амбиций» метко назвал social x-rays. Истощившие себя до состояния «кожа да кости», с выпирающими скулами, в очень скромных, пуританских почти платьях, по которым, тем не менее, видно, что каждая пуговица стоит больше, чем всё, что на мне надето, и в таких же скромных, со вкусом отделанных бриллиантах, почти без косметики. Женщины, как правило, англосаксонского типа – некрасивые, сдержанные, полные чувства собственного достоинства. Они вежливо здороваются, целуют друг друга мимо щёк, эффектно чмокая воздух, тихо беседуют.

Я уже собралась вернуться к своей программке, но тут вдруг увидела в одном из первых рядов ярко-рыжую молодую красавицу, настолько выбивающуюся из общего пейзажа, что даже сами господа сдержанные пуритане, окружавшие её со всех сторон, нет-нет да и поворачивали слегка голову, дабы украдкой поглазеть на это чудо. Глаза такие, что с балкона видно, точёная талия, а уж волосы эти огненные…

– Смотри, – толкаю я под бок мужа, – смотри какая женщина. Как на обложке журнала.

– Мммм, угу, – невразумительно отвечает муж, поглощённый программкой концерта у себя на коленях.

– Да нет, ты посмотри, посмотри, она стоит того.

– Ну где? – Он явно хочет побыстрей отделаться и вернуться к программе.

– Вон, вон, рыжая, видишь?

– Ой, да это ж Джефф!

– Какой Джефф? Я тебе на рыжую показываю, вон там, видишь, красивая какая?

– Да вижу, вижу. Рядом с ней – Джефф. Мы учились вместе.

Ах да, при даме же должен быть кавалер. Кавалер, правда, в отличие от дамы выглядел ровно так же, как все мужчины вокруг него, и был полностью затмён спутницей. Я его и не заметила сначала. Впрочем, там и замечать было нечего – самый что ни на есть обычный, среднего возраста джентльмен в таком же синем пиджаке и бежевых брюках, как и у джентльмена сзади, и того, кто сзади него, и следующего за ним.

– Где, – говорю, – он жену такую нашёл?

– Откуда я знаю? Я её первый раз вижу. Русская, небось.

– Откуда ты знаешь?

– Он что-то говорил про попытки найти себе восточноевропейскую жену.

– Кто он такой вообще?

– Заместитель финансового директора одного местного банка, его послали доучиваться, чтобы дальше продвигать; большие надежды подавал. Наверное, сейчас уже директор. Всё хотел «домашнюю» жену, чтобы хорошо готовила. Тут таких нет почти, вот он и искал славянку.

– А что, на американку она действительно не похожа. Хотя сверху не очень хорошо видно.

Mы встретились в антракте. Увидев женщину вблизи, я сразу поняла ещё до того, как она заговорила, что Боря был прав: рыжая красавица явно приехала откуда-то из Восточной Европы: яркое, типично европейское платье, синие тени на веках, крупная бижутерия. Да и тип лица славянский. Выяснилось, что Лариса из Белоруссии, из какой-то глубинки. Джефф нашёл её через брачное агентство. Через пару месяцев у них свадьба.

Джефф страшно обрадовался встрече с бывшим сокурсником. Ларисе очень не хватало общения, русскоязычных друзей или знакомых у Джеффа не было, а про Борю он напрочь забыл. Они никогда не были особенно близки.

Мужчины поговорили о финансах, а я из вежливости начала задавать банальные вопросы из серии «Ну как вам Америка». Америка, как вы догадываетесь, после белорусской глубинки показалась раем. Ох, ах, боже мой. Как чисто, какие магазины, какие машины, какая кухня у Джеффа, а холодильник какого размера! Утомилась я быстро. Слава богу, звонок прозвенел и антракт закончился.

Мы обменялись телефонами и договорились как-нибудь увидеться. Честно говоря, ни самоуверенный, шумный Джефф, ни его девушка из белорусской глубинки не показались мне особенно близкими по духу или интересными людьми, Боря разделил моё мнение, и мы дружно решили про телефон забыть.

II

Лариса звонила несколько раз, рассказывала про свою американскую жизнь, спрашивала советы по каким-то мелким бытовым вопросам, делилась впечатлениями. Потом выяснилось, что она беременна, и нас пригласили на baby shower. Отказаться было неудобно, и мы поехали.

Я её еле узнала. Рыжая краска давно смылась, стрижка отросла, грязно-пегие бесформенные пряди висели по обе стороны лица. Она здорово поправилась, одета была в нечто мешковатое для беременных, косметикой не пользовалась и от окружающих её и охающих над каждым подгузничком и чепчиком клуш отличалась мало, разве что черты лица по-прежнему были красивы.

Лариса очень обрадовалась моему приходу и возможности поговорить по-русски, оттащила меня в угол и мучила весь вечер. В этой Америке всё было не так. Дома строят из каких-то прессованых досок, а не из кирпича, окна неправильные и плохо открываются, одеяла не из настоящего пуха, люди все скрытные, в лицо тебе улыбаются, а за спиной гадости делают, на работу она устроиться не может, у неё, видите ли, английский недостаточно хороший, дома сидеть скучно, и вообще кроме этого нерождённого ребёнка у неё нет никаких радостей в жизни.

Я давала советы, рассказывала про русские клубы и русскую церковь, обещала прислать рекламную брошюрку со списком русских организаций. Лариса слушала, кивала, но видно было, что никуда она не пойдёт и звонить не будет; ей нравилось упиваться собственной неприкаянностью и одиночеством, жалуясь на жизнь всем, кто готов был слушать, прежде всего мужу.

Я тоскливо посматривала на часы и ждала, когда можно будет поехать домой.

III

– Знаешь, кого я сегодня в поезде встретил? – с порога говорит муж.

– Кого?

– Джеффа! Они купили дом в Истоне, мы теперь по одной ветке ездить будем. Я думаю, будем часто встречаться.

– Как там у них дела? Года три ведь прошло.

– Да, их сыну уже два, в садик ходит. Лариса нашла работу в какой-то фирме, даже по специальности; Джефф тоже нашёл новую работу и теперь довольно много зарабатывает. У них вроде всё хорошо. Приглашал в гости.

– Ой, может, отмажешься? Она прилипает ко мне как банный лист, а я от тоски сохну. Неохота.

– Ну, может, как-нибудь? Мы ведь на одном поезде будем ездить, один раз отмажешься, другой… неудобно как-то. Парень он неплохой, мне с ним интересно на профессиональные темы говорить.

– Ну, как-нибудь…

Лариса опять изменилась. Волосы слегка подстригла, хотя цвет остался пегим, одета была уже во всё американское, но с европейским вкусом, даже подкрашена слегка. Поправилась по сравнению с собой той, рыжей. Стала как я, а была как Бриджит Бардо. Короче, хуже, чем в первый раз, но привлекательнее, чем во второй. Главное, изменилось отношение к жизни. Английский улучшился, работа придала ей уверенности в себе, она завела каких-то подружек-американок, и страна уже не казалась такой негостеприимной и непривычной. Говорили о детях, о работе, обменивались рецептами. Передо мной сидела милая американская домохозяйка, симпатичнее среднего и с акцентом, но в целом типичная фрау бостонских пригородов, поглощённая своим садом-огородом, обустройством ванных и кухни, детскими кружками и прочим. Убери акцент – не отличишь. Мне по-прежнему было с ней скучновато, но ощущение, что я разговариваю с пришельцем, исчезло.

Мы договорились встретиться опять, но жизнь закрутила, потом я забеременела и родила, потом было вообще не до кого, и Джеффа с Ларисой мы не видели ещё года три или четыре.

IV

В два года мой сын начал ходить в кружок музыки для малышей. Детки били по разным ярким музыкальным инструментам, танцевали, пытались подпевать, играли в музыкальные игры и просто бесились под музыку. Группа старших детей занималась до нас. Мы входили, когда они выходили. На первом же занятии мы столкнулись с Ларисой и её сыном нос к носу.

– Лариса? Мама дорогая! Я бы тебе не узнала!

– Ой, Светка, привет. Как дела?

– Сейчас не могу говорить, у нас занятие начинается через пять минут. Давай созвонимся.

– О’кей. И давайте встретимся, наконец. Сто лет не виделись.

О том, что они купили пару лет назад новый дом в каком-то очень дорогом и престижном районе, я знала от Бори, который теперь работал с Джеффом в соседних зданиях и периодически ходил с ним на ланч. Джефф выбился в большие начальники, зарабатывал тысяч двести пятьдесят да столько же премиальных, а Лариса ушла с работы и сидела дома с двумя детьми. Она похудела, одевалась у какого-то дизайнера в строгие, пастельных оттенков вещи, красиво подстриглась и опять красила волосы, только не в рыжий, а мягко-медовый цвет. И никакой косметики. Старший сын днём ходил в садик, а к младшей дочке была приставлена няня. Я поинтересовалась, как Лариса проводит свои дни.

– Ну смотри. По вторникам и четвергам у нас клуб мам. Мы собираемся, дети играют, мы пьём кофе, разговариваем. Устраиваем встречи с интересными людьми, различные мероприятия. В этом районе все дома под миллион, все мужчины преуспевают, а все мамы дома сидят, у многих няни. Мы вместе гуляем, в спортзал ходим, в сауну. И потом, я тут ремонт делала, все ванные поменяла, знаешь, сколько энергии ушло – выбирать дизайн, договариваться с архитектором, искать мастеров… До этого я сад реорганизовала, нанимала рабочих, садовника, мы строили бассейн…

Я могла только порадоваться: человек получил всё, что хотел, и был счастлив. Лариса теперь обожала Америку, своих подружек и свой образ жизни.

Она пригласила меня как-то на девичник. Чувствовала я себя там бедной родственницей. Узнав, что я работаю, дамы округлили глаза. И дети мои не в частную школу ходят… В обсуждении сравнительных характеристик элитных частных школ я не участвовала, про своего личного тренера тоже ничего рассказать не могла за отсутствием наличия оного, да и садовника у меня нет. Видно было, что Лариса меня слегда стесняется. По-английски она теперь болтала с лёгкостью, с детьми говорила только по-английски, русский язык вместе с прошлым своим из жизни выкинула, и я была ей больше не нужна.

С тех пор не приглашала. Позвонила как-то, предложила прийти на дегустацию сыра и вин какого-то французского региона, но у меня другие планы были, да и в компанию обладателей личных садовников меня больше не тянуло.

V

На балет Большого театра билеты достать было трудно, партер раскупили сразу, и мы опять оказались на балконе.

И опять весь русский бомонд, и часть американского, и в первых рядах всё те же персонажи…

– Смотри, вон Джефф, – говорит Боря.

– Где?

– Вон, в третьем ряду!

Я смотрю. Действительно, Джефф. Поправился, облысел слегка, но узнать можно. Рассматриваю Джеффа, вспоминаю, как первый раз увидела его с того же балкона не то одиннадцать, не то двенадцать лет назад, и вдруг соображаю, что не вижу Ларису. Место рядом с Джеффом пусто. Ищу её глазами, обвожу ряды, проход. Наверное, в туалет пошла.

И вдруг понимаю, что смотрю мимо неё уже в который раз. Вон она, в проходе разговаривает с кем-то. Я беру припасённый бинокль (всё ж балет, а не Башмет) и навожу резкость. Боже мой, как она похудела! Она никогда такой не была! Классическое тёмно-бордовое платье висит на ней как на вешалке, скулы и ключицы торчат. Волосы выкрашены в коричневый цвет и собраны в пучок. Тонкая золотая цепочка, крошечные бриллианты в ушах – и всё. Подходит третья женщина, они целуются мимо щёк, чмокая воздух. Она стоит среди них, одна из них, и я бы никогда не догадалась…

Меж двух континентов

Осколок счастья

Ему может помочь только Леночка. Решено: на следующей неделе устраиваем небольшую вечеринку и приглашаем обоих. Главное – остальных всех «парных» пригласить, чтобы им деваться некуда было. На Гришу уже больно смотреть: два года как развёлся и до сих пор никого. Ему под пятьдесят, выглядит не то чтоб очень, одеваться вообще не умеет, замкнутый, стеснительный. Так ведь и останется один, будет звонить, жаловаться на жизнь и напрашиваться в гости при каждом удобном случае, лишь бы только посидеть в уюте и домашнюю стряпню покушать. Он уже и так, считай, третий член семьи, чуть ли не через день приходит. Надоел своим вечно опущенным носом и голосом ослика Иа-Иа: «Разве это утро может быть доообрым…» А Леночке именно такие и нравятся.

Леночка у нас женщина-мама: как увидит закомплексованного, некрасивого, немолодого и женщинами обиженного, так расцветает прямо. Чуть ли не сама в койку затаскивает, обхаживает и, главное, никаких требований не выдвигает. Ей ведь больше ничего не надо; сама столько раз говорила, что не нравятся ей успешные, уверенные в себе красавцы, скучные они. Ленка зрит в корень, ей важен внутренний мир человека. Мужики её счастью своему поверить не могут: молодая, симпатичная, темпераментная, а на такого непрезентабельного, ни на что уже давно не надеющегося мужчину клюнула. Надо видеть, как они плечи расправляют, как у них глаза блестят. Они даже чаще стричься начинают и одеваются по-другому. Ленка – Пигмалиониха.

Только вот на галатей ей не везёт: как поживёт с таким, так что-нибудь на поверхность-то и вылезет; не зря все эти горе-любовники столько времени одни были. Характер, небось, тот ещё. Леночка о причинах скромно умалчивает, да всё ж ясно. Она вообще в этом плане молодец: никогда о своих бывших ничего плохого не говорит. Они просто исчезают из её жизни. Леночка грустнеет, беспокоится: «Ах, как же он без меня теперь, опять один…» Мы ей сочувствуем и утешаем как можем. Удивительно, казалось бы, все эти ребята молиться на неё должны. Она ведь такая терпеливая с ними, такая мягкая, это ж как нужно её достать, чтобы она ушла! Ничего, Гриша не такой, он-то своё счастье оценит. Он точно в её вкусе. Я уже предвкушаю их встречу…

Она начала встречаться с ребятами, как другие начинают курить: так принято; все вокруг это делают; и не нравится, а будешь. Ей и не нравилось. Завистливые взгляды подруг и внимание парней приятно щекотали самолюбие, а больше в этих свиданках ничего хорошего не было. Бойкая и красивая, Леночка не страдала от недостатка ухажёров. Сначала был Вадик, потом Витя… Леночка всё ждала это, дрожи в коленках, потных ладошек, ёкающего сердца, бессонных ночей, чего-то романтического, а оно все не приходило. Жаловаться было не на что. Симпатичные, уверенные в себе парни, неглупые, любовники прекрасные, всё хорошо, только… скучно.

Школа, институт, один роман, другой, третий, кто-то из подруг уже замуж повыходил, кто-то собирался… Леночка начала бояться, что с ней что-то не так, что она не способна на серьёзное чувство. Лёгкие романы оставляли ощущение пустоты, а настоящее всё не попадалось. Она почти отчаялась и на какое-то время перестала встречаться с мужчинами.

Когда Лена была на третьем курсе, в общежитии института случился пожар. Маленький такой пожар, и потушили быстро, но один парень из их группы полез вытаскивать личные вещи и здорово обгорел. Спалил лицо, правую руку и часть туловища. Выжить выжил и даже здоровье восстановил, провалявшись пару месяцев в больнице, но изуродован был основательно. Когда он вернулся в институт, на Лёню было страшно смотреть. Ребята и не смотрели, отводили глаза. Впереди была сессия, пропускать год Лёня не хотел и вовсю занимался, одалживая конспекты у всех подряд. У Леночки был лучший в группе почерк, к тому же она была прирождённой отличницей, исправно ходила на лекции и предпочитала заниматься в течение всего семестра, а не сходить с ума во время сессии. Короче, Леночка взяла над Лёней неофициальное шефство.

До пожара они существовали в параллельных мирах и мало общались. Не её тип. Да и она скорее всего не его. Теперь же что-то неуловимо изменилось у Леночки в душе: шрамы притягивали, манили, казались панцирем, под который очень хотелось залезть. Когда она дотронулась до него в первый раз, Лёня вздрогнул, отодвинулся и забормотал что-то про не-надо-меня-жалеть, но Леночка проявила упорство, продолжала осторожно трогать шрамы, сбивчиво говорила, что совсем-совсем его не жалеет, что он ей всегда нравился, а уж теперь, когда она узнала его поближе, тем более, и вообще, ожог – это такая ерунда… Они как-то неловко целовались, у Лёни дрожали руки, он бормотал, что всё забыл и зачем он ей такой нужен, Леночка шептала, что нужен, нужен, вот именно такой, никакой другой. Потом они лежали рядом; Лёня гладил её щеку и говорил, что не надеялся уже, что на него кто-то позарится. Леночка заметила слезу в уголке его глаза и вдруг испытала это– восторг, экстаз, полунаркотическое опьянение. Сердце бешено стучало. Она сделала кого-то счастливым! Если бы не она, не было бы у него никого. Уж такой-то девушки точно не было бы. Она так ждала этого чувства…

* * *

Они встречались уже три месяца. Лёня заметно повеселел, вышел из депрессии и прекрасно сдал сессию. Ребята в группе сначала удивлялись, а потом привыкли: любовь – значит любовь. И глаза перестали отводить. Лёня был счастлив, Лена тоже… сначала. Лёня уже не захлёбывался от восторга, заключая её в объятия; он привык к своему счастью и просто тихо светился изнутри. Не дрожали руки, не блестели в глазах слёзы, не шептали что-то сбивчиво губы. Им было хорошо вместе, но это ушло, и Леночке было грустно. Ей нравилось чувствовать себя жерственницей: красивая, умная, пользующаяся успехом, она встречается с… таким, но взгляды прохожих начали слегка утомлять, родители были в ужасе, а подруги не понимали. Тем не менее о том, чтобы оставить Лёню, Леночка и помыслить не могла. Он же с ума сойдёт!

Она увидела Женю на дне рождения приятеля и улыбнулась про себя: карикатура еврея из антисемитской брошюрки, некая гремучая смесь Мартова, Свердлова и Троцкого, только нос в два раза длиннее и всё лицо покрыто экземой. Угловатый, не знает куда руки девать – ну и зрелище. Лёни в тот вечер с ней не было, и Леночка решила поговорить с молодым человеком. Тот оказался умным и интересным парнем, но явно не знал, как истолковать внимание к себе красивой самоуверенной девушки. Он стеснялся, неловко улыбался и очень удивился, когда Леночка под благовидным предлогом обмена дисками и книгами попросила у него телефон и дала свой.

Женя позвонил первый. Они встретились, долго говорили о литературе и музыке. Леночка смотрела на Женю восхищёнными глазами, жаловалась, что все парни вокруг скучные и необразованные, сетовала на отсутствие родной души и понимания в жизни. Женя застеснялся ещё больше и скоро ушёл, но вскоре позвонил опять, они снова встретились. Правда, как только Леночка до него дотронулась, Женя густо покраснел, неловко вскочил и поспешил ретироваться. Нечто подобное повторилось ещё несколько раз. Каждый раз Леночке удавалось продвинуться всё дальше, но заставить Женю расслабиться и принять неизбежное она не могла никак.

– Неужели ты меня совсем не хочешь? – не выдержав, спросила в лоб Леночка после пятой попытки.

– Я… я хочу, но я тебя разочаровать не хочу, – промямлил Женя.

Он оказался девственником, да ещё с неудачным предыдущим опытом, когда женщина со смехом выкинула его из постели после неловкой первой попытки. Леночке пришлось проявить чудеса терпения и понимания и по двадцать раз повторять, что она совсем не разочарована, что всё хорошо, надо вот так и вот так, да нет, глупенький, вот так… Наградой ей была счастливо-блуждающая улыбка Жени и это, накатившее тёплой волной, придающее смысл жизни. Она опять подарила кому-то счастье!

Женя расцвёл. Появилась уверенность в себе, ушла болезненная неловкость, даже экзема пропала. Только вот встречаться с двумя мужчинами одновременно становилось всё тяжелее. Леночка мучительно соображала, кто переживёт её уход легче, и решила, что Женя. К тому же Лёню она каждый день видела на лекциях.

Она долго и сбивчиво объясняла Жене, что не готова развивать отношения, что поторопилась и что, возможно, им стоит отдохнуть друг от друга. Нет, нет, другого мужчины нет, и вообще дело не в нём, а в ней, он должен понять…

Женя закатил истерику. Он не желал смириться с судьбой, рыдал, размазывая слёзы по лицу, ползал на коленях и умолял остаться. Потом ушёл домой, там лёг лицом к стене и пролежал так три дня, отказываясь от еды. Женина мама звонила Леночке и умоляла прийти, иначе мальчик умрёт, ну нельзя же так, в конце концов, есть же у неё сердце. Леночка не выдержала напора и вернулась. И получила объятия, рыдания, секс взахлёб, благодарности и вновь это.

Объясняться пришлось с Лёней. Нет, дело совсем не в нём, а в ней, она ещё молода и не готова ни к чему серьёзному, ей нужен отдых, нет, у неё никого нет, боже упаси, она никогда его не забудет, ну вот просто… В отличие от Жени, Лёня не рыдал и сцен не устраивал, а просто стиснул зубы и ушёл. Леночка с облегчением вздохнула. Дилеммы больше не было. Правда, особых чувств к Жене она не испытывала. Его поведение при попытке разрыва вызвало некую брезгливость, но уж лучше так. К тому же он не привыкал к своему счастью так легко, как Лёня, а продолжал захлёбываться и благодарить. Леночку Женя боготворил и слушался. Такой расклад её до поры до времени устраивал.

Потом был хромой Юра, за ним усталый, дважды разведённый пятидесятилетний приятель отца, потом неудачник и зануда Петя, болезненно закомплексованный тихоня Эдик… «Вы не понимаете, – твердила Леночка. – Красота внутри! Вот вижу иногда мужчину с великолепными чертами лица, с прекрасной кожей, но глаза какие-то бегающие, похотливые, сальные. Или морда тупая. Или злая. А интересный, душевный, умный человек всегда красив – в глазах читается, в выражении лица, и неважно, какой у него нос или сколько волос, понимаете? Совсем не важно».

Леночка щедро дарила себя давно уже ни на что не надеющимся мужчинам, зажигала огоньки счастья в чьих-то жизнях и гордо говорила подружкам, что с красивыми и успешными все могут, а ты вон пойди полюби тихого, некрасивого, незаметного. Они все за внешностью гонятся, а она видит душу, внутренний мир.

Леночка научилась уходить от рыдающих и умоляющих, от стискивающих зубы и сжимающих кулаки. Что с ними было дальше, она не знала, но твёрдо верила, что привнесла в их сумеречные жизни свет. Они должны быть ей благодарны, потому что иначе ничего бы не было; о такой женщине, как она, они и мечтать не могли. Ну расстались, с кем не бывает, зато она осталась самым ярким воспоминанием в их жизни. Многие соглашались, уверяли, что никогда не забудут, и благодарили за то, что было. А те, кто своего счастья не понял, поймут потом. И добрым словом будут поминать.

Отравлял жизнь только Лёня. Они по-прежнему учились в одной группе, даже разговаривали иногда, и у него всё ещё никого не было. Ребята из общежития говорили, что Лёнька здорово пьёт и что на тумбочке у него Ленина фотография, но при ней он вёл себя спокойно и сцен не устраивал. Уже на пятом курсе, оказавшись с ним наедине в аудитории, Леночка как-то поинтересовалась:

– До сих пор меня ждёшь?

– Жду. Хоть и не надеюсь.

– Хочешь, ещё раз попробуем? – неожиданно для себя спросила она.

– Я не знаю, Лен, я хочу, но я… ещё одну такую разлуку я переживать не хочу.

Леночка не хотела ничего обещать, но она уже два года думала об этом и поняла, что была неправа. Может, стоит всё-таки попробовать? Ведь лучше Лёньки у неё не было…

Это было сильнее, чем в первый раз. Нет, он не плакал, руки не тряслись, но накал страсти был таким, что Леночкино сердце билось часто-часто, оргазмы накатывали один за одним, и небо в алмазах показалось реальностью – только руку протяни.

Она не знала, что делать. Бросить Лёню второй раз совесть не позволяла, замуж за него выходить не хотелось совершенно, а оставлять всё как есть не представлялось возможным. Они вот-вот должны были закончить институт. Лёня хотел остаться в Москве. Каждый раз, встречаясь с ним, Леночка обещала себе всё ему сказать, но в очередной раз жалела, бедного, одинокого, обожжённого, и была ещё более ласковой и нежной. Тем не менее решение надо было принимать.

Спасение пришло, откуда не ждали. «Кажется, мы-таки едем в Америку к тёте Розе!» – торжествующе возвестил отец, вбежав в дом с драгоценным уведомлением в руке в один прекрасный вечер. Они давно уже послали документы в американское посольство, а тут как раз пришло приглашение на интервью.

– Понимаешь, родители забирают меня с собой в Америку, – со страданием на лице говорила Леночка. – Я не могу их одних отправить, старенькие они уже… А на тебя документов нет. Может, ты потом как-нибудь сам туда сможешь выбраться…

Как легко всегда было с Лёнькой! Молча встал и ушёл.

И никаких тебе шекспировских драм. Леночка погрузилась в предотъездную суматоху.

В аэропорту было шумно, тесно и душно. Их приехало провожать много народу – друзья, родственники, бывшие сокурсники. Леночка моталась туда-сюда, заполняла декларации, проверяла документы и вдруг увидела его – Лёня стоял за какой-то загородкой и молча смотрел. Она осеклась на полуслове, споткнувшись об эти глаза… а потом продолжила беседу. Какого чёрта он сюда пришёл? У неё и так стресс из ушей лезет! Они в Америку уезжают – что теперь изменишь? Эгоист. Лена отвернулась и больше в ту сторону не смотрела.

Он стал приходить к ней во сне. Стоял за загородкой и смотрел – то глазами побитой собаки, то с ненавистью, то с презрением, то с любовью. Иногда лицо менялось, это был Женя, Юра или Эдик. Леночка просыпалась в холодном поту и затравленно оглядывалась. За окном переливался Нью-Йорк.

Она вышла замуж в 26 лет, устав от нудёжа родителей и плюнув на это. Чёрт с ним, в конце концов, надо жить нормально, как все. Муж Леночку любил, но воспринимал как должное: у красивого успешного мужчины во цвете лет должна быть соответствующая жена. Леночка родила дочку и погрузилась в материнство, домашнее хозяйство, работу. Отношения в семье были тёплые, ровные, только вот в постели не очень. Как ни старался новоиспечённый супруг, что ни пробовал, ничего особенного Леночка не испытывала. Вполне приятно, конечно, но без фейерверков. Она старалась не напрягаться по этому поводу: так полсвета живёт, в конце концов.

Он пришёл чинить им кран. Сантехник с докторской диссертацией, которая в Америке никому не нужна, с плохим английским, с опущенными плечами и тоской в глазах. Жена ушла к более преуспевшему на новой земле. Они проговорили на кухне два часа, пока ребёнок спал, и Леночка рассказывала, как ей одиноко, как надоели надутые иммигранты, рассуждающие исключительно о моргиджах и машинах, как узколоб мир, в котором котируются лишь материальные ценности, и как приятно встретить тонкого, интеллигентного человека, обсуждать литературу, театр, да просто жизнь и не беспокоиться о ссудах в банке.

Сантехник пообещал зайти на чай ещё раз.

– Да я же старый для тебя, – бормотал он. – Я целый день этими руками по чужим унитазам лазаю, куда мне… такая женщина… Господи…

Это. Как же не хватало его, как убеждала она себя, что может обойтись, что это юношеская блажь, что всё позади, но вот ведь как мало надо для счастья – благодарность. Мужчина, не верящий своему счастью. Панцирь, под который можно залезть. Вновь появившийся огонёк в чьих-то почти уже потухших глазах. Она вновь несла счастье в мир и летала на крыльях. Небо в алмазах.

Их оказалось много – приехавших в страну в немолодом уже возрасте, не сумевших вписаться в новую культуру, со слабым английским, неустроенных, разведённых, брошенных. Им даже не надо было быть некрасивыми или обладать физическими недостатками; они поверить не могли, что тридцатилетняя красивая умная женщина, с преуспевающим мужем может польститься на них – таких, у разбитого корыта. Они даже уходили тихо, без удивления, благодарные за перепавший кусочек счастья, не рассчитывающие на большее.

Леночка была счастлива. Ночные кошмары закончились. С мужем, правда, развелась через годик, но спокойно и без проблем. Они стали чужими друг другу. Он быстро нашёл себе новую женщину. Ребёнка воспитывали бабушки-дедушки, бывший муж исправно платил алименты, в свои тридцать три Леночка всё ещё была чудо как хороша, а мужчины её мечты попадались на каждом шагу.

– Ты глянь, как он на неё смотрит.

– Я вижу, вижу, ты была права. Молодец. Грише давно надо было кого-то подыскать. С тех пор как жена ушла, он сам не свой, а год без работы его совсем сломил. Ему баба нужна, без вопросов.

– Ничего, теперь у него всё будет ОК. Смотри, как они впились друг в друга взглядом. Она от него не отходит.

– Он, правда, ещё не совсем в себя пришёл: отвык от женского внимания за последние годы, а тут ещё такая дама…

– Дама вама.

– Не остри. Я правда за него рад. Заведёт себе женщину, женится, авось карма переменится.

– Какая всё-таки Ленка умница: не смотрит на внешнюю атрибутику, на количество денег…

– Да, Ленка молодец.

Конфискация имущества

I

Из дома выносили вещи. Бабушка тихо плакала в углу, мама наглоталась каких-то таблеток и лежала на диване с мокрым полотенцем на голове, а Юра смотрел на японочку. Маленькая фарфоровая японочка в ярком кимоно, с торчащими из красиво уложенных волос палочками – такая изящная, белоснежная, знакомая.

Мама рассказывaла, что дедушка привёз её из Германии после войны. Он тогда много вещей привёз, но все куда-то подевались со временем, а японка осталась. Совершенно непохожая на все остальные вещи в доме, она сидела за стеклом на нижней полке серванта и смотрела на мальчика фарфоровыми щёлочками глаз. Он никогда не брал её в руки. Сначала, пока Юра был маленький, родители запрещали, а потом он как-то привык, и уже самому в голову не приходило. Не хотелось осложнять отношения. На такую красоту можно было только смотреть; дотронешься – и закончится сказка, исчезнет мечта. Зато с ней можно было разговаривать: рассказывать о событиях дня, делиться фантазиями, сплетничать. Прибежав домой и бросив на пол ранец, Юра первым делом шёл к японке – поговорить.

Бог его знает, зачем они поженились. Разве ребёнку расскажут? Наверное, маме пора было замуж, а папе нужна была прописка. Нервная, интеллигентная, интровертная мама – и балагур, гуляка и душа компании папа. Трудно было найти менее подходящих друг другу людей. Жили они ужасно, но мама считала, что ребёнку нужен отец; денег папа приносил много, не пил и Юрку любил. А папе было всё равно – ну, жена. Зачем разводиться? Когда захочет – уйдёт, когда захочет – придёт. Папа делал бизнес, вечно что-то доставал, выбивал, в дом приходили подозрительные типы, заключались сделки, гости пили, курили, мама закатывала истерику, они все куда-то уходили… Юра плохо помнил детали. Но хорошо запомнил тот день, когда мама пришла домой и бессильно опустилась на стул. Что-то ёкнуло в сердце при одном взгляде на её невидящие глаза и дрожащие руки. Они долго шептались с бабушкой на кухне и почему-то обе плакали. На все вопросы десятилетнего Юры отвечали, что он ещё маленький, что вот вырастет, тогда…

Вечером мама начала выносить книги. Складывала их в огромные сумки, дожидалась темноты и куда-то уходила с многокилограммовым грузом. Юра обычно не дожидался её возвращения, засыпал. Так продолжалось несколько дней. Под глазами у мамы появились огромные чёрные круги. Она старела на глазах. Папа куда-то пропал.

– Что-то случилось с папой, а мне не говорят, – шептал Юра фарфоровой японке. – Я ведь уже не ребёнок, мне полагается знать.

Он замучил бабушку вопросами, и та наконец сдалась, выдавив из себя сквозь слёзы, что у папы неприятности с законом, что его теперь не будет несколько лет, а все их вещи заберут. Мама выносила старые книги и картины, принадлежащие бабушке с дедушкой. К папе они всё равно не имели отношения, а разбираться никто не будет, всё заберут. Никому ни в коем случае нельзя было про это рассказывать, а то маму тоже уведут. Юра всё понял и ни с кем, кроме японки, переживаниями не делился. Только очень не хватало папы – его шуток, пения по утрам, бесед о жизни. Да и маме сейчас было не до него. Друзья все куда-то разъехались на лето, и Юра коротал дни, читая книги и сочиняя необыкновенные истории. Японка была благодарной слушательницей.

Пианино уже вынесли. Юра закрыл глаза. А когда открыл, жилистый мужичок, явно главный среди них, стоял перед сервантом и сверял что-то по списку в руке. «Сервиз», – подумал Юра. И действительно, мужичок открыл сервант и стал доставать чашки и блюдца. Мейсенский фарфор, тоже бабушкин. Его никуда не относили и не прятали – мама спасала только книги и картины. Взглянув ещё раз на список, мужик вдруг схватил японку и куда-то понёс.

– Нет! Нет! – Юра не помнил, как оказался около мужика.

Он отчаянно пытался выхватить японку, орал, царапался и кусался. На крик прибежали двое грузчиков и попытались его оттащить, но Юра упирался руками и ногами, что-то опять кричал…

– Приструни мальца, бабка, – заорал тот, что повыше, – а то я его приструню!

В школе уже знали. Юрке сочувствовали, хотя общаться особенно не порывались. Да он и сам замкнулся и почти ни с кем не разговаривал. Только Сашка, лучший друг со второго класса, продолжал приходить к Юре домой, звонил и всячески поддерживал:

– Слышь, Юр, вернётся батька твой. Я слыхал, ему пять лет всего дали. Да он уже через три дома будет. Всё путём, кончай носом землю рыть.

– Да, спасибо, я знаю…

Юра приходил домой, бросал ранец, ложился на диван и долго, не отрываясь, смотрел на пустое место за стеклом. Пока не начинало щипать глаза. Истории больше не роились в голове, не придумывались фантастические приключения, не сочинялись повести. Он ни о чём не думал, просто смотрел в одну точку: пустота на нижней полке серванта отражала пустоту внутри.

II

Из дома выносили вещи. Юра равнодушно смотрел, как какие-то чужие люди забирают шкаф, где восемнадцать лет висела его одежда, кровать, на которой он спал последние десять, сервант, в котором когда-то… Он отмахнулся от грустных мыслей. Всё в прошлом. Пару дней поспим в спальниках, поживём на чемоданах, а послезавтра уже в аэропорт. Новая страна, новая жизнь, нечего ностальгировать по серванту, глупо это, в конце концов. Самое главное – картины удалось вывезти. Что бы они делали без папы с его связями, блатом везде, знакомыми на таможне…

Удивительный человек папа. Вернулся из тюрьмы, а выглядит точно так же, как четыре года назад, будто и не сидел. Мама за это время постарела лет на двадцать. Папа сразу взялся за своё. Слава богу, времена изменились, бизнесменов теперь не сажают. Вот жил бы папка на Западе – был бы миллионером, с его-то хваткой, а так… Впрочем, папа ещё нестарый, может, и найдёт себя в новой стране. Юрка очень хотел в Америку, ради отца. Пара дней без стола и кровати – это ж ерунда.

Жаль только, книги не выпустили. Книги-то ещё прадедушкины, издания конца девятнадцатого – начала двадцатого века, с «ятями». Юра привык видеть их на полках. Книжные полки, правда, уже тоже вынесли, и книги стояли стопками на полу. Юра любовно провёл рукой по корешкам, вспомнил, как лет в четырнадцать – пятнадцать часами любовался на старинные гравюры. Он даже выучил эту непривычную дореволюционную грамоту и довольно бегло читал, почти не замечая разницы в написании слов. Особенно он любил книгу о кораблях, с описаниями парусников и мачт, объяснениями морских терминов, увлекательными историями про морские сражения и даже с главой о «Титанике». Юра помнил каждую страницу. Читая прадедову библиотеку, он опять начал сочинять истории и приключенческие романы, чувствовал, как к нему возвращается вдохновение. В девятом классе Юра написал целую повесть с кладами, пиратами и гонками на парусниках. В десятом – ещё одну, на этот раз подражание не то «Приглашению на казнь» Набокова, не то «Замку» Кафки. Мистика, борьба с системой, одиночество среди людей, добавить немного романтики, посолить… И всё под влиянием этих книг, которые сегодня кто-то должен забрать. Папа договорился продать все «невыездные» книги по сходной цене.

Опять какой-то приземистый, жилистый мужичок. Долго ощупывает книги, открывает, листает, бормочет что-то. На интеллигента не очень похож. Интересно, зачем ему это? Юра берёт любимую книгу о кораблях и садится в углу на пол. Грузчики только что вынесли кресла. Он в последний раз листает страницы, почти наизусть шепчет текст, надеясь в глубине души, что о нём забудут в суматохе, что книга останется и потом он уговорит папу перевезти и её через одного из друзей.

– Юра! Как тебе не стыдно? – Мама выхватывает книжку. – Алексей Петрович спешит, ему надо уходить.

Книга кладётся сверху на общую стопку. Вероятно, Алексей Петрович уже заплатил, потому что он подхватывает коробку с книгами, папа подхватывает вторую, и, почти столкнувшись в дверях с очередным грузчиком, тащущим куда-то торшер, они выходят из квартиры. Юра смотрит в окно. Его любимая книга лежит наверху, её хорошо видно со второго этажа. Ящики стоят на асфальте. Алексей Петрович роется в карманах в поисках ключей, потом открывает багажник, ставит туда ящики, крышка захлопывается. Юра отходит от окна. Почему-то очень щиплет глаза.

III

Из дома выносили вещи. Юрий еле сдерживал себя. Он был спокоен до того момента, как этот маленький, юркий, мускулистый мексиканец начал снимать картину со стены. Подлинник, между прочим, цены ей нет. Бабушкина. Чёрт! Юрий изо всех сил стукнул кулаком по столу. Не помогло.

Они познакомились на последнем курсе колледжа. Джуди была девушкой яркой, практичной и знающей себе цену.

Её родители владели сетью химчисток, она подрабатывала в одной из них с раннего детства. Теперь она училась на бухгалтера и собиралась взять в свои руки финансовые дела фирмы. Джуди точно знала, что она будет делать через пять, десять, двадцать лет. А Юра не знал. Он изучал мировую литературу, сочинял повести и рассказы, витал в облаках и был ещё меньше приспособлен к реалиям жизни, чем его мама. Девушки приходили и уходили, пару раз он здорово влюблялся, но перегорал и опять оставался один. С Джуди было хорошо: она всё брала на себя, выбирала ресторан, снимала квартиру и занималась финансами. Порядочный, симпатичный парень, которого можно было прибрать к рукам, её вполне устраивал.

Юра не возражал. Он хотел спокойно писать свои книги, а беспокоиться о квартирной плате и налоговых декларациях не желал, да и не умел. Конфликтовали они разве что по поводу полной неспособности Юрия зарабатывать деньги. Джуди нужен был помощник в бизнесе, и после колледжа Юра пошёл учиться на бухгалтера. Днём помогал жене, а вечерами писал. Они прожили вместе пять лет, а на шестом Джуди поставила ультиматум: либо женишься, либо пеняй на себя. Инерция взяла своё: меньше всего в свои двадцать восемь лет Юрий хотел бросать женщину, с которой было комфортно, и начинать всё сначала ради журавля в небе.

Ребёнок, ещё ребёнок… Поглощённая бизнесом и детьми, Джуди не могла взять в толк, какого чёрта муж что-то кропает по вечерам, вместо того чтобы помогать ей по дому. Усталость сменилась равнодушием, а за ним пришло отторжение. По ночам, сидя в кабинете, Юра подолгу всматривался в грустную девушку на полотне, висящем над его столом, и вспоминал, как мама вынимала картину из рамы, бережно сворачивала в трубочку и, спрятав в кошёлку с какой-то ерундой, несла вечером к тёте Зине, чтобы бабушкину картину не забрали. На стене тогда остался гвоздь и тёмный квадрат не выцветших в этом месте обоев. Бабушка вытащила гвоздь и наклеила на место картины какой-то плакат. Юра помнил, как её не слушались руки.

Картина пролежала у тёти Зины несколько лет, пока папа не вернулся. Её торжественно, всей семьёй водворяли на место, любовались, утирали слёзы и даже выпили за это дело. Правда, через несколько лет картину опять снимали, но уже не сворачивали, а раскладывали на каких-то кусках материи, прикрывали другими лоскутами, сверху клали ещё вещи, упаковывали всё это в чемодан и дрожащими руками передавали некому мужчине, пришедшему как-то вечером. Он почти сразу исчез, взяв у отца пачку денег. И опять остался гвоздь и тёмный квадрат, только в этот раз его не завешивали, и напоминание о том, что тут когда-то висела картина, красовалось на стене до самого отъезда.

Юра улыбался, вспоминая, как разворачивали её, красавицу, уже в Чикаго и мама опять плакала, говорила, что ничего не осталось от бабушки и прадедушки, кроме этой картины, – вещи конфисковали, книги не выпустили, а другая картина пропала в дороге.

Это был кусочек детства. Единственный оставшийся кусочек. С ней легче писалось. С ней проще было остыть после очередного скандала с женой. Она напоминала о маме, она дарила вдохновение. С ней даже можно было разговаривать, как когда-то с японкой.

После развода Юрий нашёл работу в довольно крупной финансовой фирме и дописал наконец-то свой роман. Отношения с Джуди были плохие, во время развода она забрала себе всё, что могла, и выпустила такие когти, что Юре стало неприятно с ней общаться. Впрочем, детей он видел часто, деньги зарабатывал неплохие, всё, что оставил жене, потихоньку себе опять прикупил и мог спокойно писать по вечерам, не выслушивая упрёков в свой адрес. У него даже появилась новая женщина. Жизнь налаживалась.

Но тут разразился крупный корпоративный скандал, финансовая фирма, в которой работал Юрий, разорилась, и его вместе с тысячами ему подобных выкинули на улицу. Найти новую работу оказалось невозможным. Тем не менее он исправно платил алименты. Сначала в ход пошли сбережения, потом кредитные карточки. Тем временем дела у Джуди тоже шли не слишком хорошо: рецессия больно ударила по бизнесу, дети подрастали и требовали всё больше средств, а личная жизнь не складывалась…

Джуди пошла в суд и потребовала повышения алиментов. Денег на адвоката у Юрия не было. Он пытался сказать, что у него нет работы, что он платит алименты из последних сбережений, что у него растёт долг на кредитной карточке, но тут адвокат Джуди заметил, что у Юрия в доме висит картина, цена которой несколько сотен тысяч как минимум. Подлинник, начало века, известный мастер.

– Это картина моей бабушки! – закричал Юрий. – Мы её сюда из СССР подпольно вывозили, я не могу её продать!

Алименты ему не увеличили, но и не уменьшили. Долг рос, работы не было. Потом было банкротство, опись имущества. Юрий свернул картину, спрятал её в рюкзак, переложил какими-то свитерами и брюками и под покровом темноты отвёз к маме, в другой город. На белой крашеной стене в съёмной квартире не осталось никаких следов, разве что гвоздь пришлось вынуть.

Уловки, «работавшие» в СССР, не проходят в США. Бывшая жена лично позвонила в банк и сообщила про картину. Адвокаты банка сказали, что обязаны описать всё имущество и если им не предоставят картину, то они заведут уголовное дело. Картину пришлось водворить на место. Она должна была покрыть долг и алименты на несколько лет вперёд.

Новая женщина Юрия Анюта с ужасом смотрела, как из дома её возлюбленного выносили вещи на аукцион. Как сжимались его кулаки и ходили желваки, когда снимали картину. Как он долго, невидящими глазами смотрел на гвоздь, потом резко встал и выдернул его из стены.

– Мне было довольно того, что след остался после гвоздя, – тихо не то пропела, не то прошептала Анюта.

Юрий подумал, что, может, действительно довольно.

В такси

Where you going? Sharon? I know Sharon. О, вы по-русски говорите? Хорошо, мне по-русски легче. Давно своих не возил. А откуда прилетели, девушка? Ну, командировка – дело понятное. Компания такси оплачивает, да? Оно и к лучшему, до Шэрона отсюда пилить прилично, долларов на восемьдесят выйдет. Алексей меня зовут, очень приятно.

Машина новенькая, да, вот совсем недавно купил. До этого у меня «Додж Караван» был, но не подходит он для такси совсем. К тому же я старый «Додж» купил, за семь тысяч, а потом ещё девять с половиной тысяч за три года потратил – на ремонт. Но держал машину всегда в хорошей форме, а как же. За три года так ремонтировать намучался, что как только денег накопил, новую машину купил. Это «Форд Виктория» – знаете такую машину? Точно, полицейские на них ездят. Хорошая машина, я ухаживаю за ней, слежу.

…Моя? Да вроде моя. Хотя документы на неё у хозяина медальона. Вы знаете, сколько стоит медальон на такси в Бостоне? А вот и не угадали. Триста. Триста тысяч. И сто надо сразу давать, а остальное можно в долг. У меня таких денег нет, вот и приходится медальон в рент брать – пятьсот долларов в неделю. А документы на машину по закону должны быть у хозяина медальона. Но это формальности. Машина моя, и кроме пятисот долларов в неделю я никому ничего не должен. На себя, считай, работаю.

Вот только пару месяцев эту машинку вожу да «Додж» до этого три года… До того? До того я тоже машину водил, в русской транспортной компании работал, стариков по больницам развозил. Десять долларов в час платили. Я там по одиннадцать-двенадцать часов в день работал, и всё равно не хватало денег. Дочка у меня, жена на инвалидности, с щитовидкой что-то там. Деньги нужны, вот и подался в такси.

…Нет, что вы, в России я машину не водил. Я в Москве главным энергетиком был на очень большом предприятии. Вы когда уехали? Ааааа… Вы не знаете. Ну, неважно. Пятнадцать тысяч человек там работали, а я – главный энергетик. Зарабатывал хорошо, и жена хорошо зарабатывала, она главным бухгалтером работала там же. Никуда бы в жизни не поехал, хотя жена хотела, у неё тут родня, еврейка она у меня. А я русский, Прохоров я, Алексей. Что мне в Америке делать? Не хотел ехать никуда.

А в 98 году дефолт был, слышали? Да, понятное дело, все слышали. Закрыли предприятие наше, денег не стало. Я туда-сюда, помыкался, ребёнок растёт, денег нет, жена тут заболела, короче, согласился. Так что мы здесь уже семь лет почти.

…Какая энергетика, что вы? Мне английский совсем не давался, нет у меня способностей к языку. Сейчас говорю кое-как, но вы же слышали мой акцент? А письменный английский совсем никакой. Тут чтобы инженером-энергетиком быть, надо было экзамен сдать да пару лет учиться.

А чтобы экзамен сдать, надо толстенную книгу терминов выучить. Несколько тысяч. Я учил-учил, и всё никак. Года уже не те, под пятьдесят мне, не пошло. Два раза пытался сдать экзамен, не могу. А жена-то болеет, а дочка-то растёт… Ох, дочка, это отдельная история, да…

О чём я? А, так плюнул и пошёл строителем. Но пару месяцев только выдержал, надо было лазить куда-то, высоко, страховки у меня нет, платили семь долларов в час, денег не было… Да нет, что вы, то официальным строителям платят, у них профсоюз, а я ж так, без лицензий всяких. Ну вот, пошёл тогда в пиццерию. Там в шесть утра надо было быть, а домой я в одиннадцать приходил и спать валился. И так каждый день, и по субботам я там работал. Но хоть какие-то деньги чуток прикопил. Дочка же, жена, ну да, я это уже говорил. Но не выдержал, не мог я столько работать, жизни никакой не было, у дочки проблемы были…

Тогда я в русскую транспортную компанию пошёл, они без опыта брали и десять долларов в час давали. Это я потом понял, что это мало, что обирают нашего брата, а тогда хорошо казалось, да. Ну вот, а теперь такси вожу… Да как вам сказать? С четверга по воскресенье до двух часов ночи, иногда до трёх. Часов пять-шесть посплю – и опять. Выходных нет. Нет, вы меня неправильно поняли, я могу себе выходной в любой день устроить, иногда беру, конечно. Но есть, знаете, такие мёртвые недели, летом несколько, пока все в отпуске, и вокруг Кристмаса тоже, тогда клиентов нет совсем, я даже пятисот долларов в неделю не зарабатываю, которые надо на медальон отдавать. Так что на те недели копить надо. Вот сейчас дочка на новую квартиру переезжает, надо машину ей новую, мебель…

Ей и так за учёбу платить надо, что вы! Она деньги в долг берёт. Вообще она умница у меня, хорошо учится, первая в своём классе, ей стипендию в колледже дают хорошую. Но чего нам это стоило…

Да ну, чего я вас буду своими историями мучать… Интересно? Ну ладно, ехать далеко… Вы знаете, какой самый тяжёлый возраст для эмиграции? Правильно, наш, от сорока – сорока пяти до шестидесяти двух где-то. Адаптироваться уже сложно, на пенсию рано. А хуже всего то, что дети у таких эмигрантов часто подростки, и вот это самое ужасное. Подросткам ведь родители больше всего нужны.

…Нет, вы меня неправильно поняли. Деткам маленьким, конечно, больше нужны, но тем физический уход нужен, забота, ласка, а я не про то. Подросткам твёрдая рука нужна, они же в этом возрасте норовят от рук отбиться. Дисциплина нужна, ориентиры какие-то да чтобы родители противостояли ровесникам, плохим влияниям всяким. Чтобы выручить могли, если ребёнок в передрягу попал или с плохой компанией связался. Короче, авторитет нужен. А какой мы авторитет? Приезжает сюда человек, ему за сорок, язык никакой, потерян, растерян, не знает, куда приткнуться, работы нет, денег нет, стресс жуткий. Он весь своими бедами поглощён. А подросток, в отличие от, скажем, двухлетнего ребёнка, постоянной заботы не требует, ест сам, одевается сам и т. д. Ну, родители и запускают. Ребёнок идёт в школу, язык схватывает на лету, в культуру вписывается за пару месяцев, родители для них и так не авторитет, а эти потерянные безъязыкие эмигранты – не авторитет тем более. Да и не до него им. Пока спохватываются, ребёнок уже связался чёрт-те с кем, а что они могут сделать? Нет, вы мне скажите, что они могут сделать? Они в чужой стране, без языка или с минимальным языком, без связей, без корней – без ничего. Ничего они не могут сделать.

…Вы тоже такие истории знаете?.. Точно, точно, на нашу похоже. Эмигрировать в подростковом возрасте очень плохо. Неудачный возраст для этого, я считаю… Ну, смотря какие родители, конечно, но я про большинство.

…Нет, нам ещё повезло, ни на тяжёлые наркотики она не села, ни с законом проблем не было. Но там много чего было, и с мужчинами намного старше себя связывалась, которые её использовали, и учиться не хотела, и пила…

А жена у меня больная, я вам говорил. А я по двенадцать часов в день работаю. И что, скажите на милость, делать?

…Да нет, как-то вытащили… Пару лет мыкались, но вытащили. Я ж говорю: нам сравнительно ещё повезло, она всё-таки хорошая девочка, переросла это всё в какой-то момент, я думаю. Сейчас всё хорошо, учится вон в колледже, хочет на адвоката потом пойти учиться. А что, толковая девка, я ж говорю: первая в своём классе, английский у неё – второй родной. Далеко пойдёт. И парня вроде хорошего встретила.

…Ну вот мы с вами и приехали… Да что вы, о чём тут жалеть? Жизнь, как говорится, не терпит сослагательных наклонений. Кто знает, что бы там было с нами? У меня вот экзамен завтра – на гражданство. Буду гражданином этой страны. Уже второй месяц вопросы учу – и по анкете, и историю. Спасибо. Спасибо… Обязательно. Дочка моя теперь счастлива, перспективы у неё в жизни хорошие, а в той стране, может, и не сложилось бы так. Неизвестно ведь. И жену мою там изуродовали – операцию делали и задели что-то… Не, я не знаю, я ничего в этом не понимаю. Но тут её лечат хорошо, что я вам могу сказать. Лекарства какие-то прописали – помогают. Ей их бесплатно дают… Потихоньку налаживается. Вожу вот такси, зарабатываю. Только спина болит, сидеть тяжело столько часов в моём возрасте. Но я не жалуюсь. Мне до пенсии, знаете, ещё далеко. Вы звоните, если вам такси нужно, вот мой телефон. Сдачу вам дать?.. Спасибо ещё раз. Конечно. До свидания.

Сирень

Меня всегда завораживали, гипнотизировали яркие, насыщенные краски, но их мало было в моём детстве. Мебель, люди, улицы, одежда, предметы быта, даже детские площадки – всё сливается в памяти в одну серо-коричневую массу. Я помню, как выделялась в толпе и привлекала к себе внимание девушек мaмина ярко-фиолетовая блузка, присланная тётей из Америки. Помню, как поразил воображение неоново-жёлтый фломастер одного из одноклассников; ему папа привёз целый набор из загранкомандировки. Помню, как часами разглядывала сочащийся красками и изобилующий невиданными красотками альбом «Варьете», привезённый мужем соседки после войны из Германии.

Цвета окружающего мира я тоже помню, но они были какие-то несочные, блёклые и не удовлетворяли мою потребность в яркости. Визуальный авитаминоз продлился всё детство и юность и закончился только в Америке, после того как я завалила свой шкаф ядовито-синими, сиреневыми, красными и зелёными вещами – чем ярче, тем лучше, – и проходила в таких попугайских нарядах несколько лет. Но это было потом, а тогда, в конце семидесятых и начале восьмидесятых, моим любимым местом в Москве был Сиреневый бульвар. Как только зацветала сирень, я убегала туда чуть ли не каждый день, наспех бросив ранец в коридоре и едва перекусив. Пусть другие поют оды дурманящим запахам – я наслаждалась красками. Любые оттенки сиреневого были и остаются моими самыми любимыми.

В пять лет мне подарили набор красок, с которым я не расставалась. Краски быстро закончились, мне купили ещё, потом ещё… Набора хватало на неделю, максимум на две. Часами смешивая акварели, я старалась воссоздать на бумаге яркий, насыщенный мир, живший в моём воображении, но – увы! – как ни колдовала я над красками, результат никогда не оправдывал ожиданий. Перенести мечту в реальность не получалось.

Я помню красивых женщин, но не помню ярких. Возможно, поэтому появление в моём безнадёжно-блёклом мире Эммы так отложилось в памяти. Мне было тогда лет восемь. Двоюродная сестра бабушки отмечала очередной юбилей. Многочисленные мамины родственницы, все солидные, носатые, усатые, все в квадратных кримпленовых или шерстяных платьях и без каких-либо намёков на косметику, толпились на кухне, резали салаты и раскладывали пирожки по тарелкам, а я, как всегда, устроилась в углу гостиной с книжкой в руках. Раздался очередной звонок в дверь, одна из тёть пошла открывать, послышались возгласы: «С днём рождения, тётя Поля!», «Спасибо, Эммочка!», громкие причмокивания и смех. Я лениво повернула голову, ожидая увидеть очередную представительницу маминой родни, неизменно награждённую большим носом и чёрными усами, но вместо этого увидела существо из какого-то иного – цветного – мира.

Вошедшая женщина была яркой блондинкой с пышными волосами, уложенными волной, броско, но со вкусом накрашенная и одетая во что-то жгуче-сиреневое вперемежку с белым. Она грациозно перемещалась по комнате на огромных каблуках и излучала… Я ещё не знала, что это такое, я в жизни не слышала про sex appeal, но притягательность, исходившая от Эммы, энергия, волнами разошедшаяся по комнате, была очевидна даже мне. Эмма не была особенно красива, это я поняла потом, а тогда черт лица толком не разглядывала. Что интересно, я совершенно не помню реакцию на неё других женщин, тем более мужчин. Я никого не замечала в тот вечер, смотрела только на Эмму и всё время вертелась у неё под ногами, разглядывая каблуки невиданной высоты и любуясь цветами на платье.

– Какая красивая была эта тётя, – сказала я маме, когда мы ехали домой.

– Тётя? – рассмеялась мама. – Это твоя четвероюродная сестра. Никакая она не тётя, ей только двадцать с чем-то лет.

– Ну, двадцать лет – это уже тётя…

– А я в свои тридцать восемь уже, наверное, старуха? – улыбнулась мама.

Рисовать я хотела только красками. Часами, целыми днями, постепенно перейдя от акварелей к масляным, я смешивала, экспериментировала и колдовала над светом и цветом. Постепенно у меня начало получаться: цвета на бумаге становились насыщенными, сочными, живыми – такими, какими я видела их в своей голове.

– Лерочка, у тебя несомненный талант, – говорили учительницы в школе и кружке во Дворце пионеров, – но надо работать над рисунком, над линиями, ты же всё только краски ляпаешь.

Я не хотела работать над линиями, рисовать кувшины и утруждать себя полутонами. Я хотела, как Миро – цвет, цвет и ещё раз цвет. Кому нужны детали, когда есть такие краски? Да мало ли художников видят мир через призму ярких цветов, а не вырисовывают руки, головы и статуи! Не хочу и не буду!

– Тебя не примут ни в одно художественное училище, – сетовала мама. – Там надо рисунок сдавать, а не только цветом владеть.

– Ну и пусть, – бурчала я в ответ. – Пойду в инженеры, как бабушка, буду рисовать для души. Пальчики вырисовывать – не моё.

Сеня был в нашей семье, кажется, всегда. Его отец, младший из дедушкиных братьев, рано умер, мать вскоре вышла замуж, родила ещё двоих детей и была поглощена новой семьёй, а неприкаянный Сеня целыми днями ошивался у любимого дяди – моего деда. Дедушка был Сене чем-то вроде второго отца. Сенька был младше мамы всего лет на десять.

О том, что Сеня не очень умный, я знала с детства: бабушка и папа очень любили это обсуждать. В нашей семье круглых отличников, золотых медалистов и победителей всяческих олимпиад перебивающийся с троек на четвёрки, не хватающий звёзд с неба и особо не любящий читать Сеня был белой вороной. Бабушка самолично готовила его в институт и не переставала сокрушаться: не шла у Сени физика, ну никак.

Впрочем, всё это было до меня. Я первый раз увидела Сеню, когда он вернулся из армии. В квартиру вошёл незнакомый парень в шинели, долго со всеми обнимался и целовался, а потом подхватил меня на руки и закружил. Я почему-то совсем не испугалась этого огромного чужого дядю, а обрадовалась и весело засмеялась. Это была любовь с первого взгляда – добрый улыбчивый великан, любящий и понимающий детей, и обожающая его племяшка, не слезавшая с дядиных колен.

Сирень в тот год зацвела поздно из-за холодов, долгожданный поход на Сиреневый бульвар всё откладывался, а когда, наконец, можно было идти, все вдруг оказались страшно заняты. Одну меня отпускать не хотели – всё же пара остановок на автобусе.

– Сень, возьми Лерку на бульвар, а? – попросила мама. – Она тут всем нам плешь уже проела.

– А что, пошли, – не отказался он.

И мы пошли. Гуляли, болтали. Я рассказывала Сене дурацкие детские анекдоты и истории из жизни школы. Он делал вид, что всё это ужасно интересно, срывал для меня маленькие соцветия сирени, щекотал курносый нос, мы смеялись…

И тут я увидела Эмму.

Не заметить или не узнать эту женщину было невозможно: она выпирала из окружающей серо-коричневости, как пружина из порванного матраса. Эмма сияла даже в сиреневом саду, а он бледнел рядом с ней, отодвигался на задний план и становился лишь фоном для ослепительно белых пышных волос, больших ярко-коралловых губ, насыщенно-бирюзового платья и стройных ног на высоченных каблуках. Кажется, она была с подружкой, но вспомнить, как выглядела подружка, мне не удалось бы не только сейчас, но и тогда, через десять минут после расставания. Подружка сливалась с фоном.

Сеня остановился. Посмотрел. И пошёл дальше, чуть заметно вздохнув. Он прошёл бы мимо, но я бросилась к девушкам, размахивая руками:

– Эмма! Эмма! Это я, Лера, ты меня помнишь? Ты моя четвероюродная сестра, мы познакомились на дне рождения тёти Поли!

– Да, да, конечно, – растерянно улыбнулась Эмма. – Было очевидно, что помнит она меня плохо.

– Познакомься, это Сеня, мамин двоюродный брат, но он с другой стороны, с дедушкиной, а ты с бабушкиной.

Эмма вежливо улыбнулась. Прерывать прогулку по парку и беседу с подругой ради этой четвероюродной пигалицы и её долговязого дядюшки ей явно не хотелось. Сеня молчал как в рот воды набрав, и я, побарахтавшись в водовороте односторонней беседы, поспешила распрощаться.

Сеня молчал почти до самого дома, рассеяно и односложно отвечая на вопросы. «Влюбился!» – радостно подумала я. Идея брака Сени и Эммы мне очень понравилась. Если Сеня, всё время торчащий у нас дома, женится на Эмме, то и она будет часто у нас бывать, а значит, я смогу с ней общаться. Она научит меня одеваться и краситься, и я буду похожа на неё, когда вырасту.

– Сеня, если тебе нравится Эмма, ты попроси у мамы, она тебя с ней поближе познакомит. Она с её мамой всё время по телефону болтает. Они там хорошие все, ты не стесняйся.

– Лерка, не говори ерунду и не лезь в дела взрослых. Я ей нужен как корове седло, – угрюмо проворчал Сеня и от дальнейших разговоров на эту тему отказался.

Тем не менее я поделилась своими наблюдениями с мамой. Мама улыбнулась, повторила мне, что лезть в дела взрослых нехорошо, но при следующем разговоре с Милой, Эмминой мамой, Сеню упомянула. Хороший, мол, еврейский мальчик, институт заканчивает, в армии отслужил, высокий, приятный, порядочный, не пьёт. Видел Эммочку на Сиреневом бульваре, когда гулял там с Лерой. Да, кстати, очень любит детей, и они отвечают ему взаимностью. Может, им сходить куда-нибудь вместе?

Мне было страшно интересно, чем всё это закончится. Спрашивать у Сени было неудобно, а мама только отмахивалась и говорила, что не лезет в чужую личную жизнь и мне не советует.

Сеня заканчивал институт и бывал у нас всё реже и реже, особенно после смерти дедушки. Он пришёл однажды в осенний дождливый вечер весь какой-то поникший, долго курил с мамой на кухне, закрыв дверь. Я слышала, как мама упрашивала его остаться у нас ночевать, не идти домой под дождём, но Сеня только поднял воротник, втянул голову и ушёл в ночь, забыв даже со мной попрощаться.

– Ну что ты хочешь, – сдавленно шептала бабушка на кухне. – Она пишет кандидатскую диссертацию, она умница, отличница, вокруг неё мужчины табунами вьются, а он кто?

– А он хороший, добрый, чудесный совершенно парень, который её любит, – сердито шептала в ответ мама. – И нет никакой гарантии, что кто-то из нынешних хахалей будет так её любить.

– Ей скучно с ним, пойми ты. Он мало читал, он едва на четвёрки тянет в институте, – не унималась бабушка. – Я бы тоже за такого не пошла.

– Ага, ты пошла за красавца, который всю жизнь гулял. А Сенька не такой. Он верный, преданный, он настоящий. Эмка дура.

– Ты ничего не понимаешь.

– Сама ты ничего не понимаешь. И вообще замолчи, вон Лерка подслушивает.

В двадцать семь лет Сене нашли невесту. Не из Москвы – почему-то московские девушки не спешили замуж за застенчивого, долговязого, не хватающего звёзд с небес Сеню. То есть кандидаток хватало, но Сеня хотел интеллигентную еврейскую девушку, а такие от него нос воротили: простецкий уж больно.

Избранница была милой, симпатичной и очень неглупой. Нонне было двадцать пять и очень хотелось замуж. С Сеней её познакомили какие-то московские родственники. Она ему, судя по всему, подошла, и свадьбу сыграли настолько быстро, что я на неё не попала – из летнего лагеря не успела вернуться.

Сеня работал инженером в каком-то НИИ, а Нонна родила сначала одного ребёнка, потом второго и сидела дома, растила своих девочек. Она любила принимать гостей, вкусно готовила и Сеню своего обожала. Да и он к ней, видать, прикипел: всё в дом, всё для семьи. Каждое лето мы с ними снимали один дачный домик. Я играла с малышами, Нонна с бабушкой готовили и убирали, а мои родители и Сеня приезжали на выходные.

Я помню его тридцатипятилетие на этой даче. Из Москвы понаехало много гостей, женщины накрыли стол, все пили за здоровье именинника, за его жену, детей, родителей, даже за нас как за вторую семью. Сеня шутил, благодарил, тискал своих девчонок, целовал жену, наливал гостям, открывал шампанское… Я вдруг посмотрела на него другими глазами. Точнее, в первый раз посмотрела своими, а не бабушкиными, и увидела не долговязого парня, а высокого и статного мужчину, обаятельного, уверенного в себе. Обнаружила, что он отнюдь не дурак – вне нашей семьи был бы, пожалуй, выше среднего. Учиться особо не любил и интеллектуалом не был, но с Сеней никогда не было скучно. Опять же, хороший специалист, в НИИ, насколько я знаю, его ценили. Рукастый, добрый, обожающий детей – что ещё надо?

– Слушай, а ведь Сеня наш очень и очень ничего, – сказала я маме, пока мы мыли посуду.

– Что значит «ничего»? – удивилась мама. – Да он замечательный просто. Я уже двадцать лет это твоей бабушке долблю, да не в коня корм. Ей физиков и математиков подавай, свет клином сошёлся на науке.

– Ну, она лириков тоже любит.

– Сеня не физик и не лирик, он Сеня. Хороший, неглупый, порядочный парень. А семьянин просто идеальный. Не пьёт, не гуляет.

– Ну, этого ты не знаешь.

– Знаю. Мы всем делимся, с детства. Он такой… верный он.

– Я вот сегодня тоже это поняла. Сеня – настоящий.

И симпатичный.

– Ты только сегодня заметила, что он симпатичный? – хитро улыбнулась мама.

– Ну, я раньше, то есть я всегда, но я как-то… Да ну тебя!

Я покраснела и вернулась к мытью посуды.

А с рисованием всё не складывалось. Я по-прежнему обожала класть краски на бумагу и даже на холст – чем ярче и насыщенней, тем лучше. В моём мире по-прежнему не хватало цвета. Из художественной школы ушла: муштра и рисовалка были не для меня, игра света и теней меня не интересовали. Я давно утвердилась в решении сделать рисование своим хобби, а учиться на инженера – как бабушка, благо в отличие от Сени мне эта наука давалась легко, да и репетитор был дома бесплатный.

В течение года рисовать времени особенно не было, а вот летом, на даче, можно было взять краски, сесть на веранде тёплым вечером и рисовать, рисовать… Малевать, как называла это бабушка. Вот платье – точнее, намёк на платье – детали вырисовывать не будем, так, общие контуры. Сделаем его сиреневым. Нет, не просто сиреневым, а сиреневым-пресиреневым, как на танцовщице варьете из альбома моего детства. Как на Сиреневом бульваре. А вокруг нарисуем неоновые огни, жёлтые, красные, зелёные, фиолетовые. Грубо обрисуем сцену, создадим некое подобие фигуры в этом платье, парой штрихов изобразим зрителей. Вуаля! Вот он, мой мир, переливается, смотрит на меня.

– Ужинать иди, импрессионистка хренова! – кричит из дома папа.

– Это не импрессионизм, – на полном серьёзе возражает ему Нонна. – Это так, это… современное что-то.

Вся семья относится к моему увлечению снисходительно: художницы из Лерки всё равно не выйдет, но чем бы дитя ни тешилось, пусть малюет. Понимает меня только Сеня.

– Не обращай на них внимания, Леркин, в меня всё детство пытались впихнуть то, что мне не нравилось. Делай то, к чему душа лежит. У тебя классно получается. Цвета такие яркие – здорово.

– К нам на дачу в этом году приедет Эмма, – неожиданно сообщает мама.

– Кто?

– Ну, Эмма, помнишь? Милина дочка.

– Которая Сеньку послала?

– Тсс. – Мама делает страшные глаза. – Ты с ума сошла? Тише. Это было сто лет назад, какая разница?

– Ну, тут Сеня, Нонна… Им ничего?

– Я Сеню спросила, ему ничего. Нонна не знает. Ты молчи смотри.

– А чего она приезжает вдруг? Я её лет восемь не видела.

– Ей надо сына на природу вывезти хоть немного, а денег нет. Я предложила пожить пару недель у нас. Они много места не займут.

– Подожди, сколько её сыну?

– Мммм… Лет пять или шесть. Не помню.

– А муж?

– Лерка, ты задаёшь слишком много вопросов. Мужа нет. И не было. Всё, сменили тему.

Я бы её не узнала. Вроде всё то же самое, и не поправилась даже почти, но с забранными в хвост волосами, без косметики и в чём-то серо-буро-малиновом Эмма ничем не напоминала девушку из мира красок моего детства. Яркость ушла, ничего после себя не оставив. Уставшая, не слишком красивая женщина.

Эмма защитила диссертацию, работала в каком-то институте, зарабатывала гроши. Несколько лет повстречалась с роскошным, судя по описаниям, но глубоко женатым товарищем, потом поняла, что от него толку не будет, попробовала другие варианты, из которых тоже ничего не вышло, в итоге от кого-то из «вариантов» родила и жила с мамой, воспитывая ребёнка одна.

Я сидела, как всегда, на веранде и рисовала. Внизу послышались голоса.

– Сень, пойдём погуляем, что ли… Вечер вон какой замечательный. Сирень до конца не отцвела ещё. Помнишь, где мы в первый раз встретились?

– Помню, на Сиреневом бульваре. Нас Лерка познакомила. Да, давно было…

– Так ты пойдёшь?

– Не, Эмк, извини. Неохота. К тому же я обещал Нонне помочь детей спать уложить. Погуляй сама, ладно? Может, как-нибудь в другой раз.

Мне очень хочется с кем-то поделиться, но никто, кроме мамы, не поймёт.

– Мам, мам, слышишь, а Сеня-то наш Эммочку послал! Она его гулять звала, а он не пошёл!

– Я знаю, – вздыхает мама.

– Откуда? – изумляюсь я.

– Ну я же тебе говорила, Сеня всем со мной делится. Да и чему ты радуешься, собственно?

– Неужели ты не понимаешь? Ты помнишь, как он страдал? А эта фря из себя что-то строила всё время. Кандидат наук она, видишь ли. И где она сейчас? Посмотри на неё и на него. А я ещё хотела быть на неё похожей в детстве… Вот дура была.

– Эх, Лерка, – грустно улыбается мама. – Совсем ты у меня ребёнок ещё…

– Почему ребёнок? – сержусь я. – И что это за тон снисходительный, ты же знаешь, я терпеть не могу, когда ты со мной так разговариваешь.

– Ну извини, не хотела тебя обидеть. Просто мир твой очень уж чёрно-белый. Ярко-сиреневый. Я сама Сеню люблю безмерно, ты знаешь, но предсказать ничего этого тогда было невозможно. Эмка была яркая, роскошная девка. Кавалеров у неё было пруд пруди, все поинтереснее Сени.

В конце концов, его любви ведь было всё равно недостаточно, правда? Любовь должна быть взаимной. Она его не любила.

– Да она даже не пыталась его узнать как следует!

– Лерк, он ей неинтересен был тогда. Ты пойми, она сделала ставки в игре, опираясь на те знания, что у неё тогда были. Чего ты злорадствуешь? У неё не сложилось, у него сложилось, но предсказать это десять лет назад было невозможно. Так карты легли, прикуп её подвёл. Откуда ты знаешь, как твоя жизнь сложится? Ты думаешь, ты в двадцать лет будешь знать, что случится в тридцать или сорок? Всегда сделаешь правильный выбор? Иди, Лерка, рисуй свои сиреневые круги, пока рисуется, пока можно обойтись без полутонов.

Сразу после института я плюнула на науку и поступила в художественное училище. Заканчивала учиться уже здесь, в Америке. Сейчас мои картины выставляются во многих галереях по всей стране. Меня окрестили сиреневой художницей за преобладание любимого цвета на полотнах. Чаще всего я по-прежнему рисую сирень, Сиреневый бульвар в Москве, такой же бульвар здесь, в Нью-Йорке… Вот уже десять лет у меня своя художественная студия – «Валерия».

Сегодня в студию пришёл новый мальчик. Радостно ухватился за краски и измазал весь лист разными оттенками жёлтого.

– Может, он хоть у вас рисовать научится, – горестно вздыхает его мама, – а то способности явно есть, а тренироваться не хочет, рисовать не хочет, техника его не интересует. Ему бы красками малевать, весь дом жёлтым измазал.

С раннего детства хватал жёлтые фломастеры, highlighters, и всё ими закрашивал. Мы уже в двух студиях были, но он нигде не удерживается.

– Ну, может, тут ему больше повезёт, – улыбаюсь я. – Вы знаете, желание оттачивать технику и обращать внимание на полутона иногда приходит с возрастом. Ко мне – так точно пришло не рано.

– Это ж сколько ещё ждать? Простите, а когда это к вам пришло, если не секрет?

– В шестнадцать лет. Одним летом на даче.

Свадьбы

Интересно, почему на свадьбах у Шиловских я всегда напиваюсь? Причём каждый раз веду себя по-разному. Казалось бы, на одного и того же человека алкоголь должен действовать всегда одинаково, а вот поди ж ты… Не должен? Вы меня успокоили. Да нет, количества выпитого не помню, качества тоже, лет уже столько прошло… Сколько? А вы с какой стороны? Ааа, жениха… Тётя Сара – мамина сестра. У неё три дочки, всё мальчика хотела, да не вышло. Райка, старшая, в конце восьмидесятых замуж вышла. В ноябре 1989 года, никогда тот день не забуду. Потом Ленка вышла, через год буквально, в декабре девяностого. И тот день я тоже никогда не забуду. А Зойка, младшая, поздний ребёночек, вот только сегодня сподобилась. А я опять напился. Но сегодняшний-то день я забуду, я вас уверяю. Ничего в нём нет интересного, я пью, Милка с невестой трепется… Пусть развлекается, мне не жалко. У нас тоже свадьба скоро, через месяц… Спасибо, спасибо… Да нет, я радостный, всё хорошо, Милка чудесная, я её много лет знаю, родители дружат. Если бы тех двух свадеб не было… О, на балкон – это идея, мне надо проветриться.

…Вы уверены, что вам это интересно? Ну ладно. Скажите, вот вы когда в Москве… вы откуда? Из Минска? Ну, это не принципиально. Так вот, вы когда собирались сюда, вы своих американских родственников слушали? Ну, тех, которые орали: «Не везите никаких ковров, фотоаппаратов, шуб и прочей дребедени. Везите английский язык; всё время и деньги тратьте на изучение языка!»…Во-во, никто не слушал. Английский если и учили, то через пень-колоду, зато хлама всякого с собой везли – мама дорогая. И весь последний год, вместо того чтобы язык осваивать, отмечались в очередях за пианино и мотоциклами, отоваривались, покупали, продавали, меняли даже. Потом приезжали – а никому это тут не надо. Вот без инглиша – никуда. Многие месяцы сидеть тут и язык учить – вместо того чтобы на работу в это время устраиваться или специальность новую осваивать. А друзья-родственники только ухмыляются: мы вам говорили, вы нас не послушали. Я к чему это? А, да, что не слушали мы их. До сих пор помню, как Серёга орал мне в трубку из своего Анн Арбора: «Вези сюда бабу!» Свободных женщин, уверял, там нет; все либо замужем, либо крокодилицы, да и тех мало. А американки нашего брата имели в виду… Вы улыбаетесь. Проходили? Во-во. Только я ж говорю: никто не слушал. Давай…те? Можно на ты?.. Давай ещё по одной, делать тут всё равно больше нечего.

Милка хорошая девушка была, симпатичная, неглупая, из приличной семьи, но такая вся из себя правильная, аж челюсти сводило. Впрочем, с тех пор мало что изменилось.

В театр с ней сходить или на выставку – милое дело, друзьям не стыдно показать, в постели вроде тоже ничего. Даже лучше, чем ничего. Но в девятнадцать лет этого ж мало. Хочется, чтобы в постели было не «ничего», а искры из глаз, чтобы крышу сносило, чтобы возбуждаться от одного случайного движения, от запаха, от поворота головы. Хочется вдохновения, страсти, Любви с большой буквы. С такими, как Милка, хорошо встречаться лет в 30, когда отгулялся, отплясался, пора и семью заводить, а фейерверки либо в прошлом, либо на стороне. А когда тебе нет ещё двадцати, когда впереди Америка, новая жизнь в новой стране, то мысль о женитьбе на очередной хорошей еврейской девочке, сосватанной родителями, кажется кощунственной. Да что я вам… тебе объясняю, и так ясно. Короче: послушал я Серёгу, посмеялся. Что он несёт? Что я, девушку себе не найду во всей Америке?

Не смеши меня.

А что Милка? Милка, конечно… Милка плакала тогда, говорила, что любит, что не хочет без меня оставаться, а я ей не верил. В Америку она хочет! Своих родственников нет, в Израиль им тащиться неохота, вот и придумала себе «любовь». Ещё, небось, сама себя убедила, что действительно меня любит. Что я, дурак – жениться в девятнадцать лет? Но ей я, конечно, ничего этого не сказал. Наплёл что-то про то, что не готов принимать такие решения на всю жизнь, что мне надо пожить в Америке, подумать, посмотреть. Она, конечно, поняла всё, в аэропорту рыдала так, что мне неловко перед родителями было. Мама её на меня волком смотрела. Как будто я ей должен. И уехал… Ещё по одной?

А ведь он оказался прав. Этот шлимазл всегда оказывается прав, чёрт бы его подрал. Ну да я сейчас не об этом. Поехали бы мы в Нью-Йорк – может, и по-другому бы всё сложилось, а в Мичигане русскоязычных девушек в конце восьмидесятых было не то чтоб очень много; свободных так почти совсем не было. Те, что были… спасибо, не надо. Впрочем, через год я готов был бросаться на любую. Даже на американку… Да не ржи ты, они по большей части действительно нас игнорировали, но пару раз у меня с американками было – так, ерунда, случайные связи, быстрые романы. После этого я твёрдо понял, что аборигенки – не моего поля ягоды. Чужие какие-то, в жизни скучные, в постели серые, в быту странные… Нет, я не обобщаю, может, это мне не повезло. Короче, к концу первого года в США я лез на стенки и готов был уже вызвать к себе по-прежнему по мне тоскующую, если верить маме, Милку. Но тут как раз Райка Шиловская замуж собралась, и мы всей семьёй поехали в Сан-Франциско на свадьбу… Слушай, налей мне ещё, это без достаточного содержания алкоголя в крови не расскажешь.

…Тебя в женщинах что возбуждает? Не, я не про душу и глаза, а чисто физически? А мне вот грудь по фигу, была бы какая-нибудь. Ножки стройные – великая вещь, но на них я тоже во вторую очередь смотрю. Меня привлекают гитары – переход от талии к бедру, изгиб этот… уххх! Чем круче, тем лучше… Не-не, ты не понял, такие… типа Мэрилин Монро. Чтобы талия осиная и бёдра покачивались. Меня узкобёдрые девки вообще не привлекают. Пусть даже груди не будет, а вот переход этот должен быть. Впрочем, у Ирки всё было, и грудь тоже. Фигура – Софи Лорен или Лоллобриджида какая-нибудь. Таких фигур не бывает в жизни, а у неё вот была. Она, понятное дело, это знала и всячески фигуру свою подчёркивала: блузочки в облипочку, платьица приталенные, брючки узкие. Мужчины с ума сходили; они на неё стойку делали как сурки. Баба упивалась собственной сексуальной привлекательностью, купалась в ней, флиртовала налево и направо, мужиков меняла – извини за банальность – как перчатки, шла по жизни смеясь, да нет, хохоча просто. Я, знаешь, бывало, читал в каком-нибудь романе: «Я увидел её и понял, что пропал» – и смеялся. Ну не бывает так. Что за чушь – «увидел и пропал». А тут сразу понял, о чём они там все писали. Увидел Ирку – и всё, кранты. Повело меня просто. Ни о чём думать не мог, ничего делать не мог, отойти не мог, стоял как телёнок и глазами хлопал. Сдерживал себя последним усилием воли, чтобы не наброситься на неё прямо тут же, на свадьбе. С трудом держался, веришь ли?..

…Она на меня? Ноль внимания. Вокруг неё всё время мужиков пять, наверное, крутилось, постарше, побогаче, посолиднее, а я студентик щупленький двадцатилетний; на кой я ей сдался? В какой-то момент не выдержал, подошёл, познакомился, представился двоюродным братом невесты.

А она подругой невесты оказалась. Одногруппницей в колледже. Старше меня, значит, на пять лет. Ты представляешь, каким я сопляком выглядел? Во мне весу тогда было меньше шестидесяти килограмм. Дохлый, денег нет, прыщи ещё до конца не сошли, а туда же. Тут тридцатилетние бизнесмены её на куски рвут, не знают, как ублажить, – и я…

Вот тогда и напился. Жутко напился. Просто чтобы забыться, не смотреть, как она с другими танцует, как они её хватают, чтобы пережить как-то безнадёгу эту. Напился и спать завалился где-то в углу. Помню только, что пообещал себе перед тем, как провалился в сон, что перееду в Сан-Франциско, и эта баба будет моей, чего бы мне это ни стоило… Я тебе ещё не надоел своими словоизлияниями? Что-то меня развезло.

…Ну хорошо, ещё по одной и продолжим. Не, я водки больше не могу, давай послабее чего… Да всё равно. Вино есть?.. Какая разница? Так где я остановился? А, да, переезд. А что ты думал? Перевёлся в Стэнфорд и переехал. Сказал родителям, что там возможностей больше. Что было правдой. Взял у Раи Иркин телефон и начал звонить… Не, не посылала. Вежливо так разговаривала, равнодушно совершенно. Райка пыталась меня отговорить, кучу чего мне про неё нарассказывала, да мне всё равно было. Я уже поехал на этой бабе основательно. Райка когда это поняла, начала мне помогать, уговаривать Ирку иногда обращать на меня внимание – авось вылечусь. Ирка даже честно пыталась в угоду подруге пару раз куда-то со мной пойти, но смотрела по-прежнему сквозь меня, а моя нервозность, идиотская влюблённость и полупомешанность на её фигуре её просто раздражали. Гиперсексуальный подросточек я для неё был, похотливый сопляк. Слушай, как я мучался в тот год, я тебе передать не могу. Я всё перепробовал: алкоголь, наркотики, других девок, пытался зарыться в учёбу – ничего не помогало. Я с ума по ней сходил; с другими женщинами если спал, то только её представлял. Всё ждал, когда пройдёт это наваждение, а оно не проходило. Райка даже предложила мне уехать обратно в Мичиган, но я не мог, я же обещал себе, что Ирка будет моей. Обещал – и всё.

Тут как раз Ленка замуж засобиралась. Я умолял Раю сделать так, чтобы Ира пошла на эту свадьбу со мной. Райка явно хотела меня послать, но она женщина добрая, а я был очень несчастным. Короче, она опять позвонила Ирке и опять за меня попросила, но сказала мне, что просит в последний раз. И Ирка тоже сказала: в последний раз. Уступаю тебе потому, что это свадьба твоей сестры, а больше чтобы я этого студентика полупомешанного близко не видела. Ну вот, пошли мы на Ленкину свадьбу… Блин, я даже рассказывать про это спокойно не могу, даже после такого количества выпитого. Налей.

…У Ленки из всех сестёр была самая роскошная свадьба. Там жених – вон он сидит, видишь? – из какой-то очень богатой семьи. Мебель они продают, кажется, или ковры, целая сеть магазинов. Да ладно, это неважно. Там было человек триста пятьдесят. Огромный ресторан, столы ломились, оркестр, Ленка в платье от Валентино – надо было видеть. А Ирка пришла… ты смотрел клип, где Мэрилин Монро поёт Кеннеди «Happy Birthday, Mister President»? На ней ещё прямо перед выходом на сцену платье зашивали. Так вот Ирка в таком же пришла. Вторая кожа, только чёрная и с блёстками. Это было что-то. У меня весь вечер стоял, я ни о чём думать не мог. Судя по всему, стоял не только у меня. Вокруг неё творилось нечто невообразимое.

Понимаешь, самое смешное, что, кроме фигуры, в ней ничего особенного нет. Мордочка смазливая, но в меру; ни умом, ни остроумием она не блещет, образована так себе, какие-то глупости лепит периодически. Но sex appeal там такой, что только мёртвый не прореагирует. Феромоны она, что ли, выделяет какие-то… Не, Ирку надо было видеть в тот вечер; это словами не описывается. Так вот, о чём я?.. Своё обещание Рае она уже выполнила, на свадьбу со мной пришла, после чего сочла себя свободной от каких-либо обязательств и сразу про меня забыла. То есть вообще, понимаешь? Напрочь. Она танцевала со всеми, кроме меня, она кокетничала и флиртовала, как это умеет делать только Ирка. Она раздавала телефоны. Она опять с кем-то танцевала.

И так несколько часов. Я не мог к ней даже пробраться. Я сидел в углу, пил и чуть не плакал. Мне было обидно, стыдно, мне хотелось провалиться сквозь землю, мне хотелось в первый раз за всю жизнь покончить собой, чтобы избавиться от этого наваждения. Эта свадьба была моим последним шансом – и вот… Так я сидел и пил, пил, пил… Сколько я выпил, не помню, но очень много. И вдруг в какой-то момент я увидел, что Ирка сидит рядом со мной, слева. Она ела, а кто-то говорил тост. Все выпили, невеста с женихом поцеловались, тамада спросил, не хочет ли кто-нибудь ещё сказать пару слов молодым. И тут я встал. Все почтительно затихли: я как-никак кузен невесты, сын любимой тёти Поли. Ну вот, встал я, поднял бокал и на весь зал на триста пятьдесят человек, в полной тишине громко и чётко сказал: «Я ХОЧУ ВЫПИТЬ ЗА ТУ БЛЯДЬ, ЧТО СИДИТ СЛЕВА ОТ МЕНЯ!» В гробовой тишине выпил, поставил стакан на место, гордо посмотрел в Иркины наполенные слезами глаза и вышел из зала.

Я думал, что вышел. Мне потом рассказали, что я упал на полпути и пополз. Но от желающих помочь отбился и дополз до двери. Меня поймали посередине наполненной машинами улицы, пытающегося переползти через проезжую часть на четвереньках. Полицейские поймали. Отсыпался я в тюрьме. Мама меня потом оттуда вытащила, а отец прийти отказался. Вся родня со мной не разговаривала ещё несколько месяцев. Честно говоря, я вообще следующие пару месяцев плохо помню – всё в тумане… Не, спасибо, пить я больше не могу. Хватит.

Ирка позвонила через два месяца. Сама. Не шучу. Пошла со мной в кафе, вела себя как обычно, но смотрела не сквозь меня, а на меня. Я затащил её в кровать в тот же день, не разбираясь в причинах и следствиях. Знаешь, что со мной было? Я не выпускал её из кровати целый день, кончил девять раз, она потом еле ходила, я тоже. Эта баба ведьмой была просто, я остановиться не мог, как будто меня «Виагрой» накачали. Я уже и сам не рад, а он стоит. Сумасшедшие времена настали, мы всё время валялись в кровати, я от неё пьянел, она пьянела от того, что я пьянел. Понимаешь, Иркой все пользовались. Трахали и бросали, а я был в неё влюблён так, что крыша ехала; она не привыкла, наверное. Короче, привязалась она ко мне, повелась, да и секс был обалденный – я все рекорды бил, до сих пор удивляюсь, что на меня тогда нашло.

…Я спросил, а как же. Через пару недель спросил. Она сказала, что это был поступок. Как ты его ни оценивай, но что-то говорило о масштабе личности и силе чувств. Вот так вот, друг мой, никогда не знаешь, где найдёшь, где потеряешь. Сам до сих пор удивляюсь. Но факты есть факты. Обломилось мне счастье. И длилось полгода… Да нет, ты понимаешь, ничего конкретного. Во-первых, она меня не любила, ей просто льстило, что её так обожают. Я подозреваю, что даже в лучше времена она была мне неверна, а уж через несколько месяцев стало очевидно, что спит она по-прежнему с кем и когда хочет. Наши встречи начинались и кончались сексом, больше между нами ничего не было. Мне не было особо интересно с ней разговаривать, мне не хотелось с ней никуда идти, она совершенно не вписывалась в мою компанию, да я и приводить её туда боялся: она ж перетрахает там всех! Ревновал дико, устраивал сцены, орал, что хочу, чтобы она была только моей! А она возьми и скажи: «Хочешь – женись», – и смотрит. А я вдруг понял, что при всём своём помешательстве на этой женщине жениться я на ней не могу, что это будет верхом идиотизма, самоубийством, что в один прекрасный день желание драть её по двадцать четыре часа в сутки пропадёт, а взамен ничего не останется, потому что ничего другого и не было.

И она это увидела, понимаешь? Увидела в моём взгляде. Сказала что-то типа «Я думала, что ты другой, а ты как все» и ушла… Слушай, я был неправ, налей-ка ещё.

…Да ничего не было дальше. Я ещё какое-то время звонил, приходил, скулил, унижался, но она опять смотрела сквозь меня. А потом мне как-то удалось взять себя в руки, и я перестал ей досаждать. Но знаешь, она меня ещё три года не отпускала. Всё время о ней думал, всё время её хотел, с любой женщиной только её и представлял. Секса такого ни с кем не было, даже близко, да и вообще для меня первые пару лет после Ирки секс был не секс. Могу и сам с таким же успехом. На фиг оно надо? Потом отошло потихоньку, отболело, вылечился, привык. Время, знаешь, всё лечит, извини ещё раз за банальность. Ну вот, учиться закончил, вернулся в Мичиган, работал, женщины не задерживались, всё чаще Серёгины предупреждения вспоминал. Не было вокруг меня подходящих женщин. Год назад поехал в Израиль – страну посмотреть, с родственниками повидаться. А там Милка. По-прежнему одна. Кажется, ты не поверишь, она всё это время меня ждала и надеялась. То есть у неё были там какие-то мужики, само собой, но не сложилось. А я как с ней лёг опять, так всё давнее, родное вернулось, как будто домой пришёл. Интересно с ней, и поболтать можно, и увлечения похожи, читаем даже вон одно и то же. Короче, привёз я её сюда как невесту, по специальной визе. Свадьба у нас через месяц, я говорил?

…Видишь, я уже совсем надрался, не помню, что говорил, а что нет… Да чего ты? Я ж говорю, Милка классная, живём дружно, будет дом нормальный, семья… Чего пью? Ничего, собственно, наверное, привык пить у Шиловских на свадьбе. Ха-ха. Не смешно… Слушай, ну что я могу тебе сказать? Что я вижу вокруг себя эти «разумные» браки, где женились и выходили замуж потому, что пора и есть кандидат подходящий? Живут, через пять – десять лет друг другу надоедают, но живут, и вроде ничего, вроде всё путём, дети там, ну, изменяют друг другу, не без этого, или он изменяет, а ей давно по фигу. Я вижу себя таким через десять лет, циником уставшим, воспринимающим жену исключительно утилитарно – как хорошую хозяйку, милую собеседницу, мать своих детей. Смотри, мне ещё далеко до тридцати, а я уже циник. Я уже знаю… Ты не подумай, нет, у нас всё хорошо, это я так, напился просто, я в последние две недели счастливый хожу, довольный жизнью. Милка чудесная, это просто свадьба у Шиловских, я всегда тут пью, а потом несу чёрт-те что. Забей, не обращай внимания… Пойду в туалет схожу, если дойду. Не пей тут без меня.

Идальго

– Мужчинам стареть тяжелее, чем женщинам, – огорашивает меня Идальго.

– Почему? – не понимаю я. – Болеют больше?

– Нет-нет, просто мы теряем силу, а что мужчина без силы?

Идальго вздыхает и грустно смотрит в окно.

Я измеряю ему давление, проверяю пульс и содержание кислорода в крови, мы идём дальше, до конца коридора. Через 200 метров он выдыхается и садится, тяжело дыша, в заботливо подставленное кресло-качалку. Я опять проверяю его давление и пульс, а потом ещё раз, через пять минут. Убеждаюсь, что всё пришло в норму, и мы продолжаем путь. До следующего отдыха.

Ему 48 лет. Этот худой, некурящий испанец приехал в Америку на год – преподавать в университете – и загремел в больницу с обширным инфарктом. Чудом спасли.

Гены – страшная вещь. Его дед умер от инфаркта в сорок пять, а у отца к пятидесяти было уже два инфаркта, второй смертельный. Идальго не верил в чудеса, но на всякий случай следил за весом, вёл здоровый образ жизни, даже спортом занимался. Но гены, гены… Он очень боится умереть тут, вдали от дома, где люди чужие, зимы холодные, женщины некрасивые, еда не та…

– Я плюну на этот контракт и уеду домой, как только поправлюсь. Мне здесь только хуже, – твердит Идальго во время каждой прогулки.

Больше всего его бесит, что испаноязычного человека тут сразу принимают за латиноамериканца. Оно и понятно: латиноамериканцев вокруг – пруд пруди, а испанца из Испании они отрoдясь не видели. Кто там будет разбираться: spanish, hispanic – один чёрт.

– Вы откуда? – спрашивают.

– I am Spanish, – терпеливо объясняет пациент.

– Ну, это-то понятно, а из страны какой? – не унимаются медсёстры.

– Здесь никто не знает географию! – кипятится он. – Я испанец, из Испании!

– Почтенный Идальго, пожалуйте на физиотерапию; вас тут никто не спутает с аргентинцем, – шучу я. – У меня в России была пятёрка по географии.

Идальго в восторге. «Называйте меня так, мне нравится», – с широкой улыбкой предлагает он и тяжело встаёт с кровати. С тех пор Идальго каждый день ждёт моего визита: я знаю, где Испания, я даже там была, посетила его родную Саламанку, видела удивительной красоты университет, помню узкие улочки старого города…

Скоро ему становится легче ходить. Мы обходим длинные больничные коридоры, он держит меня под руку, галантно пропускает вперёд, шутит, рассказывает про Испанию и слегка заигрывает. Я отшучиваюсь, мило кокетничаю, рассказываю о России – что угодно, лишь бы отвлечь Идальго от грустных мыслей. Этот инфаркт состарил его лет на десять. У него огромный шрам через грудь от операции, ему нельзя быстро ходить и нельзя ничего поднимать, накачaнные мышцы дряблеют на глазах, а за окном чужая, холодная зима, вокруг нянечки и медсёстры, не отличающие spanish от hispanic, и никто, кроме этой русской девочки-физиотерапевта, не знает, где на белом свете находится старинный город Саламанка. Чем лучше он себя чувствует, тем больше распускает павлиний хвост. Идальго – старый холостяк, красивый, уверенный в себе, пользовавшийся успехом у женщин вообще и студенток в частности. Он пытается назначить свидание: он ведь скоро выйдет отсюда и уедет в Испанию. Такая симпатичная русская девушка! Неужели она не хочет скрасить бедному Идальго последние недели в этой чужой стране?

Нет, я не могу его нервировать, ему нельзя волноваться. Что я ему скажу? Что у него вторая группа инвалидности? Что я должна измерять ему давление каждые полчаса? Что каким бы он ни был до инфаркта, сейчас он… ну да, развалина, будем называть вещи своими именами хотя бы про себя. Я же не говорю это вслух, ему нельзя волноваться. Он воспринимает себя таким, каким был месяц назад; не объяснять же ему, что он таким уже не будет.

Мой Идальго, мой чудесный, самый любимый, самый интересный пациент, ну пожалуйста, не надо пытаться напомнить мне, что ты ещё и мужчина. Мне было гораздо легче без этого напоминания. Я с таким удовольствием с тобой общалась, а теперь у меня синдром сороконожки: я буду бояться сказать что-то не так, быть неправильно понятой…

– Ну что вы, Идальго, вы же мой пациент. Это неэтично, – мямлю я.

– Но когда я выйду из больницы, я уже не буду вашим пациентом, правда? – не отстаёт испанец.

– Нет, я так не могу. Раз пациент, навсегда пациент. —

Я лихорадочно пытаюсь придумать, что ответить на следующее возражение.

Но он больше не возражает. Он мудрый, мой Идальго, он всё видит по глазам.

– Мужчинам стареть тяжелее, чем женщинам, – с такой тоской в голосе…

– Почему? Болеют больше?

– Нет, нет, просто мы теряем силу, а что мужчина без силы? – Он столько значения вкладывает в слово «сила», что мне становится не по себе.

– А женщины теряют красоту, – нахожусь я на следующем «перевале». – Разве им легче?

– Тем, кто был очень красив и привык полагаться на свою красоту, действительно не легче, но ведь не все красивы, – упорствует Идальго.

– С таким же успехом мы можем сказать, что не все мужчины сильны, правда? – Я не собираюсь уступать ему в этом споре. – Вы просто говорите, что тем, кто слишком полагается на атрибуты молодости, стареть тяжелее.

– Тяжелее всего, милая моя, стареть внезапно. На что бы я ни полагался, если у меня есть двадцать лет, чтобы привыкнуть к новому себе, я могу с этим сладить, а если вчера я соблазнял студенток движением бровей, а сегодня я вдруг старик…

Идальго встаёт и уходит от меня по коридору, показывая, что разговор окончен.

Я догоняю его в два прыжка: он всё ещё очень медленно ходит.

– Старость тут ни при чём! А если у красивой девушки ожог на пол-лица? А если молодой сильный парень попал в аварию и остался парализованным? – Я так возбудилась, что почти кричу, размахивая руками. – Любое внезапное изменение физического состояния трудно пережить. Надо искать какие-то другие источники удовольствия, вдохновения, счастья. Что-то было и ушло, но жить-то надо. Значит, чем-то другим надо жить.

– Вам хорошо советовать, – вздыхает Идальго, не останавливаясь и не поворачивая головы, – молодая, красивая…

Его выписали через пару дней. Я не пошла прощаться.

Плавильный котёл

На этот раз я пригласила их к себе. Не всё же по кафешкам бегать: шумно, не поговоришь толком. Мы сидели вокруг журнального столика, пили свежеприготовленный кофе, обсуждали смену учительницы рисования в школе и ждали Сюзан. Она опаздывала уже на полчаса.

– Кажется, у неё новый бойфренд, – заговорщическим голосом сказала Илэйна, – но деталей я не знаю. Его зовут Боб.

Сюзан зовут отнюдь не Сюзан, а что-то вроде Сюньджи или Суньдзы, но она давно плюнула на наши попытки это произнести, да так и осталась – Сюзан. А бойфренда, оказывается, зовут Боб. Ага, думаю, Буандзинь какой-нибудь.

Сюзан была встречена четырьмя понимающими ухмылками.

– Давай рассказывай, что за фрукт?

Оказалось, что не Буандзинь, а Бхаладжи. Или Балажи. Индус. Родился в Париже, провёл большую часть жизни где-то на Ближнем Востоке, сын профессионального дипломата, сам дипломат. Сюзан аж светится вся, а у Джуди глаза на лоб полезли.

– Он же, наверное, брамин…

– А чёрт его знает, – пожимает плечами наша китаянка. – Вроде он упоминал что-то про то, что он из высшей касты.

– А его семья знает, что вы встречаетесь? – не отстаёт Джуди.

– Да где та семья? – смеётся Сюзан. – Мама в Индии, папа в Европе где-то, братья-сёстры по всему миру раскиданы. Я их в глаза не видела, и неизвестно, когда увижу. А что?

– Ну понимаешь, – мнётся Джуди, – брамину можно жениться только на женщине из своей касты, в крайнем случае – следующей за ней. А во внебрачные связи вступать нельзя, говядину есть нельзя и ещё очень много чего. Это же честь – быть брамином; поэтому и ответственности больше.

– Прям как евреи, – почему-то невпопад вставляет Илэйна.

– А ты разве еврейка? – удивляется Анна.

– Да в том-то и дело, что нет, муж бывший был, так его семья такое устроила…

– Вот и эти устроят, – уверенно говорит Джуди, – будь они хоть на Аляске. Достанут и начнут мозги прочищать.

Я знаю, о чём говорю.

– Понимаешь, ему уже устраивали, – на глазах грустнеет Сюзан, – ему уже нечего терять. Ему организовали брак с «правильной» женщиной, а они не ужились, развелись в прошлом году, и его теперь семья знать не хочет.

– Слушай, а ты можешь дать мне его телефон? – интересуется Джуди и тут же спохватывается, поймав на себе удивлённый взгляд Сюзан. – Да нет, я не в том смысле, просто у меня похожая ситуация, посоветоваться бы.

В комнате повисает неловкая пауза: Джуди молчит, все боятся спросить. Я решаю сварить очередную порцию кофе и ретируюсь на кухню.

Если бы вы увидели нас, пятерых, за столиком, то рассмеялись бы или удивились: даже в Америке мы представляем собой необычное зрелище. Китаянка Сюзан, русская красавица Илэйна, индианка Джуди (её настоящее индийское имя совершенно непроизносимо, я даже пытаться не буду), боливийка Анна и я, типичная такая американка намешанных западноевропейских кровей. Можно подумать, нас специально подбирали. А всё гораздо проще: наши дочки ходят в первый класс школы для одарённых детей. Там мы и перезнакомились, а я организовала эти посиделки по четвергам. Всё-таки растить одарённого ребёнка – дело непростое: хочется и опытом поделиться, и других послушать. Интересно ведь, как разные культуры подходят к проблемам воспитания, особенно если дети настолько выбиваются из общей струи. А что разные мы, так это контингент в классе такой: американцев меньше трети, остальные русские, китайцы да индусы. Чёрных нет, испаноязычных тоже. Ту же Анну сюда в младенчестве привезли, удочерили, бывший муж у неё американец. Она испанский-то знает через пень-колоду.

Честно говоря, в первые пару месяцев всё это на мне держалось. Я проявляла инициативу, всех обзванивала, обговаривала место и время и подгадывала эти посиделки к факультативным занятиям, чтобы нянек искать не надо было. Сначала было человек девять, а потом некоторые отсеялись по той или иной причине, и мы остались впятером – пять матерей-одиночек, каждая растит одну-единственную (к тому же одарённую) дочку. Это ли не совпадение?

Из кухни хорошо слышен звонкий голос Илэйны:

– А мы с моим бывшим на первом курсе института начали встречаться. Любовь с первого взгляда. Так его семья в ужас пришла! Его знакомили со всеми еврейскими девочками Москвы и Московской области; всё надеялись, что кто-то его у меня отобьёт. Им тоже нельзя на чужих жениться. Брамины.

– И чем дело кончилось? – не выдерживает Джуди.

– Ну как чем, поженились в итоге. Четыре года они его мурыжили, мы расходились пару раз, сходились, но в итоге поняли, что никто другой нам не нужен, и поженились. Они смирились вроде. Проблемы потом уже с моими родителями начались, когда мы уезжать собрались.

– Ничего не понимаю, Илэйна. – Я уже вышла из кухни с очередным подносом. – С кем проблемы, куда уезжать?

– Куда-куда, в Америку! Всё-таки Россия – какая ни есть, а Родина, мои предки там испокон веков жили, много чего пережили, но никому в голову не приходило её покидать.

И понимала я, конечно, всё про политическую систему, и что перспектив нет никаких, и что материально тут лучше, но разве это причины? Там дом, там родители и брат, там родное всё.

А отец так прямо и сказал: предательница ты, уедешь – не прощу. Да вам, наверное, сложно это всё понять…

– Ну почему же, со мной было то же самое, – неожиданно тихо говорит Сюзан. – Мой отец повёл себя так же.

Илэйна разворачивается и смотрит на неё с неподдельным удивлением. Даже руку случайно наклоняет, чуть не пролив кофе на белую кожаную юбку, но вовремя выравнивает чашку.

– Да? правда? – Это всё, что она может из себя выдавить.

– А почему тебя это удивляет? – в свою очередь изумляется Сюзан. – Мои предки жили в Гонконге сотни лет, наверное, тысячи, мы не знаем. Обычная семья, средний класс, родители – учителя китайского. Обожают свой язык, свою страну, никуда ни при каких условиях не уедут, помыслить не могут. Я единственная дочь, к тому же поздняя, свет в окне. А семья бывшего мужа – очень состоятельная, известная. Его брат – писатель, лауреат высшей литературной премии в стране, отец – известный журналист, ведёт популярную программу на радио, а мать из богатой и преуспевающей семьи, очень успешный фотограф и художница. Короче, один знаменитее другого.

– Они тоже были против вашего брака, да? – вставляет Джуди.

– Нет, почему, они как раз очень открытая семья, я им нравилась. Просто когда Гонконг должен был перейти к Китаю, они все разом сказали, что ни дня там не останутся. Свёкр мой очень часто выступал на радио против коммунистов вообще и китайского правительства, в частности, и ему оставаться там было опасно. У семьи было много денег вложено в Америке; для них эмиграция была самоочевидна.

А для меня – нет.

– Тебе совсем не хотелось в Америку? – заинтересованно спрашивает Джуди. – Ты бы лучше осталась в коммунистическом Китае?

– Жить – нет. Не хотелось. Так, в гости может быть.

И потом, Гонконг всё-таки не материк, не основной Китай, там всё по-другому, да и в самом Китае уже не культурная революция. Это мой дом.

– Чего ты не понимаешь, Джуди? – взрывается вдруг Илэйна. – Есть такое понятие – Родина, слышала когда-нибудь? Правительства приходят и уходят, режимы меняются, а люди живут. Что, всем в Америку переехать, всему свету? Ты сама что, прямо рвалась уехать из своей Индии?

– Да, рвалась, – поджимает губы Джуди, – и не жалею. Я всегда могу в гости приехать, а жизнь нормальная – здесь. Это вам ваши коммунистические режимы голову забили пропагандой – Родина, Родина. Так все диктаторы делают, вместо того чтобы народ кормить. А я выросла в демократической стране, могу в любой момент обратно поехать, живу там, где мне нравится. Те, кто в демократических странах вырос, – все такие, мы не стучим себя кулаком в грудь. А из стран, где коммунисты правят, люди часто уезжать не хотят: боятся или пропагандой накачаны.

Илэйна и Сюзан переглядываются и начинают истерически хохотать, брызгая кофе из носа. Они пытаются поставить чашки на блюдца, чтобы не пролить, но руки дрожат. Слышно только клацанье фарфора о фарфор.

– Из… социалистических… не хотят… уезжать, – давится Илэйна, установив, наконец, свою чашку.

– А из демократических рвутся… на волю, – вторит хихикая Сюзан.

Джуди опять поджимает губы. Она не спорщица. Если не находит понимания, то просто замыкается в себе и молчит.

– Девочки, девочки, прекратите, – вмешивается Анна. – Давайте сменим тему. Меня сюда вообще во младенчестве привезли, американкой вырастили, я в первый раз в Боливию попала в двадцать семь лет. И влюбилась, и ходила по улицам и узнавала всё, зная точно, что я не могла этого видеть; люди родные, язык родной, всё моё. А через два месяца надо было уезжать, и с тех пор приехать не получалось… Сложное это понятие – Родина.

– Надо же, – улыбается Илэйна, – мой экс ровно то же самое говорил про Израиль, хотя он, в отличие от тебя, там даже не родился.

– Ну, про евреев и Израиль я слышала много раз, – говорю, – а вот про Боливию – никогда. Неужели есть какая-то генетическая память?

– А бог его знает, – вздыхает Анна, – может, я себе напридумывала всё. Меня родила несовершеннолетняя крестьянка, незамужняя, она меня видеть не хотела. Какая бы у меня жизнь там была?

– А кто твои приёмные родители? – интересуется Илэйна.

– Обычные американцы, работали тогда в Министерстве иностранных дел, были посланы в Боливию, просидели в посольстве несколько лет и решили заодно пару детей усыновить или удочерить, поскольку своих иметь не могли. Взяли меня и ещё одну девочку, у нас меньше года разницы. Но та, вторая, умерла скоро, у неё оказался врождённый дефект.

И я одна осталась…

В комнате опять повисает молчание. Илэйна выходит покурить. Вот ведь – никаким спортом не занимается, курит как паровоз, а выглядит всё равно сногсшибательно. Сюзан тоже обладает идеальной фигурой: годы занятия йогой не прошли даром. И Джуди, надо сказать, хороша: преподаёт танцы живота в местном спортзале, вся такая точёная, миниатюрная, гибкая. Хорошо, что есть Анна, а то я чувствовала бы себя совсем уж не в своей тарелке, хотя Анна объективно тоже куда интереснее, чем я. Иногда мне в голову закрадывается крамольная мысль: может, мы вырождаемся тут, в Америке? Они даже одеваются по-другому. Ну, кроме Анны, её-то сюда младенцем привезли, но остальные… Как говорит Илэйна, мы, американцы, ставим комфорт выше элегантности, а они, русские, наоборот. Да уж какой там комфорт на её каблучищах! В школу ведь идёт дочку отвести, потом на работу, потом с нами в кафе, после этого дочку забрать – и домой. Нужны ей эти каблуки? Впрочем, какое мне дело, это её ноги.

Когда мы только начали встречаться, я стала было их расспрашивать о влиянии национальной культуры на воспитание, но мне Илэйна быстро мозги вправила. Она из всех пятерых самая прямолинейная, с плеча рубит. Если хочешь, говорит, дружить со мной, то относись ко мне как к человеку, индивидууму, женщине, матери, подруге. А если будешь таращиться на меня, как на экзотическую бабочку, и задавать вопросы типа «Сколько вы тут живёте», «Трудно ли было адаптироваться» и «Как влияет русская культура на воспитание», то ничего, кроме обмена любезностями, у нас не получится. Я поразилась, когда она упомянула экзотическую бабочку; у меня как раз эта мысль вертелась в голове.

Так получилось, что до того как Мелани пошла в школу и я встретила этих женщин, все мои подруги были примерно такого же происхождения, что и я. У кого ирландцы в предках, у кого голландцы, но все из Западной Европы, и все здесь уже в бог-знает-каком поколении. Кто потолще, кто постройнее, кто посимпатичнее, кто попроще, но никогда я себя эдаким мотыльком среди экзотических бабочек не чувствовала. Короче, попала она своим замечанием в яблочко. А остальные рассмеялись: видать, надоела я им своими расспросами. Что для меня экзотика, для них – жизнь. Хочешь дружить – дружи, а не веди себя, как турист в зоопарке. С тех пор мы больше о детях, о трудностях жизни матери-одиночки, о погоде, о культуре, о чём угодно, только не об этом. Мы вообще ни о чём личном до сегодняшнего дня не говорили, может, потому, что в общественных местах всё время сидели, старались шум перекричать. Хорошо, что я их сюда пригласила…

– Меня выдали замуж по заказу, – тихо рассказывает Джуди сидящей рядом Сюзан. – Родители там, в Индии, договорились нас поженить. Мы оба из касты браминов, подходим друг другу по гороскопу, интересы общие, да и семьи друг другу понравились. Он приехал из Америки – красивый, преуспевающий бизнесмен. Я посмотрела на него и влюбилась. И дала согласие. Приехала сюда, пожили немного, забеременела, но что-то всё время было не так. А что не так, не понимала, просто нутром чувствовала. Оказалось, у него давно женщина была, из Польши, он её очень любил, но против воли родителей идти боялся. Женился на мне, а сердце – с ней. Так и жил двойной жизнью. У польки той тоже от него ребёнок. Я случайно узнала, да он и не отпирался. Он думал, мы так сможем жить, он очень хорошо ко мне относился, надо признаться, уважал. Я пробовала, но жить так не смогла, одного уважения мне мало. А разводиться как? Его родители закричали, что это я во всём виновата. Мои родители сказали, что это позор, и запретили даже думать о разводе; они велели ему про польку забыть, а он отказался. Его статус-кво устраивал, родителей тоже, а меня – нет. Как речь о разводе зашла, он изменился, стал кричать на меня, унижать, обещал ребёнка у меня отнять…

Джуди начинает всхлипывать. Я сажусь и обнимаю её за плечи.

– Джуди, Джуди, это же Америка, тут такие номера не проходят. Тебе нужен хороший адвокат?

– Адвокат для развода нужен, а он развод не даёт.

– Как же так, вы же не живёте вместе, – вступает Анна.

– Да вот так. Ушёл жить к польке своей, дом мне оставил, денег хватает на два дома: он очень хорошо зарабатывает, у него бизнес свой. К дочке приходит исправно, жаловаться мне не на что. О разводе слышать не хочет, и родители мои не хотят. Разведёмся – проклянут. Мы так уже пять лет живём. Его-то польку это устраивает, ей всё равно, а я не могу ни с кем встречаться, это же позор, я замужняя женщина.

– И ты все эти годы одна, без мужчины? – Это уже Илэйна, она вернулась с перекура и стоит у двери, прислонившись к косяку. Всё-таки с тактом у этих русских не очень.

– Ну, иногда он остаётся, – смущается Джуди, – но редко.

– И ты позволяешь родителям оттуда, из Индии, диктовать тебе условия? – возмущается Анна. – Да это твоя жизнь! Ты красивая молодая женщина, тебе нормальный муж нужен! Найми хорошего адвоката, он найдёт способ вас развести.

– Ты не можешь понять, что такое быть из касты браминов, из традиционной индийской семьи. Я никогда не смогу вернуться домой. Это же моя семья, там все мои братья и сёстры. Нет, это исключено. Давайте закончим этот разговор. – Джуди опять поджимает губы и умолкает, уставившись в стенку.

– Вот умеют же эти родители попортить жизнь детям, – бормочет себе под нос Анна.

Странно. От неё я этой реплики не ожидала. Её вытащили из нищеты, спасли от жизни в глухой боливийской деревне, да вообще неизвестно, выжила ли бы она, не удочери её эти американцы. Уж кто-кто, а Анна должна своих родителей боготворить.

– Ты последний человек, от которого я ожидала подобную реплику. – Илэйна как будто читает мои мысли. Иногда мне кажется, что она говорит то, что мы все думаем.

– Ну да, ну да, я должна им быть по гроб жизни благодарной. Не дай бог что-то поперёк сказать – напомнят. Да благодарна я, благодарна, просто мы феноменально не подходим друг другу и не подходили никогда. – В голосе Анны не столько горечь, сколько усталость. Кажется, ей хочется обсуждать своих родителей не больше, чем Джуди – свой развод.

– О, – говорю, – я это хорошо понимаю. У меня с мамой ещё ничего отношения, а с отцом ужасные всю жизнь, мы уже много лет не разговариваем. Он у нас сильный – кремень, а я рохля, и он всю жизнь не может мне простить, что я не такая, как он.

– Так у тебя хоть мать на твоей стороне, – вздыхает Анна, – а у меня и этого не было. Они оба свято верили в силу воспитания; думали, что гены определяют такие вещи, как внешность или музыкальный слух, а характер воспитывается. Они считали, что возьмут ребёночка и слепят по своему образу и подобию. Если ребёнок не любит математику, значит, с ним мало или плохо занимались, причём чем меньше любит, тем больше надо заниматься. Попробуй взбрыкнуться – напомнят, что ты им должен по гроб жизни. И так во всём. В какой-то момент мне надоело быть благодарной. Когда я была подростком, я орала на них: «Не надо было меня удочерять, лучше бы я осталась в Боливии!» Я их ненавидела тогда, из дома убегала, они доставали меня с полицией, рассказывали тем, какая я неблагодарная, мне читали лекции в полицейском участке и водворяли домой. Обратно в ежовые рукавицы. Дура была, конечно, но очень несчастная дура.

– Ну, они же добра желали, – робко вставляю я, – ничего такого уж страшного не делали…

– Да, не делали, не делали, мы просто очень-очень не подходили друг другу: темпераменты разные, отношение к жизни разное. Слушайте, ну мы же все разведённые тут. – Она запинается, глядя на Джуди. – Ну, по сути разведённые, мне ли вам объяснять, что такое жить с человеком, которому не подходишь, а он – тебе? Это как несчастный брак, генов-то общих нет, а выбор оказался неудачным. Не определишь по младенцу-то. Гены сильнее воспитания оказались. И вся жизнь у меня – протест против них. И замуж вышла из чувства протеста за человека, который не нравился моему отцу, который был полной его противоположностью, эдакий свободный художник без руля и ветрил, без правил и обязательств.

– Такие браки никогда не работают, – сообщает Илэйна. – Когда что-то делаешь назло, это обречено заранее.

– Спасибо, я уже догадалась, – язвительно отвечает Анна.

– Илэйна, а ты почему развелась? – вступает Джуди. – Ты же со своим евреем четыре года встречалась, сопротивление его родителей преодолела, в Америку нелюбимую ради него поехала. Что ж разбежались-то?

– Да я сама от него ушла, выросла я из него. – Илэйна достаёт очередную сигарету и направляется к двери. – То, что восхищало в двадцать два, кажется убогим в тридцать два. Нет, он хороший парень, мы дружим до сих пор, но любовь ушла. Как-то скучно мне с ним стало: чужой человек. Вокруг много куда более интересных мужчин. Слышь, Джуди, я ещё понимаю про развод, а чего ты погулять-то не можешь? Кто там, в Индии, узнает? Да твой муж, я думаю, счастлив будет, что ты не смотришь на него тоскливыми глазами, что нашла кого-то. Ты подумай. Если надумаешь, я тебя познакомлю с кем-нибудь.

Она выходит, на ходу зажигая сигарету, а в комнате опять повисает неловкое молчание.

– Понимаешь, Джуди, Илэйна – она… это совсем другая культура. – Я пытаюсь загладить неловкость.

– Насчёт мужа она права, – тихо говорит Джуди, – он сам не раз говорил, чтобы я нашла себе кого-то, а то он себя виноватым чувствует. Он бы не возражал. Но я не могу, у меня всё нутро протестует. Я уж не знаю, гены это или воспитание, но я не могу. А на Илэйну я не сержусь, не волнуйся, она ведь тоже хочет как лучше. Прямо как родители Анны.

Сюзан возвращается из кухни с очередной чашкой кофе. Я и не заметила, что она выходила. Неудобно как-то, хороша хозяйка, не предложила ещё кофе сварить. Я пытаюсь извиниться, но Сюзан останавливает меня движением руки и садится рядом с Джуди.

– Понимаешь, – начинает она, – я тоже очень долго не могла даже подумать ни о ком. Мы с мужем, правда, официально развелись, но легче мне от этого не стало. Я тоже из очень традиционной культуры, меня в строгости воспитывали. С мужем нас иммиграция развела. Как-то он очень быстро адаптировался и пошёл в гору, а я никак не могла привыкнуть. Через несколько лет мы обнаружили, что совсем чужие стали, и разошлись. Я бы домой вернулась, но он Мишель не отпускает. Мне было очень-очень плохо. Одна с ребёнком на руках, в чужой стране… В последние полгода если бы не Мишель, я не знаю, что бы я с собой сделала. И тут появился Боб, он ко мне на урок йоги пришёл. Точнее, много месяцев ходил, мы с самого начала нравились друг другу, но ни о чём таком даже подумать не могли. Китаянка и индус – что у нас общего?

– Ну, у нас не так мало общего, – улыбается Джуди. – После сегодняшнего вечера, кажется, между всеми нами гораздо больше общего, чем казалось раньше.

– Вот и мы это поняли. Воспитание обоим не позволяет, но воспитание-то одинаковое, понимаешь? Культура разная, контекст разный, а суть одна и та же. Мы как-то разговорились после занятий и поразились, сколько же у нас общего!

– И стали встречаться? – спрашивает Джуди.

– Ну, – смущается Сюзан, – это уже совсем недавно, еще пару недель назад мы просто ходили и разговаривали. Нелегко, знаешь, этот шаг сделать. Но когда сделали… понимаешь, что-то настолько хорошее не может быть плохим. Я вот поняла: мы сами себя запираем в какие-то рамки и страдаем из-за этого. У меня сейчас ощущение, будто я из клетки выбралась.

– Умница. – Это Илэйна вернулась с очередного перекура. – Жить надо про принципу «Не делай другим того, что не желаешь себе». Ты, Джуди, подумай: если твоя дочь, не дай бог, окажется на твоём месте, как бы ты хотела, чтобы она поступила? Не твои родители, а ты?

– Слушай, Илэйна, да оставь ты её в покое, не напрыгивай. – Я нахожу необходимым вмешаться. – Ей надо подумать, переварить это всё. Ты очень быстрая, у тебя мировоззрение иное.

– Слушайте, давайте уже закруглять душещипательные беседы, – предлагает Анна. – Мы уже тут достаточно наговорили. Лично мне пора.

Все как-то сразу засобирались и начали наперебой предлагать мне прибрать и помыть чашки. Я только рассмеялась: чашки моет машина, а убирать тут нечего. Джуди предложила в следующий раз встретиться у неё. Все обрадовались, а Илэйна сказала, что после этого – её очередь. Мы начали договариваться, где и когда мы сможем увидеться, пытаться организовать очередную встречу и предлагать друг другу смотреть за дочками, если маме надо куда-то пойти. Я стояла и улыбалась до ушей. Кажется, их не надо будет больше тащить на эти посиделки бесконечными напоминаниями, обзванивать всех по десять раз и чувствовать себя назойливым массовиком-затейником.

Уже перед самым выходом Илэйна – опять эта Илэйна! – повернулась ко мне и спросила:

– Мег, а почему ты всё время молчишь?

– В каком смысле? – смутилась я.

– В каком, в каком, сама знаешь в каком. Мы тут всю подноготную, а про тебя по-прежнему ничего не знаем.

– Илэйна, да отстань ты от Мег. В другой раз. Домой пора, – вступается Анна.

– Да нет, она права, – говорю, – просто мне вам рассказать нечего. Это у вас такая жизнь интересная, на стыке двух культур. А у меня скучно всё – обычная благополучная американская семья. Ну, с папой нелады, но это мелочи, у кого проблем нет? И никуда не уезжала никогда, и замуж по любви вышла, и…

– А что случилось, почему вы развелись? – Правильно, это Илэйна, кто же ещё?

– Мы не разводились. Он погиб в аварии полтора года назад.

– Ой, извини, пожалуйста, я не знала…

– Илэйна, ну нельзя же так. – Это Джуди.

– Да нет, что там, давно надо было объяснить, просто как-то всё недосуг. – Я пытаюсь загладить неловкость. – Вы извините, что я всё время молчу, просто мне гораздо интереснее вас слушать. Это совсем другой мир…

Они топтались в коридоре, ожидая лифта. Я уже собиралась закрыть дверь, но Анна вдруг повернулась ко мне:

– Мег, а ведь если бы не ты, нас бы тут не было. Забирали бы детей из школы, здоровались бы вежливо и разбегались. Ты нас за уши втащила в этот круг. Спасибо тебе.

– Да ну перестань, Анна, мне же с вами интересно. Это вы… такие, а я… так…

А они вдруг повернулись все, удерживая дверь лифта.

– Да, спасибо тебе. – Это Джуди.

– Спасибо, Мег. – Илэйна.

– Спасибо. – Сюзан.

Вошли в лифт и уехали. Стою как дура, глотаю слёзы. Надо ехать Мелани забирать.

Цвет воротничка

Ромка устроился на диване, а я свернулась калачиком в кресле напротив. Мы потягиваем красное вино и болтаем. Наши супруги остались на кухне, обсуждают проблемы финансовых рынков, а нам хочется поговорить о чём-нибудь, не относящемся к работе, вот мы и сбежали в гостиную, прихватив с собой бутылку и бокалы. Рома – муж моей подруги; мы редко видимся, и найти тему для бесед не так просто. Начинать разговор, как всегда, приходится мне.

– Ромка, как там Нью-Йорк поживает? Сто лет не была.

Он молчит. Простой, казалось бы, вопрос, можно коротко отшутиться и перейти к следующей теме. Только Ромка так не может. Он у нас серьёзный, на всё пытается ответить обстоятельно, лёгкая болтовня с ним невозможна. Я вздыхаю и собираюсь уже перевести разговор на другую тему, но он вдруг начинает говорить:

– Слушай, ты помнишь съёмки Южного Бронкса из «Международной панорамы»?

– Ага, помню. Горящие шины, выбитые окна, плетущиеся вдоль улиц наркоманы…

– Точно. Похоже на военные съёмки осаждённого города. Само собой, Пятое авеню нам в СССР не показывали, Центр Рокфеллера тоже.

– А почему ты заговорил про Южный Бронкс?

– А я там работал – первая работа в Америке. Лет так пятнадцать назад, даже раньше. Устроился рабочим по установке кабеля. Приехал по объявлению, а там владелец предприятия, негр такой огромный, говорит мне: «Я уже три года белого человека не видел». Представляешь?

– Нет. Он что, на метро сесть не может и в другую часть города поехать?

– Может, но зачем? У них там свой мир. Я у нас в группе единственный белый был. Ещё несколько пуэрториканцев, пара мексиканцев, несколько латиноамериканцев из других стран, а остальные чёрные, причём многие из Африки. Они меня сразу расспрашивать начали, кто я, откуда. «Я, – говорю, русский еврей». А они обрадовались чему-то. «Вот этот у нас – из Пуэрто-Рико, тот из Бразилии, я из Уругвая, те двое с Берега Слоновой Кости, а ты – еврей из России. Вот это я понимаю Нью-Йорк!»

– И как тебе там работалось?

– Прекрасно. Один за всех и все за одного. Я однажды аппаратуру какую-то сломал; надо было починить. Ребята подходят, спрашивают, в чём дело. Ну, я им объясняю, что законтачил что-то не туда, буду чинить. Мол, это моя проблема, не волнуйтесь. А они на меня так посмотрели: «If you have a problem, we have a problem». Руки в ноги, и за пару часов мы это дело починили. А один я бы целый день возился. В другой раз я купил у кого-то телевизор по дешёвке – двадцать семь дюймов в диаметре. Выволок из машины и уже собрался тащить эту махину на четвёртый этаж, как вдруг почувствовал, что телевизор ничего не весит. Оборачиваюсь – два огромных чёрных амбала берут мой телевизор и несут.

Я уже решил, что плакал мой телевизор, но потом узнал ребят: они в моей конторе работали. Я просто чёрных ещё тогда отличать не научился; они мне все были на одно лицо. Так вот, эти ребята проезжали мимо, увидели, как я отдуваюсь, остановили машину и вышли помочь. Донесли они телик до моей квартиры, поставили и ушли. Ничего не взяли, только головой кивнули. Вот такие там были ребята. В самые страшные районы с ними ходил – никогда не боялся.

– А потом что?

– Что-что… Женился, надо было семью обеспечивать, а на семь долларов в час тут не попляшешь. Пошёл на программиста учиться, потом устроился в крупный банк и теперь такие деньги зашибаю, какие мне тогда не снились. Только люди… Ты знаешь, какие тут люди? Это ж дрянь людишки. Сижу с Майком и Питером. Майк уходит, Питер начинает мне про него гадости говорить. Приходит Майк, Питер уходит – тот же ушат помоев выливается на Питера. Ты ведь часть этой корпоративной культуры, ты ведь знаешь.

– Знаю-знаю, подсиживают друг друга как могут. И гадости друг о друге за спиной говорят – только держись. Не везде и не все, но многие и часто.

– Вот-вот. А знаешь, что было пару лет назад? О, это я тебе должен рассказать. Стою в центре Манхэттена в обеденный перерыв прямо перед своим банком, болтаю с ребятами. Мы все такие чисто выбритые, в костюмах и при галстуках, в дорогих ботинках – типичные «белые воротнички». Цвет нации. А мимо идёт толпа рабочих с какой-то стройки – все латиноамериканцы или чёрные, в комбинезонах своих, в касках, грязные, пыльные. И вдруг один из них отрывается от группы и бросается ко мне с распростёртыми объятиями. «Рома, – кричит, – Рома!» И тут я его узнаю – это тот парень из Пуэрто-Рико, с которым мы десять лет назад в паре ходили кабель устанавливать, с которым я в самые жуткие районы не боялся идти, с которым хоть на ледник, хоть в разведку не задумываясь. И я бросаюсь ему навстречу, и мы стоим посередине улицы и обнимаемся, хлопаем друг друга по спине, смеёмся, расспрашиваем о семьях и детях, обмениваемся телефонами. И только тут я замечаю, как на нас смотрят. Не только мои ребята с работы – пол-улицы остановилось. «Белый воротничок» из немецкого банка, в дорогом костюме и при галстуке, обнимается на улице с грязным – в буквальном смысле этого слова – латиносом в каске. С «синим воротничком». Столкновение миров. Было полное ощущение, что они такого никогда в жизни не видели – так таращились. Да и потом, когда мы уже распрощались, когда я нашим ребятам из банка всё объяснил, они всё куда-то в сторону смотрели и взгляда моего избегали. Ты понимаешь, вот эти крысы, к которым я спиной стараюсь не поворачиваться (нож воткнут и ещё повернут), эти вылизанные маменькины сынки нос от меня воротят за дружбу с парнем, который меня из страшных районов выводил, который за меня стеной стоял, которому я в любое время дня и ночи позвонить могу и он приедет. Брезгуют они. Если б там платили, как тут, вот не поверишь – бросил бы этот банк к чёртовой матери и ушёл бы обратно, в Южный Бронкс, к ребятам. Такая вот международная панорама.

Америка: политика, общество, иммиграция. О серьёзном

Утопия I,

или

С Интернационалом воспрянет род людской

Определить чью-то этническую принадлежность в США довольно сложно. Лучшие друзья моих сыновей – коричневого цвета. Выглядят они примерно одинаково. Не в том смысле, что похожи, а в том, что типаж один и тот же и оттенок коричневого почти идентичен. При этом друг старшего сына Кайл наполовину афроамериканец, наполовину белый. А друг младшего сына наполовину индус, наполовину белый, причём белый папа там еврей, поэтому мама-индуска приняла иудаизм и ребёнок исправно топает по иудейским праздникам в синагогу. Рядом с ним вышагивает ещё одна наша соседская девочка с типично азиатской внешностью. Мама – еврейка из Израиля, папа из Кореи. Папа там иудаизм не принимал, но согласился, чтобы мама выращивала детей в своей вере. У мамы (которая за корейца замуж вышла) есть подруга ирландских кровей, за углом тут живёт. Женщины, кстати, тоже одного типа – обе очень светлокожие и рыжие, с размаху и не определишь, которая еврейка из Израиля, а которая американка с ирландскими бабушками и дедушками. У ирландки муж… индус. И дочки – коричневые, того же типа, что и Эзра, который лучший друг моего младшего сына. Только они в католическую церковь ходят. А Кайл ходит в протестантскую.

И это ещё этнические меньшинства. С белыми вообще не поймёшь. Я очень люблю издеваться (в шутку, вестимо) над американцами, которые, поболтав со мною несколько минут, соображают, что в моей речи что-то не так. Они слышат лёгкий акцент и осторожно интересуются, из какой я страны. Я нагло предлагаю им угадать. (Замечу в скобках, что это не работает с теми, кто живет или работает рядом с русскими, у них ухо намётанное, но за пределами Нью-Йорка таких меньшинство.) Так вот, список стран, которые мне называли, займёт страницу. Россия практически отсутствует. Иногда говорят «Израиль» – это хоть по делу. Но чаще всего фигурирует одна из следующих стран: Аргентина, Бразилия, Турция, Греция, Албания, Румыния, Армения, какая-нибудь ещё Латинская Америка (вроде Чили), Италия, Испания, Франция. Любая страна, производящая на свет белокожих темноволосых женщин, вполне подойдёт. Морда у меня такая… вездесущая. И дело даже не в американцах.

В Испании со мной заговаривали по-испански, в Италии по-итальянски, в Париже по-французски, в Москве ко мне часто подходили армяне и что-то спрашивали по-армянски, а уж от латиноамериканцев (тех, которые белые) отбою нет.

На днях на площадке мои дети разыгрались с очередными коричневыми мальчишками. Хорошо так играли, весело: на велосипедах гонки устраивали, по деревьям лазали, с веток спрыгивали, потом в прятки начали играть, потом наперегонки бегали… короче, запыхались. А как запыхались, пошли у родителей поесть и попить просить. У меня с собой только вода была; я лениво оторвала голову от книжки и выдала чадам по бутылке с водой. Где-то за моей спиной их новоиспечённым друзьям, судя по всему, давали что-то куда более интересное и предлагали то же самое моим сыновьям. Мальчишки спросили, можно ли им угоститься. Я развернулась, чтобы посмотреть на семью их приятелей и узнать, чем там угощают, и увидела перед собой арабов. Закутанные с головы до пят женщины (судя по всему, мать и дочь) едва пол-лица торчит. Усатый глава семьи что-то им поучительно объясняет по-арабски. Ещё один ребёнок в коляске. Стол накрыт такой, будто не пикник в парке, а свадьба любимого сына.

Как уже было замечено выше, мою этническую принадлежность в Америке вычислить практически невозможно. Акцент слышат только коренные американцы, а эмигрантам кажется, что я говорю совершенно чисто. Внешность такая у половины страны; столько кровей европейских и латиноамериканских вокруг намешано, что в жизни не поймёшь. Мой сын Натан – курносый шатен совершенно западноевропейского образца. Короче, арабы расплываются в улыбках и начинают нас всех угощать. Я мило улыбаюсь, отказываюсь, но детям отведать сладостей разрешаю. Чего их расстраивать?

Следующие полчаса я с интересом наблюдаю, как все мальчишки что-то жуют, смеются, болтают по-английски (совершенно без акцента) и ведут себя как лепшие кореши. Как арабки угощают моих сыновей, помогают им вытирать руки и опекают как своих. От всего этого веет идиллией, миром во всём мире, дружбой, жвачкой и «возьмёмся-за-руки-друзья-чтоб-не-пропасть-по-одиночке». Надо сказать, что закутанные женщины моих детей не пугают. У Арика воспитательница в саду тоже мусульманка, ходит с покрытой головой, да и вообще они тут попадаются.

Потом нам надо было уходить. Нам пытались всучить какую-то еду, я еле отбилась. У меня пытались разузнать, где мы живём и в какую школу ходят дети, чтобы ещё раз увидеться, а то мальчики ведь так хорошо вместе играют. В машине дети ныли, что хотят с Ахмедом и Хусейном дружить и что у них давно не было таких классных приятелей. А я сидела и думала, что в Америке, кроме индейцев, к земле никто кровно не привязан, общая она; кругом одни иммигранты и их потомки, делить нечего. Вокруг нас в радиусе как максимум получаса езды живут русские и арабы, китайцы и вьетнамцы, индусы и израильтяне, белые американцы-христиане и американские (в энном поколении) евреи, пакистанцы и чехи, итальянцы и афроамериканцы, латиноамериканцы из полдюжины стран и африканцы из дюжины стран. А также полу-, четверть– и т. д. кровки почти всего вышеперечисленного. Тут нет доминирующей этнической группы. И все дети играют вместе. В какой-то момент им придётся объяснять, что они живут в утопии, мало похожей на остальной мир, даже на большую часть Америки не похожей (ну где ещё индус с кореянкой рука об руку шагают в синагогу?), что Ахмед и Хусейн не самые лучшие друзья, а жвачки вокруг куда больше, чем мира и дружбы. Но я всё откладываю и откладываю этот разговор. Ну пусть поживут в утопии, а?

Утопия II,

или

Заложники контекста

Собака бывает кусачей

Только от жизни собачьей.

Ю. Мориц. «Собака бывает кусачей»

Вы прочитали предыдущую зарисовку и улыбнулись. Как же, в мире они живут. Расскажите вашей бабушке. Слово «интернационализм» вызывает у многих жителей бывшего Советского Союза рвотный рефлекс. Любые социальные построения, любой «изм» призван обслуживать Систему. Там, где выгоден интернационализм – будь то советская империя или американский «плавильный котёл», – он культивируется. Меняется ситуация и расклад сил – меняются и установки. И идеологии – не более чем инструменты, обслуживающие денежные потоки.

Интернационализм – лишь налёт. Благоприобретённая плёночка. В «Прирождённых убийцах» индейский шаман выпускает змею со словами: «Ползи и будь змеёй». Так и здесь. Опытный дрессировщик может научить медведя танцевать и кататься на велосипеде, но он прекрасно знает, что спиной к нему поворачиваться нельзя. Задерёт. Природа.

Вы правы. И неправы.

Есть области сознания, куда залезать без нужды не хочется. Пока в разведку ни с кем ходить не надо, грудью закрывать амбразуру не требуется, жертвовать всем ради идеи никто не просит и проблема выбора между своим ребёнком и десятью чужими не стоит, жизнь идёт своим чередом, мы не мучаем себя бесконечными вопросами типа «А как бы я поступил в такой ситуации?». И слава богу, психика здоровее будет.

Иногда убежать от вопросов довольно сложно, особенно если тебе их задают профессора в колледже. За все годы oбучения я редко испытывала такой шок, как на лекции по психологии, посвящённой влиянию социального контекста на поведение. Больше всего меня потрясли результаты экспериментов Стэнли Милграма в Йельском университете. Эксперименты его, на мой взгляд, даже интереснее знаменитых «тюремных» в Стэнфорде, когда студенты-добровольцы разыгрывали тюрьму и постепенно превращались в типичных заключённых и надзирателей.

Итак, Йельский университет, начало семидесятых годов. Стэнли Милграм изучает труды Соломона Эша. Эксперименты Эша были чертовски просты: он показывал людям три отрезка на листе бумаги и просил указать на тот, длина которого была равна длине четвёртого отрезка на другом листе. Задачка была лёгкой, более девяносто пяти процентов опрашиваемых отвечали правильно. Потом Эш сажал людей в комнату, где якобы были другие испытуемые, а на самом деле сидели его сотрудники, и давал всем присутствующим то же задание. Только в этот раз сообщники Эша один за другим нарочно выбирали не ту линию. Когда очередь доходила до настоящего тестируемого, он давал неправильный ответ в семидесяти процентах случаев, просто повторяя ответы других. Учёные ломали над результатами голову: ведь то, что линия была не той длины, было очевидно любому зрячему с IQ выше комнатной температуры. А как же биогенетическая теория личности? А как же всё, что мы учили в школе, чему учили нас родители? Неужели мы настолько подвластны влиянию группы, что готовы чёрное назвать белым?

Милграм решил копнуть проблему поглубже и разработал следующий эксперимент. В газетах Нью-Хэвена помещалось объявление, что факультет психологии Йельского университета ищет добровольцев для изучения процессов усваивания нового материала и влияния наград и наказаний на обучаемость. Когда доброволец приходил, ему в пару давался другой якобы доброволец, а на самом деле – подставное лицо, напарник Милграма. Дальше «ориентацию» они проходили вместе и имели возможность познакомиться и поговорить. Добровольцам говорили, что влияние «кнута и морковки» на обучаемость хорошо изучена у животных, но учёные хотят выяснить, насколько эти же механизмы распространяются на людей. Данный эксперимент имеет своей целью установление зависимости электрического шока на скорость усвоения нового материала. Один из добровольцев будет задавать вопросы и увеличивать количество тока с каждым неправильным ответом, а второй будет сидеть на кресле с подключёнными электродами и отвечать на вопросы. Потом их вели в комнату обучаемого и давали попробовать посидеть на кресле и даже испытать небольшой электрический шок. Такой, по описанию, полагался за первый неправильный ответ. Шок был малоприятен, но не слишком болезнен. Далее бросался жребий, и настоящий доброволец оказывался, естественно, тестирующим, а «подставная утка» уходила.

Человека приводили в другую комнату, где на стене располагалась ручка, якобы регулирующая количество вольт на подопытном кресле. В конце шкалы большими красными буквами было написано: «ОСТОРОЖНО! ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ!» Доброволец должен был зачитывать вопросы и поворачивать ручку на одно деление при каждом неправильном ответе. Естественно, сотрудник Милграма периодически неправильно отвечал на вопросы – достаточное количество раз, чтобы ручка в итоге оказалась в красной зоне. Уже на втором или третьем неправильном ответе «утка» начинала слегка охать (якобы от шока) или просто говорить «ouch». К середине шкалы человек уже стонал, потом кричал, а в красной зоне наступала тишина.

Если доброволец говорил, что эксперимент ему не нравится или не кажется гуманным, некий наблюдатель в белом халате, сидевший с ним в комнате, вежливо напоминал ему, что он согласился участвовать в эксперименте и должен его закончить. Если к моменту криков и стонов испытуемый опять говорил, что не хочет продолжать, ему уже более строгим голосом сообщали, что он согласился на участие, что учёным нужны данные и что он должен завершить опыт.

Милграм представил свой дизайн эксперимента коллегам в Йеле. Те хором предсказали, что большинство людей просто откажутся принимать в нём участие, а уж дальше середины электрической шкалы не дойдёт никто. Милграм обсудил этот эксперимент со своими студентами – та же гипотеза. Ведь добровольцы не подписывают контракты, им ничего не мешает встать, сказать: «А засуньте вы себе свои эксперименты» – и покинуть здание. Ни один человек не докрутит ручку до конца. Мнение коллег и студентов было единогласным. Это же вам не отрезки на глазок мерить! Тем не менее Милграм решил провести эксперимент.

Угадайте, сколько человек дошли до конца, до тишины, до красной зоны, до возможного дебилитирующего или даже смертельного шока человеку, с которым только что мило разговаривали? Две трети. У многих появлялся нервный смех и потели ладони, но почти семьдесят процентов докрутили ручку до упора – столько же, сколько тыкали на явно неправильный отрезок в опытах Эша.

А люди не хотели верить. Отовсюду посыпалась критика методов Милграма. Добровольцы, дескать, шли в Йельский университет, разговаривали с профессорами, мировыми знаменитостями в своей области; люди не могли не знать, что в таком месте им не разрешат калечить и убивать людей ради каких-то исследований «усвояемости нового материала». Это же абсурд!

В ответ на эту критику Милгрэм арендовал заброшенный ангар в пустыре и повторил эксперимент там. Только никаких ссылок на Йель, никакого представления профессоров, ни одного упоминания факультета психологии. Просто какие-то учёные, представившиеся только по именам, проводили эксперимент для образовательных целей. Результат был точно таким же.

Я даже не хочу тут говорить о Холокосте. Возьмём что-нибудь поближе и попроще. Китти Дженовезе была зверски изнасилована и убита в Квинсе, Нью-Йорк, несколько лет назад. Тридцать восемь свидетелей. Ни один даже в полицию не позвонил, не то что не вмешался. А как насчёт той маленькой девочки во Франции, которая ползла, вся окровавленная, вдоль шумного шоссе, и ни одна машина из сотен не остановилась? И что даёт нам право думать, что мы не они, что мы повели бы себя по-другому в Германии сороковых годов, ушли с эксперимента Милграма, предотвратили смерть Китти или остановили машину во Франции?

Для существования цивилизации необходима некая степень повиновения власти, иначе наступят хаос и анархия. Мы с детства учим своих отпрысков послушанию: слушайся маму, учительницу, полицейского, начальника. Найти тонкую, расплывчатую грань между повиновением законной власти и неповиновением незаконной сложно, а воплотить эти принципы в жизнь ещё труднее. Как научить детей слушаться авторитетов, повиноваться в ситуациях, где это необходимо, но иметь в себе силы сказать «нет» когда то, что от них просится, противоречит их моральному кодексу?

И ведь кодекс у всех тоже разный…

В понятии морального кодекса и кроется ответ, который не дадут вам никакие эксперименты. Знать, что мы делаем в той или иной ситуации, отнюдь не так важно, как понимание того, что мы должны делать. Если у вас внутри есть моральный стержень, если вы знаете, что правильно и гуманно, а что нет, и действуете в соответствии с этим знанием, вне зависимости от ситуации, мнения других и от того, смотрит ли на вас кто-то, – вы в меньшинстве, в одной трети. Если же такого стержня нет, то вы заложник контекста, вне зависимости от того, как вы проживаете свою пока свободную от тяжких выборов жизнь. Иногда стоит в себя заглянуть и стержень поискать.

Но вернёмся к интернационализму. Если вы когда-нибудь путешествовали по югу Испании, то отмечали, наверное, как гиды любят рассказывать о чудесных временах правления мусульман. Тысячу лет назад в Гранаде была тишь, гладь да божья благодать; евреи, христиане и мусульмане жили мирно; волк ложился с ягнёнком, лев с козлёнком, а ягуар с антилопой. Потом пришли христиане и всех построили. А золотой век всеобщей дружбы до сих пор вспоминают.

Мои многочисленные друзья из Баку любят рассказывать о чудесных отношениях между армянами и азербайджанцами во времена их детства/молодости.

Евреев периодически где-то в Европе страшно любили.

Югославы тоже мирно жили.

А хуту и тутси в Руанде? Да они с трудом друг друга различали.

Благоприобретённая плёночка. Изменись завтра ситуация – и мои соседи наплюют на налёт интернационализма. Что-то говорит мне, что наплюют все, точнее – две трети всех индусов, китайцев, арабов, ирландцев… Моя бабушка рассказывала жуткие истории о временах голода на Украине. Нет, я об этом тут не буду, укажу лишь, что речь шла о соседях, о людях одного этноса, одной расы, одной религии. Что уж там говорить об иноверцах?

Природа – да. Но пока ситуация не меняется, люди заняты тем, что живут своей жизнью. Работают, детей растят, в кино ходят, книжки читают. Мы не выбираем приятелей по принципу «Пойду ли я с ним в разведку» – по этому принципу выбирается пара-тройка ближайших друзей. А общаемся, встречаемся и дружим (в бытовом смысле этого слова) мы с теми, с кем нам интересно. Просто мы живём на том клочке земного шара, где в данный отрезок истории цветёт и пахнет эпоха интернационализма. Людям из других стран понять это подчас сложно. Они видят изнанку, а у нас, понимаешь, медведи танцуют. Вы что, не знаете, что это звери? Вы верите их танцам? Нет. Но я ничьим танцам не верю.

Зададимся на минутку вопросом: почему в других местах медведи не танцуют? Ну, с Израилем всё понятно. Земля, пропитанная кровью, где каждый кусок свят для нескольких религий сразу, где за каждый квадратный метр воевали столькие и столько, что не перечислишь. Я была там в сравнительно мирном девяносто третьем году, когда в стране было тихо и никто никого не взрывал. И то в воздухе висело напряжение, я его чувствовала. Там кипят страсти, там идёт война, там не танцует ни один зверь. Все давно сняли перчатки, а кто не снял – сам дурак. На войне как на войне.

Европа? В Европе нет нормальной интеграции и не было никогда. В каждой стране есть доминантный этнос. В какие-то периоды истории он более терпим к иным, в какие-то – менее, но Россия была, есть и останется страной русских, Украина – украинцев, Германия – немцев, а Франция – французов. И их культура в их стране – самая культурная, потому что это их страна и их культура. И ничего плохого в этом нет, здоровый такой национализм. К тому же у них у всех проблемы с экономикой. В той же Франции жуткая, по нашим меркам, безработица, а среди иммигрантов-мусульман она вообще чудовищна. Юнцы, у которых отнимают надежду, выплёскивают накопившуюся негативную энергию, которую больше некуда девать, и жгут машины.

Люди, у которых есть всё необходимое – надежда на нормальную жизнь для них самих и их детей, работа, крыша над головой, еда, секс, приличное здравоохранение и прочие атрибуты нормальной жизни, – машины не жгут, камнями не кидаются и детей на смерть не посылают. Толпа не звереет на ровном месте. Толпа звереет при попытке найти виноватых в чём-то, что этой толпе здорово насолило. Я не считаю хулиганов и криминальных юнцов, их везде полно. Посмотрите на английских футбольных болельщиков: они за последние пятьдесят лет столько нагромили, что волосы дыбом. Тоже, кстати, дети из неблагополучных семей с экономическими проблемами, как правило. Впрочем, из благополучных семей выходят иногда сумасшедшие идеологи, лидеры – люди типа Владимира Ульянова-Ленина, Че Гевары или Мохаммеда Атта. Но они всегда были, есть и будут. Они – исключение, лишь подтверждающее правило.

Недавно мы с детьми ходили на ярмарку в местной школе (high school), где все клубы по интересам собирали деньги для своих мероприятий. Французский клуб продавал вкуснейшую выпечку, географический устраивал викторину, музыкальные группы пели и т. д. Мусульмане… тоже что-то продавали и рассказывали. Закутана была только одна девушка. Остальные выглядели совершенно по-светски, улыбались, обнимались, держались за руки. Симпатичные неглупые парни, у которых в этой стране вряд ли будет проблема с противоположным полом. В той же Франции мусульмане живут в своих общинах, кучкуются, и нравы там – как на родине.

А тут все перемешаны, никто не блюдёт девственность и не спрашивает о религиозной принадлежности. Адекватные парни любой расы и национальности не страдают от недостатка секса. Зачем им мечтать о гуриях в раю? У них не бьёт тестостерон в мозг. У них также нет проблем с нахождением работы, с тем, чтобы жениться, прокормить семью. Их не дискриминируют, на их национальность и религиозную принадлежность не обращают внимания, разве что в аэропортах. Они все интегрированы и говорят по-английски. Они цивилизованы.

Четверть американских мусульман одобряют террористов-самоубийц. Одобрять одобряют, но сами они туда не полезут (ну, может, один процент). Им жизнь дорога, она слишком хороша. Им есть что терять. Кстати, заметьте: их всего четверть. Я думаю, это гораздо меньше, чем в большинстве стран. И то юнцы. Среди зрелых людей этот процент куда меньше. Более трех четвертей мусульман в Америке не приемлют терроризм. Здесь также нет honor killings – убийств чести. Возможно, что где-то когда-то брат пришил сестру за потерю девственности, но среди «реднеков»* в какой-нибудь Алабаме таких случаев больше, чем среди арабов. Соседи не одобрят, в тюрьму посадят, а терять опять же очень даже есть что. Список можно продолжать, но суть в том, что здесь очень мало религиозного фанатизма. Чем тяжелее эта жизнь, тем больше нас влечёт жизнь загробная. Религия играет тут огромную роль: она даёт надежду. Чем больше нужна надежда на чудо или на рай на том свете, тем сильнее власть религии, точнее, религиозных фанатиков.

Если честно, все мы немного звери, но так не видно, пока сирена не завоет. Большинство из нас – заложники контекста. Проблема с мусульманами вообще и арабами в частности та, что у них очень уж мерзкий контекст (религия – часть проблемы, конечно; я этого не отрицаю). Хуже только в некоторых частях Африки. Выбраться из контекста мало кому дано. Но если людей оттуда вытащить, если посадить их в другую клетку и «прислонить к тёплой стенке», то с ними очень даже можно иметь дело. Обсуждать людей вне контекста, по принципу «а что, если» бессмысленно. Зазвучит сирена – и добрые христиане пойдут громить магазины, а вчерашние милые соседи сожгут ваш дом и изнасилуют ваших дочерей. Во что за десять лет можно превратить милейшую цивилизованную Германию, мы все видели.

Поэтому лично я предпочитаю рассматривать людей в контексте места и времени, поскольку это не самые-самые близкие мне люди.

Смотрите: в Америке медведи танцуют. И в Канаде пританцовывают. А так-то они звери, да.

Хапкидо

Записала своих детей на хапкидо. Не путать с айкидо. Владелец студии – мастер Джин Пол – обладатель чёрного пояса десятой категории (десятый дан), в прошлом личный телохранитель президента Южной Кореи, один из учителей Джеки Чана, инструктор CIA и прочая. Длинючий послужной список. Он демонстрирует всякие чудеса. Например, может положить кирпич на лицо человеку и хрястнуть по кирпичу тыльной стороной ладони. Кирпич – в крошку, лицо цело. Или с размаху разрезать на две части банан на голой груди добровольца. На теле, естественно, ни царапины, половинки банана разлетаются в разные стороны. Ещё он летать умеет, но я сейчас не об этом.

Большинство политиков делятся на две категории. Одни ходят вокруг кирпича/банана и ноют, что трогать его не надо, а то повредишь человека, на котором он лежит. Другие кричат, что кирпич/банан нужно срочно устранить, и с размаху бьют по нему кувалдой. Лицо – кровавое месиво, на груди рваная рана. Зато банан устранили и кирпич убрали. Всех их хочется послать… на хапкидо.

О мотоциклетных колясках

Мало есть тем более вечных и серьёзных, чем определение моральных и этических границ. Поговорите с человеком религиозным. Скажите ему, что какие-то заповеди безнадёжно устарели и для связи с Богом не нужны, по крайней мере в современном мире. Вы услышите, что есть Слово Божье и если каждый начнёт интерпретировать его по-своему… Спросите у американского либерала, где граница дозволенного, неужели «все правы»? Вам скажут, что поскольку всё по доброй воле и никто не страдает, то делай что хочешь, у каждого своя правда; куда общество прикатится, там и хорошо. А вот амиши, наоборот, считают, что в образе жизни и укладе общества менять не надо ничего; как жили триста лет назад, так и будем, а технический прогресс вообще от лукавого. В конце концов, поинтересуйтесь у гурманов, нельзя ли упростить приготовление, скажем, борща, срезать углы тут и там. Вы узнаете, что, начав резать углы, дорежешься до того, что станешь тесто для пирога в магазине покупать, отдельно покупать начинку, смешивать эту гадость вместе и называть своим творением. В какой-то момент всё это начинает напоминать диалоги об абортах в Америке. Для кого-то это неотъемлемое право женщины распоряжаться собственным телом – как же можно их запретить? Для кого-то аборты – детоубийство и смертный грех – как же такое можно разрешить? Удачи им всем в поисках точки пересечения.

Нормы определяются обществом, то есть большинством. Вот что большинство в данный момент поддерживает, то и норма. Это не хорошо и не плохо – это факт. Более того, это и есть определение нормы, пусть не научное или философское, а скорее интуитивное. Например, зная про некоторых великих писателей и поэтов, что они были антисемитами, мы всё равно их читаем: что с них взять, с детей своего времени? В Древнем Риме гомосексуализм был нормой, а в средневековой Европе – нет. При этом в Древнем Риме мужчины браком не сочетались и детей им на воспитание никто не давал. В одной стране женщины борются за право открыть лицо, в другой – за равное количество мест в высших эшелонах власти.

В каждом из вышеприведённых случаев, как и в мириаде других, либералы толкают общество вперёд и считают, что борются за правое дело, а консерваторы воздевают руки к небу и вопрошают, куда всё катится и где же страна их родителей, бабушек и дедушек, куда же она подевалась. На их глазах от этой страны не остаётся ни следа, общество скатывается во вседозволенность (читай: в тартарары), причём «вседозволенность» может означать групповые браки или законное курение марихуаны, а может – свободу вероисповедания или право женщин на голос. Чтобы ещё усложнить картину, заметим, что общество не идёт исключительно вперёд семимильными шагами, а движется по спирали, то прогрессируя, то регрессируя, не говоря уж о том, что само понятие прогрессии и регрессии – это то, что мы в данный момент, в контексте нашего общества понимаем под прогрессией и регрессией.

Чем старше мы становимся, тем, как правило, консервативнее. Как-то хочется, чтобы всё вокруг было как раньше, а молодежь и подростки, в своём безумии… Как не вспомнить фразу Черчилля о том, что если вы не либерал в двадцать, то у вас нет сердца, а если вы всё ещё либерал в сорок, то у вас нет мозгов.

Так что же является прогрессом, а что погибелью и деградацией общества? Как всегда, у каждого свой ответ. Но мы тут не об этом. Мы, собственно, о мотоциклетных колясках, если вы не помните заголовок.

Вы когда-нибудь видели гонки на мотоциклах с колясками? Если нет, то вы ничего не потеряли. Просто представьте: вот едет мотоцикл, сбоку коляска, один человек ведёт, другой в коляске сидит. Всё это, естественно, очень быстро, а виражи крутые, так что тот, кто в коляске, периодически оказывается в почти горизонтальном положении. При этом он ничего особенного не делает – ну, сидит себе. Вспоминается бобслей, где в санках четыре человека. Тот же вопрос возникает: что делают те, которые… ну, которые ничего не делают? Не рулят, а сидят, точнее, лежат себе, слегка ворочая телом. Вопрос риторический. Все, кто что-то понимает в этих видах спорта (или хотя бы в законах Ньютона), прекрасно знают, что, повернись «пассажир» не так, драгоценные для победы секунды будут потеряны. А то и навернуться можно. Один ведёт мотоцикл, другой помогает, корректирует движение, может спасти от катастрофы, может привести к победе или поражению. Конечно, водитель важнее, но без пассажира он никуда. Спорт такой.

Гипотетически думающую и действующую части общества (тех, кто так или иначе влияет на ход истории и развитие событий; остальные – балласт) можно поделить на своеобразных водителей и пассажиров. Это куда нагляднее, чем делить людей на консерваторов и либералов, поскольку в один момент водитель может оказаться либералом, а в другой – консерватором. Кто-то определяет курс действий, стоит у власти, задаёт тон. Куда поедет, туда и помчимся – выбора особого нет. То есть в демократическом обществе он есть, но до выборов, да и там вы в плену у воли большинства. Водитель всегда главный. Не правый, а главный. Без него мы просто никуда не попадём. Но если пассажир расслабится и будет мотаться из стороны в сторону как бог на душу положит, то гонщик разобьётся вдребезги или в лучшем случае проиграет гонку. Обществу нужны и важны оба, вне зависимости от того, с кем из них вы согласны. Вас могут привлекать воины, рвущиеся в бой, а могут – рефлексирующие философы; возможно, вы хотите оставить всё как есть, а то и отмотать пару десятилетий, или наоборот, мечтаете о полной либерализации общества. Главное, как мне кажется, не считать, что ваша граница дозволенного находится ровно там, где она должна быть, а все остальные должны рассчитываться на первый-второй. И уж тем более не надо думать, что сегодняшняя норма абсолютна.

Кого-то безумно раздражают американские неоконы, желающие переделать мир по своему усмотрению (а что? Сила есть…); кого-то, в том числе меня, – либералы-теоретики из профессуры, которые, дай им власть, развалят всё к чёртовой матери и вывесят большой белый флаг перед террористами. Тем не менее и те и другие нужны. Наше общество – мотоцикл с несколькими колясками, и пока мы помогаем друг другу поддерживать баланс, у нас есть шанс не навернуться.

О демократии

Обсуждения разницы между российской и американской демократией обычно сводят к сентенциям типа «А у нас сапоги дешевле» или «А у вас Чейни стрелять не умеет, по другу попал». Вы же понимаете: стоимость сапог и меткость вице-президента многое говорит о политических системах наших стран. И это только начало. Дальше спорщики переходят на личности и начинают швыряться экскрементами. Всё как всегда.

Зря. Тема-то интересная, если оставить в покое всё, что не имеет отношения к вопросу.

У меня своё определение демократии, не имеющее отношения к количеству партий, кандидатов и денег. Я знаю, что определения уже существуют и что демократия не везде одинаковая; я даже знаю разницу между репрезентативной демократией и конституционной республикой. Многие любят к деталям придираться и ратовать за чистоту терминов. А я грязненько так, по-своему скажу. Можно?

Основная характеристика демократической страны для меня – предсказуемость политического процесса при относительной непредсказуемости результатов. Добавьте максимум законности и минимум коррупции, когда система живёт так, как написано в Конституции, а не так, как нынешнему правителю захотелось. Коррупция есть везде, и примеры, если очень захотеть, можно найти какие угодно, но тут дело в масштабах и в структуре власти. Когда конгрессменов и сенаторов часто переизбирают, они чувствуют ответственность перед народом: их просто вышвырнут, если что не так. В ноябре 2008-го американские избиратели выкинули четверть конгресса и пару десятков сенаторов. И слава богу.

Ответственность перед народом выражается в уважении государства к тебе как к человеку, будь ты ребёнок, инвалид, старик – кто угодно. И ты чувствуешь это уважение. Его трудно определить, но каждый, кто жил в стране, где маленького человека уважают, и там, где на него плюют, знает разницу.

Демократия – это не количество кандидатов и не богатство выбора. (У кандидата запросто может вовсе не быть соперников или хоть сколько-то опасных соперников, особенно если избиратели его любят.) Демократия – это когда власть есть долг, который надо отдавать, когда власть– это не самоцель, а способ/метод служения народу. Часто в правительство идут мультимиллионеры, у которых есть всё, что душа пожелает, которые теряют массу денег в процессе, не говоря уж о беспечной жизни, безопасности и свободе передвижения. Да, конечно, власть – сильный афродизиак плюс возможность оставить память о себе, но дело не только в этом.

Как сказал Джон Кеннеди, «Ask not what your country can do for you, ask what you can do for your country». («Hе спрашивай, что твоя страна может сделать для тебя, спроси, что ты можешь сделать для своей страны».).

Когда большинство людей баллотируются в органы управления разного масштаба, думая о том, что они могут сделать для своей страны, города, деревни, школы, и гораздо меньше заботясь о том, что этот пост даст лично им, и не потому, что хорошие такие, а потому, что система их так воспитала и так работает (начнёшь грести под себя – не оберёшься), тогда это демократия. Да, я говорю об идеале. Но чем ближе страна к идеалу, тем она демократичнее.

Не ты? Да я же их читал!

Как же мы когда-то презирали творцов анонимок! Это ж надо было приложить усилие, написать от руки письмо, положить его в конверт, наклеить марку, отнести на почту…

И всё, чтобы настучать на кого-то. Авторы анонимных пасквилей воспринимались населением как некая низшая группа – двоюродные братья пресмыкающихся. Их чаще всего раскалывали – по почерку, стилю и содержанию письма, по почтовому штампу.

Сегодня у них новое развлечение. Зайди на любой сайт или форум, напечатай несколько слов, нажми на кнопочку – и готово. Впрочем, это уже не только вчерашние стукачи. Анонимность Интернета позволяет всем кому не лень сливать свою негативную энергию, комплексы и зависть в виртуальное пространство. Компьютерные фантомы говорят что хотят, кому хотят, оставляя совесть и элементарную вежливость у порога (пардон, у клавиатуры). А поймай их за руку, не понимают: «Что я такого сделал?»

У нас тут в последнее время анонимы и имперсонаторы Интернета заполнили выпуски новостей. Некая Эприл Барнум из Калифорнии родила ребёнка через два дня после того, как узнала, что она беременна. Эприл очень много весит – аж четыреста фунтов (около ста восьмидесяти кг). На фоне этого веса двадцать-тридцать фунтов, которые добавил ребёнок, остались незамеченными. Тем не менее молодая женщина очень рада малышу. Она психически нормальна, финансово независима и живёт со своим женихом – отцом ребёнка. После того как о ней написала одна калифорнийская газета, интернетовский форум этого издания был буквально завален анонимными комментариями типа «Свинья – она и есть свинья». Комментаторы наперебой обсуждали непригодность Эприл к материнству и советовали податься на шоу «The Biggest Loser».

Не только сама Эприл и её семья, но и журналисты газеты пришли в ужас от написанного. У женщины отнюдь не богатырское здоровье, ей нужно управляться с новорожденным, а бесконечный поток оскорблений, мягко говоря, не способствует поднятию настроения. Главное – зачем? Одно дело, прочитав газету, поделиться мнением с членами собственной семьи; совсем другое – залезть на форум, написать там анонимную гадость и радостно потереть руки. Пусть читает, житреска.

Завсегдатаев сайтов для молодых мам подобные откровения давно не удивляют. Оскорбления там льются рекой. Например, на нью-йоркском сайте urbanbaby.com самое популярное слово – «жирная». Почему-то мамам, обсуждающим кормление грудью и консистенцию стула малышей, кажется, что эпитет «жирная» решает спор.

– Ты не права, так малыша не кладут.

– А ты бы вообще молчала, жирная корова!

Вот и поговорили. Понятно, что женщина, которая слишком много весит, ни черта не понимает в кормлении и рыгании младенцев. И ведь в лицо такое почти никто не скажет, а в компьютер – пожалуйста.

Периодически интернетные игры заканчиваются плохо. Про Меган Майер слышали уже, наверное, все. Тринадцатилетняя девочка познакомилась через Интернет с симпатичным шестнадцатилетним мальчиком по имени Джош. Они болтали, флиртовали, и Меган считала, что нашла себе идеального бойфренда, пока в один прекрасный день Джош не начал говорить ей гадости. Последней его репликой было: «Без тебя этот мир стал бы только лучше». Рыдая, Меган убежала в свою комнату и повесилась.

«Джошем» оказалась соседка Майеров сорокасемилетняя Лори Дру. Её дочка когда-то дружила с Меган, но та перешла в другую школу и завела себе новых приятелей. Мамаша решила отомстить бывшей подружке дочери. Семьи Майеров и Дру тоже когда-то дружили, Меган ездила с соседями отдыхать, и Лори знала, что девочка сидит на антидепрессантах. Депрессия Меган не остановила женщину, которая старше подростка почти в четыре раза. Лори Дру потратила на болтовню с Меган куда больше времени, чем авторы пре-интернетных анонимок на свои творения. Часами обменивалась с ней сообщениями, разыгрывала образ молодого мальчика, завлекала, расставляла сети… И всё это время знала, что имеет дело с психически нестабильным подростком, не раз заговаривавшем о самоубийстве.

В голове не укладывается!

А в Милуоки некий мужчина пришёл на форум, где обсуждались зарплаты учителей, и заявил, что членам учительских профсоюзов страшно переплачивают, их надо отстреливать по одному. Это уже не шутка, а угроза. На крикуна подали в полицию, та надавила на владельца сайта, и любителя пострелять в учителей быстро отловили. Им оказался… учитель. Он так шутил. Или не шутил. Пока что из школы его выгнали. Интересно, будет ли его защищать профсоюз учителей.

Надо сказать, что случаев, когда подобных анонимов ловят, – меньшинство. Лори Дру сама подставилась, рассказав обо всём соседке напротив. Учителя из Милуоки вычислили только после официального ордера на арест, да и то потому, что он нарушил закон, угрожая людям физической расправой. Впрочем, срок ему не дадут, а работу он себе другую найдёт. Лори Дру тоже ничего не сделают. Уже после печального случая с Меган Майер местные власти протолкнули новый закон о наказании за травлю через Интернет. Задним числом его не применишь, но хоть будущим онлайн-бандитам дадут по рукам. Максимальный штраф – пятьсот долларов; максимальный тюремный срок – девяносто дней. Да и его могут дать, только если поймают. Проблема в том, что скорее всего не поймают. Отлавливают, если повезёт, финансовых махинаторов, террористов, злостных спаммеров, склонных к насилию сумасшедших и т. п. Мелкие сошки никому не интересны.

Интернет анонимен по определению. Вы не видите собеседника, не знаете его, не слышите его голос. (Естественно, речь не идёт об общении с друзьями и родственниками, а также об общении с помощью камер и микрофонов.) Вы можете придумать себе любое имя и повесить чью угодно фотографию. Можно придумать себе имя povelitel_krokodilov, например, и подписывать им все сообщения. А можно подписаться именем Николая Сергеевича Ступенского, повесить фотографию некого дяди среднего возраста и даже предоставить адрес. И если всё, что вы делаете, – это пишете мерзкие комментарии и оскорбляете незнакомцев на форумах, вас вряд ли вычислят. То есть физически могут, но практически никто не будет этим заниматься. А уж тех, кто умеет подключаться через чужой IP или выходит на связь в каком-нибудь Старбаксе (да ещё каждый раз в другом), вообще в жизни не поймают, разве что к делу подключится FBI.

Людям предоставляется уникальная в истории человечества возможность – делать гадости безнаказанно, постоянно, в любом количестве. Вот сиди себе с утра до вечера и играй в Шапокляк. Надоест в Шапокляк – поиграй в Дуремара. Совершенно, вроде бы, нормальные, адекватные люди пишут в Интернете такое, что, узнай об этом члены их семьи или сослуживцы, в жизни б не поверили. Да только не узнают – кто ж их вычислит-то всех? Ни почерка, ни марок на конвертах.

К потоку грязи, который льётся на нас с экрана, пора уже применять закон Мура. Сила струи удваивается каждые восемнадцать месяцев, как мощь микропроцессоров. Это я так, навскидку. Возможно, она за это время утраивается. Бездна, в которую не хочется заглядывать. Но заглядываем. А она в ответ смотрит на нас.

Тем временем появляются методы борьбы с этим потоком. Например, компания ReputationDefender за десять долларов обещает найти всё плохое, что о вас написали где бы то ни было в Сети; ещё за тридцать они это вычистят. Методы чистки компания не разглашает, но в чужие серверы они не лезут. Просто пишут сначала вежливые, а потом угрожающие письма владельцам сайтов. Как правило, оскорбительные или слишком личные комментарии убираются администрацией сайтов добровольно. Но если кто-то откажется, то… ничего не случится. Администрация сайтов не несёт юридической ответственности за перепалки между иван-иванычами и иван-никифорычами.

Это, как вы понимаете, капля в море. К тому же фирма занимается только англоязычными сайтами. Абсолютное большинство интернетных пакостей не просто останутся безнаказанными. На них, кроме адресата, никто и внимания не обратит, а если кто и прочтёт, то пожмёт плечами и пойдёт дальше. Если бы те, в кого попали виртуальные ядовитые стрелы, реагировали так же, проблем бы не было. Шапокляк подложила банановую корку, Чебурашка упал, все посмеялись, Чебурашка встал и пошёл дальше. Да вот только Чебурашке не смешно. Призывы переслать деньги богатым вдовам в Эфиопии веселят только тех, кто на эту удочку не поймался.

Какое-то время назад у меня появился личный сталкер, он же stalker. Человек ходил за мной по всем интернетным сайтам, регистрировался там же, где регистрировалась я, постоянно принимал образы людей, которыми он не являлся, завязывал под чужим именем переписку, оставлял мерзкие комментарии где только можно было, вскрывал, читал и пересылал другим мою личную переписку. Я быстро вычислила этого человека, но сделать ничего не смогла. Во-первых, прямых и неопровержимых доказательств у меня в руках не было, а во-вторых, закон он не нарушал и на деньги меня развести не пытался. Так, пакостил. Иногда мелко, иногда очень крупно. Что-то можно было остановить сменой паролей, а от чего-то панацеи не было в принципе.

Сначала мне захотелось этого человека придушить, написать членам его семьи, подложить мою собственную корку – мстить. Но я очень быстро остыла. Какой-то мелкий грызун, которому настолько делать нечего, что он сидит часами в Интернете, вычисляя и отслеживая всё, что я делаю и пишу, – ещё руки о него марать! На данный момент в моих файлах и личной переписке нет ничего, за что мне пришлось бы краснеть; времяпребывание в Интернете пришлось серьёзно урезать, дабы отнять у паразита соску (оно и к лучшему, давно пора было), но в остальном я никак на него не реагировала и не реагирую. Лучший способ борьбы с дуремарами – пожать плечами и пойти дальше. Кого-то это обескуражит и остановит: скучно бросаться грязью, если она не прилипает и не пачкается. Но потоки гадостей и оскорблений вряд ли уменьшатся намного. Зачем спорить по делу или доказывать собственную состоятельность, если можно просто обозвать кого-то жиртресом?

Кажется, Эприл Барнум уже усвоила этот урок. Или Бог услышал её молитвы и научил принимать то, что она не может изменить. Похудеть она не может: у Эприл серьёзные гормональные нарушения. Остановить лавину оскорблений она тоже не в состоянии. Её жених звонил в газету, ругался, жаловался и угрожал судом. Газета с тех пор изменила правила поведения на своём форуме и прикрыла лавочку. Сама Эприл только пожимала плечами. «Deal with it», – спокойно сказала она своему суженому.

От анонимов нет панацеи, как нет панацеи от слабостей человеческой натуры. Технология только подбрасывает дополнительные карты в их руки и будет продолжать это делать. Wi-Fi скоро появится практически везде, люди начнут подключаться к Интернету с помощью телефонов и всевозможных КПК откуда угодно. Это уже происходит, а в ближайшем будущем будет повсеместно. Вычислить кого-то станет почти невозможным. К тому же всё больший процент населения выходит в Интернет – от детсадовцев до их бабушек и прабабушек, то есть закон Мура* останется в силе, размеры ядовитого потока продолжат увеличиваться экспоненциально.

Что тут можно посоветовать? Не держите в открытом или легко открывающемся доступе компромат и оберегайте личную и финансовую информацию как зеницу ока. Что же до комментариев в блогах и на форумах, последуйте совету Эприл Барнум: deal with it. Я вот учусь. Тяжело в учении – легко в бою.

Пять копеек за американскую политику

Помню, как лет двадцать пять – тридцать назад Валентин Зорин объяснял нам в передаче «Международная панорама», что в Америке две правящие партии – республиканская и демократическая. Они по очереди занимают место у штурвала власти, но по сути отличаются друг от друга мало – капиталисты, одно слово.

Тогда, издалека, эти партии действительно казались близнецами-братьями. Это потом уже, приехав в Америку и разобравшись в её политическом устройстве, я поняла, что разница между республиканцами и демократами есть, и довольно значительная. В какой-то момент мне даже стало казаться, что между ними вообще мало общего. Все наши знакомые, даже те, кто гордился своей политической независимостью, голосовали, как правило, либо за одну партию, либо за другую, редко отклоняясь от намеченного курса.

Впервые моя вера в кардинальное различие между двумя партиями пошатнулась несколько лет назад. Мы жили тогда в Массачусетсе, и одна из секций штата выбирала себе нового конгрессмена, поскольку Джозеф Кеннеди ушёл в отставку. Кандидат от демократической партии был большим другом профсоюзных работников. Соратники называли его борцом за нужды простого народа, а оппоненты – профсоюзной шлюхой. В экономических и политических вопросах его взгляды были настолько левыми, что упирались ногами в социализм. Зато этот кандидат был ярым католиком: аборты – ни за что, гомосексуализму – бой. И вообще пора навести в обществе порядок: мораль пошатнулась так, что скоро обвалится.

Его соперница была ветераном Корейской войны, матерью пятерых или шестерых детей и бабушкой чуть ли не дюжины. К тому же она была экономическим центристом и куда более терпимой (читай: левой) в социальном плане, чем её соперник. Я уж не говорю о том, что по-человечески она была приятнее просто на порядок – милее, фотогеничнее, с поставленной речью.

Вы, наверное, думаете, что между ними развернулась острая борьба. Как бы не так. Массачусетс, по крайней мере тот его кусок, о котором идёт речь, республиканцев в конгресс не выбирает. Демократ набрал почти семьдесят процентов голосов. Я обсуждала это с соседями-демократами. Как же так, поражалась я, вы же за аборты, вы же за права гомосексуалистов; как вы могли за него голосовать? Соседи вздыхали. Да, взгляды республиканки были им ближе, но не могли же они послать её в конгресс. А вдруг их партия потеряет большинство голосов и не сможет проталкивать законы?

К тому же большинство голосующих взглядами кандидатов вообще не интересовались. Они просто автоматически голосовали за демократа.

Что интересно: подобная история, только со знаком минус, произошла в прошлом году в одном из южных (очень консервативных) штатов. Центрист-демократ, который сошёл бы в Новой Англии за республиканца и в либерализме не был замечен ни разу, с треском проиграл какому-то ультраправому, ультрарелигиозному республиканцу, предлагавшему вернуть общество на путь Божий. В Нью-Йорке или Вашингтоне от этих размахивающих Библией фанатиков шарахаются. Но избиратели того округа скорее проголосуют за чёрта лысого, чем за демократа.

Впрочем, левых фанатиков тоже хватает. Чего стоит один Барни Франк – конгрессмен из Массачусетса (откуда же ещё?). Бойфренд конгрессмена Фрэнка (Барни – открытый гомосексуалист) устроил из их дома притон, управлял оттуда эскорт-бизнесом для геев и рассылал мужчин-проституток по клиентам. Барни уверял, что ничего этого не знал. Он знаменит ещё тем, что был одним из трёх или четырёх конгрессменов, проголосовавших против Amber Alert – систему уведомления населения о похищенных детях. Барни заявил, что этот закон слишком суров к педофилам. В экономическом плане Барни социалист. Но называет себя демократом. И со свистом переизбирается на новые и новые сроки. Ему ничего не грозит. Как ничего не грозит ультрарелигиозным моралистам из штатов типа Миссиссипи.

На этом месте я начинаю сбиваться. Кто такие демократы? Кто такие республиканцы? Нормальные центристы или эти ультрафанатики? Почему одни республиканцы левее иных демократов, тогда как многие демократы правее некоторых республиканцев? Почему мой помешанный на религии сотрудник, который считает, что надо повысить налоги, чтобы платить женщинам за то, чтобы они не делали аборт и могли содержать любое количество детей, считает себя республиканцем? Он хочет ввести правительственный контроль практически всех аспектов нашей жизни, эдакую полурелигиозную, полусоциалистическую диктатуру. И это республиканец? Другой сотрудник готов вообще отменить большую часть налогов, считает, что каждый отвечает сам за себя, выступает против подачек и поблажек всяческим меньшинствам и ненавидит «религиозников». Он демократ.

Нам тесновато в рамках двух партий, вы не находите? Мы не делимся на два. Ну совсем не делимся.

Приятель прислал мне интересную ссылку. World’s Smallest Political Quiz. Крошечная анкетка такая, всего две секции – экономическая и социальная. В каждой – пять вопросов. Секс, наркотики, социальное страхование, персональный и корпоративный велфер, военная служба, цензура, пошлины, налоги и документы для удостоверения личности – на каждую тему по одному вопросу, определяющему ваши взгляды на проблему в целом. Заполнение анкеты занимает минуту. По результатам вас записывают в один из четырёх квадрантов – левый, правый, статист или либертарианец. Левый выступает за личную свободу, но государственный экономический контроль; правый – наоборот; либертарианец хочет, чтобы правительство ушло на задний план во всех областях, а статист предпочитает иметь не правительство, а няньку, которая указывает, что ему делать как в офисе, так и в спальне. Посередине графика находится небольшой квадрат для центристов.

Надо сказать, что большинство русскоязычных иммигрантов – либертарианцы в той или иной степени, но всего по Америке нас таких около тринадцати процентов. Многие из нас являются центристами и приходят в тихий ужас от крайностей, в которые периодически заносит как республиканцев, так и демократов. Но даже если отмести крайности и упростить всё до невозможности, мы делимся как минимум на четыре группы, а не на две. Почему же, ну почему в Америке де факто только две политические партии? Ведь есть же, например, либертарианская партия. Только даже тем, кто называет себя либертарианцами, актив этой партии кажется кучкой сумасшедших. Их программа – отменить все налоги, кроме 57%, открыть все границы, легализовать все наркотики, включая героин, и т. д. Рецепт анархии. К тому же практически не осуществимый. Примерно то же самое можно сказать о партиях «зелёных», социалистов и реформистов. Не приживаются они тут.

Казалось бы, можно позавидовать странам, где на каждый оттенок политической палитры приходится своя партия. Израилю, например. Религиозные такие, ультрарелигиозные сякие, ашкенази здесь, сефарды там; у русских свой блок, у арабов свой; эти голосуют за единство, те за разделение, а кто-то – за войну до победного конца. При этом Израиль чрезвычайно политически нестабилен. И дело тут не только и не столько в уникальных проблемах этой страны. Просто ни у одной партии нет, как правило, подавляющего большинства голосов, им приходится кооперироваться. Те, кто набрал пятнадцать процентов, пытаются создать коалицию с теми, кто собрал тринадцать, а заодно прихватить вон тех, у которых четыре. Результат получается примерно тот же: все правые (или все левые) объединяются и пытаются управлять вместе. Но истинного единства у них нет как нет: каждую партию выбирали на основе некого набора обещаний избирателям, и они в лучших традициях Нины Андреевой не могут поступиться принципами. Приходится идти на компромиссы, часто болезненные для всех сторон. Уже находясь в одном правительстве, они не перестают ругаться. У маленьких партий есть большой козырь: стоит им уйти из коалиции – она развалится. Большинства-то нет. Поэтому маленькие партии продолжают вымогать большие подачки и показывать всем кукиш. Что не год, то новые выборы в стране. Очередная коалиция развалилась. Похожие ситуации существуют во многих странах, где у избирателей есть большой выбор. То мы слышим о шаткой коалиции в Германии, то в Латинской Америке… И кому от всей этой карусели легче жить? Да никому. Уж лучше б имели две партии.

Современная республиканская партия – всего лишь устойчивая коалиция. Она сформировалась в пятидесятые годы на почве ненависти к коммунизму. Все, кто предлагал бороться с СССР до последнего, кого называли «ястребами» холодной войны, оказались по одну сторону баррикад, а «голуби мира», ратовавшие за сотрудничество с красными, – по другую. Кто у нас ненавидит коммунистов? Две группы. Одна – экономические либералы (не путать с современными политическими либералами), которым претит идея государственного контроля над экономикой. Они свято верят в капитализм и свободу предпринимательства. Их кумир – Черчилль. Это современные либертарианцы. Другая группа – глубоко религиозные люди, для которых атеисты – враги божьи, а Советский Союз – Содом и Гоморра. Экономика волнует их куда меньше. К социальным подачкам они относятся очень даже неплохо. Бог велел помогать ближнему.

Не проще ли делать это через государственные каналы? Наш президент является ярким представителем этой группы; бюджет при нём распух до невиданных Клинтоном размеров, и не только из-за Ирака. Увеличив расходы в одной области, он и не думает урезать их в других.

Тогда, в разгар холодной войны, на эти различия мало кто обращал внимание. У всех был общий враг. А наши современники никак не могут взять в толк, как такие люди, как Арнольд Шварценеггер и Руди Джулиани, оказались в одной партии с Трентом Лоттом и Джорджем Бушем. Впрочем, социальные либералы, типа ярых феминисток, активистов-гомосексуалистов и любителей марихуаны, тоже не в восторге от зачастую глубоко религиозных профсоюзных деятелей, с которыми они делят демократическую партию.

Поскольку и республиканцы, и демократы фактически являются коалициями разных мелких группировок, у них нет единой платформы, с которой были бы согласны все члены этих партий. Но дело в том, что это уже готовые коалиции с довольно сильным централизованным управлением. Одна группа может отколоться от основной массы по некому важному вопросу (война в Ираке, например), но по другим будет ходить в струнку. Партия много делает для своих членов, и они платят ей тем же. Совсем отколоться никому в голову не придёт; полюбуйтесь, что стало с реформистской партией Росса Перо. Ну откололись. Ну набрали несколько процентов голосов. Дальше что? В большинство им не попасть, а существующему большинству они не нужны: тут вам не Израиль. Расползаются потихоньку, голосуют за республиканцев и демократов.

Многие из вас, возможно, слышали о Мэрилин Вос Савант. Судя по книге рекордов Гиннесса, у неё самый высокий в мире IQ. Мэрилин ведёт колонку вопросов и ответов для журнала Parade. Какое-то время назад у неё спросили, как она относится к политической системе в нашей стране. У нас ведь по сути всего две партии, к тому же не сильно отличающиеся. Разве это хорошо? И Мэрилин Вос Савант ответила, что к системе она относится очень хорошо, а две во многом похожие партии – это к лучшему. У нас есть свобода слова, есть выборы, дебаты, есть политическая борьба, власть переходит от одних к другим, но по сути меняется сравнительно мало. Сенат переходит из рук в руки, а наша жизнь идёт, как шла; экономика подчиняется своим законам, общество развивается по своим, а президенты бывают удачными и не очень, причём это мало коррелируется с партией, от которой они баллотируются. Всё это потому, что страна политически стабильна и её не качает из стороны в сторону.

При четырёх квадрантах у нас де факто две партии. Но всего один режим.

Зорин был не так уж далёк от истины. И слава богу.

В защиту политкорректности

Никто не любит политкорректность, эту продажную девку империализма, фигов листок, которым прикрываются чувствительные натуры, страдающие хронической недодаденностью; чёрный флаг, которым размахивают активисты с душой комсорга в поиске соринки в чужом глазу. Политкорректность – дорога из жёлтого кирпича (простите, яичной скорлупы), по которой мы все вынуждены ходить, ломая ноги. Политкоррекность – якобы добровольная надстройка над свободой слова, в которой нет ничего добровольного, если вам дорога ваша карьера и положение в обществе. Есть ли в стране более притесняемый, несчастный, всеми нелюбимый и закованный в кандалы вербального повиновения человек, чем белый гетеросексуальный мужчина? От одного слова «политкорректность» у людей сводит скулы, начинают ходить желваки, расширяются зрачки и потеют ладони. Да тварь я дрожащая, в конце концов, или право имею?! Почему я в свободном обществе не могу говорить что хочу, кому хочу, когда хочу и как хочу?

Я приведу вам цитату, являющуюся олицетворением неполиткорректности. Балтиморский журнал «Чайка», семнадцатый номер. Кинокритик Марианна Шатерникова, живущая в Лос-Анджелесе, пишет о фильме «Лак для волос» (Hairspary). Где-то посередине её статьи (повторю для эффекта: это кинокритик пишет о смешной комедии про толстую девочку, которая мечтала стать звездой) вдруг читаю следующее:

«Большинство чёрной городской молодёжи давно уже не хочет никакой интеграции с ненавистными белыми, а хочет петь свой рэп, плясать свой хип-хоп, торговать наркотиками, вести войну между своими бандами и играть в баскетбол. А уж если учиться, то среди своих, в отвоёванных обратно сегрегированных учебных заведениях. Изучать там историю рабства и угнетения своего народа».

Нет, это не описание сюжета фильма. Это вообще не имеет к нему отношения. Это личное мнение г-жи Шатерниковой о чернокожем населении страны, вставленное в рецензию для красного словца. Я перечитала сей перл раза четыре. «Большинство чёрной городской молодёжи… хочет… торговать наркотиками, вести войну между своими бандами…»

Русскоязычный читатель только плечами пожмёт. Мы не любим политкорректность, нам начхать на чернокожих, пусть оплёвывает. Мы по-другому запоём, когда кто-то скажет что-то подобное про евреев. Да как он (она) смеет, да тут ни слова правды, да откуда взяты факты, да как редактор такое пропустил? Бойкот им, в инстанции напишем, ещё полгода будем кулаками махать?

Будучи в Москве, я сподобилась почитать откровения ещё одного кинокритика (им тесно в рамках, беднягам). Речь шла о каком-то недавнем фильме с Мишель Пфайфер и Клэр Дейнс в главных ролях. Мишель хорошо подходила для роли немолодой дамы или что-то там в этом роде. Не помню деталей, но автор намекал, что в её возрасте как раз такое и играть, причём намекал прозрачно. (Замечу в скобках, что я мало знаю двадцатилетних девушек, которые Пфайфер в подмётки годятся в её-то «преклонные» годы.) А вот Клэр Дейнс, заметил критик, в своей роли вообще не смотрелась: у неё слишком грубое и некрасивое лицо для лирической героини. Ну не нравится она ему! Рожей не вышла – какая, к чёрту, любовь-морковь? Ей бы кухарок играть.

Когда статьи в газетах и журналах своим тоном начинают напоминать кухонную болтовню полупьяных «реднеков», мне становится не по себе. Мы все хотим жить в свободном обществе. Большинство из нас также хотят жить в цивилизованном обществе. Не викториански-манерном, но соблюдающим некие приличия и законы.

Ни одно политическое, религиозное или социальное движение или направление не обходится без фанатиков. Тут вам и феминистки, утверждающие, что мужики на фиг не нужны, а каждый сексуальный акт в рамках брака – насилие над женщиной; и ортодоксальные евреи, посвящающие день отдыха – субботу – тому, чтобы резать шины на машинах неверных; и многие другие. Но они не «лицо» движения и никого не представляют, кроме ненормальных себя, поэтому приводить их в пример довольно глупо. Но приводят. Давайте попробуем обойтись без крайностей. В стране, где живут триста миллионов человек, можно найти примеры чего угодно. Единичные примеры меня не интересуют; из всех правил есть исключения. Я не об исключениях – я о правилах.

Очень часто, осознав прошлые грехи, общество пытается их компенсировать, и его, мягко говоря, заносит. Так произошло с sexual harrassment: пару-тройку лет мужчинам на работе действительно было несладко. Но насколько я могу судить, сумасшествие спало, и за «просто так» никто никому проблем давно уже не создаёт. Возможны единичные отклонения, но их не больше, чем отклонений в другую сторону. Более того, до 1992 года перед многими женщинами действительно стоял жуткий выбор: терпеть или менять работу. Другой работы часто не было, пожаловаться было некому. Общество никак не реагировало – десятилетиями. Но как только ситуацию стали исправлять и перегнули палку, воплей было столько, что можно было подумать, что всех мужиков суммарно принудительно кастрируют. Какие-то городские легенды пошли гулять о вежливых мужчинах, которые жестоко поплатились за то, что открыли перед женщиной дверь. В худшем случае (если попалась ненормальная феминистка) за это могли окрыситься. За открытую дверь или вежливый комплимент никого ниоткуда не выгоняли и не понижали в должности. Зато «торговать» собственным телом и годами терпеть унижения ради того, чтобы кормить семью, мужчинам не приходилось. А вот женщинам – приходилось, да не одной-двум, а сотням и тысячам. Сколько мужчин вынуждены были спать с боссом, чтобы не потерять работу? За всю историю, сколько? А женщин? Сравните масштабы.

Нет, я не хочу, чтобы меня раздевали глазами, шлёпали по заднице и отвешивали сальные комплименты на работе. Там этому не место и не время. И если человек не понимает английского языка и не перестаёт вести себя по-хамски, я очень рада, что у меня есть теперь возможность на него пожаловаться. Пока не приходилось, слава богу, но мысль, что обществу не наплевать, – греет. У него есть свобода слова – может говорить что угодно. У себя дома или в компании единомышленников. В общественных местах моё чувство собственного достоинства перевешивает его свободу слова. Уж извините.

Или возьмём недавний скандал с игроками в лакросс из Дюка. Парней несправедливо обвинили в изнасиловании чёрной женщины, устроили травлю, попирая закон и здравый смысл, линчевали (не буквально) без суда и следствия в прессе и по телевидению, в Интернете и в самом учебном заведении, которому они платили 40 тысяч в год. Отвратительная история. Только виновных давно наказали: прокурора вышибли из рядов адвокатов, журналистов либо здорово понизили, либо заставили публично извиниться, ребятам выплатили столько денег, что им можно до конца жизни не работать, и только леворадикальные профессора Дюка не только не пострадали, но продолжают гнуть свою линию. Впрочем, с ними и так всё понятно. Это не политкорректность, а болезнь левизны в коммунизме, от неё только электрошок помогает.

А страсти всё кипят. Парни белые, из элитного колледжа, девушка чёрная, бедная, убогая. Политкорректность на марше: забили парней, задушили, без вины виноватыми сделали. Так? Так. Но как-то мне не по себе. Парней отмыли за несколько месяцев, и все давно признали, что случай из ряда вон выходящий. Извинились, оправдали, заплатили. А сколько чёрных парней за последние, скажем, восемьдесят – сто лет лишились жизни за то, что прошлись по улице с белой девушкой? Или не так на неё посмотрели? Скольких линчевали по фальшивым обвинениям в изнасиловании? В отличие от парней из Дюка, перед ними не извинились и денег не заплатили. Маятник сотни лет висел слева. Теперь его занесло направо (совсем не так далеко, как налево), и наступил конец света. Наших бьют!

Пусть лучше бьют тех, других. Когда политкорректность направлена против нас и нам подобных, нам это чертовски не нравится. Почему если белый изнасиловал чёрную, об этом пишут, а когда наоборот (таких случаев куда больше) – почти нет? Почему нам не разрешают говорить, что «большинство чёрной городской молодёжи… хочет петь свой рэп, плясать свой хип-хоп, торговать наркотиками, вести войну между своими бандами и играть в баскетбол»? Или что женщина должна, во-первых, лежать, а во-вторых, тихо? Почему я не могу сказать сотруднице, что ей идут юбки покороче, другому сотруднику – что испаноязычные эмигранты всех достали и пусть он прёт обратно в Мексику, а почтальону – что его ленивая чёрная морда опять не туда занесла мою посылку?

Когда политкорректность на нашей стороне, мы в восторге. Правильно, что заткнули этих антисемитов! Хорошо, что общество защищает меня от похотливых мужиков, которым всем только одного надо! Поделом ему досталось! Будет знать, как так говорить о русских! Наконец-то кто-то написал, какие чёрные бывают расисты (это, ясное дело, куда лучше, чем писать, какими расистами бывают всякие шатерниковы). Слава богу, заткнули парад этих наглых гомиков с их выпячиванием себя! (Но плохо, очень, очень плохо, что я не могу сказать им в лицо, какие они пидарасы и что им место у параши, больным развратникам.)

Мне тут старая детская частушка вспомнилась: «В детском саде номер восемь раздавались голоса…»

Дальше один мат.

Без политкорректности мы превратимся в детишек из детского сада номер восемь, будем поливать друг друга грязью и вести диалог по принципу «Сам дурак», «Да ты урод вааще» и т. п. А я, верите ли, не хочу жить в таком мире.

Я против перегибов однозначно, но они неизбежны в человеческом обществе. И сравнивать обиды большинства с обидами меньшинств, с исторической точки зрения, просто смешно. Мне нравится, что в американской прессе царит политкорректность (в той или иной степени). Потому что если американские, канадские, австралийские, немецкие (неважно) журналисты начнут писать, как Марианна Шатерникова, в стране начнётся свара и мордобой. Это будет уже не моя страна.

Политкорректность попирает свободу слова, заставляя нас быть вежливыми и не говорить друг другу гадости. А там, глядишь, может, и сознание изменится. В Америке оно за последние тридцать лет здорово изменилось. Почитав русскоязычную прессу, я подумала, что это к лучшему. Детскому саду номер восемь нужны воспитатели.

Content

Светлана Букина
Неоднажды в Америке

Две грации: эми и имми

Колбасная эмиграция

Визит дамы

Баловство в Америке I

Ноготь

Это было бы смешно…

Велик и powerful наш russian язык

Что в имени тебе моём?

На каблуках

Баловство в Америке II

Киса, ты с какова города, или Размышления небезродной космополитки

Иммигрантско-обескураженное

Баловство в Америке III

Путешествие из Вашингтона в Москву, или Семнадцать лет спустя

Просто жисть заокеанская

Свадьба

I. Благие намерения

II. Гражданство

III. Приключения с машиной

IV. Я срок мотал…

V. Happy end или что-то вроде

Школа бальных танцев, вам говорят

Химия

Quid pro quo vadis

Инфляция дружбы

И девочек наших ведут в кабинет

О богатых, которые не плачут

Смешанный брак

Август 91-го. Взгляд из Бостона

In memoriam

Медицинское

Определение жирности

Импульс

Технари

Я б работать не пошла, пусть меня научат

1 сентября 2004

Всего лишь средство передвижения

Адреналин

Счёт в банке

Наши рабочие будни, или Похождения еврейки в архиепископстве

Богатые просто рыдают

И вот вы все в белом, и тут выхожу я…

Tis the season

Почти не смешно

Би-бип

Роджер

Легенды Луговой улицы I

Легенды Луговой улицы II

Легенды Луговой улицы III

Bostonian rhapsody

I

II

III

IV

V

VI

Те же и клюшка

Несколько встреч

I

II

III

IV

V

Меж двух континентов

Осколок счастья

Конфискация имущества

I

II

III

В такси

Сирень

Свадьбы

Идальго

Плавильный котёл

Цвет воротничка

Америка: политика, общество, иммиграция. О серьёзном

Утопия I, или С Интернационалом воспрянет род людской

Утопия II, или Заложники контекста

Хапкидо

О мотоциклетных колясках

О демократии

Не ты? Да я же их читал!

Пять копеек за американскую политику

В защиту политкорректности