Виктор Колупаев, Юрий Марушкин

БЕЗВРЕМЕНЬЕ

Памяти Бориса Целинского

посвящается.

1.

Виртуальный человек проснулся внезапно и рывком сел на кровати, проданно-купленной по случаю у соседа, а может быть, и подаренно-украденной из торгового центра. Кто мог это знать? Жена виртуального человека (в какой уже раз!) меняла мебель в нежилом отсеке, подбирая теперь темно-светлую, полированно-матовую. У кровати не было одной спинки, но той, которая в головах или в ногах, понять было невозможно. Вернее, понимать было не нужно.

Из незаконопаченного на зиму окна неслась волна горячего, пронизывающего, леденящего воздуха. Виртуальный человек натянул одеяло до подбородка и, раскачиваясь как фарфоровый болванчик, угрюмо подумал, что следующей осенью щели  в рамах, пожалуй, надо будет законопатить, организовав на этот подвиг сына-внука и выпросив у жены узел старых ненужно-нужных тряпок, лоскутков и обрезков. А может быть, и не сына-внука, а прабабушку-внучку, это уж как получится. Подумал и сообразил, что никаких лоскутков-обрезков ему не дадут, ведь этот мир и есть обрезок, являющий собой все  целое, неделимое, единое. Кроме того, когда он вернется домой с работы, скорее всего уже снова будет зима. А впрочем, и этого никто не может знать. И виртуальный человек только тоскливо пробормотал: "А, будь, что есть..."

Железный детерминизм этой фразы иногда пугал его самого, но ненадолго. Он не знал все, и это всеобъемлющее незнание лишало его свободы невыбора. Но так уж была устроена Вселенная.

"А... будь, что есть..." — пробормотал он еще раз. С этой фразы обычно и начиналось каждое его утро, или вечер, или день-ночь... или что-то там еще, имеющее размерность псевдо-времени.

Жена виртуального человека лежала рядом на кровати в старом, прорвавшемся кое-где полушубке и больших серых валенках, высовывающихся из-под сбившегося в ногах одеяла, обледеневших и засыпанных снегом, словно в них ходили по мокрому, в лужах, асфальту, а температура воздуха внезапно упала ниже нуля по Кельвину. Снег на валенках не таял. За окном надрывалась июльская, скорее всего, вьюга. Но в нежилом отсеке было не особенно жарко, вполне нормальная температура, градусов пятнадцать по Цельсию, или Фаренгейту, или опять-таки по Кельвину. Особенного значения это не имело. А вот снег на валенках упорно не таял, хотя один из них уперся пяткой в батарею. Виртуальный человек высвободил руку из-под одеяла и, нагнувшись вперед, дотронулся пальцами до трубы. Батарея была горячая. Она и должна быть горячей! Она горячая и зимой и летом, потому что не успевают переключить отопление. Да и обледеневший валенок, хоть и чуть-чуть, но все же нагревал батарею. Это только сквозняки холод выдувают. Законопатить бы... С другой стороны, как же тогда летом? Летом-то ведь приходится держать окна открытыми... А снег на валенках и не собирался таять, даже попытки к этому не делал. "Нормально все", — вздохнул виртуальный человек и опустил ноги на пол, нашаривая там тапочки.

От этого его движения проснулась и  жена, перевернулась с одного бока на другой, сонно погладила виртуального человека по спине, пробормотала: "Мужик..." Пахнуло горячим женским телом и прелой овчиной. Зазвенел будильник, затрясся, загрохотал как трактор, разогнал тишину ночи. Виртуальный человек ударил по нему кулаком, хотя знал, что с упорядоченным неопределенным образом пространственно-временным континуумом так обращаться нельзя. Может и обидеться.

— Ты кто?.. Ах, опять не помню, — пробормотала жена.

Виртуальный человек шмыгнул носом, засопел и начал надевать штаны. Мелькнула было мысль спросить жену, откуда взялся этот полушубок и валенки, да и сама жена. Мелькнула и пропала. Да и бесполезно спрашивать. Взялись и ладно. У других вон и кое-что другое берется... А в полушубке хоть спать можно. Прохладно, наверное.

За окном сверкнуло и мелодично загрохотало северное сияние. Каждое утро, если оно, конечно, наступало, сияние высвечивало с небольшими изменениями одну и ту же фразу, выведенную четким каллиграфическим почерком: "Привет темпоральщикам!" Менялся только цвет надписи и звуковое сопровождение. Иногда вместо грохота слышалась музыка сфер. Стало светлее. Туч за окном как не бывало. Но низовая метель продолжалась. Виртуальный человек, наконец, натянул штаны и пошел умываться.

— Сена в кофемолке смели, мужик, — уже окончательно проснувшись, настоятельно посоветовала жена.

— Чего?

— Сена, говорю!

— Угу, — буркнул он.

В ванной комнате, совмещенной с лестничной площадкой, горела фиолетовая лампочка, а могла быть зеленая, желтая или красная, любая, но обязательно монохроматическая. Никогда в этой жизни виртуальный человек не ввинчивал в патрон цветные лампочки, но в ванной всегда горела именно цветная. Открыл правый кран с холодной водой. В нос ударило резким запахом. "Опять спирт", — подумал он и для верности подставил под струю указательный палец, затем брезгливо лизнул его. Из крана действительно текла последняя, самая тонкая сущность вещей, чистая, медицинская, девяносто шестиградусная, правда, с запахом фенола. Виртуальный человек закрыл правый кран и отвернул левый. Побежало что-то темное. "Вермут, что ли?" — подумал он и снова подставил палец, мизинец. Нет, это был портвейн "Иверия" местного метагалактического разлива. Вот тут и попробуй умыться и почистить зубы! На работе, если она существует, скажут, что с похмелья. Доказывай тогда. Но "Иверия" — это все-таки хорошо, это ничего еще. У соседа вон жидкий азот хлещет из крана. И руки не подставишь. Виртуальный человек лизнул мизинец еще раз. Точно! "Иверия"! И снова с запахом фенола. Никто не знал, как пахнет фенол и пахнет ли он вообще, но и спирт и портвейн несомненно пахли фенолом. "Отравишься еще, или того хуже — выздоровеешь", — подумал он и крепко закрутил оба крана. В сливном бачке журчала вода. Именно вода! Но не лезть же в бачок, да и в унитаз голову не опустишь.

Тут мочевой пузырь настойчиво дал знать о себе, требуя сверхсрочной выгрузки продукции. Виртуальный человек совсем уже было собрался перевести стрелку и дать "зеленый", но на площадку вдруг вышли двое с четвертью человеко-людей. Не поздоровавшись, словно никого и не заметив, они исчезли за дверью антигравитационного унитаза-лифта. Но пузырь все же успело от неожиданности свести судорогой, и теперь виртуальный человек знал, что моча ударит в голову.

"Это-то не страшно, а вот то, что мне в голову пришло слово "неожиданность", слегка меня озадачило. Ничего неожиданного во Вселенной быть не могло — таков основной диалектический закон природы. Да и не вдруг вышли эти двое с четвертью человеко-людей. Я понял, что немного запутался. Но и это было странно в мире, где все возможно. А странность в свою очередь... Успокойся".

Виртуальный человек понемногу успокоился и смотрел уже совсем не заспанно: в принципе, можно было не умываться. Он все-таки помочился в открытые двери шахты унитаза-лифта, пошел на кухню и включил свет. Свет здесь был нормальный, желтоватый, приятный для глаз, хотя лампочка перегорела или перегорит еще в другие времена, а новую он так и не собрался или не соберется никогда вкрутить.

Так уж просто, на всякий случай, виртуальный человек повернул правый кран. Сегодня с утра из него полилась "попса". Из левого крана закапал "рэп" (опять где-то в подпространстве перекрыли), так себе, дрянь, клопов травить. Клопов, правда, в нежилом отсеке не было. Да так, наверное, согласно Дарвину, и должно было быть. Но в происхождении видов и естественном отборе виртуальный человек разбирался слабо. Он был физиком-темпоральщиком, мужиком, отцом-сыном, прадедушкой, праправнуком, соседом-хозяином, клиентом-мастером, покупателем-продавцом, младше-старшим научным сотрудником и еще тем-то и тем-то, многим. Бесконечно многим. И это его бывание не требовало никаких доказательств, а вытекало из простого здравого смысла-бессмыслия.

Виртуальный человек осторожно набрал на дно стакана немного слюнявой "попсы" и легонько разбрызгал ее по углам кухонного отсека. Из всех щелей вдруг посыпались тараканы, многие из которых спьяну, нелепо и несинхронно дрыгали лапками. Нужно было поскорее избавиться от них, пока они не собрались в кружок и не запели скрипучими противными голосами: "Мы покоряем пространство и время". Обычная их песня была не та, что в кинофильме "Ребятовые веселята", а именно про физическое m-мерное пространство и n-мерное время, а вернее, про mn-мерное пространственно-временное многообразие. Над четырехмерным пространством-временем Минковского они просто обхохатывались, настолько оно казалось им смешным и нелепым.

Виртуальный человек вернулся в ванную, совмещенную с пустым концертным залом Карнеги-холла. Там уже горела зеленая лампочка. Взяв веник и совок, он протопал обратно на кухню, аккуратно замел настырных насекомых на совок и снова вышел в ванную, плутая по каким-то коридорам и анфиладам комнат. Покорители весь этот путь нестройными голосами пели что-то из квантовой геометродинамики Уилера, но шум уходящего лифта не дал им закончить песенное изложение физической теории.

"А я вдруг подумал, что своими действиями помог им завоевать пусть и трехмерное, но все же пространство".

Теперь нужно было заварить кофе, но сделать это никогда не удавалось. Виртуальный человек накосил под столом травы, высушил ее, сгреб в кучу, подцепил вилами небольшой стожок сена, опустил его в кофемолку, закрутил крышку и взялся пальцами за вилку шнура. Кофемолка тотчас же взревела. Секунд тридцать подержал он вилку в руке, потом выпустил ее, открыл крышку механической мельницы. В кофемолке, конечно же, оказался мелко размолотый турецкий чай, но, впрочем, вполне возможно, что и высшего сорта.

Да, утро было вполне обыкновенным, почти ничем не отличающимся от вчерашнего или завтрашнего. Так просто, конечно, нельзя было определить, что вчера было: "вчера, завтра или сегодня". Да и сегодня, вот именно сейчас могло быть "вчера или послезавтра", а если и сегодня, то "сегодня третьего дня", к примеру. Со временем все было жестко детерминировано, случайностям тут не было места.

Виртуальный человек вылил из канистры остатки воды в кофеварку и засыпал туда чай. Газ в плите зажегся, как всегда, с четвертого или какого-то другого раза. Виртуальный человек включил радио и закурил бычок сигареты. Слова по радио произносились то задом наперед, то в разнобой, то в беспорядочном порядке, но все было вполне понятно, особенно прогноз погоды и передачи на политические темы. Под рубрикой "местные темы" разъяснялось что-то и про Африку, и про Юго-Северную Азию, и про Гондвану и Венеру. Но локализация пространства, вернее, локализация точек в пространстве с трудом поддавалось определению и идентификации, что вытекало из общей и частной теорий относительности Эйнштейна. Это специально оговаривалось в начале любых информационных выпусков. По прогнозу погоды весна на сегодня ожидалась засушливой, лето малоснежным, осень, как всегда, дождливой, а зима знойной. Прогноз заканчивался словами: "Погода, если таковая будет иметь место, вернее всего — по обстоятельствам".

На кухню заглянула жена, держа в руках полушубок.

— Мужик, — сказала она, — ты хоть сообщи мне, как тебя зовут?

Виртуальный человек мучительно помолчал, потом ответил:

— Не знаю.

— А я знаю?

— Пустяки, — пожал плечами он. — Виртуальный человек и все.

— Я знаю, что ты виртуальный человек. Виртуал, то есть.

— Ага, ага, — обрадовался он. — Виртуал.

— Все мужики — виртуалы. А все женщины — виртуали. Я вот — виртуаль. Но имечко-то у тебя все равно должно какое-то быть. Может, Цезарь? — Она подозрительно посмотрела на него. Виртуал в ужасе начал останавливаться в лице. -- Нет. Какой из тебя Цезарь? Но все же мужик.

— Мужик, мужик, — обрадовался виртуал.

— Секретного сотрудника из удаленной галактики видела сегодня во сне, — сказала виртуаль.

Виртуал громко зевнул и потянулся. В кофеварке начинала закипать вода.

— Пойду умоюсь, — сказала виртуаль.

Виртуальный человек знал, что жена сейчас откроет в ванной левый кран и почистит зубы хиосским, разбавленным на две трети теплой водой, потом вымоет руки и лицо из правого крана огуречным лосьоном. Обе жидкости будут пахнуть фенолом и диоксеном, но все же чуть и хиосским и огурцом соответственно. А вот у него то спирт, то водка, то портвейн местного разлива, и самое обидное было в том, что виртуал не пил, вообще не употреблял спиртного, даже на симпосиях. Ну, капельку, разве что, да и то после долгих уговоров и по большим праздникам, вручении ему очередной Нобелевской премии, например.

Жена вошла на кухню, нарезала хлеба, милетского сыра. Виртуал открыл банку сгущенного молока, но там оказались консервированные кварки в глюонном соусе, тоже, впрочем, сладковатые на вкус.

— Послушай, мужик, — сказала жена. — Имя вот свое забыла.

— Виртуаль, — подсказал он.

— Все виртуаль, да виртуаль. Хочется имя хоть какое-нибудь иметь. Не подскажешь?

Виртуал забыл все женские имена, ни одно на ум не приходило. Или не хотел вспоминать, боялся?

Некоторое время они молча пили чай. Завывала вьюга за окном, а сквозь вой что-то бухало и грохотало, взрывалось и тарахтело, и было привычным, нужным и даже обязательным. Виртуал посмотрел на часы, электронные, кварцево-песочные, японские, стоимостью в десять тетрадрахм. До начала работы оставалось еще около часа или года. А, может быть, и вечность, если только работа существовала вообще.

— Ты бы сходил за водой, — попросила виртуаль. — Да только легкой принеси, тяжелой воды пока не надо.

— Схожу, — согласился виртуал, составил посуду в раковину. Чуть приоткрыл кран. Нет, мыть посуду "попсой" как-то рука не поднималась. Он зашел в комнату, нашарил на стуле хитон, обрадовался, когда увидел, что тот с длинными рукавами. Стянул с себя варварские штаны, взял на кухне канистру, открыл дверь и шагнул в непроглядное безвременье.

2.

Как вам могло прийти в голову, уважаемый Пров, если точнее, СТР 55484, кварсек 86753 по планетарному каталогу, убить хотя бы часть своего отпуска в путешествии по Вторчермету — законсервированному нами кладбищу прогоревшей цивилизации ХХ столетия? Прогоревшей когда-то в буквальном смысле этого слова, ибо наши предки сожгли все, что могло гореть — лес, уголь, нефть, газ, и создали атмосферу, в которой не могли уже существовать ни люди, ни растительность, за что им и следует наша глубокая благодарность. Задохнувшаяся в собственных испражнениях цивилизация была вынуждена переселиться в гдомы с искусственной биосферой и климатом, перейти на качественно иную ступень технологии. Впрочем, я не завидую предкам, занятым постоянной борьбой то со снегом и холодом, то с жарой, наводнениями и прочими стихийными бедствиями.

Пров (от "провидец" или "провитязь") — довольно древнее имя, вполне соответствующее ностальгии его владельца по природе и культуре ХIХ столетия. Мне же сдается, что такого прозвища и в средние века на Руси не слыхивали, однако, Пров только снисходительно посмеивается на этот счет. Вторчермет, или просто Чермет, — тоже одно из сохранившихся старых названий резервного склада реликтовых механизмов, сваленных как попало вблизи нашего гдома. Оно, это кладбище, практически непроходимо, и нам едва удавалось углубиться в него на один-два километра, а теперь Пров предложил мне пересечь его по кратчайшему пути длиной в 50 километров! Ему, видите ли, доставляет удовольствие наблюдать омертвевшие машины, что дает надежду увидеть сегодняшние в таком же поверженном состоянии. Это, де, единственное место, где можно уединиться по-настоящему, убежать от надоевшего гдома с никогда не открывающимися окнами, от всего этого идеального порядка и чистоты. И это говорит человек, проживший всю жизнь бобылем! Так влезайте, уважаемый Пров, на ближайший отсюда пик металлолома и любуйтесь приятною вашему глазу картиной сколько угодно, я не буду вам мешать, но зачем же забираться в столь опасные дебри на целых 50 километров?

Он утверждает, что там, где кончаются хаотические переплетения стальных конструкций, шумит листьями последняя сохранившаяся на Земле березовая роща: там, будто бы, создались особые условия, и она дожила до наших дней. Я видел пяток берез в гдоме-оранжерее и не понимаю, отчего тут можно прийти в восторг. Но чтобы целая роща вне системы? А папоротниковый лес с динозаврами вам не угодно, уважаемый Пров? Нуте-ка, осмельтесь заявить, что на Земле сохранился папоротниковый лес? То-то... Вместо того, чтобы поехать в гдом-курорт с настоящим озером или в гдом-спорткомплекс и отдыхать себе на здоровье, вы приглашаете меня в изнурительный многодневный поход в скафе по завалам старой техники. Не скрою, я любитель черметных прогулок. Машины прошлого для меня до сих пор полны жизни и сохраняют тепло рук их создателей. Среди них встречаются уникальные экземпляры, разгадать назначение других не так просто. Одна из таких особей — мотоцикл БМВ в полной исправности — украшает мой кварсек и, клянусь, доставляет мне большее эстетическое наслаждение, чем мадонна Рафаэля, якобы знаменитое полотно древности. А если бы мне изготовили хоть литр бензина, я мог бы услышать, как стучит его мотор. Но об этом можно только мечтать.

Да, интересно проследить за ходом мысли бывшего конструктора, воплощенной в металле, насладиться красотой ее решения, или, напротив, увидеть ее изъяны. Механика для нас, почти уже выродившаяся, стала для многих увлекательной игрой ума, на изобретение которой предки затратили столетия упорного труда. И вот, зная эту мою слабость, уважаемый Пров, вы призываете меня к новым открытиям, попутно собираясь открыть вашу березовую рощу. Но забываете, что это уже отнюдь не прогулка и не игра. Однако отпустить вас в опасную дорогу и не быть с вами рядом, когда жестокое разочарование постигнет вас, мне не позволяет совесть. И потому я согласен, Пров.

"Экий ты интеллигент толстокожий, дружище мой Мар, пребывающий в вечной нерешительности. Все бы ты думал, да гадал, да прикидывал так и сяк о пользе дела, пока не клюнет тебя жареный петух. Ты явно не из тех смельчаков, которые когда-то пересекали на утлых лодчонках океан, загибались в знойных пустынях, замерзали во льдах, и мою затею с березовой рощей считаешь, конечно, идиотской. Не спорю, оставить гдом на три дня и удалиться от него на 50 километров в наше время много сложнее, чем смотаться на Луну или Марс; именно поэтому романтика космоса для меня мертва, пусть ею тешатся роботы или люди, превратившиеся в роботов, а мне бы увидеть сущие пустяки — березовую рощу. Но если отблеск грани старой машины способен вызвать в твоем сердце вспышку тепла, подобную вспышке в цилиндре, оживлявшей двигатель, ты не так уж далек от истины, я верю в это. Ведь ты любишь именно старые машины, Мар. Они были чем-то похожи на нас, своих создателей. Каждая имела свое лицо, встречались среди них и красавцы и преотвратительнейшие уроды, как, например, экскаватор с лапой-клешней или кран-паук, а нынешние тебе не нравятся, я знаю — нет, не нравятся. И я могу сказать, почему. Они превратились в сложнейшие безликие комплексы, функциональное назначение которых для глаза малопонятно и неуловимо. Сначала мы принесли им в жертву природу, теперь они покидают нас, обретая все большую самостоятельность.

С чем же мы останемся? Я живу старыми фильмами о великом празднике Земли и еще снами, в которых  я — человек прошлого, а проснувшись, испытываю чудовищную боль возвращения к действительности. Можешь ли ты понять после этого, что, имея хотя бы миллионную долю возможности, о которой пока умолчу, я не воспользуюсь ею, чтобы увидеть все своими глазами?"

Когда стоишь на высоте одного километра и смотришь в жерло шахты гдома, трудно поверить, что под тобой такая малость расстояния. Мерцающие рои непонятных светлячков в глубине несужающегося ствола отстоят далеко, как звезды, и кажется — земной шар здесь просверлен насквозь, и видна его другая, ночная сторона. Хоть бросайся вниз и улетай в Америку, не встречая никаких препятствий, если бы не вид, взятый через наружное панорамное стекло барабана: облака плывут всего-то на сотню метров ниже.

По ближайшим стенам вертикального тоннеля бесконечно мелькают огоньки индикации пневмолифтов, их отражения на зеркальных панелях рисуют калейдоскопическую мозаику никогда не повторяющихся картин, а выдохи пневмосистем сливаются в странную, абстрагированную музыку. Раскаты утренней субобертональной симфонии повторов к середине дня переходят в нескончаемый меланхолический напев, похожий на индийские заклинания, с бульканьем и бормотанием сопровождающих инструментов. Но вот наступает вечер. Воздух, продуваемый через тысячи сопел и будто приглушенный сурдинками, дает возникающим из чрева тоннеля звукам мелодию более сложную, нежели хорошо темперированный клавир Баха; дрожащие и вибрирующие обертоны с наложением рокота аккордов физически ощутимых инфрабасов слагаются в каскады умозрительных образов, проносящихся мгновенно в сознании, но совершенно непознаваемых и лишь отдаленно взывающих к человеческой сущности. "Бездонным кладезем вдохновения" именуют наши композиторы и поэты километровый гдомский инструмент, и вечерами на всех галереях и ярусах предостаточно любителей послушать импровизации "фоноскопа галактики". Надобно сказать, что удивительный по силе инструмент сей произошел как бы сам собой и у архитекторов запланирован при проектировании гдома не был; поскольку же во внутренние помещения звуки не проникают, все, здесь живущие, им премного довольны.

3.

На лестничной площадке трое с половиной человеко-людей из Управления по борьбе с энтропией затирали цементным раствором трещины во времени. Штукатурка тут же обваливалась. Но человеко-люди, не обращая на такие пустяки внимания, весело занимались своей вечной работой.

— Пропустите, — буркнул виртуал.

Человеко-люди, которых стало пять и семь в периоде, быстренько затолкали виртуала в микроскопическую щель и тут же заляпали ее раствором.

Виртуальный человек мигом скатился по лестнице с седьмого этажа и вывалился на мороз. Ох, и вывалился же он! Канистра отлетела куда-то в сторону. Прямо перед подъездом тянулась канава, свежевырытая, правда, не очень глубокая. Кабель или суперструну, что ли, прокладывали? А, может, кварковод? Виртуал чертыхнулся, поискал в темноте канистру, нашел ее, выбрался из канавы и осмотрелся.

Он не знал, да и не мог знать, сколько времени прошло с того дня, как дом с улучшенной планировкой для работников темпорального фронта начал заселяться, а новоселы все валили и валили. И днем и ночью. И зимой и летом. В слякоть и зной.

Что-то вдруг вполне закономерно сместилось в картине, представшей глазам виртуального человека. А душа его рвалась от радости. Ведь в кармане лежал ордер на квартиру. Каким образом ему удалось получить его, виртуал не знал. Предполагал, конечно, что выделили или зачали, но того времени еще не могло быть.

Он поймал себя на мысли, что незаконно упорядочивает ряды своих ощущений, но поделать с собой ничего не мог. Не хотел. Да и не его это забота. Отвечать, конечно, придется, но в бутылку Мебиуса он полез не сам. Его подтолкнули. Вот пусть человеко-люди и разбираются.

Виртуальный человек об этом доме вообще ничего не знал, не ходил предварительно осматривать неотделанные еще квартиры, не интересовался внутренней планировкой и внешним видом здания. Ему было все равно. По слухам, эта девятиэтажка с бесконечным  количеством этажей и подъездов была улучшенной планировки, серии MG (Метагалактика ). Здание стояло прочно, но ни на чем.

Виртуальный человек бросился в Бюро киральной симметрии за ключом от квартиры и никелированным смесителем для ванны. Расслабился он, распустился как-то. И теперь ему казалось, что квартиру уже кто-то занял или что квартиры с таким номером вообще нет. Ведь что-то обязательно должно было быть не так! Но все закончилось вполне благополучно, пришлось только отстоять очередь, где все волновались не меньше его. Квартира виртуальному человеку досталась сто тридцать седьмая. Впрочем, не просто "сто тридцать седьмая", а в степени "n". И хотя в неосуществленной истории Вселенной были известны случаи, когда это число — величина, обратная постоянной тонкой структуры этой самой Вселенной — кое на кого наводила ужас, виртуальный человек был счастлив. Лифт в подъезде по случаю вселения во Вселенную не работал. По лестницам волокли, тащили, проталкивали, несли свои судьбы, жизни, радости, проклятья и надежды. Кругом валялся строительный мусор, чавкали пятна энтропии, штукатурка со стен обваливалась, трещины хроноклазмов бороздили стены. Но все это было мелочью, все это было ерундой, на все это не стоило даже обращать внимания. Плевать, да и только! Главное — убедиться, что квартира под номером "137" в степени "n" есть и еще не занята.

Квартира ждала своего ответственного квартиросъемщика с нетерпением. Даже маленький плакатик "Входи и непременно радуйся!" красовался на двери. С хитрым амбарным замком с программным управлением пришлось, конечно, повозиться, но дверь все же отворилась. И виртуальный человек вступил в рай. Все вокруг было криво косо, но правильно и красиво, словно пустилось в пляс. Все, что в принципе могло отвалиться, осыпаться и рассохнуться, уже отвалилось, осыпалось и рассохлось. Но главное — комнат было столько, сколько значилось в ордере: "неопределенное количество", ни на одну больше, ни на одну меньше. Кухня, туалет, ванная и коридор — раздельно-совмещенные. Балкон, даже не балкон, а лоджия — такая, что на ней можно было стоять вдвоем и все равно не было бы тесно. "Хорошо" — подумал виртуальный человек и глянул вверх. Несчетное множество подъездов ответственные квартиросъемщики и их друзья и родственники брали приступом.

Стояла прекрасная солнечная погода, снег падал и уже превращался в лед.

— Послушай, хрыч младой! — услышал виртуальный человек и оглянулся. — Может, выпьем по маленькой. Все-таки, как-никак, а четырнадцатое марта. Сегодня Альберт Эйнштейн должен родиться.

На подоконнике сидел демон Максвелла и подбрасывал вверх тетрадрахму. Она все время ложилась на его ладонь той стороной, на которой был изображен профиль несравненной Сапфо.

— Спасибо, — ответил виртуальный человек. — Не могу. Жизнь свою тащить надо.

— Таскать — не перетаскать, — ухмыльнулся демон, мгновенно разобрал себя на молекулы и атомы, рассортировал их по скоростям и пустил в черный ящик, висевший в воздухе. Ящик подпрыгнул и исчез.

Виртуал вздохнул и пошел к входной-выходной двери. Сойти вверх по лестнице было не легче, чем подняться. Он даже вспотел. Под балконами и лоджиями в совершенном беспорядке стояли грузовички. С одних жизне-скарб сначала сваливали в снег, с других подавали прямо на балконы и лоджии. Кто-то приехал на санях-розвальнях и все пытался направить тройку лошадей прямо в подъезд. Лошади артачились, дико хохотали и показывали хозяину дулю. Разряженного как на маскараде старика четыре здоровенных эфиопа в нашейных повязках тащили на носилках. Не на медицинских, впрочем, а с мягким сидением, шелковым разноцветным балдахином и полированными ручками. Перед ними расступались, но в подъезд не впускали. На свободном пространстве перед домом крутилась квадрига. Возница, видимо, не мог справиться с лошадьми. Из кузова падали амфоры, кратеры и толстые папирусные свитки. Лошадей все же осадили, и они теперь мелко дрожали и дико поводили налитыми кровью глазами. Возница был в грязном, когда-то, вероятно, белом хитоне и сандалиях на босую ногу.

С некоторых балконов свешивались тросы. Виртуальный человек посмотрел вниз. Ух-ты! Даже парочка вертолетов кружилась возле верхних этажей и еще какие-то летательные аппараты неизвестной ему конструкции — НЛО. И вот что еще было интересным... Дом к верху расширялся. Согласно законам перспективы он должен был к верху сужаться, а этот — расширялся. Хотя вполне возможно, подумал виртуал, что именно таково его архитектурное решение. Усеченная пирамида — меньшим основанием вниз.

Ладно. Особенно-то ему размышлять было некогда. Насмотрится еще.

Обогнув угол дома с несчетным количеством квартир и подъездов, он напрямик, через Млечную пустошь, помчался к своему старому дому, где друзья уже должны были вытащить его судьбу из прежней квартиры и погрузить на самосвал. Тяжелая была судьба, угловатая. Такую никому не продашь, не выдумаешь даже.

На середине пути он не выдержал, оглянулся. Никакого дома не было за его спиной. Ни с улучшенной, ни с вполне нормальной, ни с ухудшенной планировкой. Ощущение было такое, словно дом замкнул пространство само на себя, схлопнул его. Черная дыра образовалась на его месте. Ветер сдувал снег с соседних галактик, и снег этот притягивался черной дырой. Происходила своего рода акреция вещества, порождавшая жесткое рентгеновское излучение. По этому излучению виртуальный человек и догадался о существовании черной дыры. Он не особенно размышлял над тем, что произошло, хотя не раз читал о подобном и даже писал сам. Хорошо. Отлично даже! Разбираться будем позже. С домами и квартирами всегда какая-нибудь ерунда получается. То на Дальнем Каштаке выстроят, то в центре Галактики — тогда уж в него просто-напросто не пробьешься. Даже не увидишь его. Пройдешь рядом, а не увидишь. Бывает. Чего только не бывает.

Стоп! Чего только не есть.

Главное — судьбу свою приподнять. А все остальное — легче.

Раз так есть, значит так надо.

Больше он не оглядывался. Поковырял только носком старого ботинка в сугробе, вытащил обледеневшую канистру из-под машинного масла и помчался к артезианскому колодцу, сооруженному еще во Времена.

4.

На изгибе галереи показался Пров. Он одет в серебристо-синий скаф, обликом по первому впечатлению несколько мрачен, чему способствует, вероятно, смуглый цвет продолговатого лица, довольно глубокие тени под глазами, искристыми и черными, и свинцово-тяжелый отлив рано седеющих волос. Но я-то знаю — он абсолютно здоров, а сегодня даже улыбчив. На встречу я явился в скафе, что само собой говорит о моем согласии. И после взаимных приветствий мы дотошно проверяем дополнительную экипировку: фонари, пеналы с галетами, баллоны с кислородом, фильтры. Мой приятель вооружен еще резаком, не считая канистры с изрядным запасом воды. Все в полном порядке.

— Своим что сказал?

Голос у него зычный, с хрипотцой, и он вынужден его постоянно приглушать, дабы окружающие не оглядывались в изумлении.

— Иду в поход по Чермету дня на три-четыре.

— Правильно. Ну, пора.

Мы входим в лифт и занимаем места в мягких креслах. Пров ставит регулятор на режим свободного падения, что выдержит далеко не каждый, и мы проваливаемся в пустоту, а потом едва подтягиваем челюсти на участке пятисекундного торможения.

Мой приятель любит повторять, будто наш гдом имеет неоспоримое преимущество над другими благодаря своему соседству с Черметом, и именно это обстоятельство заставило его сюда переселиться. Я не могу взять в толк, подтрунивает ли он при этом надо мной или говорит серьезно.

Добраться туда можно только на колесном ломовозе; само собой разумеется, после преодоления ряда запретов, обманув робота-водителя, в чем мы неплохо натренировались ранее. Вот и на этот раз мы ловко пристроились на широком бампере вне зоны видимости рулевого в тот момент, когда он сдавал машину назад, и вздохнули с облегчением, так и не услышав сигнала тревоги.

Ломовоз мягко катил на огромных колесах по руслу давно уже высохшей реки Западно-Сибирской низменности, что подтверждали редкие проплешины гравия да глубокие глинистые осыпи едва обозначенных уже берегов. Легкий боковой ветерок относил в сторону поднятые колесами облака пыли, и целых двадцать пять километров мы могли получать удовольствие от вполне "автомобильной" езды. Но, не дай Бог, ветерок наберет силу — и тогда поднимающаяся за нами высокая, клубящаяся завеса превратится в зловещую пылевую бурю, способную затмить даже Солнце. Впрочем, перспектива отсидки в какой-нибудь цистерне в этом неблагоприятном случае маловероятна, потому как сейчас по календарю вроде бы конец сентября и ожидаются кислотные дожди. Как говорили в старину, хрен редьки не слаще, зато хоть передвигаться будет можно. Пока я предавался таким не очень веселым рассуждениям, ломовоз подкатил к знакомому плакатику: "Внимание! Опасная зона! Общество не гарантирует вашей безопасности!"

— Да и черт с ней, — недовольно пробурчал Пров, прыгая с бампера. — Приехали.

Миновав грязных закопченных роботов-автогенщиков, неторопливо режущих металл на куски, мы поднялись на первый железный холм. Чермет, словно заржавевшая окраина старого мира, громоздился перед нами своими искореженными останками. Здесь чугунное многотонное тело станины наступило на ювелирно изготовленный механизм гирокомпаса ракеты, элегантный кузов обезображен страшным ударом гидравлического пресса, а дальше — железнодорожный вагон, закрученный винтом в давно минувшей катастрофе. Еще слышны мне стоны когда-то прекрасных людей, не оборвался скрежет и стук сверкающих машин. Они прошли свой тернистый путь от кувалды до компьютера, и вот теперь здесь тишина и мертвый застой, ни движения, ни живой души на многие десятки километров. Не появится здесь восторженный турист навестить забытый могильник разума, воздать должное труду и таланту кузнецов нашего сегодняшнего нежелезного века, а если и появится, то отворотит брезгливо взгляд свой от кучи старого хлама изживших себя конструкций и примитивных, по его просвещенному мнению, как каменный топор, идей; не пойдет он, обдирая скаф, собирать по искре рассеянный здесь всюду испепеляющий огонь мысли некогда могучей цивилизации, не поймет предначертаний ушедшей эпохи.

Наблюдающий руины Пров ничуть не опечален, скорее всего радость блуждает в его кривой усмешке, словно увидел он прообраз гибели нашей структуры без малейшего внутреннего протеста и сожаления.

— Что пригорюнился, брат-черметчик? — рассмеялся он. — Не надо сентиментальных слез, пора действовать. Сегодня я обещаю тебе новые археологические открытия.

— Ты думаешь, мы сможем одолеть такое расстояние? — окидывая взором уходящие за горизонт рваные, острые, самые невероятные профили застывшей металлической лавины, спросил я в сомнении.

— Я в этом абсолютно уверен.

В подтверждение своих слов он, ловко балансируя, прошел по гнутому швеллеру, прыгнул на стоящую торчком плиту и, прогрохотав по листу железа, спустился вниз. Мне не оставалось ничего другого, как последовать за ним. Впрочем, между завалами оставалось более или менее свободное место, мы довольно быстро продвигались вперед и, как всегда, первоначальная оторопь моя прошла, когда я углубился в прочтение интереснейшей книги под названием "Чермет". Глаза разбегались от изобилия форм, мозг воссоздавал целые области утраченных знаний, дописывал главы потерянной истории. Сгустки спрессованных веков насыщали каждый метр пространства, неприметные сначала деталь или узел при ближайшем рассмотрении открывали замысел их создателя: можно было часами стоять на месте, разглядывая идею. Но кроме острого ощущения глобализма к настоящему черметчику всегда приходит контрастное чувство охотника, выслеживающего свою добычу. Обычно это мелкая деталь, предмет или сувенир для пополнения коллекции. А кроме того, Чермет имеет — если, конечно, снять на несколько минут шарошлем — свой ни с чем не сравнимый аромат. Пахнут масла, еще сохранившиеся в жилах и трубопроводах механизмов, пахнет старая краска, нагретая солнцем, пахнет само железо, и совершенно по-особому пахнет чугун и медь. Общий букет настолько сложен, что я бы не взялся его описывать.

Но задерживаться подолгу мне не позволял Пров, в считанные секунды находивший ответ на любой вопрос:

— Ну зачем тебе этот магнитный подшипник от центрифуги?

Не припомню случая, чтобы он ошибся. По первости я еще с ним спорил, теперь же почти всегда соглашаюсь. Странный тип! Феноменальное знание старой техники — и полное равнодушие к ней или даже открытая неприязнь.

"Знаю, Мар, ты считаешь машину ни в чем не виноватой. Оно вроде бы и так на первый взгляд. Начали мы с невинной игры в могущество, а потом не смогли остановить производство или хотя бы его ограничить. Уже многое сознавая, мы не могли этого сделать, их требовалось все больше и больше. Так кто кому диктовал свою волю? Мы ничто без машин, они же прекрасно проживут и без нас, поскольку жизнь есть форма существования любой материи, и только. Нет кислорода? Они обойдутся без него. Нет водорода? Найдется заменитель. Они способны трансформироваться в считанные часы, не знать усталости и жрать даже камни. Ты спросишь, в чем смысл их существования без нас? А в чем смысл нашего существования? Наши права равны. Они поставляют нам пищу, удовольствия, заменяют наши забывчивые мозги, заменяют реальную жизнь на искусственную. Нам кажется, что мы руководим, они подчиняются, а на деле мы превратились из богов в заложников собственной машинерии. Лишая нас действия, они обрекли нас на медленную смерть и вырождение. Ты любишь машины, Мар? Любишь. Так разреши мне их ненавидеть, ненавидеть всей моей эфемерной душой и человеческим сердцем".

5.

Словно кто-то стучал в его мозг, просил впустить в себя. Но это пугало, и душа виртуального человека замыкалась наглухо, неспособная ни к какому контакту. Конечно, он думал, он лихорадочно соображал, что делать, искал выход из безумного бреда. Но внешний мир в это время для него не существовал.

Что-то бесконечное и непонятное обрушивалось на его сознание. Что-то, чему не было даже названия. Он словно растворялся в абсолютном Ничто и все же продолжал существовать, возникая одновременно в разных частях пространства, но не трехмерного, а более сложного, которое он не мог понять, не мог осмыслить и в которое он проваливался как в кошмарный сон. А может, и не в кошмарный сон, но лишь в другое псевдо-время, потому что его "сейчас" несомненно было кошмаром. Он то втягивался спиралью в многоцветное Ничто, то распадался на части. Какие-то всполохи и искры окружали его. И все это неслось, куда-то стремилось, извивалось и мигало, и не было ему ни конца, ни края, ни смысла, ни значения. И вот, когда он уже не мог больше выносить этого, кошмар кончался, и виртуал оказывался рядом с чем-то, зримым, ощущаемым, в принципе совершенно понятным, но не имеющем права быть здесь, и от этого еще более ужасным, чем все предыдущее, потому что то просто не могло быть, да и не было, а это существовало, хотя не имело никакого права существовать, разве что только в больном воображении виртуального человека.

Он вдруг увидел какой-то шар. Шар, не шар, чуть ли не с планету или потухшую звезду величиной. Конечно, он очень хотел увидеть какую-нибудь планету, вернее, не какую-нибудь, а одну единственную и вполне определенную. Ему была нужна точка отсчета. А потом он снова уйдет в Дальний Космос. Но то, что он видел, являлось совсем другим. Планета, конечно же, планета! Но вовсе не та, совсем не та. Что же это подсовывало ему воображение? Да и воображение ли? Он гнал от себя эти видения, и тогда что-то испуганно и со страданием билось в его голове. Или не его, а кого-то другого? Впрочем, он не мог знать этого, потому что был сейчас не только самим собой, но и еще кем-то другим. И этот "другой", словно, звал, приглашал, предлагал выбрать что-нибудь на свой вкус. Но выбор не мог состояться. И тогда виртуальный человек сжимал голову ладонями и последним усилием воли изгонял из своего сознания непонятное.

Нет никаких прекрасных миров, если невозможен путь назад, если нельзя показать их другим!

Но что-то настойчиво и тоскливо снова билось в его сознании.

И он снова начинал бороться, но не выдерживал натиска и напора чужой мысли, и тогда в его сознании возникали фантастические картины миров, похожих иногда на что-то знакомое, но чаще совершенно непонятных, абстрактных, потому что он не мог наполнить их своим смыслом.

Однажды он понял, что такое уже было. Было!

Или будет!

Или есть!

А что-то неведомое, что невозможно понять в принципе, что-то совсем другое продолжало стучать в сознание виртуального человека.

И тогда он сдался окончательно. Нет, он просто понял, что нужно открыть себя, Неизвестно, к чему это приведет, к гибели или к чему-то еще более худшему, но нужно.

Он принял.

Тогда видения в сознании стали четче, целесообразнее.

Или это кто-то ставил над ним эксперимент?

Да чего же от него хотели?

А когда его однажды снова закрутило в вихре многомерного пространства и многомерного времени, он сообразил, что ему показывают мир. Мир того существа, явления, сгустка материи или мысли, того самого, который стучался в его сознание. Виртуальный человек мало что понял, почти ничего не понял, да это и невозможно было понять. Но он почувствовал! Если ему показывали мир, в котором живет тот, непонятный и невозможный, он должен показать ему свой мир.

Но своего мира у виртуального человека не было.

Чтобы был мир, нужно его прошлое, настоящее и будущее. А у него было лишь настоящее.

И тогда пространство свернулось в спираль, сомкнуло свои витки или произошло что-то совсем другое, но тут некогда было рассуждать, потому что что-то происходило, пусть все такое же непонятное, но уже, во всяком случае, не худшее, чем было до сих пор в настоящем.

Он почувствовал мучительное усилие того существа, или как его там еще назвать? Мускулы ли, силовые и информационные поля или временные причинно-следственные связи изгибались, деформировались и рвались.

Что-то происходило, но только мучительно, на пределе возможностей или даже за их пределом. Все стонало, силилось и вдруг надорвалось. Это стало ясным, это как-то почувствовалось

И тогда виртуальный человек привычно поднес к глазам часы, нажал кнопку "Опережение" и получил цифру "18 млрд". На космическом корабле земное время  смысла не имеет. Опережение сразу подсказывает скорость, пройденное расстояние и выигрыш времени относительно земного за счет скорости движения. "Млрд". Что это за "млрд"? Просто "18" лет — это понятно. Однако часы, как и все, что касалось пространственно-временного континуума, изготовлены специально для астронавтов с десятимиллионным запасом надежности и прочности. Ошибки исключены. Он вызвал на дисплее пульта управления показания главных часов корабля. "18 000 002 001". Восемнадцать миллиардов лет! Никому еще не удавалось выиграть столько псевдо-времени на рулетке Метагалактики. Есть чем похвастаться. Да только перед кем? Он вырвался так далеко вперед, что, скорее всего, остался последним виртуалом Вселенной, или, наоборот, первым.

Упав в кресло, виртуал воззрился на пульт управления, полированная поверхность которого полукругом охватывала его. Наклоненная градусов под тридцать к вертикали и горизонтали, она возносилась вверх и терялась где-то под потолком. Или полом, — это уж с какой точки зрения считать. На пульте не было ничего: ни кнопок, ни мнемосхем, ни ручек, ничего вообще, кроме огненных слов:

ПУЛЬТ УПРАВЛЕНИЯ УПРАВЛЕНИЕМ УПРАВЛЯЕМОСТИ

НЕУПРАВЛЯЕМОГО

А чуть выше, или ниже, это тоже было неопределенным:

Непримечательное примечание:

НИКТО, НИКОГДА, НИГДЕ, НИ ПРИ КАКИХ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ

НЕ ИМЕЕТ ПРАВА УПРАВЛЯТЬ !

Указания были привычными, стандартными, такими, какими им и положено было быть: осмысленно-неосмысленными. Но виртуала неожиданно заинтересовало ничем не примечательное примечание. "НИКТО"! Ну, он и есть никто, то есть все. "НИКОГДА". "Когда" предполагало бы течение времени: прошлое и будущее. Но существовало только настоящее. Хотя все-таки это самое "НИКОГДА" как-то подсознательно предполагает, что "ПРИ КАКИХ-ТО ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ" прошлое и будущее все же существуют. Но виртуал точно знал, что это невозможно.

"Я удивляюсь, — тоскливо подумал виртуал. — Но ведь нельзя удивляться, если все возможно, да еще в один и тот же момент. Что со мной?"

И тут его ждало еще одно потрясение. С полированной поверхности пульта на него немигающими глазами смотрел затылок. Вообще-то он всегда смотрел, но сейчас в нем было что-то странное. Виртуал покачал головой из стороны в сторону. И затылок покачался из стороны в сторону. Виртуал кивнул. И затылок кивнул. Виртуал подмигнул правым глазом, хотя правое и левое ничем не отличались друг от друга. И затылок подмигнул немигающим глазом, причем именно правым. Это-то понятно: миф о зеркальной симметрии пространства — бред да и только! Но что-то все-таки было не так!

Виртуал проделал головой еще несколько упражнений. Затылок повторил их. Тут все нормально. Но что же все-таки не так?!

Медленно, словно через силу, пугая своей очевидностью, возник и ответ: затылок не меняется! Это был один и тот же затылок! Черный, с проседью, рыжий или какой другой, — трудно было рассмотреть, но то, что он был самим собой — это было очевидно!

Если бы привычный, существующий только в настоящем, мир рухнул, виртуал испугался бы не более, чем сейчас. Что-то творилось неладное или со Вселенной, или с самим виртуалом.

Да нет, что-то не так с этим кораблем, помехи какие-то. Надо поспать еще пару часиков или веков и разобраться с этим делом.

Но дело властно заявило о своей безотлагательности мощным выдохом открывшейся двери, в проеме которой вместо привычного коридора-тупика зияла фосфоресцирующая пустота. Скафандр? Вопрос был поставлен излишне. Декомпрессия управиться с ним в считанные секунды, равные нулю. Самоотреченно, презрев опасность, виртуал продолжал оставаться на месте, пока с удивлением не обнаружил, что продолжает дышать, и тогда окончательно пришел в себя. Голова сработала сразу: закрыть дверь. Все же, не устояв перед соблазном кое-что выяснить, он снял со стены сигнальный фонарь со стеариновой свечкой внутри и, осторожно пробуя ногой опору, шагнул за порог.

Слабые, но вполне различимые фиолетово-голубые сполохи разрядов неслись откуда-то во всех направлениях по всему видимому пространству. Было такое впечатление, что течение огромной реки занесло его на самый край света и со страшной скоростью приближает к последнему барьеру — преисподней. В мертвенно-бледном, совершенно нереальном освещении он разглядел корабль, как бы разрезанный надвое гигантским ножом. Малейшее движение руки дробилось на множество параллельных изображений, луч света от фонаря относило куда-то в сторону, и он никак не мог рассмотреть подробно, что его окружает. И все это в абсолютной, кошмарной тишине! Участившийся стук сердца заставлял подумать о возвращении. Кислорода явно не хватало, если он вообще здесь был. Какое-то безумие чувствовалось во всем. Подобрав подвернувшийся под руку кусок, похожий на камень, виртуал вернулся в корабль, задраил дверь на защелку и только тогда заметил, что его трясет.

Тряслась и пустая канистра в руке. И дом был уже другой, кирпичный, одноэтажный. И жена другая, не та привычная огненно-черная блондинка, а ярко выраженная человеко-самка. Она стояла перед зеркалом и красила губы.

— Посмотри, что у меня с затылком? — попросил виртуал.

— А что может быть с ним?  Лицо как лицо...

— Я про затылок говорю.

— А я про что? Нормальное лицо, как и положено. — И она приветливо спросила: — А что принес-унес?

-  Время, — хмуро ответствовал виртуал, прошел в ванную, совмещенную. с лабораторией космического центра, и бросил тщательно заклеенные синей лентой пакеты в барокамеру, включив ее на глубокий вакуум. Очередной зов к унитазу привел его к массивной двери со штурвалом, и он отворил ее с нехорошим чувством. С туалетами у него всегда были проблемы. На этот раз санузел оказался совмещенным с отсеком какого-то космического корабля. Красная лампочка освещала переплетения многочисленных труб и манометров. На унитазе сидел огромный, с овчарку, таракан и заинтересованно смотрел на него, небрежно напевая поэму о многолистной Вселенной. Виртуал, не мешкая, выхватил из-за пояса лазерный излучатель и шарахнул, не целясь, прямо перед собой. В снопе пламени и искр он успел заметить, что таракан взлетел вместе с унитазом. Оставалось по быстрому захлопнуть дверь и заварить на всякий случай швы. Корабль теперь наверняка погибнет, а объясняться с командиром не хотелось.

Он пошел на кухню. О кофе и мечтать не приходилось. В стене зияла свеженькая дыра размером с кулак, в ней уныло завывал ветер. "Побочный эффект", — равнодушно пробормотал виртуал и крутанул наудачу левый кран. Потекло чистейшее пиво "Бассель". Стакан он осушил одним глотком и уже потянулся за трехлитровой ведерной банкой, но кран издал приглушенный хрип, плюнул остатками пены в лицо виртуалу и затих. Вот так всегда...

После удачного визита в нормальный, совмещенный с Метагалактикой сортир сослуживцев из космоцентра состоялось короткое общение с женой.

— Ну что, наудивлялся? — спросила она.

Квадратичные дроби пупырились на ней то там, то сям. Обеими руками она ловко запихивала их за пазуху. Но лишь на мгновение: они тут же выползали из-под юбки или воротничка блузки.

— А? — понял-не-понял виртуал.

— И что ты собираешься делать с этим временем? — голосом предыдущей жены спросила она, словно невзначай задевая мужика затянутым в короткую юбку задом. Зад был, прямо сказать, ничего себе зад, но рука что-то не поднималась его похлопать или погладить.

Тут я подумал: "А что же значит в данному случае слово ничего? Может, о-го-го!"

-  Продавать, — коротко рубанул мужик и уселся за детский столик.

— Ну, прямо, скажешь, что попало, — насмешливо кривя накрашенные губы, отмахнулась жена. — Продавать... Кому оно нужно — время?

— А вот посмотрим.

Он взял лист бумаги, ручку и вывел крупными печатными буквами:

ИМЕЮ ВРЕМЯ

Выглянул в окно. В небе прогрохотала надпись "Привет темпоральщикам-налогоплательщикам!" и исчезла. Виртуальный человек приклеил к стеклу наружной фрамуги свое объявление и еще не успел отойти от окна, как напротив остановился обычный виртуал и спросил:

— У тебя время со знаком плюс или минус?

— Принес бы ты лучше воды, — ласково попросила жена.

6.

Часа через два мы добрались к последним заставам "автомобильных гор". Шедший впереди Пров неожиданно остановился и принял шутовскую позу оратора. Его зычный голос вблизи открытой перевернутой цистерны загремел громовыми раскатами:

— Вот она, безумная расточительность предков! Каждый непременно хотел иметь собственный автомобиль! Эта красивая игрушка однажды сделала их жизнь невыносимой, истощала ресурсы планеты, зато была исключительно утилитарна. Утилитаристам плевать на планету!

Так же неожиданно выйдя из позы, он добавил со смехом:

— Советую, Мар, посмотреть, не оставил ли чего подлец вон в той машине, придавленной сверху "Волгой"  ГАЗ — 24.

Можно было зайти со стороны, но, пробуя ногой ненадежную опору, я поднялся по штабелю заскрипевших кузовов напрямую. Дорогой, редкой модели автомобиль среди своих проржавевших братьев выглядел этаким джентльменом в черном фраке: играли бликами крутые полированные бока, уцелела внутренняя обшивка просторного салона, в полной сохранности оставался щиток приборов и рулевое управление. Варвары! Швырнуть уникальный экземпляр, бывший, вероятно, реликтом во времена ГАЗ — 24 и переживший их, на кучу металлолома только из-за того, что не было какой-нибудь запчасти или исчерпался ресурс мотора!

В багажник я проникнуть не смог. Просунувшись наполовину в деформированную дверь, я пошарил под креслами, заглянул в перчаточный ящик, но ничего существенного не обнаружил; с удовольствием бы снял руль с эмблемой, да нет подходящего инструмента. Вылезая обратно, я зацепился за спинку сиденья, и истлевшая материя осыпалась прахом; на пол, тихонько стукнув, упал пластиковый пакет: от первого прикосновения неизвестный материал рассыпался на кусочки, оставив на моей ладони новехонький, точно с завода, миниатюрный электронный блок.

— Ну, что там, Мар? — крикнул Пров.

— Да есть тут небольшой подарок. Ты угадал.

— Интуиция. А кроме того, я всегда выполняю свои обещания.

Более осторожный спуск в обход, и мы стоим рядом, разглядывая первую добычу.

— Все ясно, — сказал Пров. — Магнитофон старой конструкции.

— Может, еще и работает?

— Не исключено, если подать напряжение от батареи фонаря. Но! — Он многозначительно поднял палец. — Прослушать кассету удастся один-единственный раз.

— Тогда не надо. Лучше проиграю в гдоме.

— Не донесешь. Запись исчезнет полностью. Это я гарантирую. Играть, так сейчас же, немедленно.

— Что ж, попробуем.

Пров достал отвертку и безжалостно выломал крепление первой бобышки, подсоединил провода к фонарю.

— Боюсь, внутреннего пространства не хватит — пленка будет попросту осыпаться внутрь кассеты. Ну, рискуем?

Он поставил блок на край открытого люка цистерны (усилитель!) и нажал кнопку пуска. Послышались шорохи и шипение, несомненно, означавшие, что пленка пошла. Мы замерли в ожидании. Потом раздался голос, от которого я окаменел, — это был хриплый, приглушенный голос Прова:

Мы слилися вместе — я и машина, [1]

мы силились с места прорваться сквозь ночь;

и вот все едино — колеса и шины,

и нервы гудят, и сомнения прочь!

И намертво руки в баранку врастают,

ты — часть меня, жизнью со мною живешь.

Тебе тоже страшно, я знаю, я знаю,

Но вывезешь, вывезешь, не подведешь!

Я глянул на Прова. Ни один мускул на лице его не дрогнул. Человек всегда слышит свой голос как бы изнутри и в записи может его не опознать. Неизвестный глашатай продолжал

Как ломит от боли суставы кардана,

как воет от ужаса хор шестерен!

И фары за ветви хватаются пьяно,

а сбоку, за ветром, звон похорон...

Это неправда: машина, чтоб ездить.

Не надо мне врать — она, мол, мертва.

Мы собраны вместе в одном созвездьи,

мы поняли оба, что...

Звук пропал, и я подумал, что сказочная жар-птица улетела безвозвратно, но, к счастью, площадной голос заявил снова:

О, верьте мне, верьте, так бывает!

Мы вырвались вместе к кромке дня.

И чувствую телом — она умирает,

она умирает, чтоб выжил я!

Пусть паром спина моя клубится...

До крови впилась... ремня...

Песня оборвалась, и на этот раз окончательно. Даже шипение прекратилось. Я первым пришел в себя.

— Ну, что скажешь?! — восторженно воскликнул я. — "Она умирает, чтоб выжил я". Каково? Как он тебя!

Пров несколько минут мрачно молчал, потом бросил бесполезный теперь магнитофон внутрь цистерны и вдруг, ухватившись за края люка, заорал туда так, что я оторопел:

Рано ударили вы в литавры.

Слушай, Володя, Прова — меня!

Здесь успокоились ваши кентавры,

здесь обретутся от нашего дня.

И, словно поставив точку, захлопнул люк.

Тона Чермета уже менялись на багрово-красные, а мы, порядком измотанные и голодные, еще продолжали свой путь.

Небольшой катерок речного класса стоял ровно на киле, как живой, в лучах предзакатного солнца, и мы, не сговариваясь, повернули к нему. Когда-то он был покрашен белой краской, и в носовой части еще просматривались буквы.

— "Пров...Пров..." — задумчиво пытался я восстановить облупившуюся надпись.

— "Проводник" — устроит? — сказал Пров и поднялся в рубку. — Ну что ты будешь делать, вот кажется мне, что ходил я на этой посудине и все тут! Даже эта зарубка на рукоятке штурвала знакома. Но долой лунный дым грез! Вся власть осязаемому реализму! Поищи-ка там в кубрике чего-нибудь подложить под бока, да и заночуем.

Пара хорошо сохранившихся пеноуретановых матов, снятые на время шарошлемы и проглоченные галеты "Гея" с приятным гастрономическим вкусом привели меня в благодушное настроение.

— Пожалуй, поверю в твою рощу. Дышится легче, чем в скафе.

— Это потому, что ты вдыхаешь аромат свободы, — пошутил Пров.

— А макушка нашего гдома еще видна. Скажи, разве не красив он в разливах лазерных вспышек связи?

— Да пошел он к дьяволу с этой красотой! Что ты видишь из своего окна?

— Соседний гдом за сто километров.

— Правильно. И я его вижу. Зимой и летом, в дождь и в снег, на закате и на восходе, из года в год я вижу эту километровую трубу. Меняется небо, набегают и уходят облака, но гдом торчит неизменно, точно столб посреди пустыни! Ведь это невыносимо!

— Но ведь и звезды тоже не меняются, они всегда одни и те же. За всю твою жизнь они не сдвинулись на нашем небосклоне и на миллиметр. Они что, тоже тебе надоели?

Пров засопел, не зная что ответить.

— Сравнил тоже... Вселенную с пальцем... Пространственно-временная бесконечность непостижима для ума... поскольку само время и пространство существуют в силу того... что существует бесконечность числовой оси... Такое не надоест...

Его голос становился все невнятнее, глуше, а вскоре и совсем умолк. Я же долго озирался по сторонам в непривычной обстановке. Ночь была великолепна. Звезды сияли ярче, чем в космосе. Причудливые тени Чермета окружали нас темными глыбами — нас одних, оставшихся вне цивилизации, — и что-то в этом было действительно новое, непередаваемое и тревожное.

... "Проводник" — небольшой почтовый катер — спускался с верховьев Тыма по весеннему половодью. Вселенский потоп разлился по всей Западно-Сибирской низменности, и само понятие тверди исчезло. Береговые зеленые ленты леса висели над облаками опрокинутого неба, и второе солнце сияло под катером так же ослепительно. Верхняя ипостась ласкала Прова щедрой теплотой радости бытия, нижняя светилась леденящей бездонностью, смело распарываемая форштевнем крохотного суденышка. Что могло случиться с катером, парящим на границе этих двух полусфер, подчиненных вечным законам вселенной, по которым даже спутник парит в околоземном пространстве столь же надежно? Ровно и весело постукивал мотор; отсыпался вторые сутки в кубрике упившийся брагой в Ванжиль-Кынаке остяк моторист Ольджигин; разомлевший от жары и счастья Пров сидел на скамеечке у штурвала рулевой рубки с напрочь распахнутыми дверьми, а там, в Усть-Тыме, в затопленной по пояс деревне, его ожидала прекрасная дева Галина Вонифатьевна, ждала его решительного слова, которого он до сих пор не удосужился произнесть.

Как раз в тот момент, когда Пров думал о том, что может таким образом навсегда потерять Галину Вонифатьевну (ибо собиралась она уехать на большом белом пароходе в большой город, где ее и не сыщешь), именно в этот миг прямо по курсу катера в глубине темных вод приподнялась одним краем запоздавшая к ледоходу огромная, метровой толщины льдина. Она отделилась ото дна почти вертикально и пошла наверх всей своей многотонной махиной.

Ни секундой раньше и ни секундой позже, в момент, когда Пров давал себе слово исправить положение дел с Галиной Вонифатьевной, катер и льдина встретились, и Пров полетел ногами в небо под страшный шум невесть откуда взявшегося и низвергающегося водопада, чему успел-таки несказанно удивиться. Потом холод и мрак одним ударом перехватили дыхание. Все еще ничего не понимая, Пров инстинктивно всплыл, обалдело огляделся по сторонам. Край льдины покачивался всего в двух метрах от его глаз и он без всякого труда выбрался на грязное, холодное, покрытое донным илом тело льдины.

Кругом все было так же: ослепительно жгучее светило, купающийся в воде и солнце зеленый лес; не было только катера и вместе с ним моториста Ольджигина, исчезнувшего из этой прекрасной жизни раз и навсегда, естественно и просто. Лишь осознав все это, ошеломленный Пров заметил плывущий невдалеке пустой обласок, который они обычно держали на корме, и окончательно убедился, что катера не вернешь...

7.

Крепко зажав канистру в правой руке, виртуальный человек зашагал было к углу дома с несчетным количеством подъездов, где около дымного костра расположилась одна из многочисленных археологических экспедиций. Рядом грохотала адская машина — компрессор, лежали отбойные молотки, лопаты и ломы. Археологам за зимние работы платили, наверное, больше. Все вокруг было разворочено до самого Млечного пути. В ямах горели костры из пропитанных битумом бревен и автомобильных покрышек. Отогревалась промерзшая на несколько метров первоначальная, неоформленная еще материя, материя-сама-по-себе.

Что-то значительное скрывалось здесь, раз сюда вдруг понаехали ученые-археологи всей Метагалактики, наверное.

Вселяться сейчас было труднее, и все из-за раскопок. А желающие все перли и перли.

В одном из окон последнего этажа дома с бесконечным количеством этажей виртуальный человек заметил объявление:

ИМЕЮ ВРЕМЯ

— А у тебя время со знаком плюс или минус? — спросил он виртуала, который только что приклеил это объявление. Тот и собрался было что-то ответить, но вдруг отошел от окна.

— Ну и ладно, — сказала сам себе виртуальный человек. — Бывает... То есть, есть... Нормально.

Тут на него пахнуло навозом фирмы "О де Колон". Какой-то тучный виртуал в рваной хламиде чуть ли не сбил его с ног, резво перескочил через груду узлов и затерялся среди грузовичков, карет, саней, неоседланных лошадей, ям и гор материи-самой-по-себе. За ним промчалась толпа преследователей с председателем домового комитета во главе. Председатель что-то хрипло выкрикивал и размахивал пачкой бумаг.

— Фу-у! — Один из бежавших не выдержал, остановился, запыхавшись. — Выселяем, — тяжело дыша, сообщил он виртуалу.

— Как выселяем? За что? — ужаснулся виртуал.

— За это самое... Пожил и хватит! А за проживание-то ведь платить надо.

— А он что? Постойте! Да ведь сюда еще только вселяются! И расчетных книжек нет. За что же его выселять?

— Вы тут до второго пришествия будете вселяться! Ждать, да?! А ему и безвременье подошло. Да и склочник он!

— Кто?

— Да Гераклит этот! Эфесец!

— Так это вы Гераклита выселяете?!

— Понимаешь, дура-баба, — немного отдышавшись, сказал член комиссии по выселению, — желающих много... А квартир хоть и много, бесконечно много, но все же мощность бесконечного множества желающих вселиться бесконечно больше мощности бесконечного множества квартир. Из подвалов и первых этажей в основном выселяем. Да и содержать эту самую твою квартиру, нежилой отсек, то есть, надо в порядке, ремонтировать, с энтропией бороться. А он, понимаешь, натаскал гору навоза в кухню и закопался в него. Водянку, видите ли, лечит! Врачей к нему по "медленной-скорой" сначала вызвали, так он им вместо истории болезни-выздоровления вопросики начал подкидывать вроде такого: могут ли они обернуть многодождие засухой? Сплошные загадки-отгадки! Те, понимаешь ли, возле него и так и сяк. Нет! И навозом воняет! Дышать нечем! Ну а тут, слава Богу, и выселять псевдовремя подошло-приспело.

— Не понимаю, — сказал виртуальный человек.

— А тут и понимать нечего! Понимаешь?

Вместе со свитой возвратился несколько поуспокоившийся председатель домового комитета.

— Супротив законов природы не попрешь! — сказал он. — Выселили! И подписку взяли.

— Где же теперь жить горемыке? — ужаснулся виртуальный человек. Но отвечать уже было некому, да и посторониться не мешало бы. Сразу три грузовичка разных веко-секунд выпуска, волокуша и фультоновский паровозик с самобеглой коляской Шамшуренкова пробивались к подъезду.

Виртуал отскочил в сторону, потом еще туда и сюда, пока не устроился на небольшом сугробе, предварительно проверив его прочность потаптыванием ног. И вот он стоял как полководец на холме с дюралевой канистрой, прижатой к правому бедру, и смотрел на поле боя, где яростно надсажались ответственные квартиросъемщики, ближайшие и дальние родственники, а также друзья и товарищи по несчастью.

И тихая светлая радость начала прорастать в его душе.

Пусть, пусть, все — пусть. Виртуальному человеку спешить некуда. Тем более, что сегодня был не то вчерашний, не то послезавтрашний день, но уж никак не сегодняшний. Это виртуал знал точно и поэтому сиял скорбным счастьем и всепрощением, на всякий случай.

Входная дверь в подъезд виртуального человека на несколько часов закупорилась какой-то модерновой судьбой в стиле Людовика ХIV. Виртуал знал, что в своем сегодняшнем утре, из которого он выйдет когда-нибудь, а, может быть, уже и вышел, воды для питья дома нет, и поэтому вчера ли, завтра ли, но ее нужно достать и принести. Он пошел вдоль несчетного множества подъездов, но угол дома как провалился. Все еще счастливый виртуал не стал расстраиваться.

Похоже было, что вселение в дом с улучшенной планировкой серии MG Метагалактический исполнительный комитет решил обставить как зрелище, карнавал, празднество. Виртуальный человек не помнил, так ли было, когда вселялся он сам (этот день еще не наступил, наверное), но вот, что к моменту его выхода на заслуженно-незаслуженную пенсию торжества все еще продолжались, он помнил хорошо. И чем дальше шел виртуальный человек вдоль бесконечного ряда подъездов, тем отчетливее видел и понимал, что на этот карнавал истрачено огромное количество талантов. И не только на костюмы, но и на прочий реквизит, не говоря уже о лошадях, ослах, верблюдах и слонах. Порядка во всем этом было мало, хотя, как понимал виртуал, генеральную репетицию здесь провести было трудно. То тут, то там артисты разыгрывали действа. Один вот, стоя на повозке, запряженной золотым ослом, читал вслух свиток из тонкой, выделанной телячьей кожи.

— Царь Дарий, сын Гистаспа, директор НИИ Пространства и Времени, Гераклиту, мужу эфесскому, шлет привет. — И на секунду оторвавшись от чтения, бросил зрителям: — Нужен он мне очень вместе со своим приветом! — И далее: — Тобою написана книга "О природе", трудная для уразумения и для толкования. Есть в ней места, разбирая которые слово за слово, видишь в них силу умозрения твоего о мире, о Вселенной и обо всем, что в них вершится, заключаясь в божественном движении; но еще более мест, от суждения о которых приходится воздержаться, потому что даже люди, искушенные в словесности, самые разнообразные академики, а также киники и даже людо-человеки затрудняются верно толковать написанное тобой. — Тут артист оторвался от чтения и воздел руки к небу, не выпуская, однако, свитка: — Вот он, великий царь, директор прославленного НИИ! А что же тогда говорить о вас, эфесцах?! Многознайство уму не научает, иначе оно научило бы и Гесиода с Пифагором, и Ксенофана с Гекатеем, ибо мудрость единая — постигать Знание, которое правит всем через все! Да что говорить о вас, которые изгнали моего товарища Гермодора?

— О чем он? — спрашивали немного подуставшие от таскания тяжестей виртуалы и тут же, пользуясь выступлением артиста, наскоро выкуривали по сигарете. Все-таки — повод.

— Эфесцев срамит, — вдруг услышал виртуал голос своей тещи. Смотри-ка! С подожком, да с больными ногами — а ведь притопала взглянуть на новую квартиру. Постой, постой... Или это она притопает еще через полтора месяца только? — Поделом бы эфесцам, говорит, чтобы взрослые у них передохли, а город оставили недоросткам, ибо выгнали они Гермодора, лучшего меж них с такими словами: "Меж нами никому не быть лучшим, а если есть такой, то быть ему на чужбине и с чужими".

— Да кто такие — эфесцы?

— Из Заистоку, должно быть, — ответствовала теща. — Хулигане... И многозначительно поджала губы. — А Гермодор потом стал советчиком при римских законодателях-децимвирах. Статуй ему поставили на римском форуме, как сейчас помню.

— Так уж и статую?! — не поверили ей. — Еще, поди, и при жизни?

— Вот чего не помню, того говорить не стану. Я тогда еще совсем девчонкой буду.

— Ну что, братишки, потаскаем немного?

— И-эх!

— Дорогая и божественная! — позвал тещу виртуальный человек. — Вот вам ключ от квартиры. Номер сто тридцать семь в степени "n". Запомните?

— Э-э, зятечек, да ты хватил бурдамаги какой, что ли? Я ведь уже восемьдесят лет в этой квартире живу. Аль запамятовал?

— За водой я вот, — стушевался виртуальный человек. — Вы поднимайтесь потихонечку. Там и козлы строительные кое-где есть. Посидеть, даже полежать можно. Я сейчас...

Любопытство разбирало виртуальную старушку: народишку-то, народишку! И что это такое деется? Всем телом опираясь на палку, а вторую руку положив на спину, согнувшись, осторожно двинулась она к очередному подъезду.

Толпа немного поубавилась, так что виртуальный человек смог подойти поближе к артисту, зачем-то изображавшему Гераклита из Эфеса.

— А посему, — продолжал тот чтение свитка раздраженным и громовым голосом, — царь Дарий, сын Гистаспа, директор НИИ Пространства и Времени, желает приобщиться к твоим беседам и эллинскому образованию. Поспешай же приехать, дабы лицезреть меня в моем новом служебном кабинете площадью в одну квадратную милю, или квадратный парасанг, по-нашему. Эллины, я знаю, обыкновенно невнимательны к своим мудрецам и пренебрегают прекрасными их указаниями на пользу учения и знания. А при мне тебя ждет всякое первенство, прекрасные и повседневные беседы и жизнь, согласная с твоими наставлениями. Должность завлаба — само собой! Вот так-то! — закончил артист.

— Радуйся, Гераклит! — сказал виртуальный человек, поднимая правую руку. Этим он хотел как бы приободрить артиста, зрителей у которого почти совсем не осталось.

— Варвар? — спросил тот довольно неприязненно и настороженно.

— Нет, — ответил виртуальный человек. — Сегодня, которое будет в прошлом году, я из мирмидонов, коих во время Троянской войны предводителем был достославный и досточтимый Ахиллес.

— Это все побасенки Гомера! — в гневе вскричал оратор. — Спесь тушить важнее, чем пожар! И Гомеру поделом быть выгнану с состязаний и высечену, как уличенному в плутовстве!

— А что, здорово у тебя получается! — похвалил виртуал. — Из какого театра?

— Вы только послушайте, послушайте его! — обиделся Гераклит и даже всплеснул руками.

— Из Дома Ученых?

— Еще скажешь — Полис Ученых! Да откуда им взяться среди эфесцев?

— Не одними же эфесцами населен мир, — возразил виртуальный человек.

— Темнота, — сказал оратор, — все равно темнота. Даже афиняне, хотя они и хорошо ко мне относятся.

— Ладно, — не стал спорить виртуальный человек. — Ну, а что же ты ответишь великому царю? — Он знал, что греки таким именно титулом именовали Дария, так как сам был всеми греками, да и Дарием приходилось быть неоднократно.

— А вот что! Гераклит Эфесский царю Дарию, сыну Гистаспа, директору НИИ Пространства и Времени, шлет привет! Сколько ни есть виртуальных людей во Вселенной, истины и справедливости они чуждаются, а прилежат в дурном неразумении своем к алчности и тщеславию. Я же все дурное выбросил из головы, пресыщения всяческого избегаю и не иду я в НИИ Пространства и Времени, а буду довольствоваться немногим, что мне по душе.

— Что ж, ответ достойный и правильный, — согласился виртуальный человек. — И Дарий, сын Гистаспа, вероятно, не вправе будет на тебя обидеться.

— Странно слышать от эфесца разумную речь, — удивился Гераклит.

— Да не эфесец я, а как бы мирмидон. И Ахиллес — наш первый национальный герой. И Ахиллесова пята у нас есть, осталась.

— Ну, понес туда же. Нет, все же спесь гасить нужнее, чем пожар.

— Все течет, все изменяется, — попытался исправить положение виртуал.

— Слышал звон, да не знаешь, где он! — ответил оратор и начал спускаться с повозки. Невозможно было даже представить, как он взбирался на нее, потому что и слезать-то ему было трудновато из-за чрезмерной тучности. — Все равно вселюсь!

Судя по свитку, который он держал под мышкой, да застиранной хламиде, составлявшей все его одеяние, он был или из погорельцев, или пострадавших от наводнения. Но наводнения, как известно, зимой бывают реже. Впрочем, мажет быть разлив был вчерашним летом...

— У вас какая квартира? — на всякий случай спросил виртуальный человек.

— Не знаю, — ответил оратор. — Был полис Эфес, да Ксеркс предал его мечу и огню. А здесь дали где-то на первом этаже. Да путь вверх и вниз один и тот же... Выселили.

— Как это выселили? — удивился виртуал. — Так это за вами домовый комитет в полном составе бегал? Ведь только через суд можно. А это дело такое... Тем более зимой.

— И тебя когда-нибудь выселят! — предрек Гераклит. — Всех выселят, но место не будет пусто.

— Постойте, — заволновался виртуальный человек.

Но толстяк уже двинулся к ближайшему подъезду, тяжело ступая по грязному снегу босыми ногами. Виртуал хотел было остановить его, чтобы выяснить насчет выселения, но тут кто-то впереди издевательски пропел:

— Взвился меж ними тогда Гераклит, толпу осуждая

В темном своем кукареканьи...

— Опять Тимон! — взревел Гераклит и бросился к подъезду, расталкивая людей, коней и грузовики. — О, Тимон! — услышал виртуал горестное восклицание еще раз.

На миг в дверях подъезда возникла давка, но тут откуда-то вывалила толпа легионеров, несущих на плечах принцепса, не то Цезаря, не то Августа. Опуская короткие мечи плашмя на спины вселяющихся, они быстро навели возле подъезда порядок и с криками: "Император! Черт лысый! Бабник и еще кое-кто!" внесли только что провозглашенного ими императора в подъезд. Судя по солдатским шуточкам, это был все-таки Цезарь.

Гераклита нигде не было видно.

8.

Утреннее солнце, перебравшись через гряду черного лома, пробудило меня, и я сел, не сразу осознав, где нахожусь; закрутил удивленно головой вправо и влево и только тогда заметил Прова, без шарошлема полулежащего на поперечине прицепа с видом, будто он провел там всю ночь.

— Давно проснулся? — спросил я успокоено.

Вместо ответа он произнес довольно-таки неожиданную фразу:

— У этого катера пробоина по всей длине днища. Его протаранила всплывшая со дна льдина.

— С чего ты взял? Из всех возможных причин ты выбрал самую невероятную.

— Я точно знаю. Он затонул мгновенно.

— Пусть так. Нам, собственно, какое до этого дело?

— Ты брал вчера маты в кубрике?

— Да, а что?

— Ну и... ничего не заметил?

— А что я мог заметить? Темно уже было. Могу туда спуститься и посмотреть как следует.

— Не надо этого делать. Не ходи туда, ладно?

— Если ты настаиваешь — пожалуйста. Хотя это несколько странная просьба, согласись?

— Там может быть еще одно доказательство того, что ты называешь судьбой или провидением. Я бы не хотел поверить в эту чушь. Впрочем, нам пора собираться.

Приладив канистры и баллоны, мы отправились кочевать дальше. Сегодня путь наш был забит в основном авиационными обломками, насыпанными щедро, но не так уж непроходимо. Благодатная, нежаркая погода поддерживала во мне хорошее настроение. Пров, однако, был сегодня расположен к брюзжанию.

— Скажи, Мар, ты не знаешь случайно, почему они назвали эти керосиновозы авиалайнерами?

— Вероятно за скорость.

— Паровоз при его пяти процентах КПД тащил все-таки тысячу тонн груза, а огнедышащий дракон в основном керосин для своего чрева. Ах, какое чудо инженерной мысли! Ах, какое совершенство!

— За скорость приходилось платить.

— Но, черт возьми, платить пришлось нам! А они только прожигали.

— От того, что ты поговоришь на эту тему, деревья в Чермете не вырастут.

Пров в сердцах пнул что есть силы блестящий до сих пор титановый корпус крыла.

— Из всех бывших механических тварей больше всего ненавижу вот этих проглотов.

Я вздохнул с облегчением, когда к полудню скрылось с глаз это раздражительное для Прова зрелище. Местоположение наше теперь определить было не просто, так как ориентир — острие гдома — исчез из виду, а впереди выделялись вершины ранних напластований черметного мезозоя. Поршни и шатуны невероятных размеров, чугунные колеса, пирамиды скрученных гусениц-траков, накиданные горами, окружали нас суровым и диким металлическим хаосом. Это порезвился почерневший от пыли четырехлапый кран-циклоп, ожидающе воззрившийся на нас единственным оком-прожектором.

Между тем мы уперлись в грозно нависшую над нами преграду высотой около тридцати метров. Пров в сомнении покачал головой.

— Это месиво пересыпано листами трансформаторной стали, играющими роль смазки.

— Чепуха. Все тут давно приржавело намертво.

И, как бы желая подать пример, я бодро кинулся подниматься наверх, смело выжимаясь на торчащих угольниках и трубах.

— Э-э! — раздался вдруг голос внизу. — Бойся!

Я не успел испугаться, осознал только, что вся гора железа шевельнулась и двинувшиеся жернова растащат меня сейчас крошками, лоскутками размажут по уступам и торцам машин. Я нырнул под гофрированный щит и ухватился за подвернувшийся под руку трос.

Гром обвала неустойчиво собранной циклопом горы пробудил весь Чермет от векового сна. На какое-то время потемнело в глазах, но особой боли я не почувствовал, разве что гул в голове, и когда все стихло, очнулся окончательно. Шарошлем хотя и треснул, но выдержал. Я лежал, придавленный своим щитом-спасителем и, как ни странно, мог дышать.

— Мар! — донеслось снаружи. — Отзовись! Живой?

— Живой! — крикнул я, не веря в свой голос, и обрадовался за друга, избежавшего моей плачевной участи и потому готового помочь.

— Руки, ноги целы?

— Да вроде. Придавило меня тут щитом, не пошевелиться. Но не до конца.

— Самое главное — не волнуйся, я начинаю разбирать завал. Ты посмотри, надежно ли заклинило твой щит, не пойдет ли дальше.

Я исхитрился занять положение поудобней, освободил одну руку и огляделся. Щит был пробит огромным коленвалом, уходящим в глубину горы, и если бы не кривошип, вздумавший как нельзя более кстати упереться в раму щита, мне бы уже не видать белого света. О чем я и сообщил Прову.

— Все понятно, ты в безопасности. Лежи отдыхай. Для начала придется разрезать мачту высоковольтной опоры, свалившейся сверху.

— Ты же израсходуешь весь кислород!

— Для того и брал запасной баллон.

Донесся свист резака, и вниз посыпались веселые искры расплавленного металла. Вот к чему привел мой опрометчивый поступок: вместо того, чтобы пройти лишних один-два километра, я полез, не разбирая опасности, в заготовленную циклопом ловушку. Благо еще, что застрял в средней части горы и ниже оставалось место для сбрасывания накрывших меня тяжестей, но все равно Прову пришлось изрядно потрудиться, как слышно было по его возне с рычагами и надсадным выкрикам. Потом снова захлопал его резак.

— Слушай, Пров, ты что-то много жжешь.

— Все нормально, Мар, — услышал я его задыхающийся голос ближе. — Отцепляю последнюю закорючку. Можешь упереться ногами в ящик?

— Смогу.

— Взяли разом, ну!

Ящик неохотно подался и открыл достаточный лаз. Пров помог мне выбраться, и только тогда я заметил, что он без шарошлема, а кислородные баллоны валяются внизу. По его лицу струился обильный пот, дыхание было тяжелым и прерывистым.

— Делов-то... всего на два часа...

Я спустился скорее на руках, чем на ногах — до того они дрожали, и сразу изнеможенно присел на рельс, оглядывая холм, едва не ставший моей гробницей. В голове крутились обрывки благодарственной речи о спасении, но я молчал — и без слов все было ясно. Со стороны мы выглядели, вероятно, довольно-таки жалко, перемазанные ржавчиной и грязью, смахивающие на черметовских червей, копошащихся в доисторических останках. Пров, тяжело дыша, примостился рядом.

— Что ты не наденешь шлем? — спросил я.

— Оба баллона по нулю... Ерунда... Это от нагрузки, скоро пройдет... Я пойду и без кислорода, ты меня знаешь... я здоров, как бык... хотя быков давно нет...

Да, открытие не из приятных.

— Ну, это ты брось. Сейчас наполним из моего один из них и без разговоров.

Он покорно надвинул шлем, присоединил шланг и сразу успокоился.

— Ничего страшного. В Чермете да не найти завалящего баллона с кислородом? Верно?

— До сих пор что-то не попадалось ни одного. Не повернуть ли нам обратно?

— Судя по всему, мы в бывшей зоне переработки лома. Отсюда видна гильотина для рубки, и где-то поблизости должен быть кислородный склад. Так что не падай духом, не пропадем!

Я вовсе не разделял его оптимизма и заговорил, стараясь придать больше значимости своим словам:

— Надо признать — это злоключение, безусловно, — результат моего легкомыслия, тем более, что ты предупреждал об опасности. Но не будет ли новой ошибкой с нашей стороны продолжать путь с тем малым запасом кислорода, который остался? Теперь мы крупно рискуем, и ради чего? Ты на самом деле надеешься на чудо? Но ты же не настолько глуп. В тебе есть некоторая уверенность в успехе. В чем же основа твоей уверенности?

Пров молчал довольно долго, потом начал неторопливо:

— Определенная основа, конечно, есть, вернее, не столь определенная, чтобы она тебя устраивала. Теперь, когда мы уже близки к цели, можно, пожалуй, тебе сказать. Один человек — не назову его номера-имени, ни к чему, — сообщил мне под большим секретом, что сохранен, де, нами оазис старой жизни, целые города, где все оставлено, как сотни лет назад, чтобы люди там могли избежать тех незримых порушений духа первозданной своей сущности, которым подвержены мы.

— Похоже на сказку. Почему об этом никто из нас не знает?

— В том-то и вся соль. Две цивилизации должны быть максимально разобщены, никаких контактов, никаких влияний не допускается.

— Абсурд... Замкнутые в скорлупе, лишенные развития?

— Развития, в твоем понимании — наша технологическая экспансия, не так ли? Как известно, эпохи возрождения она не вызвала. Да и само понятие цивилизации устарело применительно к данному случаю.

— Выходит, мы ждем от них новой эпохи возрождения?

— Как знать, как знать... В одном я уверен: вот этот окружающий нас машинный алтарь с жертвами из сотен поколений не стоит и минуты моей жизни.

О-хо-хо! До чего он договорился, как высоко он ценит свою персону! Ушла цивилизация дураков, грядет цивилизация умных. Я был возмущен до глубины души, и если не стал с ним ссориться, то только потому, что он меня спас от верной гибели. Видимо, угадав мое настроение, Пров добавил:

— Но ты пойми, это в широком, можно сказать, философском смысле. Так ты идешь со мной дальше или нет?

— Иду, чтобы увидеть крах твоей цивилизации.

Пров довольно расхохотался.

— Молодец! Принципиальная позиция. Вперед!

Принятые тонизирующие таблетки сделали свое дело, и мы пустились навстречу новым испытаниям.

9.

Что-то замельтешило в темпоральном поле, даже и не в поле, а как бы в пустыне. Виртуальный человек сплюнул, и поле вскипело парами. Ну, вскипело и вскипело. Виртуал спрыгнул на каменные плиты и пошел вперед к откуда-то взявшейся скале. Не просто скала была это, а обработанная глыба, с ровными закругленными краями, похожая на триумфальную арку, даже с какими-то письменами и рисунками, очень стилизованными и уже едва различимыми. Виртуал подошел вплотную. Тень, отбрасываемая скалой, скрыла его. Он протянул вперед руку, потрогал. Шероховатая чуть, но все же полированная поверхность, и пальцы, пальцы, свободно ушедшие в нее, чувствующие структуру камня и в то же время свободно вошедшие в него. Глубже, глубже. Странно и страшно торчит рука, по локоть отрезанная плоскостью. Надо идти вперед, знал он. А откуда пришло это знание, допытываться не стоит. Все возможно. Да и не страшно вовсе и не странно.

Виртуал шагнул вперед. Стало темно. И он всем телом ощущал, что проходит сквозь камень, но ничто не препятствовало движению и даже можно было дышать. Шаг, еще шаг. Темно. Но направление есть, чувствуется каким-то образом.

В глаза ударил свет, но не такой, как несколько минут назад, тоже яркий, но совсем не золотистый. И внутренности живота подкатили к горлу, а по пищеводу прошел холодок, словно виртуал падал в яму. Но никакой ямы не было. Виртуальный человек стоял у стены, спиной к ней. А впереди... Да и не только впереди. Вообще перед ним, сбоку и сзади за скалой шумно грохотал, плескался, искрился, двигался, жил, существовал, находился город. Чужой город. Таких городов не могло быть даже в мире, где все возможно.

Виртуал прижался спиной к стене, ощутил ее твердость, неподатливость. А мимо проносились экипажи, имеющие сходство с теми, которые он когда-либо видел, разве что тем, что они тоже двигались. И человеко-люди, взрослые и дети, мужчины и женщины, завернутые в вороха тканей, что казалось необычным и странным, в обыкновенных брюках и рубашках, хотя слово "обыкновенных" здесь вряд ли было применимо, потому что и они были другими, но виртуалу некогда было размышлять, чем они отличались от ранее им виденных; и голые, совершенно голые, на которых никто не обращал специального внимания, особого внимания, и которые в своей наготе производили впечатление скелетов, обтянутых кожей, если имели худосочное строение тела, или древних скульптур, если их тела были пропорционально сложены.

Одни экипажи двигались бесшумно, другие ревели, бешено, надрывно, с завыванием. Клубы отвратительного дыма забивали глотку, но не успел он закашляться, как откуда-то ворвались потоки чистейшего воздуха, пахнущего морскими волнами. И свет огненных реклам, вращающихся, движущихся, живущих как бы сами собой, своей непонятной жизнью, только этажом выше, вернее, ярусом выше, и роняющих  потрескивающие капли огня вниз, безразборчиво и страшно, потому что одна из них упала на человека-самца в одежде, почти такой же, как у самого виртуала, и прожгла ее, и вгрызлась в тело, а человеку-самцу стало больно и он завизжал, закрутился на месте, упал, начал извиваться, и дым шел от него и смрад горящего тела. Одни человеко-люди проходили спокойно мимо, другие бросились его спасать, тушить, срывать одежду с него и с себя, чтобы было чем сбить пламя. А человек-самец уже не кричал, но лишь стонал, страшно и глухо. Кто-то из толпы выстрелил в крутящееся огненное колесо, и оно разлетелось на кусочки, все еще огненные, и их подхватили и радостно закружились, размахивая полыхающими факелами среди потока экипажей, но никто не оказался задавленным. А человека-самца, выстрелившего в огненный круг, понесли на руках, разбили о камни его оружие, разломали на кусочки, и опьяненные ими словно драгоценностями, пустились  в пляс и сорвали со стрелявшего одежду и тоже разделили на части, на лоскутки, и все вокруг было весело, весело, весело, вот только тот, первый, жутко стонал и дымился, а не принимавшие участия в веселии, все колотили по нему куртками и платьями, пытаясь сорвать пламя, но это им не удавалось. А потом кто-то сбросил с плеч того, второго, и начал бить, и все смеялись, смеялись, а человек-самец увертывался от ударов и все норовил ударить сам.

А первый все дымился, уже не первый, а то, что от него осталось; все  меньше и меньше становился он, пока не превратился в кучку пепла, которую тотчас же расхватали, обжигая ладони. И все разошлись по своим делам.

А второй исчез. И виртуал не понял, убили его и разорвали  или он убежал сам.

И ударила по ушам музыка, нестерпимо громкая в первое мгновение, а потом приятная, хотя все такая же громкая, уже не давящая на перепонки, но невыносимо громкая, и как это могло быть, виртуал не понимал, но только все так и было. И кто-то запел хриплым голосом.

А по бокам улиц стояли здания, прозрачные или без стен, или из стекла, но только все, что происходило внутри, было видно. В заведении или в чем-то похожем, созданном для той же цели, человеко-люди пили, ели, а чуть дальше укладывались спать. Ребятишки кормили птиц или то, что только напоминало птиц. Серьезные, озабоченные человеко-люди сидели за длинными рядами столов и писали, рисовали или что-то там еще делали, словом, были заняты чем-то, но это уже в другом здании, где не было стен или они были из стекла.

На виртуала уже обращали внимание. Или на его настороженный, растерянный и испуганный вид. Какой-то мальчишка достал из сумки камень, старательно разломил его на две части и запустил половинкой в виртуала, прямо в лоб, и когда тот уже ощутил режущий, рассекающий кожу удар, мальчишка отдернул руку назад, и камень полетел в обратную сторону, оставив на лбу лишь маленькую ссадину, а сорванец сложил половинки и спрятал их в карман широких, ни на что не похожих брюк. И другие, бросив кормить птиц, начали доставать камни, разламывать их и кидать в виртуала, который машинально пытался увернуться от ударов и все втискивался, втискивался в каменную стену, но отступления не было. А человеко-ребятишки вдруг, как по команде, повернулись и ушли, но на лице виртуала остались ссадины, маленькие, почти и не кровоточащие, но обидные и бессмысленные.

Подошла молодая человеко-самка, веселье искрилось на ее лице, схватила виртуала за кисть руки и резко, так что он даже и не успел отдернуть руку, засунула ее себе за пазуху. Виртуал понял, мгновенно и еще как-то неосознанно, что он сейчас там нащупает, но сжал пальцами что-то холодное и скользкое, совсем не то, что ожидал. Молодая человеко-самка разжала его кисть, и теперь он смог отдернуть руку. На ладони шевелилось что-то скользкое и отвратительное, и он отбросил это с омерзением и тошнотой в горле. И оно запрыгало по камням, плотно и тщательно подогнанным друг к другу, ни на что не похожее.

А девушка недоуменно посмотрела на виртуала и, дернув край воротника, разорвала на себе ворох платья и сбросила его. И ничего более не было под ним, кроме молодого, золотистого, здорового, пахнущего немного потом тела. Вот только вместо одной груди кровоточила рваная рана. И тогда она повернулась и пошла, вздрагивая крепкими ягодицами. А другая, пожилая, что-то сказала ей. Обе остановились, и вторая поставила на мостовую что-то вроде баула и тоже начала снимать с себя платье и осталась голой, поглаживая свои сморщенные груди. Потом нагнулась, расстегнула баул, наступила внутрь его ногой, одной, второй, и провалилась, исчезла. И кто-то пнул ненужный теперь, наверное, баул в сторону. Девушка взяла платье старухи, перекинула его через плечо и пошла, стройно вышагивая своими длинными ногами. И никто больше не обратил на это внимания, только виртуал.

Мимо него неслись экипажи. И огненные стрелы второго яруса сталкивались и сбивали друг друга, уже и отдаленно не напоминая те колеса, одно из которых выстрелом сбил человеко-самец. И капли огня падали вниз, и уже снова откуда-то несло сладковатым запахом горелого человеческого мяса. Огненная капля рекламы упала ему на плечо, но никто не закричал, не бросился на него, не стал срывать одежду. И капля сжалась и стекла на камни.

Виртуал закрыл лицо руками, ладонями, сжатыми в кулаки, задохнулся и замычал. Но отступления не было. Тогда он повернулся к стене лицом и ударился в нее лбом, но удара не почувствовал, а лишь падение, и чтобы не распластаться во весь рост, успел выкинуть вперед ногу и удержаться, и сообразил, что он находится внутри камня и что надо идти вперед, потому что там будет понятное и привычное, где все возможно.

Темнота камня сменилась полусумраком тени, отбрасываемой скалой. И тогда он разжал веки.

10.

Мой ведущий выказывал завидное спокойствие, шел, не глядючи по сторонам, в то время как все мои помыслы были теперь направлены на поиски спасительного баллона. Позади нас остались 50 километров почти непреодолимой полосы, впереди — мучительная ночь в условиях кислородного голода, а это означало, что утром мы уже не сможем подняться с земли, не говоря уже о том, чтобы продолжить  путь обратно. Постоянно вертелась на языке моем язвительная фраза насчет оксигенного изобилия, обещанного Провом, но всякий раз я спохватывался, вспомнив виновника сложившейся ситуации.

Когда же заходящее  солнце перевалило за фермы вздыбленного моста, мне хотелось лишь одного: упасть и лежать, не шевелясь. Но друг мой упорно петлял и кружил, двигаясь в известном лишь ему одному направлении. Совсем стемнело, а мы еще не определились с ночлегом. Предложенный мною бункер Прову не понравился (вонь, резонирует, да и не пещерные мы жители); удачно подвернувшаяся пара широких подпружинных сидений его не устраивала ( еще не хватало — спать сидя, покрутись-ка на них всю ночь); открытая платформа грузовика не подошла (сталь за ночь остынет — замерзнем). Про себя чертыхаясь, я тащился за ним среди быстро сгущающихся теней мрачных развалин.

— То, что надо! — раздался его голос в кромешном мраке. Луч фонаря высветил ветхий сарайчик, обитый листовым ржавым железом — то ли приют неизвестного скитальца, то ли обиталище когда-то работавших здесь людей. Скрипучая досчатая дверь едва не сорвалась с петель, открыв нехитрое убранство хижины: две грубо сколоченные скамьи, ящик вместо стола; пятно света упало слева на небольшую железную печурку рядом с охапкой дров в углу, кучу электрических батарей; справа...

Я выпучил глаза. Ровно, как снаряды в обойме, справа застыли два, в мой рост, голубоватых кислородных баллона.

— А я что говорил? — с улыбкой садясь на скамью, спросил Пров.

— Пустые... — сразу решил я и, споткнувшись о порог, подскочил к ближайшему и попробовал подорвать вентиль. Не тут-то было. Схватился за соседний — безрезультатно.

— Не суетись, вон ключ на гвозде висит, — подсказал насмешливо Пров.

Я накинул ключ, рванул — от удара струи газа слежавшаяся пыль взлетела тучей, хоть топор вешай. Да неужели же правда?! Рванул другой вентиль — то же самое.

— Да мы тут год прожить сможем! — крикнул я сквозь шипение. — Прямо так, без скафов!

— А что, это мысль, — неожиданно обрадовался Пров. — Один баллон оставляем на подзарядку наших, а второй...

Растоплю-ка я печку дровишками,[2]

я от запаха дыма отвык.

И, вольготно открытый задвижками,

кислород мне развяжет язык.

Он пропел тихо, отдаленным эхом голоса того певца из магнитофона, но никогда ранее не слышанный мотив моментально врезался мне в память.

— Но чем ты подожжешь дрова?

— Ха! Имея две такие бомбы, можно спалить полчермета.

Для начала мы освободились от опостылевших за двое суток скафандров. Пров осторожно, чтобы не повредить нить, раздавил стекло лампочки фонаря, приложил какую-то тряпицу и поднес к баллону. Нажатие кнопки — и взметнулся первый огонек, бережно пересаженный потом в печку.

Ни разу до этого я не видел, как горит открытый огонь в печи, да и немудрено:  откуда ей взяться в гдоме, где отопление геотермальное. Нет живого пламени и в ловко имитирующих его электрокаминах — последней роскоши, доставшейся нам от пращуров, совершивших и завершивших, по нашим понятиям, свое безумное аутодафе. Но где-то далеко, в невообразимом прошлом, изначально и тайно впечатанная в мое подсознание картина этих возникших трепетных, убаюкивающе-мягких фантастических сполохов, вдруг вернулась ко мне чудным откровением под треск и шорохи разгоравшихся поленьев.

Мы разомлели от жары, опьянели от избытка кислорода.

— А знаешь, Мар, — промолвил Пров, не отрывая взгляда от завораживающей пляски пламени, — знаешь ли ты, что я буду считать наш побег удавшимся, если даже не увижу рощу.

— Ты сделал великое дело, Пров, — несколько непослушным языком отвечал я. — Ты на многое открыл мне глаза.

— А знаешь ли, Мар, почему так животворящ этот священный огонь?

— Почему же?

— Почему он так пьянит и согревает?

— Ну?

— Потому что мы сжигаем березовые поленья,  любое из них — целое произведение искусства, опыт миллионов лет эволюции. Мы преступники, Мар, и мы будем отбывать свой пожизненный срок за совершенное преступление.

— Не преувеличивай, Пров. Ты всегда был максималистом.

— Да, но раньше бы ты меня не понял, не увидев топящейся печки. Согласен?

— Ты прав, Пров, я бы тебя не понял.

— Но теперь хоть есть, за что отбывать. Мы сожгли часть березовой рощи. Раньше мы сидели за преступления предков, теперь же будем сидеть за свои собственные. Все-таки не так обидно.

— Лучше пойдем, остынем немножко, и кислород вернем в норму.

— Давай.

Отворив настежь дверь, мы вышли в ночь. Но странное дело — вокруг было светло! Разом оглянувшись, мы увидели еще одно диво: из трубы нашей печки вылетал, фонтанировал фейерверк багрово-красных и ярко-желтых искр, возносился в темную высоту и таял, исчезая на глазах. Снопы искр улетали, теряясь в небе, и меня пошатывало от этого зрелища.

— Пров!

— Угу...

— Что там дальше в этой песне, помнишь?

— Затоплю я печурку дровишками?

— Вот-вот.

— А дальше вот что...

И он грянул во весь голос, на весь Чермет с тем невероятным надрывом, какой я и ожидал услышать.

— То скликается рыжая бр-р-р-ратия

на волшбу, на поминки, на пир.

Славьте ереси, догм неприятие,

да падет ненавистный кумир!

Он замолчал, и я понял, что продолжения не будет.

— Пров...

— Чу! — подал он знак рукой и прислушался.

"Тирли-тирли, тирли-тирли", — несмело и как бы с опаской раздалось из сараюшки. Это еще что за наваждение?

"Тирли-тирли, тирли-тирли", — донеслось снова, будто неизвестный музыкант пробовал настроить давно заброшенную скрипку.

— Сверчок! Клянусь всеми святыми, ожил сверчок!

Мы бросились в сарайчик, но напуганный нашим вторжением музыкант сразу примолк.

— Ничего, сейчас ляжем спать, он разойдется. Мне надо досмотреть интереснейший сон. До завтра.

Остывающие угли рдели всеми цветами побежалости от рубиново-янтарного до фиолетово-синего, переливаясь тончайшими оттенками от малейшего дуновения воздуха, и словно вздрагивали в подкрадывающемся холоде.

Сверчок и точно настроил  скрипочку и пошел выводить свое непрерывное "рли-рли-рли-рли", трелями и руладами воспевая и уют старой русской избы, и тайну африканской ночи.

... и окончательно убедился, что катера не вернешь.

Дальнейший ход событий предугадывался без особого труда. Течение Тыма в эту пору, как знал Пров, происходит вовсе не в естественном для него направлении сверху вниз, а под влиянием подпора близкой и могучей Оби в противоположном, с ответвлениями в тайгу. Это означало, что на главном фарватере, где бы его могли заметить и подобрать редко проходящие здесь суда, ему не удержаться, и льдина-убийца, на время прикинувшаяся спасительницей, довершит свое черное дело, пробьет жидкий береговой кустарник и уйдет глубоко в лес, откуда его, Прова, уже будет не слышно и не видно. Другой возможностью спастись было броситься вплавь к удаляющемуся обласку, если б на него удалось взобраться с воды, чего, как наверняка знал из собственного опыта Пров, никогда не удавалось сделать, не перевернув долбленую из дерева скорлупку. С учетом израсходованных на заплыв в ледяной воде сил, эта возможность почти уравнивалась с предыдущей и называлась смертью, с той лишь разницей, что наступала более скоропостижно и менее мучительно.

Пров не принадлежал к натурам, склонным к бесконечным колебаниям, тем более к трусости, хотя и успел взвесить все возможные последствия своего шага. Обласок был управляем, и его следовало немедленно догнать. Он разделся, снял сапоги и прыгнул в ледяную купель. К своему удивлению, он легко достиг цели и даже вытащил из носовой части причальную веревку, которую на всякий случай покрепче намотал на запястье руки.

Теперь, буксируя лодчонку, Пров повернул к лесу. Летом да в теплой воде такое упражнение стало бы для него приятной забавой, но сейчас он почувствовал, как наливается тяжестью каждый мах свободной руки, как коченеет и становится бесчувственным и неуправляемым тело. Он с трудом, но еще шевелился, когда перед глазами замелькали опушенные молодыми листьями прутья ивняка. Но даже толстые ветви, пружиня, уходили вниз, едва он пытался ступить на них ногой, течение сбивало. Он сразу сообразил — надо плыть, пока не поздно, дальше, к большим деревьям. Еле пробившись через заросли, отдав последние силы, он плыл по открытой воде в тайгу, неподвижно повиснув на веревке позади обласка и надеясь лишь на счастливый случай. Онемевшее тело прекратило всяческую борьбу, он не мог заставить его сделать хотя бы движение, голова приятно кружилась, и он подумал: "Теперь я точно знаю, что Бога нет".

Вдруг он почувствовал какое-то изменение в обстановке: все плавно закачалось перед его взором, обласок очутился где-то ниже и дышать стало много легче. Это и был тот счастливый, исключительный случай: течением Прова вынесло на наклонный мокрый ствол поваленного дерева. Ствол был неширок и раскачивался под напором воды, однако держался корнями прочно. Пров инстинктивно вцепился в него мертвой хваткой, впитывая кожей спины и плеч согревающие лучи солнца, их животворящую силу. В голове прояснилось, он начал медленно, сантиметр за сантиметром ползти вверх. "А Бога все равно нет", — улыбнулся он, глядя сверху на ожидающий своего хозяина, привязанный к руке обласок.

Прошло не менее часа, прежде чем он обдумал, как перебраться в коварное утлое суденышко с полукруглым днищем, готовое перевернуться при малейшем неверном движении еще непослушного тела. Тут надобно было разработать целую методику пересадки. Рассчитав все до мелочей, Пров решил падать в него плашмя, чтобы сразу занять наинизший центр тяжести. Он завел лодку под ствол дерева, свесился, упершись одной ногой в днище, и рухнул вниз, тут же вытянувшись и замерев неподвижно. Дальнейшее подтвердило правильность расчета: суденышко дало опасный крен, черпануло воду, но выправилось.

Пров надел сухую куртку Ольджигина, в карманах которой нашлись спички и складной ножик. Срезал подходящую палку-шест для руления. Заприметил в корме сеть-частушку и котелок, что гарантировало ушицу. Но не нашлось главной вещи — весла. Нет его — и обласок становится послушной игрушкой волн, рыбой с отрубленным хвостом. Поэтому Пров плыл все дальше и дальше в глубь тайги, выискивая либо расщепленное полено, пригодное для выстругивания заготовки, либо кусок доски, случайно занесенной сюда половодьем.

Время шло, тайга становилась все темнее и угрюмей, а подходящего ничего не попадалось. Впрочем, это не вызвало у него особенного беспокойства, ибо, изготовив весло, он за час-два вернется на фарватер. К тому же впереди просветлело, последние кусты расступились подобно вратам, и ему открылось уединенное, удивительной красоты озеро.

Странное чувство возникло в нем — его здесь ждали. Челн бесшумно выскользнул на середину озера, и он сразу увидел их, ожидающих. Это были деревья: цветущие черемухи в белых облачениях, стоящие пышными рядами, чередуясь с черными монашескими сутанами пирамидальных елей. Они ждали его на великий праздник природы, пристально всматриваясь, достоин ли он этого зрелища и открытия таинств новой жизни. В розово-теплом и вечереющем свете, в одуряющем аромате меда он испытывал странное чувство возвращения в никуда, к никогда невиданному родному берегу, оставив позади все прошлые поиски и дела, и даже Галину Вонифатьевну.

Ничего, собственно, не происходило, и это озеро в завтрашнем освещении будет уже обыденно, или даже через минуту неуловимо изменится навсегда и безвозвратно, но эта минута вливалась в него из глубины тысячелетий как отблеск невыразимо далекого, но знакомого вечера, перенесенного сюда словно затем, чтобы он осознал себя  в нем. И сразу же, едва это свершилось, огромная прохладная тень крутояра пала на неподвижный облас...

11.

Снег залеплял лицо, лез под шерстяной вязаный шарф, забирался снизу в штанины и жег голые икры ног. Виртуальный человек осторожно пробирался по завалам, кучам смерзшейся комками первоматерии и снежным сугробам, балансируя пустой канистрой. Он шел быстро и ему удалось обогнать несколько виртуалов с трехлитровыми стеклянными банками, ведрами и канистрами. Из забора, который огораживал пустое пространство, торчали три трубы с кранами, и около каждой стояло человек по тридцать. Виртуал пристроился в очередь. Видимо, эта вечно-утренняя зарядка с тасканием воды многим нравилась, потому что виртуалы были оживлены, перебрасывались шуточками и прибауточками, смеялись, когда вода брызгала на пальто, сапоги и ботинки и обливала рукавицы и перчатки, обсуждали и сравнивали ее вкус, запах и цвет с водой из других артезианских скважин Метагалактики. Некоторые пытались играть в снежки, но снег был очень сухой, хотя и мокрый, и снежки никак не лепились. Тут подходила очередь, и в снежки пытались играть уже другие.

Виртуалу пришла в голову мысль о том, что в этих очередях он почему-то никогда не видел человеко-людей. Пришла, да и ушла бесследно. Он облил водой пальто, брюки, ботинки и рукавицы, но рукавицы были кожаные с шерстяной подкладкой и воду внутрь не пропускали.

Идти с полной канистрой было тяжелее. И виртуальный человек несколько раз поскальзывался, но не падал, потому что был натренирован, и пляска, которую он исполнял, когда материя-сама-по-себе уходила из-под ног, только разогревала пальцы в ботинках, и это было приятно, хотя и чуть-чуть рискованно. Но все же и приятно.

Ориентируясь на все возрастающую радиацию, виртуал вышел к углу дома с несчетным количеством подъездов и квартир. А его подъезд был самым крайним в бесконечном ряду. Виртуалы и всевозможные транспортные средства, как всегда, кружились водоворотом. Одни вселялись, другие наблюдали за вселением, ждали чего-то, присматривались, а третьи, кажется, уже выселялись. Вглядываясь в номера подъездов, чтобы не пропустить свой бесконечно удаленный, виртуал наткнулся на книжные развалы. Книгами никто не интересовался. Возле них даже образовалось некоторое пустое пространство. И как только виртуал со свернутой от усталости и напряжения шеей ступил на это оскверненное, что ли, место, его окружили книготорговцы.

— Денег не беру, — сказал виртуал, чтобы только отвязаться. Кто знает сегодняшний курс валюты? Надают мешок, а тут и с канистрой не знаешь, что делать.

Но не тут-то было!

— С отсрочкой! Сами донесем! — А один даже угрожающе заявил: — Без сдачи!

Виртуал сник. Не отвертеться!

— Эх, ты! — сказал один из них, обутый в пимы. Кроличий треух на его голове сидел небрежно, немного даже залихватски, а бараний полушубок в талию был распахнут. Задрав красную кумачовую рубаху, он вытащил из-за пояса холщовых порток новехонькую книгу. — Сам не знаешь, где твое счастье. Смотри! Издательство "Чья-то мысль". Переплет коленкоровый. Гарнитура высокая. Бумага мелованная. Да мне за такую книгу и десяти номиналов не жалко.

— Не нужно мне десять номиналов. Одного даже не нужно.

— Да как же так?! Да ты виртуал нормальный или научный работник?! Да ты хоть пользу свою понимаешь?! Ведь — Гераклит Темный! "О природе" — называется.

— Что?! — вскричал виртуал.

— Вот тебе и "что"! Однотомник Гераклита Темного!

— И у нас Гераклит! — оживились другие книготорговцы.

— Издательство "Антимир". "Музы" Гераклита.

— "Правило негрешимое уставу жить". Миниатюрное издание.

— "Указатель нравам". Ин фолио.

— "Единственный порядок строю Всего" Гераклита Эфесского. Оригинал на машинке. Со скидкой. Самиздат.

Заволновался виртуальный человек, загрустил, хотя канистру с водой из рук не выпустил. Но валюты ему действительно не надо было. Теперь книготорговцы будут обходить его за сто парсеков. А тут, как назло, несколько дней, в которые можно было сдать валюту в банк, сами собой изъялись из перепутанной череды суток. Конечно, можно надеяться, что согласно законам теории невероятностей, попрут они когда-нибудь один за другим. Но ведь это в будущем, то есть в прошлом, то есть в настоящем. В безвременьи, словом.

— В библиотеке, может, возьму... — сказал виртуал.

— Ну, ты даешь! В библиотеке! Там тебе меньше дадут, как же! Виртуалом ты был, виртуалом и останешься, хрыч младой!

Виртуал знал, что от знаменитого сочинения Гераклита Эфесского до настоящего времени дошли только фрагменты. Впрочем, понятие "настоящее время" являлось каким-то неопределенным, зыбким, и в чем тут дело, виртуальный человек не знал, да, признаться, и не хотел знать. Жить было можно. Но вот полное собрание сочинений Гераклита... Было от чего застонать или даже удариться об угол дома с несчетным количеством подъездов.

На шум начали сходиться другие виртуалы. Иные, впрочем, просто чтобы покурить в компании. Кое-кто небрежно листал книги, но получать валюту почему-то никто не собирался. Откуда-то приковыляла теща виртуального человека, поинтересовалась. Но этой-то просто из-за улучшения слуха послышалось, что продают апокрифические Евангелия с иллюстрациями Дюрера-Дорэ. А покупать труды Гераклита Эфесского, вроде бы, никто и не собирался.

Косолапя босыми ногами, подошел приземистый широкоплечий виртуал с прекрасной классической лысиной.

— Плешивость — не увечье, — сказал кто-то. Кажется, Аристотель, сам, кстати, плешивый.

Лысый потолкался, высвободил руки из поношенного, но чистого гиматия, листнул "Правило негрешимое уставу жить", сказал:

— А... читал, читал. То, что понял, — прекрасно, чего не понял, наверное, тоже, только, право, для такой книги нужно быть делосским ныряльщиком, чтобы не захлебнуться в ней. А, впрочем, за два обола возьму. Ксантиппа послала на рынок за свежей чемерицей, да только чемерицу разве что к обеду вчерашнего дня привезут. А соленая в кадках, признаться, надоела на симпосиях. Так что? Отдаешь?

— Нет, — сказал книготорговец, к которому обратился лысый. — Курс обола мне неизвестен. Сообщений не было.

— Да чем тебе плохи оболы? Ведь оболы — это деньги, не правда ли?

— Ну, правда.

— А деньги берут в обмен на товар, ведь так?

— Так.

— А книги Гераклита — это товар, раз она продается?

— Товар.

— За товар ты даешь деньги или за книгу Гераклита — оболы. Ведь так?

— Иди, дядя, к собакам! Иди! Достукаешься ты до чаши с цикутой!

— О, афиняне, — сказал лысый, -  не понимаете вы еще, что я послан к вам богами, чтобы тормошить вас, не давать вам спать!

Тут у лысого с книготорговцами начался какой-то специальный разговор, а виртуальный человек огляделся и увидел, что на том месте, где вот-вот должны были начать строить кооперативные погреба, возле вертикально торчащей каменной плиты сидит сам Гераклит. Ясно было, что мерзнет он изрядно в своей не по-зимнему легкой одежде. Но вид у Гераклита все же был вызывающий, нагловатый даже. Виртуал подошел к нему и сказал:

— Вот вас выселили незаконно... Что же вы молчите?

— Чтобы не болтали, — ответил философ.

Виртуал смутился и продолжать разговор не стал. Но и уйти просто так казалось ему неудобным. Он подошел к заиндевевшей плите, различил на ней какие-то буквы, стер изморозь рукавом пальто и прочел:

Я — Гераклит. Что вы мне не даете покоя, невежды?

Я не для вас, а для тех, кто понимает меня.

Трех мириадов мне дороже один; и ничто — мириады.

Так говорю я и здесь, у Персефоны в дому.

По нетронутому снегу виртуальный человек обошел плиту, почистил надпись на другой стороне и вдруг понял, что это самый настоящий надгробный памятник! На плите значилось:

Не торопись дочитать до конца Гераклита — эфесца —

Книга его — это путь, трудный для пешей стопы,

Мрак беспросветный и тьма. Но если тебя посвященный

Вводит на эту тропу — солнца светлее она.

Так, так... Живой, выселенный за какие-то грехи из дома с улучшенной планировкой, Гераклит сидел возле своей надгробной плиты и мерз. Но стоило только взглянуть на него, как становилось ясно, что не только помощи, самого незначительного участия не примет этот эфесец ни от кого.

Виртуальный человек потоптался вокруг памятника, повздыхал немного, потом бросил канистру с легкой водой в снег рядом с гордым эфесцем и сам уселся на нее.

— Послушай, хрыч младой, — сказал Гераклит, — ты-то какого черта здесь оказался?

— Да вот квартиру дали, — начал было объяснять виртуал, но тут на него словно вихрь налетел председатель домового комитета, сунул в руку лопату, крикнул:

— Воскресник-субботник! Снег всем убирать! А ты чего расселся? — Это уже относилось к Гераклиту.

— Я — выселенный, — с достоинством ответил тот.

— Ну и что, что выселенный? Закон для всех один!

— Это верно, За закон народ должен биться, как за городскую стену.

— Держи! — Председатель сунул было лопату Гераклиту, но она качнулась и медленно прошла сквозь тело эфесца. Председатель не растерялся. — Ничего, заставим. Через конституционный суд, а заставим. Одного вот сейчас судить будем!

— Кого? — испугался виртуальный человек. — Сократа?

— И на него уже жалобы от трудящих поступают. Говорит, что не следует, народ баламутит, нигде не работает. Дойдет очередь и до него. А пока Анаксагора пропесочим.

— Анаксагора! — ужаснулся виртуальный человек. -  Ведь это же первый ученый на Земле.

— А раз ученый, да еще — первый, не знаю уж только в каком смысле он первый, то будь добр подчиняться распоряжениям общественности и не говори, что Солнце — раскаленная глыба, и что год больше дня! Ну, да заболтался я с вами. Вам бы только языки чесать! Значит, от сель и до сель! До самой первоматерии-матушки! До юрского, так сказать, периоду!

— Все равно ведь весна когда-нибудь случайно наступит, — пробормотал виртуальный человек. — Само растает.

— А нас времена года не шибко интересуют. Есть распоряжение — выполняй, А Анаксагора вашего, умного-переумного, в Красном уголке будем разбирать. Ишь ты! Первый ученый! Да у нас все первые, вторых не держим! Норму выполните — милости просим!

И председатель побежал дальше раздавать лопаты. А работа вокруг уже кипела. Поскольку фронт ее был довольно узок, то снег перекидывали с места на место, разрыхляя его при этом и значительно увеличивая в объеме. Правда, раскопали пару грузовичков со всем барахлишком в кузовах. И хозяев имущества, и даже шоферов мигом раскопали. Но разгрузить не успели, потому что бригада из соседнего подъезда взяла штурмом один из удаленных сугробов и снова завалила новоселов снегом.

— А кто такой этот Анаксагор? — спросил Гераклит, как ни в чем ни бывало орудуя лопатой, хотя только что она прошла сквозь него, как сквозь пустое место.

— Из Клазомен он.

— Не знаю, не знаю. Фалеса читал, Анаксимандра читал, Анаксимена видел даже. А о Анаксагоре не слышал.

— Он жил позже вас.

— Раньше — позже, время одно, — ответил философ, откинул в сторону лопату, взвалил на спину надгробный памятник и, пошатываясь от его тяжести, пошел.

— Вы куда? — крикнул виртуальный человек.

— Пожалуй, подамся-таки в НИИ Пространства и Времени.

— Тогда подождите. И мне туда. Я сейчас...

И оказался на площадке своего этажа, возможно, даже в тот самый день, когда пошел утром с канистрой за водой.

Трое с четырнадцатью сотыми человеко-людей, те, что затирали трещины в Пространстве и Времени, тотчас подскочили к нему, подхватили под руки, заулыбались, дали под зад коленом, похлопали дружески по плечу, выбили зуб, поцеловали в лоб, двинули в пах, хором сказали:

— Значит, упорядочиваем ряды своих ощущений? Закон, значит, нарушаем? А на допросик, а на допросик! Уважьте уж, будьте так милостивы.

12.

С головой творилось неладное, что-то в ней там стучало и пульсировало. Я тяжело сел на скамье. В сарайчике было сумрачно, лишь узкий лучик, еще голубой от дыма углей, спускался через отверстие в прохудившейся крыше. Я поймал его на ладонь, и рука моя осветила наше убогое жилище.

— Пров!

Он сразу вскочил, небритый и почерневший от недостатка кислорода, выдохнул сипло:

— Фу-у! Проспали мы, однако.

Подсвеченные моей ладонью мешки под его глазами выглядели сегодня рельефней обычного. С трудом напялив скафы, мы выбрались наружу, волоча за собой запасной баллон. Стоять я не мог и, задыхаясь, сел на него, ухватившись за вентиль.

— Закон подлости, резьба не та, — сразу заметил я.

— Надуем через прокладку, — моментально решил проблему Пров, будто знал это заранее. — Прижимай покрепче наш баллон, держи его ровнее. Открываю.

Вместо ожидаемого бурного свиста раздался лишь слабый шип. Манометр остановился на цифре 2. И это все? Я готов был поручиться, что и капли драгоценного газа не просочилось мимо.

Пров до отказа открутил вентиль — полная тишина. Неужели все? Но еще вчера баллон был полон!

— Клапан заело? — зная что это не так, высказал я предположение.

— Да нет... — удивительно хладнокровно сказал Пров. — На радостях забыли затянуть вентиль ключом, за ночь он стравил газ. Зато подышали.

Мои руки неприятно похолодели от прикосновения к пустому корпусу. Требовалось уточнение. Это я забыл, это я держал в руках ключ, и значит, я снова — причина несчастья. Видно, я обладаю. особым даром приносить вред себе и людям. Пров оставался молчалив и спокоен, пока закручивал вентиль. Разразись он лучше матом, чем говорить "забыли", выдай тираду о том, что некоторые хлюпики не умеют воспользоваться даже готовеньким, в ручки поданным благом, мне бы легче стало.

— Вина моя, — прервал я тягостное молчание. — Своими руками заготовил петли для нашего удушения. Из-за меня пропадаем...

Постаревший и безразличный к нашей скорой неминуемой гибели сидел на песке Пров, о чем-то глубоко задумавшись. Потом встрепенулся, только минуту спустя уловив смысл сказанного мною.

— Не то говоришь, — отозвался спокойно. — Мне-то вообще терять нечего. А роща... Рощу я, считай, видел. А тебе надо идти, у тебя жена, дети. Собирайся-ка, брат, в дорогу.

Пров изобразил вдруг живейшее участие и жажду к действию.

— Слушай сюда внимательно. Край Чермета где-то рядом. Заряжаем три имеющихся у нас баллончика хотя бы до двух атмосфер — это тебе на три-четыре часа ходу. А там уж смотри сам, где найти помощь.

— Я не имею права тут тебя бросить.

Пров воззрился на меня, словно ослышался, затем глаза его начали наливаться кровью и он возопил так, что я сразу потерял дар речи:

— Ты лучше брось эти свои евангельские штучки! Клянусь тебе Богом, которого нет, никому не будет пользы, если мы подохнем тут оба. Дойти может только один и именно ты, потому что ты жаждешь, так называемого, искупления вины! И ты пойдешь, ты поскачешь отсюда наипрекраснейшим аллюром! Ибо в этом единственный шанс к нашему спасению.

Он проорал эту ожидаемую мною тираду во все горло (откуда только кислород взял?), сказал, что должен был сказать, и я поверил, что обязан исполнить его волю, и — в который раз! — он вытащил нас из безнадежного положения. Мы подзарядили еще два баллона, он помог мне закрепить их ремни, и, слегка толкнув меня в спину, напутственно произнес:

— Марш вперед, и не думай, что я тут не проживу в обнимку со старым добрым баллоном, в котором еще уйма кислорода. А то и другой отыщу. Ну, давай, и прости, если что...

Теперь я шел размеренно и не оглядываясь по сторонам, экономя каждый дых. Через час, как и предполагалось, отсоединил и выкинул первый опорожненный баллон. Лишь однажды мое внимание привлек бульдозер довольно поздней модели, способный работать с добавкой окислителя, стоявший на явно обозначившейся колее. Скорее всего он был в полной исправности — закапотирован тщательно, остеклен, могло сохраниться и топливо; видимо, его использовали для подталкивания лома в кучи, и сердце мое забилось учащенно — край опостылевшего мне Чермета действительно близок. Соблазнительно было бы ехать дальше, почти не прикладывая усилий и не расходуя кислород, если бы не риск провозиться с запуском двигателя.

Скоро я выкинул второй баллон. Возврат к Прову уже невозможен. Нет конца этим стальным заслонам, и никогда мне из них не выбраться. Поймал себя на том, что считаю вдохи и выдохи. Что толку? Их осталось в моей жизни мало. Я отупело шел и не сразу заметил в провале между склоном из ржавой проволоки и соседней горой металла странно живой сине-зеленый цвет, явно отличный от мертвых коричневых тонов Чермета. Ошарашило невероятное предчувствие выхода к берегу океана...

Я знал, что бежать нельзя, резко возрастет потребление кислорода, но не выдержал и побежал, чтобы скорее вырваться из цепких лап железа. Я бежал тяжело, с волнующим ритмом сердца навстречу непонятному явлению, в паническом страхе, что мне не хватит воздуха дотянуть до зеленого сияния и я останусь здесь навсегда, среди этих мрачных развалин. Я бежал в клубах коричневой пыли на последних хрипах подающей мембраны, пока перед моими глазами не распахнулся головокружительный простор и посреди него сонм живых существ, стоящих на белых стройных ножках. Раскачиваясь от порывов ветра, они чуть касались друг друга, по их купам непрерывно бежали сине-зеленые волны. Выше в небе проскальзывали какие-то непонятные блики, но я не придал этому значения. Мы стояли напротив — настоящая березовая роща и человек на фоне железных чудовищ, а где-то за моей спиной среди них тихо умирал Пров, подаривший мне эти мгновения.

Мембрана, пискнув, замолкла. Я отбросил ненужный теперь шарошлем, чтобы лучше видеть и слышать мир в свой прощальный час. Странное дело — блики в небе не исчезали, до моего слуха доносилось легкое похлопывание невидимого полотнища. Парус? Что за дикая мысль, как она могла прийти мне в голову, откуда тут парус... Но, зацепившись за слово парус, всплыло другое слово — магополис. И эти блики... А ведь так оно и есть! Роща накрыта гигантским куполом из крепчайшей прозрачной пленки магополиса, применяемой для космических зеркал. Ее поддерживает избыточное давление изнутри настоящего чистого воздуха с ароматом цветов и травы...

Триста метров, удар ножа, и я спасен. Мои ноги сами по себе начали отмерять шаги. К счастью, двигаться приходилось под уклон, спускаясь в ложбинку. Главное — не останавливаться, и, задыхаясь, я шел. Примерно на середине пути властное притяжение земли взялось неумолимо подгибать мои колени все ниже и ниже... вот я уже бегу, чтобы удержать равновесие, но это не бег, это падение в мягкую обволакивающую пыль... Сто метров... Какие-то сто метров и я спасен. Там, за рощей. есть красивый старый город с теремами... там живут счастливые люди, свободные от умопомрачительной техники, в основном художники, музыканты... Я когда-то неплохо писал... я навсегда сброшу с себя эту змеиную кожу, я проползу эти сто метров во что бы то ни стало... Нет-нет, я не скажу им ни слова — кто я и откуда, и что знаю... клянусь Богом, как говорит Пров. Вот я вижу саму пленку... припадаю к ней ухом. Березы совсем рядом... шелест их непонятной речи призывает меня вступить под их кроны... Удар ножа. По березовой роще? Но отверстие будет пустяковым, утечка весьма незначительна... наши потом залатают. А Пров? Ушел бы он в другую жизнь без меня? Никогда. Лучше я подохну здесь, у черты, чем брошу его, ожидающего помощи... Должна же у них быть какая-то охранная сигнализация на случай вскрытия или еще чего-нибудь!

Сжимая пальцами скользкую податливую мякоть пленки и подтягиваясь на руках, я встал и принялся трясти магополис из последних сил так, что странные звуки "тиу-тиу" поплыли, разбегаясь на многие километры, потом вновь рухнул на землю. Только бы не потерять сознание... тогда все кончено. Остается одно — удар ножа. Хотя бы отверстие для дыхания. Не имею права... А подыхать тут я имею право? На то была наша вина и воля... "Брось евангельские проповеди", — сказал бы Пров. Пров всегда прав... Страшно непослушной рукой я вытащил из кармана складной нож...

Я лежал на спине, обращенный лицом к одному лишь бескрайнему чистому небу, мучительно соображая, хватит ли сил повернуться на бок, или немножко подождать их прилива. Но что там такое? Ровный фон неба перестал быть пустым, на его поле появился едва обозначенный рисунок решетки, окруженный сияющим ореолом. Я смежил веки. Могло просто замельтешить в глазах от недостатка кислорода, но внутри меня стояла спокойная, лишь слегка подсвеченная мгла без всяких радужных пятен. Я снова воззрился ввысь. Ниспосланное с небес и медленно опускающееся чудо выглядело довольно зловеще в своем необъяснимом нимбе, и для вящей убедительности в его существовании я дважды пересчитал число пересечений. Все сходилось. Теперь оно быстро снижалось, будто выследив искомую добычу и явно собиралось припечатать меня к земле, чтобы раз и навсегда пресечь все мои попытки к спасению.

Но как оно могло летать? Хотя, если это та решетка, выкованная упорным трудом всего человечества, чтобы отгородиться от бывшей природы, то конечно... Начинаю бредить...

Она приблизилась во всей своей неумолимой реальности, перечеркнув небо ровными клетками, и в ответ каждая клетка моего тела встрепенулась от страха. Сухой электрический ветер трепал мой скаф, волосы от искровых разрядов встали дыбом, грозно захлопала пленка магополиса... И только когда мне на грудь упал шланг с  кислородной маской, я опознал в прилетевшем чудовище ионолет.

13.

— Пишите, — сказал людо-человек.

— Да что писать-то?

— Все, разумеется... Что это вы, дорогой мой виртуальный человечище, тут понаписали?

— Где понаписал? — спросил растерянный виртуал.

— Да вот здесь, на этом самом месте!

Виртуальный человек огляделся, но ничего понаписаного им не обнаружил.

— Удивляетесь! Недоумеваете! Мыслите! Да вы хоть знаете, кто вы?

— Виртуальный человек...

— А что такое "виртуальный человек"?

— Виртуальный человек? Он есть. Он имеет быть. Он есмь. Он неопределим в терминах языка, основанного на временных понятиях. А другого пока нет, да и никогда не будет. Виртуальный человек был-есть-будет в одно мгновение, равное вечности.

— Хм... — сказал людо-человек. — Любопытное определение. И что вы можете сказать о Времени?

— Ничего.

— Вы бы желали иметь прошлое?

— Нет.

— А будущее?

— Нет.

— Настоящее?

— Я и живу в настоящем времени.

— Следовательно, вы имеете некоторое представление о Времени?

— Нет, не имею.

— А вот это! "Шутило, шутило со мной время, да, видимо, устало. Устало, а разгадать себя не позволило. Нехорошо, нечестно. Что же ты такое, Время"?

Виртуальный человек промолчал. Смысл этого тягостного разговора был ему непонятен. Да и происходил он нигде. Ничего вокруг не было. Вообще ничего! Только он да людо-человек.

— Молчите? Что ж, продолжим цитирование... "Не будь человека, никто бы не задумался над твоей сущностью. И не было бы никаких загадок! Галактики, звезды, планеты существовали бы, не зная, для чего они существуют. Даже растения, даже животные... Растения и животные, конечно, ощущают ход времени, но ведь не задумываются же над ним! Загадкой времени может заинтересоваться только существо, которое знает , что оно смертно".

"Признаюсь Тебе, Господи, и в другом: я знаю, что говорю это во времени, что я долго уже разговариваю о времени и что это самое "долго" есть ничто иное, как некий промежуток времени. Каким же образом я это знаю, а что такое время, не знаю? А может быть, я не знаю, каким образом рассказать о том, что я знаю? Горе мне! Я не знаю даже, чего я не знаю. Вот, Боже мой, я пред тобой: я не лгу; как говорю, так и думаю".

Людо-человек как бы перевернул страницу книги.

"Что время или совсем не существует, или едва существует, будучи чем-то неясным, можно предполагать на основании следующего. Одна часть его была, и ее уже нет, другая — будет, и ее еще нет; из этих частей слагается и бесконечное время, и каждый раз выделяемый промежуток времени. А то, что слагается из несуществующего, не может, как кажется, быть причастным к существованию".

"Возможно, время есть наша мысль или мера, а не сущность".

Людо-человек как бы закрыл книгу и раскрыл другую.

"Отец замыслил сотворить некое движущееся подобие вечности; устрояя небо, он вместе с тем творит для вечности, пребывающей в едином, вечный же образ, движущийся от числа к числу, который мы называем временем? Ведь не было ни дней, ни ночей, ни месяцев, ни годов, пока не было рождено небо, но он уготовил для них возникновение лишь тогда, когда небо было устроено".

Людо-человек снова  как бы взял другую книгу.

"Время есть не что иное, как субъективное условие, при котором единственно имеют место в нас созерцания".

"Все брехня!"

Людо-человек как бы порылся в куче книг и извлек нужную.

"Научное решение вопроса о сущности пространства и времени дает только диалектический материализм. Идеи Маркса — Энгельса — Ленина — Сталина являются путеводной звездой при рассмотрении всех научно-теоретических проблем, в том числе и вопроса о пространстве и времени".

— И так далее, — сказал людо-человек. — Всего около тридцати шести миллионов томов. Бумаги-то сколько извели, дров, то есть. И еще о каком-то Боге, или Отце, вы так часто упоминаете. Вот цитата: "Горит душа моя понять эту запутанную загадку. Не скрывай от меня, Господи Боже мой, добрый Отец мой, умоляю Тебя ради Христа, не скрывай от меня разгадки; дай проникнуть в это явление, сокровенное и обычное, и осветить его при свете милосердия Твоего, Господи. Кого расспросить мне об этом? Кому с большей пользой сознаюсь я в невежестве моем, как не Тебе? Определил Ты дни мои стариться, а как, я не знаю". Ведь это ваша работа. И кто это "Господи Боже мой" такой? Вы не себя имели в виду? Нет? Не знаете? Не умеете? Что ж... Проверим.

Виртуальный человек не успел ответить. Людо-человек вдруг начал обрастать десятичными дробями. Чувствовалось, что не хотел он этого, но ничего не мог с собой поделать, только натужно пыжился, силился, сопротивлялся.

Поперек внезапно образовавшейся комнаты площадью метров в пятьдесят квадратных была сооружена кирпичная стена, не доходящая до двери. А перпендикулярно ей, с торца, еще две. Даже проемы для навешивания дверей были предусмотрены. Возле самой входной двери получилось нечто вроде прихожей. Все вокруг было завалено битым кирпичом, цементом и песком. Стены были еще не оштукатурены. Валялся мастерок в уже схватившемся растворе, пара топоров, кувалда, лопаты для замеса. Холодрыга, ветер бил прямо в окна.

— Сейчас сообразим, — сказал людо-человек, с которым виртуал только что (или когда-то в будущем-прошлом) разговаривал. Дроби отпали от него и теперь расползались по щелям. А сам он был в фиолетовом шевиотовом костюме, лакированных туфлях и темной велюровой шляпе.

— Сейчас сообразим, — повторил он и вытащил из портфеля флюгер.

— Ца-ца-ца, — застучал зубами другой людо-человек, худощавый, испуганный чем-то.

— Ну, уж это-то вы могли бы сделать и сами.

— Ч... ч... что именно? — еще более испугался худощавый.

— Повернуть окна на восток, к звезде, называемой Солнцем.

— Невозможно, проверяли.

Людо-человек в велюровой шляпе взял да и повернул окна комнаты на восток, так что ветер немного поутих.

— Как видите, и мы кое-что могем-могем, — сказал он, затем снова полез в портфель, достал из этого необъятного бумагохранителя какой-то план и развернул его.

— Так, так... Стена из силикатного кирпича?

— Из силикатного, — выдохнул худощавый.

— В полкирпича клали?

— В пол...

— Превосходно. Это значительно облегчает дело. -  Людо-человек бросил портфель в кучу цемента, пыль тотчас же взметнулась к потолку. План запорхал по прихожей. Людо-человек внимательно простучал стену согнутым указательным пальцем. — Марка цемента?

— Гетерогенно-безэнтропийная.

— Песок, конечно, мерзлый? Долбили?

— Еще как долбили!

— Ломом?

Людо-человек поймал план, заглянул в него и очертил заскорузлым пальцем круг на кирпичной неоштукатуренной стене.

— Здесь, — сказал он. — Ломайте. — Это относилось уже к виртуальному человеку.

— Эх, ломать — не строить! — обрадовался худощавый.

— Сингулярность учли при расчетах? — спросил людо-человек в шляпе.

— Да все на глазок.

— Так уж и на глазок, — не поверил тот, что в шляпе. — На глазок такое не построишь. Пространственно-временная матрица с бесконечным радиусом кривизны... Точность колоссальная... — Людо-человек похлопал по кирпичной кладке ладонью. — Мировая линия пространственно-временного континуума... Но сингулярность... сингулярность — главное... При разбегании огромных тяготеющих масс причинно-следственные связи... Все правильно. Приступаем. Кувалдой. Вот в этот очерченный мною круг. Только без промахов. Нужно исключительно прямое попадание.

Виртуал замахнулся кувалдой и обрушил ее на стену, но чуть-чуть не в то место, которое было указано. От волнения, наверное.

— Четырнадцатое измерение, — сказал людо-человек в велюровой шляпе.

Штук десять кирпичей вывалилось во вторую, смежную теперь комнату. Из отверстия вырвался пар, под большим давлением засвистела вода, послышались крики совершенно переполошенных женщин, позвякивание тазов друг о друга. Людо-человек в велюровой шляпе недовольно хмыкнул, отодвинул пар в сторону, чтобы не мешал, заглянул в пролом. Виртуал и человеко-люди, которых вдруг оказалось несколько, тоже заглянули. В соседней комнате на лавках парились бабы. Не совсем, правда, бабы, с двумя рыбьими хвостами вместо ног, но все остальное у них было, как и у нормальных баб, на том же самом месте. Переполошились они, заметались, прикрываясь тазами и шайками.

— Бесстыдники! — крикнула одна, уже в годах.

— Ну, чего выставились? — протяжно, нараспев сказала  другая, помоложе.

А третья, совсем уж молодая, набрала в таз горячей воды и собралась было ошпарить охальников, бесстыжих, пьянчужек, — мужиков, словом.

— Сто двадцать восьмое, — глухо сказал людо-человек в шляпе и оттолкнул всех от проема, да и вовремя. С ведро воды выплеснулось оттуда, смыло верхушку горки песка в бак с цементом и стало замешивать, образовав нечто вроде маленького водоворота.

— Замес, — констатировал факт худощавый.

— Заделать, — сказал тот, что в шляпе. — Только не сдвиньте центр тяготеющих масс.

Худощавый шлепнул мастерок раствора на силикатный кирпич в проломе, ловко опустил сверху еще один, точным ударом отрубил еще полкирпича, утвердил на положенном тому месте. Сверху снова шлепок раствора, а на него кирпич. Шлепок. Кирпич. Да все точно, в самый аккурат! Вредная баба из сто двадцать восьмого измерения или пространства, тут уж выяснять было некогда, снова наливала в шайку кипяток.

"А не успеешь, не успеешь", — пело в голове у виртуала.

И точно. Не успела зловредная. Последний раз перед глазами мелькнул чешуйчатый хвост, левый, кажется, и стена снова стала нормальной, без всяких проломов и трещин.

— Все, — удовлетворенно сказал худощавый.

— Прошу, пожалуйста, поосторожнее, — попросил людо-человек в велюровой шляпе. — Так можно и в четыреста первое попасть или в двести тридцать четвертое дробь одна тысяча первое. Медвежутки так бы и посыпались. Ищи свищи потом наш Центр Космоса. Да и переходоки не лучше. Так что, прошу поточнее. — И людо-человек продолжил линию на свежей части стены. Снова получился круг.

— А что там должно быть-то? — спросил виртуал.

— Как; что? Площадя, конечно. Пространство, то есть. — И он решительно подал виртуалу кувалду.

Тот замахнулся, но как-то слабо и едва тюкнул по стене. Толку, конечно, не вышло никакого.

— Еще раз, — попросил людо-человек.

Виртуал тюкнул еще раз.

— Смелее, — сказал людо-человек.

И тогда виртуал уверенно и легонько поднял кувалду одной рукой и шарахнул по стене, в самое яблочко, в самую точку, миллиметр в миллиметр, в ангстрем даже. И часть стены, обведенная окружностью, так диском и брякнулась в семнадцатое измерение. Людо-человек еще для верности просунул туда голову, покрутил ею, понюхал воздух, вылез обратно, сказал:

— Оно самое, семнадцатое, специально для Центра Космоса, пятьсот квадратов в пятнадцати комнатах с кондиционированием и самомоющимися полами.

Затем он непонимающе уставился на виртуала, сделал какое-то внутреннее усилие, синевато покраснел, и все исчезло. Ничего не было вокруг. Вообще ничего.

— Запомните, — сказал он — Что было, того не было. И еще: ваше определение виртуального человека очень субъективно и неполно. Оно не выражает главного.

14.

Мар дойдет, Пров в этом не сомневался. Ведь у Мара была сверхцель: спасти их обоих. Надо только переждать несколько часов.

"Всего и делов-то", — подумал Пров, усмехнувшись и облизывая пересохшие губы.

Лежать в обнимку с баллонами-снарядами уже не было смысла. Дышать становилось все труднее. Глубокие бесполезные вдохи разрывали легкие. Пров встал, медленно, натужно, широко раскорячив ноги. Надо было идти. Глупо умирать лежа. И он пошел. В душе его не было ни злости, ни обиды, ни отчаяния, лишь тяжелая пустота. Идти, идти, пока дрожащие ноги еще держат непослушное тело. Машинально он придерживался пустых пространств между завалами Чермета, лишь чуть позже сообразив, что хочет быть видным сверху. Если его начнут искать, то должны заметить сразу, быстро, пока... Но даже получаса, даже нескольких минут ему не выдержать.

"Я обманул тебя, Мар..."

Потеря сознания — и вечный сон.

Сон... Провалиться в сон... Уйти в сон... Зачем? Так легче... По заказу — в сон? Сны приходят сами, их нельзя заказать.

Сердце выскакивало из груди, в ушах бухало и звенело, в глазах мельтешило, раздваивалось, сдвигалось, смещалось. Путались местами непонятные предметы, металлические горы шевелились, наваливаясь на Прова со всех сторон. И уже одна только узенькая тропинка-лазейка оставалась перед ним, прямая и светлая, как луч прожектора или лунная дорожка на тихой, спящей реке.

А впереди действительно что-то светилось! Окно? Открытая дверь? Пров дотащился до этого спасительного света. Открытая дверь... Пар валил из нее, шло тепло. Пров почувствовал, что он замерз, и, хватаясь непослушными руками за косяки, вошел, чуть ли не вполз.

- Пьянь, — сказал кто-то. Но Пров не обратил на это внимания и огляделся непонимающе, часто задышал, выпрямился.

У прилавка, где давали колбасы и балыки, понятное дело, толпился народ. Время от времени весьма довольные и раскрасневшиеся граждане и гражданки с потяжелевшими авоськами и портфелями отделялись от общей толчеи и устремлялись к стеклянным дверям . Еще бы! Им было куда спешить: до Нового Года оставались считанные дни. Пров отрешенно стоял у огромного, заиндевелого окна, созерцая эту извечную сутолоку людей у кормушки. Вообще-то это был не магазин, а так называемый новомодный "Стол заказов" и, чтобы оправдать хоть как-то такое название, здесь имелись еще два оконца с надписями: "Реставрация предметов искусства" и "Фотореставрация", возле которых зал зиял завидной пустотой. И это тоже было понятно: искусство подождет, желудок — нет.

Пров уже довольно долго приглядывался к старичку, пламенеющему коротко стрижеными рыжими волосами за последним стеклом. Он вел себя довольно странно. Не обращая ни на кого внимания, он иногда выводил приятным баритоном что-то вроде "ту-ру-ру-ру-у-у" и взмахивал руками как дирижер, одним словом, был чем-то увлечен и чрезвычайно занят. Надо было подойти поближе, тем более что у Прова к нему было дело. Маленькая табличка на подставке сообщала, что посетители имеют удовольствие видеть фотомастера Мара, в настоящей момент несомненно сочиняющего "Богатырскую симфонию", никак не меньше, о чем свидетельствовали кипы нотной бумаги с довольно объемистой партитурой.

Фамилия или имя (странно как-то: ведь полагалось писать фамилию, имя и отчество) показались Прову знакомыми. Или просто ассоциации какие-то возникли не то с академиком Марром, не то с классиком Марксом?

— Ту-ту-ру-ру-ру! — снова пропел мастер и что-то записал в партитуре валторн, кажется.

Вот это да! Тут рядом колбасу дают, а он сидит себе и сочиняет симфонию! Да это же просто реликт какой-то! И пишет прямо на слух... Загляденье. Молодец.

— Извините, Мар... э...э..., не знаю вашего имени-отчества, что прерву, так сказать, канву мелодии, — решил подать голос Пров.

— Да уж просто Мар. СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь, если хотите. Шучу, конечно.

— Не трудно вам вот так, без инструмента?

Тот взглянул на Прова поверх очков укоризненно-устало: ну сколько можно объяснять! Могу без инструмента!

— А вы уверены, что нота "до" будет действительно соответствовать ноте "до" на рояле? — все же настаивал Пров.

— Будьте уверены, — сердито ответил старичок и сухонькой ручкой снял очки. — Только не на рояле, а на фоноскопе Вселенной. Чем могу быть полезен?

В его тоне сквозило явное желание поскорее избавиться от назойливого посетителя.

— Видите ли... У меня есть несколько фотографий одного старого дома. Очень дорогих для меня фотографий. Хотелось бы получить другие, более подробные проекции. Так сказать, ретроспективный взгляд в молодость... Вот, пожалуйста.

— Понимаю, понимаю... — принялся рассматривать фотографии мастер. — Дом, разумеется, снесен?

— Да, уже лет десять тому.

— Что сейчас на его месте?

— Улица. Точнее, поворот асфальтированного шоссе на Средне-Кирпичной.

— Дом принадлежал вам?

— Нет. Какое это может иметь для вас значение?

— Большое. Так чей был дом?

— Моей любимой женщины. В прошлом.

— А не в будущем? — переспросил фотомастер.

— Как это? — удивился Пров. — В прошлом, конечно.

— Это меняет дело. Тут,  я вижу, у вас и внутренний вид комнат... Их... тоже реставрировать?

— Желательно.

— А здесь, конечно, она, ваша любимая женщина. Два снимка с интервалом... судя по часам, попавшим в кадр, пять минут.

— Да, — коротко буркнул Пров. Похоже, ему задавали много лишних вопросов.

— Это меняет дело, — снова с каким-то непонятным удовлетворением произнес фотомастер Мар. Пров еще толком не видел до сих пор его глаз. Когда же он поднял их вдруг на посетителя в упор, большие, серые, но невероятно колючие, Прову показалось, что он проваливается в пустоту. Не сводя с Прова этого взгляда, Мар, он же какой-то СТР, добавил серьезно:

— Проше восстановить все это в натуре.

Отвернувшись невольно и поэтому злясь, Пров отупело соображал, как ему понять последнюю фразу. Как издевательский отказ? Как вид явного и потому вполне простительного в таком возрасте слабоумия? Одно слово — композитор...

— Шутить изволите? — только и сумел выловить Пров из каких-то старых запасников всеми забытую дореволюционную фразу.

— Я ж денег с вас не беру, — без тени насмешки продолжил мастер. — А под фотографии даю залог — вот этот перстень старинной работы — потому только, что вижу, с кем имею дело. Вы можете оставить его себе в случае невыполнения заказа. Но советую выяснить его ценность, так она велика. А также прошу... в случае чего... не ссылаться на меня.

И он как-то незаметно ускользнул, маленький, сутулый, оставив Прова остолбенело стоящим за развернутой партитурой неизвестной симфонии.

— Но позвольте! А когда... — едва успел спохватиться Пров.

— Через сутки, — донесся откуда-то издалека голос фотомастера. — Старый дом на повороте Средне-Кирпичной...

Разговор со старичком всколыхнул в душе Прова давно остывшие воспоминания. Если у него и была любовь, то всего лишь раз и, конечно же, с Галиной Вонифатьевной. Не юношеское мимолетное увлечение, не супружеское спокойное чувство, не плотская похотливая связь, — это была драма по Шекспиру и Достоевскому, кровавая драма, хотя, само собой, видимой крови они не пролили. Столкнулись два мировоззрения: ее — религиозное, и его — атеистическое. Все это происходило на фоне искренней и глубокой любви, к тому же и противники оказались достойными друг друга. Как Пров понял много позже, поединок она рассчитала с самого начала до мелочей, но все же весна их любви была прекрасна, а споры и диспуты носили вполне дружеский и даже творческий характер и всегда гасились поцелуями и объятьями. Они уединились, замкнулись для окружающего мира, молодые, счастливые. И когда им надоедал ее старый тесный домик, укатывали на мотоцикле в луга и леса читать стихи и дышать ароматом первозданной свободы от Адама и Евы.

Но праздник не может продолжаться вечно: Прова звали его друзья и работа, а Галина Вонифатьевна хотела прежнего — его полного отрешения от суеты жизни, что, конечно, он принять не мог. И тогда впервые сверкнули кинжальным блеском ее слова, и он получил свои первые раны. О! Они хорошо знали слабые стороны друг друга, хотя в ее позиции был только один просчет, который она сама не замечала: это полная уверенность в победе и власти над своими собственными чувствами. Пров понимал, что эта уверенность возникла не на пустом месте, так как он не в силах был ее остановить. И, зная это, она наносила ему страшные удары и его любовь околевала в ужасных муках, не желая расставаться с этой старой сказкой. Да, он ждал неделями, пока она устанет разить, и стоял с открытым сердцем, превращенным уже в кровавое месиво, и не падал, к ее удивлению. Однажды он спросил:

— Надеюсь, все? У тебя нет больше сил?

— Есть. Мои силы никогда не кончатся.

И тогда пошла в ход его рапира красноречия. И опять, что скрывать, отмщение было полным, потому что, — Галина Вонифатьевна поняла это только тогда, — она любила не менее сильно, чем он. Он вонзал в нее слова чистой правды о распятой ею любви, той правды, которую порой невозможно выдержать и которая так редко говорится. И она кричала, да, кричала — не надо! Не говори этого! Я не могу больше слушать! И она поняла, что она — убийца.

"Здесь был убит поэт". Пров уходил непобежденным и навсегда. Об этом просто было думать сейчас, задним числом, тогда же все чувствовалось остро, переживалось тяжело, и не было времени для легких умозрительных анализов и заключений.

15.

— Вот здесь мы решаем проблему пространства и времени, — сказал людо-человек и широко развел руками.

Необъятная Вселенная, заваленная приборами, какими-то чудовищными и громоздкими агрегатами, искрящаяся мириадами разноцветных звезд, опутанная кабелями и проводами, сжатая туманностями и гравитационными полями, замусоренная строительными деталями, пробитая "черными дырами", поющая и стонущая, вздыхающая и улыбающаяся, предстала глазам виртуала.

— И к каким же пришли выводам? — осторожно спросил он.

— Ни к каким, хотя и ко многим...

— Понятно.

— Да что вам понятно?! — уже с некоторым раздражением спросил людо-человек, поеживаясь и подергивая плечами, чтобы хоть как-то избавиться от ненавистных ему дробей, словно мурашками облепивших его тело.

— Понятно, что вот именно здесь вы решаете проблему пространства и времени.

— А вы не решаете?

— Зачем же мне это? Для виртуального человека времени нет.

— Так, так. Времени для виртуального человека нет, но он знает, что время есть! Неувязочка какая-то. Вы ничего от меня не скрываете?

— Да нет, вроде бы... Не вижу смысла.

— Не видите? Еще, поди, и не ищете? Кто же вы?

— Виртуал. Возможный человек.

— Ага, значит, все-таки — человек, хотя и возможный! А почему, собственно, человек? Если вы виртуал, то вы есть возможность всего, а не только человека. Всего! Понимаете?

— Да.

— Попробуйте, пожалуйста.

И я пророс корнями, впитывая драгоценную влагу, напоенную тем, что мне и было нужно. Там, где корни вынырнули из синевы, образовался шар и начал распухать.

Да все не так, не так! Я был и корнем, и влагой, и синевой, и шаром. А шар был Землей, Солнцем, кубиком Рубика, головой Марии Стюарт, катящейся по помосту, самим помостом, столбами под этим помостом, писцом, увековечивающим это событие, событием в общем виде, видом события, видом на море, морем в свинцовых тучах, свинцовой пулей, пулей, застрявшей в теле человека, человеком, вытачивающим на токарном станке заговоренную пулю, заговором от зубной боли, заговором против Цезаря, самим Цезарем, цезарем на монете, разменной монетой в игре своих друзей, друзьями и врагами сразу, трясущимися коленками врагов, коленчатым валом, девятым валом, планом по валу и номенклатуре, номенклатурой всех обществ сразу, обществом друзей природы, природой материи, материей мысли, мыслью некоего Степана Кондратьевича, когда он не имел в голове ни одной мысли, мыслью о мысли, мыслью о всем сразу, всем живом, неживом и полуживом, полумертвым квантом энергии, энергией Вселенной, вселенным и выселенным, засаленным и отмытым, мытарем и проповедником, пропогатором и провокатором; я был желтым, Аврелием Августином, Дионом Хрисостомом, шахтой и шатуном, абсолютной идеей и идеей всеобщего мира, моровой язвой, язвилищем и языком эсперанто.

Я впервые назвал себя — Я

Я был всем сразу, как и должно было быть, как есть. Всегда и вечно!

Но только вот чего не должно было быть, но возникло:

Где мир? Где Я? Где мое собственное Я? Я был бесконечным миром, уложившим свою историю в бесконечно малый, равный нулю, миг. Я был этим бесконечным миром, но я не был самим собой. Кто Я? Корень дерева, корень всех деревьев, кустов, травинок? Но я не являюсь ни одним из этих корней. Я — воин, убийца, философ, раб, господин, но я — никто из них. Разве это Я, если вижу его со стороны, вижу всех их, вижу, как они убивают, мыслят, работают. Все их действия — мои, все их мысли — мои, все их тела — мои. Но не Я-сам. Более того, я не хочу убивать, но они убивают; а раз они — это Я, то, значит, убиваю и Я. Но это не Я убиваю. Это все равно, что окружность, равная прямой линии, где прямая линия равна равнобедренному треугольнику, а равнобедренный треугольник равен прямой линии, равной, в свою очередь, нет, не в свою очередь, а одновременно, точке. Я переживаю бесконечный ряд чувств, пережитых ими, а раз Я был ими — значит, и мной, но это не мои, это их чувства, хотя я переживаю их все. Что же есть во мне моего? Мои надежды, мой страх, моя любовь? Но это и их надежды. Это не мой страх. Это не моя любовь. Это все их. Они существуют, а Я — нет. Но раз Я — они, то нет и их. Если нет их, нет и меня. Ну, а то самое-самое, что есть во мне. Что оно? Ответ и не нужен. Если это самое-самое — во мне, значит, оно не Я сам. Да где же Я? Я присутствую сразу везде, но это не Я присутствую сразу везде, а они, то есть снова — Я, но Я — не Я, а они. Вот все они, все Я стоят передо мною, и Я стою перед всеми ними, перед всеми Я. Все Я стоят перед всеми Я. Ну, пусть лежат, пьют, пляшут, рождаются, зачинают, умирают... Все Я перед всеми Я! Но нигде нет меня... Я сейчас думаю обо всем этом, но это думает кто-то из них, который и есть Я. Я есть только потому, что это именно не Я. И Я не есть Я только потому, что это именно Я и есть.

Где я? Бездна, дай ответ. Но бездна — это Я! Я не знаю ответа, потому что Я не могу дать ответ себе самому. Но Я и знаю ответ, если бы только Я знал ответ.

Я был полетом стрелы, пением свиристеля, улыбкой ребенка. Но Я — не полет, не улыбка, не пение. Я был умножением друг на друга чисел и отрезков, Я был дребезжанием струны. Но Я — не умножение, не деление, не дребезжание. Я был мыслью, чувством, восприятием. Но это были чужие мысли, чувства и восприятия. Это все не Я. Я был строительством разрушения, смехом плача, кубическим шаром, черной белизной, единством раздельности, жизне-смертью. Но все это был не Я. Я — самотождественное различие; бытие, которое в то же самое время и в том же самом смысле есть небытие!

Но Я хочу быть самим собою! Что бы это ни означало! Чем бы это ни было и чем бы оно ни закончилось! И снова это Оно! Не Я, а это и Оно.

Я хочу быть самим собою! Я хочу быть Я!

-  Похвальное желание, ничего не скажешь, — одобряюще похлопал меня по плечу людо-человек.

Он — это был Он, а я — это был Я. Я и больше никто и ничто.

— Похвальное желание, — повторил он, соскребая с себя кубические дроби. — То есть вы хотите стать людо-человеком?

Теперь, когда я стал самим собой, я больше никем не хотел становиться. Я так и ответил:

— Нет.

— Ну, ну, не волнуйтесь только, — попросил он. — И вот еще что... Зовите меня просто Иваном Ивановичем. А то: людо-человек, людо-человек. Да ими хоть пруд пруди, а толку никакого. Я понимаю вас. Сначала очень хочется обрести свое собственное Я. Ну, а уж потом и все остальное. Ведь так?

— Нет, мне больше ничего не надо.

— Конечно, конечно. Вам больше ничего не надо. Абсолютно ничего, никогда и нигде. Ведь у вас есть ваше собственное Я. А откуда, кстати, оно появилось?

— Не знаю.

— Согласен. Полностью. с вами согласен. Вы, конечно, не знаете, откуда и как это собственное Я свалилось на вас. Ну, свалилось, да и свалилось. Мало ли что падает на голову. Бывает и потяжелее, похуже.

— А чем это вам не понравилось мое собственное Я?

— Мне? Да что вы? Кушайте на здоровье! Я даже очень и очень рад, что на вас свалилось это самое, как его!, ах, да... собственное ваше-переваше Я. Мне-то что, не на меня ведь оно свалилось. Но вернемся к нашим баранам... Я о вашем желании стать людо-человеком...

— Не хочу я быть людо-человеком.

— Ну, тогда: человеко-людем...

— И им не хочу.

— Естественно, ведь это одно и то же, что человеко-людь, что людо-человек. Тут дело только в грамматике, а не в сути. Ну, может, тогда — героем, полубогом или самим Богом. Вы уже о нем неоднократно упоминали, просили у него даже что-то. Вот теперь сами у себя и попросите.

— Да не хочу я быть никем, кроме самого себя.

— Поначалу все кажется простым, — как бы согласился людо-человек Иван Иванович. Видно было, как проклятые дроби жали ему подмышками и в паху. — Хотите еще что-нибудь посмотреть?

— Нет.

— Понимаю, понимаю. Ведь вы видите все! Все, что есть, было и будет. А больше-то уж ничего и нет... Но дело в том, что если взять все-все-все!, то останется еще нечто. И вот это нечто вам и захочется узнать.

16.

Во что бы то ни стало, нужно было идти.

Пров шел путем, проделанным им тысячи раз по знакомым старым улочкам. Мимо белой церкви поднялся он к новому шоссе на Средне-Кирпичной. Рев машин, белеющие шпалеры девятиэтажек, неумолимо наступающие на старую часть города, и предвкушение еще одной победы, если можно так сказать, над Маром, ибо игра шла по довольно крупному счету. На что он вообще надеялся? Но для полной уверенности надо было все же совершить эту прогулку. На повороте зеленел какой-то новый дощатый забор, так что автомобильный поток оказался как бы оттесненным в узкое русло прежней дороги. Опять что-то раскопали... Это уже традиция — раскапывать среди зимы и в самом неподходящем месте...

Но тут сердце Прова вздрогнуло и замерло: над верхом высокого забора он заметил высокую крышу и почерневшую кирпичную трубу. Там стоял ее дом. Воскресший из небытия, вне времени и пространства, он был дик и несуразен, как оживший покойник, эксгумированный через десяток лет. Чтобы убедиться в этом окончательно, Пров приблизился к небольшим воротцам, где и встретился с молоденьким сержантом милиции.

— Сюда нельзя, — коротко и сухо предупредил тот, заметив попытку Прова приоткрыть калитку.

— Почему же?

— Вам зачем? — строже и вопросом на вопрос ответил сержант, внимательно разглядывая Прова.

— Я... тут жил раньше.

— Документики предъявите.

— У меня нет с собой документов.

— Тогда запишем со слов. Пройдемте вон в ту машину.

Пров уже жалел, что затеял этот экскурс в прошлое, однако ничего другого не оставалось, как назвать себя. Сержант деловито все записал и связался по радио с кем-то, где тотчас подтвердили сказанное Провом.

— Вы можете идти.

Когда милиция говорит: идите, как-то неудобно сидеть или стоять, тем более задавать вопросы. Пройдя снова мимо забора (плотный, ни единой щелки), Пров зашагал восвояси, оглянувшись напоследок с угла улицы. Да, крыша несомненно та, только цвет какой-то странный, серый. Что ж, встреча с композитором и фотомастером Маром в понедельник обещает быть интересной, чего не скажешь о привидениях из прошлого.

А в воскресенье следующего дня, ближе к обеду, Прову позвонили два незнакомца, и тот почему-то не удивился предъявленным ему удостоверениям. Подумалось, правда, что раз в выходной и без повестки, значит дело важное, не шуточное. В отличие от прямолинейного сержанта эти двое были в штатском и отменно вежливы.

— Гражданин Пров? Мы не ошиблись?

— Да нет. Какие могут быть ошибки?

— Есть необходимость с вами побеседовать. Не долго, так полчасика... Не возражаете?

— С удовольствием великим. Заходите.

— В управлении было бы удобнее. Мы на машине.

Ну, раз милиция говорит "там удобнее", значит, так оно и есть, и ни тени сомнения тут не может быть. По пустым длиннющим коридорам они добрались до комнаты 137 на третьем этаже и расположились за двумя письменными столами, разумеется, по разные стороны. Михалев, курчавый, черноглазый, в обычной обстановке, видимо,  общительный и веселый, оказался при погонах капитана, а его товарищ пальто не снял и, вроде бы скучая, листал книжечку уголовного кодекса.

— Вот вы вчера, гражданин Пров, интересовались домом на Средне-Кирпичной, ну, тем... реставрированным...

И капитан забавно повел головой, с улыбкой заглядывая Прову в глаза.

— Что вы можете сообщить нам о нем?

— Да ничего, ровным счетом.

— Так ли на самом деле? Вы же сказали, что жили там раньше.

— Да нет... Жила там моя знакомая.

— Это все?

— Все.

— Для чего же вы хотели зайти?

— Удивился. Позавчера дома и в помине не было, а вчера иду — стоит. Молодцы реставраторы, хорошо стали работать, просто на них не похоже. Одно непонятно — зачем такую развалюху понадобилось восстанавливать посреди шоссе?

Капитан слушал Прова внимательно, мигая выпуклыми черносмородиновыми глазами, похоже не улавливая иронии в словах Прова.

— А вы не откровенны с нами, — неожиданно сказал он с полуулыбочкой. — Ведь мы и задержать вас можем...

— Да нет, не можете. Потому как, сами понимаете, не за что.

— Ну, — замялся капитан, — не сейчас, так после, рано или поздно все это выплывет.

— Но могу попробовать кое-что узнать, — не удостоив вниманием слово "выплывет", решил перехватить Пров нить разговора. Те двое с интересом подались вперед. — Для этого мне нужно осмотреть дом.

— Как, Иван Иванович? — оживленно и обрадовано повернулся капитан к своему коллеге. Тот, вероятно, был чином повыше.

— А что... — словно бы нехотя ответил тот, продолжая листать занятную книжицу. — Пожалуй. Дадим товарищу пропуск.

Они были готовы за любую соломинку зацепиться, чтобы объяснить возникновение безнадежно дурацкого положения с домом "из ниоткуда".

— Мы идем вам навстречу, — подхватил капитан, — Надеюсь, что и вы нам поможете.

— Постараюсь, во всяком случае. Только я должен быть там один. Понимаете? Совершенно один.

— Ради ж Бога, товарищ Пров. Сегодня там как раз и никого... — Он слегка запнулся, — посторонних нет. Так что отправляйтесь хоть сейчас. Вот пропуск. Желаем удачи и... ждем информации.

Уходя, Пров чуть задержался у полуприкрытой двери и услышал:

— Чистый бред. Но надо что-то делать.

Теперь Прову очень не хотелось идти туда. Но, в конце концов, это для него сделано невозможное, и он обязан... Не вполне понимая для чего, он надел на средний палец левой руки перстень фотомастера. То ли опасаясь за сохранность этого вызывающе-ослепительного ювелирного чуда, то ли для какой-то внутренней уверенности, опоры и поддержки... Но теперь ему казалось, что без него он не сможет сдвинуться с места.

Пров топтался у забора в полной нерешительности и совсем было раздумал входить, как из патрульного милицейского автомобиля поспешно приблизился знакомый сержант и, козырнув, представился:

— Постовой Синичкин. Слушаю вас.

Пров протянул ему бумажку капитана и промямлил довольно бессвязно:

— Вас предупредили? Такое дело, сержант... Если что... какой-нибудь шум... или что-то в этом роде... Вы понимаете? Подойдете?

— Вас понял. Будет исполнено.

Вот кому было не занимать четкости и силы. Несколько успокоенный, Пров ступил во двор. Все тут в самых мельчайших подробностях было, как и раньше. И крылечко, где они проводили долгие летние вечера, след от его мотоцикла на тропинке, и дверь, перекошенная, на огромных петлях, и надпись на ней, начертанная им в день восторга... Бесшумно (даже слишком бесшумно) подавшись, она открыла Прову вход в крохотные сени и дальше — в узкий темный коридорчик. А чего, собственно, было бояться Прову? За спиной молодец-сержант на патрульной машине с радиостанцией, гул мощного современного города. Пров снял перчатку и для чего-то ощупал сверкающий даже в таком полумраке перстень.

Итак, знакомый коврик у порога, старое облупившееся зеркало у вешалки, чуть дальше умывальник с тазом и еще одна дверь, ведущая в комнату, из тяжелых плах, на шпонках, какие делали в старые времена. Она подается с трудом, неохотно. Вот и комната. Ничего страшного. Те же занавеси на окнах, иконы в правом углу, как положено, слева у стены аккуратно прибранная кровать с горкой разнокалиберных подушек под кружевным покрывалом; самодельные дорожки, да стол кухонный, накрытый клеенкой — все это не увидишь в современной, даже самой захудалой квартире. Другой, забытый мир... Откуда здесь его магнитофон на деревянном табурете? Трогательно древняя модель... Ах, да! Это же все по фотографиям. Галина Вонифатьевна любила слушать старые романсы и Булата Окуджаву... Сундучок, где Пров любил сидеть... Какова репродукция! И маятник настенных ходиков с гирями у прохода в следующую комнату застыл в боковом положении! Пров уже вполне освоился с правилами игры, воспоминания становились приятными. Что дальше?

Пров с любопытством отодвигает портьеру. Она сидела неподвижно, напротив него за круглым столом с широко открытыми черными глазами. Ватная тишина завалила Прову уши; сердце, выбив дробь, замирало... Тоже фотография. Ясное дело...

Внезапный лязг сбоку отбросил Прова назад. Пошли часы, но не обычно со звуком тик-так, тик-так, а со скрежетом, совершенно противоестественным, в медленном темпе раскачивая маятником. Кри-ик... Кра-ак... Кри-ик... Кра-ак...

Галина Вонифатьевна, словно нехотя, начала подымать руку и горькая усмешка поползла из угла в угол ее губ.

... Ты пришел, наконец... Я так долго ждала... Теперь ты останешься здесь навсегда... Что ты теряешь в том, суетном мире... О чем пожалеешь... Пров не слышал этого и одновременно слышал... Пространство вытянулось, неимоверно удлинилось... Маятник раскачивался, как огромные качели... Кри-ик... Кра-ак... Страшная тяжесть... невероятная тяжесть... Теперь ты со мной... Теперь ты мой... Какой великолепный перстень... Прости меня... Я великая грешница... Хочешь, я стану перед тобой на колени... Я одолею свою гордыню... Где ты взял этот перстень... Покажи. пожалуйста... Сними его... я прошу тебя... Тяжесть сползает... Часы прибавляют ходу. Пров становится легким, как пушинка. Что с планетой? Что с миром? Маятник мечется в бешенстве со звуком лопнувшей струны или рикошетящей пули. Сними перстень! Ты не уйдешь отсюда победителем! Победить должна я! Отдай перстень, жадный чурбан! Уже не звон, уже дикий свист часов, и Пров бьется в ужасе всем телом о дверь, но она держит его мертво, как плита склепа. Отдай же перстень! Проклинаю тебя! Отдай!

Пров схватился за кольцо и вдруг жгучая боль в пальце заставила его молниеносно откинуть крюк запора (кто его закрыл!) и вырваться вихрем на улицу. Боль стихла. Все стихло. Абсолютное молчание. А потом откуда-то из глубины Вселенной знакомый голос Мара:

— Жив... Господи, он жив!

17.

Людо-человек шел размашистым шагом. Конические дроби не поспевали за ним, скатывались, цеплялись, снова присасывались. Чувствовалось, с каким удовольствием он давит их, когда они попадали под каблук его тупоносых ботинок.

Бесконечный коридор простирался впереди, позади, слева и справа. Только снизу и сверху не было никакого коридора. Пахло масляной краской и ректификатом, словно здесь совсем недавно делали капитальный ремонт. Самих стен из-за их  удаленности на бесконечность, конечно, видно не было. Людо-человек иногда открывал какую-либо дверь, но тут же захлопывал ее, невольно морщась при этом. Я не успевал заметить, что там было и что так раздражало моего провожатого. Или, скорее, ведущего. Двери с грохотом открывались и закрывались одна за другой, и не видно было им конца, да и самих их не было видно.

— Порядочек тут у вас, — раздраженно заметил людо-человек.

— У нас? — удивился я.

— А у кого же?! У меня, что ли?

-  Да я здесь впервые.

— Впервые ничего не бывает. Даже когда вы говорите: "во-первых", это означает, что что-то происходит "в-пятидесятых", а может быть, и "в-одна тысяча девятьсот девяносто пятых". Тут уж как повезет.

— "Во-первых" — это и есть "во-первых", — возразил я.

Людо-человек остановился, потрогал мой лоб ладонью. Мнимые дроби с его руки полезли было на меня, но с фырканьем отпрянули.

— Мильен градусов, — сказал людо-человек. — Перегрев по всем параметрам.

Я не стал спорить, а лишь спросил:

— Что мы ищем?

— Число, — ответил людо-человек. — Кстати, как и договаривались, зовите меня просто Маргиналом.

— Что-то я не помню, когда мы об этом договаривались.

— Как же? Завтра и договаривались...

— То вы Иван Иванович, то Маргинал. У человеко-людей так не бывает.

— Бывает, еще как бывает! А вам что, Иван Иванович больше нравится?

— Да мне все равно. Просто нужна какая-то определенность.

— Определенность... Ишь чего захотели. Да где ее найдешь нынче, эту определенность? — И после тягостной борьбы с искрящимися дробями спросил: — Так что там по поводу чисел говорил Платон?

Это я знал:

— Платон утверждает, что сущее состоит из предела и беспредельного. Платон учит, что предел и беспредельное рождают из себя число. Платон мыслит число как некое идеальное протяжение, имеющее определенную границу и определенным образом отличающееся от того, что не есть оно, что его окружает, что есть иное для него. — Я сделал ударение на слове "иное" и замолчал, так как продолжать можно было долго, а где остановиться и есть ли у людо-человека достаточно времени — я не знал.

Людо-человек открыл очередную дверь, почесался спиной о косяк, кивком попросил продолжить. Он загораживал собою весь проем, да еще малиновые дроби роем кружились над его головой, так что я не мог видеть, что там было в помещении.

— Некое  "одно", отличаясь от "иного", его окружающего, само получает раздельность, ибо получает границу, то есть объем; площадь становится телом. Оно счислено, раздельно, оно уже состоит из одного, двух, трех и так далее, оно — число. — Я снова сделал ударение на двух словах.

— Прекрасно! — обрадовано закричал Маргинал, он же Иван Иванович и, как начал предполагать я, еще кто-то. — Прекрасно! Вот чем во взаимном нашем собеседовании различаются диалектический и эристический способы речи. Но особенно великолепно у вас звучит вот это самое "Ибо!" "Ибо получает границу!" Совсем не то, как если бы сказать: "потому что" или "так как". Ибо! И как это вы так удачно находите слова? Ну, да ладно... Пусть ваш секрет останется секретом. Значит, диалектический метод заключается в последовательном ограничении "одного" от "иного", определенного от бесконечного... Так, так. Вот вы настолько здорово разбираетесь в числах, что наверняка знаете, сколько будет "дважды два".

- Знаю, конечно.

— Ну, а раз знаете, то молчите, не нарушайте чистоту эксперимента.

— А почему вас интересует, сколько будет именно "дважды два"?

Маргинал оставил мой вопрос без внимания, но задал свой:

— Что есть справедливость? — И сам же ответил: — Четверка, ибо она воздает равным за равное. А что есть мнение? Двойка, ибо она может двигаться в обоих направлениях. Понятно?

— Не очень...

— Это не страшно. Сначала — не очень, затем — более-менее, ну, а уж потом — в полной мере.

Маргинал соскреб с подбородка инфинитезимальную дробь,  резко дернул рукой, как будто сбрасывал с ладони что-то липкое и мерзкое, затем вытер ладонь вынутым из воздуха большим клетчатым платком и сделал  приглашающий жест:

— Прошу! — А сам все стоял, загораживая вход, радушно улыбаясь и многозначительно подмигивая то левым, то правым глазом. — Ах, Да! Вам ведь пройти хочется. Увидеть все собственными глазами. Что ж... Мы действительно гордимся этим, ибо этого не было. Это  мы создали сами. — На двух словах он тоже выделил многозначительное ударение.

Людо-человек отступил на шаг назад, в бесконечность невидимого коридора, но придерживал деревянный косяк рукой, чтобы тот не исчез. И я вошел.

Передо мной оказалось огромное помещение, противоположной и боковых стен которого не было даже видно. На полу располагались человеко-люди. Кое-кто из них был нагишом, некоторые в ковбойках и джинсах, другие в бальных, маскарадных, строгих, деловых и прочих одеждах, даже в шкурах. Но не это было главное, Главное — все они занимались делом.

— Вычислительный центр, — пояснил людо-человек. — Мы полагали, что главное — это вычислить, сколько будет "дважды два". От результата этого вычисления зависит будущее, прошлое и настоящее.

— Чье будущее? — осторожно спросил я.

— Да всей Вселенной! Конечно, вы можете удивиться, почему это мы так усиленно интересуемся, извиняюсь, результатами умножения "два на два", а не, скажем, "три на зеленое" или "пядь на пять"? Ну, в-четырнадцатых, интуиция, в-энных, совершенное отсутствие оной, в-одну сотую, с чего-то надо начинать. Не с единицы же! Единица — вообще не число. Ну, и, "в-так почитаемого вами Бога", опять же извиняюсь, мать, сроки режут. Тут у нас все продумано: одни вычисляют, другие — передают информацию в Главный накопитель, третьи — производят статистическую обработку. Но результаты пока, должен признать, мало обнадеживающие. Давайте пройдем по стройным рядам вычислителей.

Стройных рядов я, правда, не увидел. Так, парочки, кучки, даже стайки. Не знаю уж, непрерывно ли они занимались вычислениями, но кое-чем тут явно занимались и еще. Маргинал, Иван Иванович, людо-человек, словом, подвел меня к одной парочке. Вычислитель с явной неохотой перевернулся на бок, а вычислительница с ленцой тоже чуть переменила позу, сладко потянулась, указала рукой на кучку камешков, сказала:

— Вот.

Оба заметно вспотели от вычислений. Промокшие дроби расслабленно соскальзывали с них.

— И сколько же? — спросил Маргинал. Видно было, что он не столько интересовался результатом — подумаешь, один из бессчетного числа результатов, — сколько тем, что вычисления шли с неослабевающей ни на миг интенсивностью.

— Много, — ответила вычислительница.

— Часто встречающийся результат, — констатировал факт Иван Иванович.

— Ну-ка, ну-ка! — проявил интерес и я. — Как это у вас получается?

— Обыкновенно, — ответила она. — Берем два камушка...

— Тут у нас "Отдел счетных камушков", — пояснил людо-человек. — Добиваясь достоверности результатов, мы не гнушаемся ничем: ни камушками, ни палочками, ни "Ай-Би-Эм"-ками, ни "Компактами", ни "Пентюхами", ни "Абсолютной вычислительной системой Х". Дело того стоит. Ну, ну... Слушаем.

— Ну, значит, берем два камушка, — вычислительница действительно взяла горстку камушков в ладонь, осторожно высыпала их на пол, — потом берем еще два камушка, — она снова набрала горстку, — умножаем друг на друга. — И она высыпала вторую горстку камушков на первую. — В результате получаем: много.

— Или: мало, — сказал вычислитель.

— Да. Или: мало, — без всякого протеста согласилась вычислительница.

— А какой же результат будет записан в Главный накопитель? — спросил я. — "Много" или "мало"?

— Может быть, "много", а может быть, "мало", — смягчился вычислитель.

— Ну и как! — радостно спросил меня Маргинал. — Производит впечатление! Не правда ли?!

Я согласился. Но казаться простовато-покладистым почему-то не хотелось, и я задал вопрос на засыпку:

— А "два" — это сколько будет?

— "Два"? — переспросила вычислительница, — Ну, пятнадцать — двадцать... У него вон и до тридцати доходит. — Она кивнула в сторону вычислителя.

— Бывает, — согласился я, хотя знал, что ответ не совсем верен, — И что же дальше делать с этой информацией? Тут действительно столько поту пролито.

— А-а. Вот он и понесет.

— Пойду, и впрямь, — спокойно сказал вычислитель и действительно пошел, колыша пред собой копьем крепкотвердым. Но мне почему-то показалось, что до Главного накопителя ему так прямо и скоро не дойти.

— А никто и не знает, где этот Главный накопитель информации, — словно прочитав мои мысли, сказал Иван Иванович.

— Повычисляемся? — предложила вычислительница.

Но людо-человек неожиданно увлек меня дальше. Да и дроби в виде бинома Ньютона вдруг выросли на ее грудях, а отпочковываться не торопились. Впрочем, вычислителей это не смутило. Вычислялись здесь, видимо, на совесть.

Не спеша, шли мы дальше. И меня уже мало занимали сами вычислители, хотя копий при вычислениях, наверняка, было поломано немало. Вслед за камушками математическую проблему решали на палочках, на пальцах, даже на тех самых гибкоствольных копьях, на абаках, счетах, арифмометрах, логарифмических линейках и уж, конечно, на персональных компьютерах всевозможных мастей. Были даже такие, кто делал вычисления "в уме". Но это были человеко-люди с выдающимися экстрасенсорными способностями. Иван Иванович не скрывал своей гордости: организовать такой вселенский математический эксперимент! И я его понимал.

Результаты же вычислений были почти точными, хотя и самыми разнообразными. Дважды два равнялось: семидесяти трем и трем в периоде; двадцати двум саженям; оху-вздоху; пятистам двадцати четырем миллионам ста пятнадцати секстиллионам восьмистам двадцати миллиардам тремстам четырнадцати триллионам четыремстам сорока двум септиллионам шестистам девяносто девяти квадриллионам семистам четырнадцати мириадам, да еще после запятой шло нескончаемое число знаков; растительно-животному миру; арктангенсу шара, усеченного в блин; постоянной "толстой" структуры Вселенной; перигею и апогею, взятым вместе и раздельно; единому; раздельному; пребывающему в-себе-и-для-себя-бытию; четырехмерному многообразию великой одномерности; кирпичу; Стоунхенджу; мавзолею Мавроди; страху и ужасу; четырем; Ромулу, Августу и Ромулу Августулу; ста; тысяче ста; абсолютной идее и прочая и прочая.

— Вы близки к решению, — наконец не выдержал я. — Если все это как следует обработать, ответ займет одну строчку.

— Великолепно! — возликовал Маргинал. — Великолепно! Нам бы только подвести математическое обоснование под самую вершину. А там бы мы все сверху основанием прихлопнули!

18.

Я еще не потерял сознания, когда кислородная маска пала мне на лицо. Несколько судорожных вздохов, минутное опьянение, животная радость, страх за содеянное, раскаяние, мысль о Прове. Я был спасен, спасен! А он? Сколько времени ему пришлось дышать в отравленной атмосфере? Час, два? Этого не мог вынести никто. Но он что-нибудь придумал, придумал! Меня окружили люди в форме спасателей, приподняли, содрали с лица маску, за которую я судорожно цеплялся руками, ловко приладили шарошлем, закрепили за спиной баллончик с кислородом. Я уже мог дышать более-менее нормально. И слышать. Но слушать было нечего. Спасатели все делали молча, а поющее "тиу-тиу" исчезло.

— Пров! Там! — заорал я и показал рукой направление. — СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре! Там!

Но никто из них и не подумал искать Прова. Они все сгрудились возле меня, по-прежнему, молча, но с каким-то странным выражением в глазах, словно увидели химеру или чудовище. На корточки передо мной опустился Орбитурал планетарной службы безопасности, что явствовало из его серебристо-желтого скафа с антенной глобальной связи через спутники.

— Пров! — уже заорал я. — Нельзя медлить!

— Вы думаете, что нельзя? — спросил Орбитурал. — А почему?

— У него же нет кислорода! Он весь отдал мне! Ищите! Я сейчас... Я сейчас пойду.

— Не надо никуда ходить, — ласково сказал Орбитурал.- Здесь он, ваш Пров. Вы обязательно  нам расскажете, как он дошел до этого места.

Я оглянулся. Метрах в пятидесяти, уже за пределами Чермета, лежал человек. Это был Пров. Больше тут некому было лежать. Я побежал, ну, заковылял, как мог. Пров лежал без шарошлема. Лицо его почернело, мешки под глазами набрякли. Не знаю, дышал он или нет, но только в его широко открытых глазах застыл ужас. Почему они не дадут ему маску, подумал я. Он жив, жив... Он должен быть жив... Спасатели не отставали от меня, это им нетрудно было делать. Я упал на колени. Нет, нет... А время идет, что же это?

— Маску, — хрипло сказал я.

Кислородную маску мне протянули. Почему же они не сами... Я прижал маску к лицу Прова, другой рукой лихорадочно шаря то по скафу, то по отливающим свинцом волосам Прова. Пульс, что ли, я хотел проверить. Или просто обнаружить хоть какой-нибудь признак жизни.

И вдруг выражение его глаз изменилось. Ни один мускул не дрогнул на его лице, но ужаса во взгляде уже не было,  лишь страшная, последняя усталость.

— Жив... — прошептал я. — Господи, он жив! — закричал я.

Пров задышал с какими-то хрипами и бульканьем. И тут они за него взялись. Чего ждали раньше? Они что-то массировали, ставили уколы прямо через ткань скафа, вливали какую-то жидкость через рот. Он уже был в сознании, но еще как бы немного не в себе.

И тогда я огляделся. Чуть в стороне стоял ионолет со своей решеткой, похожей на дифракционную. Человек шесть-семь суетились возле Прова. Неподвижно, заложив руки за спину, стоял Орбитурал. Но смотрел он не на оживающего Прова, а на березовую рощу. Ладно, пусто смотрит... Я машинально проследил его взгляд и снова чуть не потерял сознание. Впереди, там, куда смотрел Орбитурал планетарной службы безопасности, ничего не было. Серая, голая, с бурыми и белесыми проплешинами земля простиралась впереди, насколько хватал глаз. Не было никакого прозрачного купола из магополиса, не было куп берез и нежно-зеленой травы. Только на том месте, где я упал перед последней преградой, стоял вбитый в землю двухметровый фибергласовый шест, а цепочка моих шагов, не цепочка даже, а колея в пыли, была с двух сторон обозначена полуметровыми колышками. Я ошалело и растерянно закрутил головой. Где это чудо?! Я что, бредил? И в бреду прополз несколько сот метров? Но я видел, видел березовую рощу! Я взглянул на пологое возвышение, где кончался Чермет. Вот они, груды металла, проржавевшие и спаявшиеся этой ржавчиной. Оттуда я бежал, падал и полз.

Подошел Орбитурал, обыденно спросил, как бы продолжая начатый разговор:

— Для чего вам понадобился нож?

Да что скрывать, преступления я все же не совершил, хотя в этом заслуга их, а не моя.

— Чуть было не разрезал пленку магополиса... Но не знаю., сделал бы это на самом деле или нет.

— Для чего вы хотели разрезать пленку магополиса?

— Чтобы войти. Ведь там была березовая роща!

— Ах, да, березовая роща. Конечно, конечно. — Орбитурал как бы вспомнил то, что чуть было не запамятовал.

— Но ее сейчас нет.

— Действительно, — согласился Орбитурал.

— Почему?

— А почему она должна быть?

— Но ведь березовая роща была!

— Пусть была. Но почему должна быть сейчас, не понимаю.

— Как могла исчезнуть целая березовая роща?

— Хороший вопрос; как могла исчезнуть целая березовая роща?

— Как? — переспросил я.

— Как? — переспросил Орбитурал. Но, похоже, его это интересовало не столь сильно, как меня.

Пров уже сидел. Я было рванулся к нему, но Орбитурал мягко остановил меня:

— Ему сейчас станет лучше.

Я смотрел то на Прова, то на границу Чермета, то на серую пустыню, тянущуюся до самого горизонта. Свихнулся я, что ли?

— Странно ведь, — снова заговорил Орбитурал, — в непосредственной близости от гдома находится березовая роща, а о ней никто не знает.

— Как это, никто?

— А кто же? — Никакой заинтересованности не было в его голосе, от нечего делать продолжал он этот пустой разговор.

Я чуть было не брякнул: Пров, но вовремя спохватился.

— Я знал.

Мою заминку он, конечно, заметил.

— А вам кто сказал?

— Да так... Слухи...

— Конечно, слухи. Слухами земля полнится. Больше-то ей уж и нечем полниться. Верно?

— Что: верно?

— Да пустяки. Не обращайте внимания.

— На что мне не обращать внимания?

— Да на все. Плюньте, да разотрите. Не буквально, конечно... Шарошлем, как никак. А так, фигурально... А вот и СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре ожил. Пров, по-вашему.

Пров уже стоял. Я подошел к нему и меня никто не задержал. Обниматься в скафах было неудобно, да и слюни я не хотел сейчас пускать.

— Прости, Пров.

— Спасибо, Мар... Хотя это и было страшно.

— Да за что? Я виноват...

Он лишь слабо махнул рукой:

— Спасибо за сон.

— Какой сон?

— Ну, заснул человек, да и поспал немного, -  втиснулся в наш сумбурный разговор Орбитурал. — Прилетим в гдом, здоровье поправим, попьем чайку, поговорим.

Какого чайку? Он что, тоже спятил?!

— Прошу в кабину, — сказал Орбитурал. И это уже был приказ, а не разговор ни о чем. — Один смотрит в левый иллюминатор, а другой — в правый. Чермет, так сказать, с высоты птичьего когда-то полета. — Нас повели под руки.

— Ну, что, сподобился? — глухо спросил Пров.

— А я видел ее, — успел сказать я, но кто-то из них выключил связь в моем шарошлеме. Пров все же успел оглянуться и понимающе кивнуть мне.

Уже в ионолете припомнил я наш спор с Провом незадолго до похода в Чермет.

— То, что ты рассказал — несусветная чушь. И ты, физик, пытаешься внушить мне, что сны могут быть такими же яркими, как сама жизнь? Уж лучше скажи, что хотел разыграть меня.

— Это не розыгрыш, это — чудо, — спокойно, но твердо сказал Пров. — Я могу привести тебе еще десяток примеров и ты убедишься, что чудеса существуют. Существуют вопреки нежеланию некоторых закостенелых прагматиков признать их де-факто.

— Ну, знаешь! Можешь назвать меня даже Фомой неверующим и вообще кем угодно, но все равно красивая ложь, какою ты меня потчуешь, не станет от этого истиной. Поверить в чудеса? Дудки!

Пров ответил не сразу. Не спеша откупорил баночку тэя-тони, потянулся за бокалом и лишь после нескольких глотков снова обратил на меня внимание.

— Мне жаль тебя, Мар, — грустно улыбнулся он. — Ты ничего не понял. Потому что слишком рационален. Помнишь? "Кто постоянно ясен, тот, по-моему, просто глуп". Это сказано большим поэтом.

Говоря о такой глупости, он наверняка имел в виду неспособность иных людей к допущению возможности невозможного, вероятности невероятного.

Он вздохнул, аккуратно поставил бокал на край стола и с полуулыбкой продолжал:

— Вот ты упрекаешь меня, дескать, я — человек науки, — и вдруг такие взгляды на вещи. Прежде всего я просто человек, а людям свойственно верить в чудеса. Даже в такие архаические, как кикиморы, лешие, домовые. Заметь, все любимые тобой машины созданы в мечте об иллюзорном могуществе чудотворца: летать и плавать быстрее всех, видеть дальше всех, убивать так миллионами.  Ты и сам вроде лешего. В обществе появляешься редко, да и выглядишь... Однако ж я в тебя верю.

— Ладно, брось заливать. Кто бы я там ни был, а чудес нет и быть не может. Все это выдумка невежественных людей или ловкий ход авантюристов, не более. В мистификации не верю. Не верю. Зря силишься.

— Не силюсь, нет. Я лишь утверждаю — чудеса есть! Они нужны людям и потому есть. Когда-нибудь ты сам в этом убедишься.

— Значит, наш спор впустую.

— Отнюдь! — хитро сощурился Пров. — Я свое сказал.

И он не только сказал. Потрясающая до обморока история с березовой рощей все-таки не относилась к разряду чудес, возможные носители которых, разные по рангам действия и масштабам действия волшебствующие маги-чернокнижники, арабские джины-молодцы, закоснелые во всех смертных грехах ведьмы-колдуньи давно уже ушли в небытие. Теперь — даже с учетом расшибания в блин — пойди-ка, отыщи ну хотя бы самого завалящего оборотня!

Сподобился... Пров частенько, но всегда иронично, вставлял в свой разговор подобные церковнославянизмы и речения, словно подчеркивал давно и однозначно решенный для него религиозный вопрос. Но, как ни странно, это создавало скорее впечатление остатков внутренней борьбы с собой.

И все же... Куда исчезла роща? Роща под куполом магополиса — это чудо для нас, для меня... но не для тех, кто жил когда-то в таких рощах и без всяких искусственных куполов. Но что произошло потом? Как объяснить ее исчезновение? Это уже начинало казаться мне истинным чудом, сказочным чудом, страшным чудом.

Мы подлетали к гдому, когда я задремал.

19.

И тогда мне в голову пришла вот какая мысль: что-то происходит с виртуальным, возможным миром или это происходит со мной? Но мир оставался обыкновенным, привычным, таким, каким ему и полагается быть. Все переходит друг в друга, трансформируется, является сразу всем и ничем. По-прежнему, заселялся дом-Вселенная с улучшенной планировкой, или "наилучший из миров", как определил его Готфрид Вильгельм Лейбниц. Я все так же утром позапрошлого дня выходил с дюралевой канистрой за легкой водой, завтра шатался на космическом корабле по Метагалактике, разговаривал с Платоном, Проклом, Аврелием Августином и всеми другими виртуальными людьми, будучи ими же. Все их мысли были моими мыслями, все их действия — тоже.

Но томительная и тягостная мысль о том, где же Я-сам, не покидала меня даже после того, как я понял, что и эта мысль — их мысль.

Стараясь не перевернуть Галактику, переплывал я на бревне Тихо-Атлантический океан; бродил в дебрях супермаркетов; слушал правдивые слова лжи; лепил свою судьбу, которая уже давно была слеплена кем-то другим; думал о невозможном в этом мире, где все возможно, где все есть и все повторяется бесчисленное число раз, вернее, все существует сразу.

— Что, брат-виртуальщик, — сказала мне магнитная стрелка компаса. Самая обыкновенная возможная магнитная стрелка. — Вздыхаешь по свободе воли? Воля! Слово-то какое!

Я повернул компас на триста шестьдесят градусов. Стрелка заметалась и снова уткнулась носом на западо-восток.

— Вот ты думаешь, что если я все время указываю острием одно направление, то у меня и свободы воли нет? Ха-ха! Свобода — это познанная необходимость!

— Ну, а если необходимость еще не познана, то это уже не свобода? — спросил я.

— Конечно. Это — воля! Мечешься, мечешься, а зачем?

— Значит, ты считаешь свободным свой уклон на западо-восток?

— Нет, тогда бы я знала все направления пространства, и только одно направление считала бы границей своей свободы, ограничением ее.

— Значит, у тебя нет свободы воли?

— Как это — нет? Все у меня есть: и свобо-димость, и необхо-бода. — Стрелка лихо изогнулась под прямым углом, повернулась на северо-юг, завертелась, раскрутила себя до тринадцатой космической скорости, сорвалась с руки людо-человека и исчезла вместе с корпусом компаса.

— Монополя люблю-у-у... — донеслось из ближне-далека.

Людо-человек потер запястье, подул на него, поплевал, сказал:

— Вот так вот у вас, виртуалов...

— А что у нас?

— Да все, которое есть ничто.

— Напротив, ничто, которое есть все.

— Да знаю я, знаю., — слегка обиделся людо-человек. — Изучал, как же... Диалектика! Аристокл этот ваш, по прозванию — Широкий, то ли за свой нос, то ли за свою могучую спину. Ученик Гегеля. Бежал в Мегару, посетил Вавилон, добрался до Финикии и Иудеи, побывал у египетских жрецов, присутствовал на семинаре видного марксистского диалектика Межеумовича, посетил Кирену, где видел в люльке самого себя; жил в богатых городах Италии — Межениновке, Метапонте и Марграде, где учил престарелого Пифагора; а затем единственно волею божества, а не по людо-человеческому расчету и разумению приехал в Сицилию в лапы тирана Дионисия-старшего, был продан в свободу. Преисполнен рвения служить обществу, но все пошло вразброд и в конце концов потемнело в глазах. — Людо-человек посмотрел на меня если и не с превосходством, то уж, во всяком случае, как ровня. — Вот вы сколько раз с Платоном встречались?

— Бессчетно. Да я и есть Платон.

— Платон? А смахиваете на кого-то другого... А-а... Это в вас ваше Я играет-поигрывает. Конечно, зачем вам быть Платоном, коль вы хотите быть самим собой?

— Кем хочу, тот я и есть.

— Так ли уж и взаправду?

Конечно, это было не совсем так. Но раз все, все возможное происходит в один миг, то в этот миг я — и Платон и все другие. А уж остановиться Платоном, чтобы уважить людо-человека — пара пустяков. И я остановился Платоном.

— И впрямь Платон, Аристокл, то есть, — поощрил меня людо-человек. — Будем знакомы. Ну, зовите меня, например, Александром  Македонским.

— Радуйся, людо-человек Александр Македонский!

— Э... э... Чему радоваться-то? Виртуальный Александр Македонский, насколько мне известно, покорил пространство и время. А я только собираюсь.

— Да нет никакого пространства и времени в виртуальном мире!

— А что есть?

— Все.

— ... которое есть ничто.

— Напротив, ничто, которое есть все.

— Диалектика, — согласился людо-человек, нисколько не похожий на Александра Македонского. — А что такое — диалектика?

— Вам в двух словах или чуть поподробнее?

— Сначала — в двух, а потом — поподробнее.

— Как Платону или как Гегелю-Ильину?

— А давайте, как Платону...

— Диалектика — это логический метод, с помощью которого на основе анализа и синтеза понятий происходит понятие истинно сущего — идей. Или точнее — эйдосов. Я развиваю идею тождества противоположных понятий: бытия и небытия, движения и покоя, возможности и возникновения.

— А Ильин что говорит по этому поводу?

— По поводу диалектики или по поводу диалектики Платона?

— А... а... Так они разные... эти диалектики?

— Отличаются.

— Ну, сначала о том, что говорит Ильин по поводу диалектики Платона.

— А самого Платона оставить?

— Хм... Оставьте, пожалуй.

Я выбрал миг, когда я — Ильин, но миг, когда я — Платон, тоже оставил.

Платон в чистом гиматии не проявил особого интереса к Ильину, в то время как Ильин с нескрываемым торжеством смотрел на Платона. А сам я отделился от них и отошел чуть в сторону.

— А, батенька Платон, — сказал Ильин, — отмечу следующее твое положение из диалога "Софист": "Трудное и истинное заключается в том, чтобы показать, что то, что есть иное, есть то же самое, — а то, что есть то же самое, есть иное, и именно в одном и том же отношении".

Я-то знал, что Платон считал, что истину можно обнаружить только в том случае, если сначала принять какое-либо утверждение, например "единое существует", а затем принять и проанализировать его отрицание: "единое не существует", выяснить их отношение к другому и самому себе. Если единое существует, то как оно относится к многому и самому себе, если единое не существует, то, аналогичным образом, как оно относится и к многому и к самому себе. Я немного отвлекся, а говорил уже сам Платон, Видно было, что ему, по привычке, хотелось прилечь, но вокруг ничего не было.

— Тот же прием следует применить и к неподобному, к движению. и покою, к возникновению и уничтожению, и, наконец, к самому бытию и небытию.

— А истинное бытие — это что такое? — хитро сощурился Ильин.

— Идеи, — просто и спокойно ответил Платон.

— Ага! — обрадовался Ильин. — Идеи! Таким образом, в требовании одновременного рассмотрения отрицания и утверждения, в обнаружении гибкости понятий заключаются элементы идеалистической диалектики понятий Платона! Абструазные рассуждения! Лакейство перед фидеизмом!

— Мне это нравится, — потирая руки и как бы мимоходом, словно и не замечая этого, стряхивая с себя бесконечную дробь после запятой в "пи",  сказал людо-человек. — Чудесно. И других диалектиков можно пригласить?

— Да как хотите...

— Что?! Кто?! — насторожился Ильин и ткнул людо-человека Александра Македонского в грудь пальцем: — Буржуазий! Буржуан! Буржуаз! Буржун! Буржуазец! — Он все тыкал людо-человека, и я впервые видел того растерянным.

— Да людо-человек это, — пытался успокоить я Ильина. — Александр Македонский!

— Что вы, — смутился людо-человек. — Какой из меня Македонский? Зовите уж просто Александром Филипповичем.

— Не буржуоид? — спросил еще раз Ильин. — Хорошо. Буржуазинов пустим в расход. Всех! Под метелку!

Платон уже едва стоял на ногах. От удивления и потрясения, что ли? Или от старости... Можно было, конечно, взять его и помоложе. Но я сомневался, знал ли он в молодости, что такое диалектика, так же хорошо, как и в старости? Пусть уж излагает свои устоявшиеся взгляды.

— А много их? — спросил Александр Филиппович.

— Кого, диалектиков?

— Да, да, диалектиков...

Я пересчитал, получилось три миллиарда сто двадцать семь миллионов шестьсот сорок одна тысяча двадцать. Некоторые, правда, были стихийными диалектиками, да еще несколько колебалось между диалектикой, метафизикой и фидеизмом.

— Три с лишним миллиарда, — округлил я.

— О, Господи, о котором вы как-то упоминали... Но вы уж всех-то, пожалуйста, не приглашайте. С площадями для виртуалов у нас... сами понимаете... Вот только те, что вы кувалдой создали. Пятьсот квадратов.

— Помню, — сказал я. — С самомоющимися полами.

— Сидеть-лежать негде...

— Сделаем...

Александр Филиппович старательно высморкался, незаметно затер исчезающе малую дробь, повозился с замком, которого, конечно, видно не было, открыл невидимую дверь и пригласил нас троих в когда-то (то ли в будущем, то ли в прошлом, которое есть настоящее) созданные мною площадя. Стены и потолок, побеленные известкой, подсиненные чуть-чуть. Пол чистый, действительно самомоющийся, правда со щелями. И тараканы уже тут как тут со своими нескончаемыми песнями о пространственно-временном континууме. Мебели никакой. Платон, конечно, раз уж он виртуал, и бессчетное число раз лежал на какой-нибудь лавке или диване, мог бы и сам себе взять из мига его существования любое ложе. Так нет же, он стоял и остолбенело смотрел на Ильина. А тот вещал:

— Экий вздор! Фразерство! Ложь! Гм, гм! Блягер! Дура! Бим, бам! Эко его! Уф... Это- каша. Вранье! Фальшь! Ого! Заврался!

Леживал я и на триклинии, сиживал в кресле Ниро Вульфа, разваливался на диване, втискивался в троны, громоздился на колченогих табуретках и стульях. Ничего мне не стоило меблировать комнаты на любое число виртуалов виртуальной же мебелью. Все я тут же моментально и расставил. Правда, определенный стиль соблюсти не удалось, но насчет удобства для диалектиков я постарался. Даже кресло для председателя ВЦИК предусмотрел. Платону предназначалось нижнее ложе триклиния. На верхнем, конечно, разместится Аристотель, так как он не диалектик, а метафизик, но все же, как никак, а друг Платона, и без него здесь не обойтись. Гераклиту, а уж он тут будет обязательно, кресло Ниро Вульфа. Гегелю — деревянное кресло с деревянными же подлокотниками. Кант, если таковой потребуется (фидеист, а не диалектик!) посидит и на трехногом стуле: худ, невысок, маловесен. Маркса — в кожаное кресло. Его сподвижник может и постоять, положив руку на спинку кресла. Сократ, софисты, мегарцы, Иоанн Скот Эриугена, Зенон Элейский, Парменид, Бруно, Спиноза, Лейбниц, Фихте, Шеллинг, Герцен, Чернышевский — эти сюда, те туда. Тесновато... Стены убрать, раздвинуть. Так. Столики, кубки, стаканы... Фалернское, кекубское, фунданское, "Ерофеич", албанское, статинское, медовуху; сетийское, одно из самых дорогих сортов; шнапс; сигнийское, лучшее закрепляющее средство для желудка; ректификат в таблетках; сурренское выдержанное; лагаритское, сладкое и нежное, пользующееся большой известностью у врачей; мамертинское, соперничающее с лучшими сортами италийских вин; "Спотыкач" и сивуху. Может, что и забыл, но по ходу дела добавлю.

Пока они все появлялись, справлялись о повестке симпосия, уточняли свой наиболее выигрышный возраст для дискуссии, разглядывали вина, все это в настороженной с их стороны тишине, в помещении с самомоющимися, но рассохшимися полами раздавалось:

— Пошлая галиматья! Квазиученое шутовство! Клоуны буржуазной науки! Идеалистический выверт! Идеалистический вздор! Несказанная пошлость! Философские безголовцы! Ублюдочные прожекты! Метафизическая тарабарщина! Реакционные мракобесы! Сплошной обскурантизм! Имманенты с пеной у рта! Высохшие на мертвой схоластике мумии! Ату их! Мужать в борьбе с кропателями! Знай наших!

О себе он все это говорил или о присутствующих, я так и не понял, хоть и был вполне нормальным виртуальным человеком.

20.

Великолепная парочка: я и Пров, заросшие щетиной, оба в рваных, грязных скафах, мы совершали, как выразился мой уже снова неунывающий друг, "триумфальное шествие" по сверкающим коридорам Стратегцентра высших разрядов космонавтов. От носилок я категорически отказался, хотя с ногой при последнем падении что-то там приключилось, и я едва мог на нее наступать. В обнимку с Провом, в сопровождении эскорта "медбратьев", меж которых без труда угадывались субъекты из планетарной службы безопасности, мы продолжали влачиться вполне самостоятельно, настырно пресекая все попытки облегчить наше "шествие".

— Ну что, сподобился-таки? — пробасил мне в ухо Пров, как и тогда, на краю Чермета. Голос у него уже почти восстановился.

— Видел, — вторично подтвердил я.

— Кара нас ждет неминучая. Информацию я беру на себя, а ты придумай причину посерьезнее, да и авторитета у тебя поболее.

— Думаешь, будут неприятности?

— Зависит от того, какую ты выставишь причину. Не березовую же рощу...

Субъекты сзади забеспокоились.

— СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре, вам направо.

— Запомни: деревня Смолокуровка... — успел на прощанье шепнуть Пров. Я был настолько ошарашен его последними словами, что даже не стал возражать против носилок, предложенных мне в очередной раз.

После всех необходимых в таких случаях процедур меня водворили в шикарном, со вкусом обставленном медотсеке, к тому же с дивно действующей связью, по которой свидеться с семьей и успокоить ее относительно моего здоровья не составляло ни малейшего труда. За какие заслуги мне такие хоромы?

Я хлопотал на компьютере в поисках цены наших прегрешений. Странно, но никаких исторических сведений о Смолокуровке я не обнаружил. Вообще никаких сведений из истории! Меня зачем-то отрезали от прошлого. И они знали, зачем, а я — нет!

В дверь вежливо постучали и в гости пожаловал Орбитурал планетарной службы безопасности, тот самый, в цивильном костюме и с видом спокойным и дружелюбным.

— СТР сто тридцать... — вытянулся я, но закончить не успел.

— Да садитесь, садитесь. Я — по-домашнему, и вы — по-домашнему. Вот в вашей компании вас именуют Маром. Так ведь?

— Да.

— Можно, и я буду именовать вас Маром. — Согласия ему не требовалось. — Ну, а меня именуйте, например, Нычем. Договорились?

Конечно, мы тут же договорились.

— Мы с вами еще не раз будем беседовать. Обо всем и ни о чем. О пустяках, словом... Нарушив инструкцию о пребывании вне гдома, вы с СТР.., с Провом пересекли Чермет, что само по себе является подвигом, и прошли пятьдесят с лишним километров. Куда направлялись?

— В деревню Смолокуровку, — выпалил я первое, что пришло в голову. Угораздит же иногда ляпнуть что-нибудь этакое! Невозмутимый Орбитурал переспросил:

— Смоло... как вы сказали?

— ... куровка. Смолу, значит, курить, — будто всю жизнь этим и занимался, прояснил я.

— Принято. С какой целью?

Абсолютно нечего было мне сказать ему на эту тему.

— Ответ будет готов после консультации с Орбиюристом.

— Понятно. Источник вашей информации о... Смолокуровке вы имеете честь назвать?

Напоминание о чести, равно как и вся окружающая обстановка напрочь исключали всякое вранье.

— Честь имею. От СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре.

Казалось бы, такая откровенность обрадует моего собеседника. Ничуть ни бывало: никаких признаков удивления или признательности не отразилось на его лице.

— От него, конечно. А то еще от кого... — сказал Орбитурал Ныч. — Ну, вот и попили чайку. Еще что-нибудь, не имеющее отношения к делу, желаете сообщить?

— Нет.

— Понятное дело. Тут и сообщать-то нечего. — Он встал и, чинно откланявшись, прибавил:

— Вы получите дополнительные известия... Мар.

— Премного благодарен.

Он ушел, а я сел за компьютер, но все мои попытки обосновать с его помощью сколь-нибудь убедительную версию нашего вторжения в Смолокуровку оканчивались полным провалом. Где она, эта деревня? Существует ли вообще? Какие, к черту!, деревни, когда жить можно только в гдомах! В чем смысл подсказки Прова, давшего такой конкретный адрес, и зачем брать на себя вину большую, чем она была на самом деле?

Смолокуровка... Ни номера, ни аббревиатуры... Заповедник какой-то, да и только. Происхождение слова — русское. Что еще? Старина... Глушь... Темнота умственная... Дурман. Ага! Религия! Религия, конечно, христианская. Тут я вспомнил, что христианская братия, как, впрочем, и все другие религиозные братии, изъята из обращения по всей планете. Разве что в Смолокуровке...

В ходе моих мыслей появилось нечто проясняющееся. Определенно, там, в непостижимой сельской тиши, должны быть христиане. Догадка сразу расставила все по своим местам и, еще раз вникнув в детали, я без колебаний мог сказать: решение найдено.

Сделав несколько, почему-то крадущихся шагов к компьютеру, я задал программу и закрыл глаза. По сонному журчанию машины можно было судить, какая напряженная работа происходит в ее чреве. Минут через пять все стихло. Мой взгляд напряженно уставился в сероватую глубь экрана. И вот он, мгновенно налившись зеленью, отчего его цвет сгустился до ярко изумрудного, вдруг выстрелил горящими рубиновыми буквами:

ПОКЛОНЕНИЕ БОГУ ИСПОЛНЯЕТСЯ

(Статья 1535 хартии свобод)

Я и не знал о такой! С интересом прочитав коротенькую, в два абзаца статью, я узнал, что имею полное и неоспоримое право стать христианином после обряда крещения, разумеется, принятом в храме. А таковых на Земле не существует уже давно. Следовательно... Меня обожгла мысль о невероятно интересном путешествии, которое могло состояться по новому положению дела, оправдательного для нас по прошлым обстоятельствам и требующего завершения оных в настоящем. Я представил, какая каша заварится в верхах... но взад-пятки поворачивать не след. А что? Чем скорее начнут расхлебывать, тем лучше для нас. А ну как согласятся? "Крещается раб Божий, Мар...", а раб ни сном, ни духом. Совесть потом не замучает? Но крестили же младенцев в несознательном возрасте! А со временем, может быть, и уверую. Пути Господни неисповедимы.

О своем непреодолимом желании известил я ГЕОКОСОЛ кристально выверенным обращением по факсу следующего дня. А к вечеру итоги коллегиального совета космонавтов (слово "коллегиальный", в силу его очевидной необходимости, Пров еще сносил, однако понятие "совет" вызывало в нем нескрываемое раздражение) неплохо просуммировал сам Галактион (подумать только: не Солярион, а именно сам Галактион), холодно и грозно чеканя речь:

— С крещением, всем понятно, вздор, но де-юре вашу просьбу, СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь, мы должны выполнить. В первый и последний раз. Подписывайте присланный вам документ, и только на таких условиях соглашение может состояться. Дополнительные инструкции получите у Орбитурала планетарной службы безопасности. Сопровождать вас будет СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре, с которым по возвращении — особый разговор.

Я подписал солидно оформленную бумагу, суть которой заключалась в том, что я обязуюсь:

1. Пребывать на территории анклава не более одних суток.

2. Избегать контактов с жителями, за исключением самых простых, типа: "как пройти?" и т.п.

3. Закрепить на своем теле несъемные датчики контроля.

Условия были достаточно жесткие, но в глубине души я и на это не надеялся. Хотелось повидаться с Провом, как бы между прочим сообщить ему, что я затеял, увидеть его удивление.

Но с Провом у меня связи не было.

21.

— Симпосий открыт, — сказал людо-человек Александр Филиппович, — после того, как диалектик слегка выкричался и, вроде бы, поуспокоился. — Итак, что такое диалектика?

Каждый здесь знал точно, что такое диалектика, но знал также и то, что все другие предъявят свои ошибочные, бредовые, можно сказать, определения и будут отстаивать их до самого закрытия симпосия, если это удастся сделать.

Мегарцы заявили, что диалектика — это искусство спора, окружили столики с бутылками, кубками и ведрами и, как это ни странно, в самом споре больше не участвовали. Софисты определили диалектику как искусство представлять ложное и сомнительное за истинное, присоединились к мегарцам и лишь глубокомысленно поднимали вверх указательные пальцы в ответ на любое высказывание прочих диалектиков, показывая тем самым, что они правы и спорить тут не о чем.

Ильин предложил дать слово Гераклиту, назвав его при этом одним из основоположников диалектики. Гераклит сидел в кресле, специально изготовленном для частного детектива Ниро Вульфа, набычившись. Чувствовалось, что мысли у него есть, а на мнение других ему наплевать.

— Ну, ну... — поощрил Гераклита Ильин.

— Все возникает из противоположности и всею цельностью течет, как река. Изменение есть путь вверх и вниз, и по нему возникает мир. Одно и то же в нас — живое и мертвое, бодрствующее и спящее, молодое и старое. Ведь это, изменившись, есть то, и обратно, то, изменившись, есть это.

Энгельс тут же, перебив его речь, подчеркнул, что учение Гераклита о единстве противоположностей, его диалектику он находит наивной, но правильной, данной пока еще в общей форме и не дошедшей до частностей.

Тут, как я знал, Гераклит должен был перейти к "логосу", единому, одному и многому, но Ильин не попросил, а прямо-таки потребовал процитировать фрагмент о несозданности мира.

— Тогда слушайте, — сказал Гераклит. — Этот космос, тот же самый для всех, не создал никто из богов, ни из людей, но он всегда был, есть и будет вечно живым огнем, мерами разгорающимся и мерами погасающим.

— Очень хорошее изложение начал диалектики материализма! Философы-марксисты всегда будут вести борьбу с идеалистически-религиозно-мистическими извращениями Гераклита. — И тучный философ потерял для Ильина всякий интерес. — Ну-с, так-с, вот-с... Дадим слово идеалисту Платону? — Каким-то образом, само собой получилось так, что Ильин стал как бы руководителем симпосия, распорядителем его, комментатором.

Подал было с лавки голос Зенон Элейский, которого Аристотель тут же иронично назвал "изобретателем диалектики". Обнаружив противоречие в движении, Зенон объявил само движение не действительным, а только кажущимся, так как посчитал, что там, где есть противоречие, там нет истины.

Ильин тут же нашелся:

— Сие можно и должно обернуть: вопрос не о том, есть ли движение, а о том, как его выразить в логике понятий! Движение есть противоречие, есть единство противоречий. Мы не можем представить, выразить, смерить, изобразить движение, не прервав непрерывного, не упростив, угрубив, не разделив, не омертвив живого. Изображение движения мыслью есть всегда огрубление, омертвление, — и не только мыслью, но и ощущением, и не только движения, но и всякого понятия. И в этом суть диалектики. Эту-то суть и выражает формула: единство и тождество противоположностей.

— Хоть я и любитель поспорить, — сказал Сократ, — но, раз диалектика искусство обнаружения истины путем столкновения противоположных мнений, а также способ ведения ученой беседы, ведущей к истинно определенным понятиям, я предлагаю перейти к основной части симпосия. — И он медленно потянул вывороченными губами вино из порядочной чаши. Все знали, что Сократа никому не перепить.

Ильин, по слухам, не пьющий, почувствовал, конечно, что руководство симпосием ускользает из его рук.

— Нет, нет! Платона послушаем, — напористо сказал он, потирая руки.

— Я все сказал, — ответил Платон.

— Среди древних, хотя я и не усматриваю разницы между ними и, так называемыми, новыми,  изобретателем диалектики называют Платона, — сказал Георг Вильгельм Фридрих Гегель, — и делают это с полным правом, поскольку в философии Платона диалектика впервые встречается в свободной научной и, следовательно, в объективной форме. У Сократа диалектика имеет еще преимущественно субъективную форму, а именно форму иронии. Платон же пользовался диалектикой с великим умением.  — Он сидел в деревянном кресле прямо. Мешки под его глазами набрякли, и без того большой нос отвис совсем, пальцы впились в подлокотники. — Платон говорит: "Бог сделал мир из природы одного и другого; он их соединил и образовал из них третье, которое имеет природу одного и другого".

— Ну, понес! — остановил его Ильин. — Сейчас господин Гегель начнет подробно размазывать "натурфилософию" Платона, архивздорную мистику идей, вроде того, что "сущность чувственных вещей суть треугольники" и тому подобный мистический вздор. Это прехарактерно! Мистик-идеалист-спиритуалист Гегель, как и вся казенная, поповски-идеалистическая философия нашего безвременья, превозносит и жует мистику-идеализм в истории философии, игнорируя и небрежно третируя материализм. О Платоне вообще тьма размазни мистической!

-  Позвольте! — возмутился было Гегель, но тут же взял себя в руки. — Непосредственность небытия есть то, что образует собой кажимость... Бытие есть небытие в сущности. Его ничтожность в себе есть отрицательная природа самой сущности. Становление в сущности, ее рефлектирующее движение есть поэтому движение от ничего к ничто и тем самым назад к себе самой.

— Попался, идеалист! — радостно воскликнул Ильин. — Дальше пойдет знаменитое сравнение души с воском, заставляющее господина Гегеля вертеться как черта перед заутреней и кричать о "недоразумении, часто порождаемом" этим. Ха-ха! Боится! Вовсе скрал господин Гегель главное: бытие вещей вне сознания виртуального человека и независимо от него. Нередко здесь у Г. о боженьке, религии, нравственности вообще — архипошлый идеалистический вздор! И ни слова о материалистической диалектике; автор, должно быть, понятия о ней не имеет. Идеализм есть поповщина! Это не философия, господа махисты, а бессвязный набор слов. Тарабарщина! Трусливое увертывание! Врите, да знайте меру! Это невежество или беспредельная неряшливость. Это безграмотность. Жалкая мистификация!

Георг Вильгельм Фридрих сплюнул, схватился рукой за горло, где у него что-то клокотало.

— Одну, так сказать, моменто-вечность, господин профессор, — взмолился Александр Филиппович. — О людо-человеках что-нибудь...

— Я? — удивился Гегель.

— Вы, — подтвердил Александр Филиппович. Что-то его в этом споре заинтересовало.

— Пожалуйста... Отдельный людо-человек, в частности есть то, что он представляет собою лишь постольку, поскольку он прежде всего есть людо-человек как таковой, поскольку он есть во всеобщем. И это всеобщее проникает собою и заключает внутри себя все особенное.

— Прекрасная формула! — снова вмешался Ильин. — Не только абстрактно всеобщее, но всеобщее такое, которое воплощает в себе богатство особенного, индивидуального, отдельного! Все богатство особого и отдельного!! Tres bien!

— Так, так, — сказал Александр Филиппович.

— Да Фридрих вообще молодец! Что бы мы без него! Только этот самый Гегель есть поставленный на голову материализм. — Гегель вздрогнул, испугавшись, что его сейчас начнут переворачивать. Но Ильин, видимо, выражался фигурально. Всесторонняя, универсальная гибкость понятий, гибкость, доходящая до тождества противоположностей, — вот в чем суть Гегеля. Эта гибкость, примененная субъективно равна эклектике и софистике. Гибкость, примененная объективно, то есть отражающая всесторонность материального процесса и единство его, есть диалектика, есть правильное отражение вечного неразвития псевдомира.

Гегель, кажется, ушам своим не верил.

— Но, — продолжал Ильин, — господин Гегель высунул ослиные уши идеализма, отнеся псевдовремя и псевдопространство к чему-то низшему против мышления. Кроме того, идеалист Гегель трусливо обошел подрыв Аристотелем, в его критике идей Платона, основ идеализма. Сторонник диалектики, профессор Гегель, не сумел понять диалектического перехода от псевдоматерии к псевдосознанию. Второе особенно. Маркс поправил ошибку мистика. Отвратительно читать, как Гегель выхваляет Аристотеля за "истинно спекулятивные понятия" о душе и многое другое, размазывая явно идеалистический, мистический вздор. Не нравится ему, видите ли, что душа-де, по Эпикуру, "известное" собрание атомов. Все-мол это — пустые слова. Не-ет, это гениальная догадка и указание пути псевдонауке, а не поповщина! У Эпикура нет-мол конечной цели мира, мудрости творца: нет ничего кроме происшествий, которые определяются случайным внешним столкновением сочетаний атомов. Бога жалко!! Сволочь идеалистическая!! Эпикур о душе: более тонкие атомы, более быстрое движение их, связь их с телом — очень точно и хорошо! — а Гегель сердится, бранится: "болтовня", "пустые слова", "отсутствие мыслей". А откуда им взяться-то, мыслям? Словом, Гегель — гегельянец старого типа!

— Верно, верно, — вздрагивал людо-человек Александр Филиппович, словно в трансе поглаживая свои антагонистические дроби.

— Большинство, сознательно избирая скотский образ жизни, — встрял Аристотель, пьяный, но пока еще не в стельку, — полностью обнаруживают свою низменность, однако находят оправдание в том, что страсти многих могущественных человеко-людей похожи на страсти Сарданапала.

— Аристотель! — возопил Ильин. — Ты так жалко выводишь бога против материализма Левкиппа и идеализма Платона! У тебя тут эклектизм! А Гегель прикрывает слабость ради мистики! Против диалектики не попрешь!

— Послушаешь тут, — сказал лежащий Аристотель, — так диалектика — это способ доказательства, когда исходят из положений, полученных от других, и достоверность которых неизвестна. В диалектическом доказательстве исходят из вероятностных суждений и приходят к вероятностным заключениям. Истину можно обнаружить посредством диалектического умозаключения только случайно.

— Метафизик! А элементы диалектического взгляда на мир в своей философии взял у диалектического материализма!

- Разве что — плешь, — сказал Аристотель. — Так это весьма распространенное диалектическое явление.

— Скрадены все пункты колебаний Аристотеля между идеализмом и материализмом! — кричал в бешенстве Ильин. — Идеалист замазывает щель, ведущую. к материализму! Образец извращения и оклеветания материализма идеализмом! Вздор! Ложь! Клевета! Даже тебе, подлый идеалист, Гегель кое на что пригодился!

— Государственному виртуальному человеку нужно в известном смысле знать, что относится к душе, точно так, как, вознамерившись лечить глаза, нужно знать все тело, причем в первом случае это на столько же важнее, насколько политика, или наука о государстве, ценнее и выше врачевания. А выдающиеся врачи много занимаются познанием тела. — Аристотель, вроде бы, и ни к кому не обращался. — Так что и государственному мужу следует изучать связанное с душой, причем изучать ради собственных целей и в той мере, в какой это потребно для исследуемых вопросов, ибо с точки зрения задач, стоящих перед нами, далеко ведущие уточнения, вероятно, слишком трудоемки.

— Болтовня о душе, морали, свободе! И ничегошеньки о свободе как познании необходимости. Схоластика и поповщина! Дипломированные лакеи поповщины и фидеизма! Один сплошной комок путаницы! Эклектическая нищенская похлебка! Путанный идеалист! Сплошная фальшь! Истасканные пошлости! Обскурантизм! "Махиада"! Караул! Амфиболия! Компания доцентов, ущемляющих блоху! Самые отъявленные реакционеры, прямые проповедники фидеизма, цельные в своем мракобесии виртуалы! Обскуранты высокой пробы! Лживая вывеска для прикрытия гнилья! Интеллигентная болтовня! Набор противоречивых и бессвязных гносеологических положений! Буржуазный шарлантанизм! Солипсистский полуагностик! — кричал Ильин, но с кресла председателя ВЦИК не слезал. — Присяжный распространитель махизма! Литературные проходимцы, которые занимаются тем, что спаивают виртуальный народ религиозным опиумом! Сплошной "комплекс" вздора, годный только на то, чтобы вывести бессмертные души или идею бога! Китайская коса махистского идеализма! Фокуснический прием! Головы, испорченные чтением и принятием на веру учений немецких реакционных философов. Морочит! Путь в болото! Путаник и наполовину махист! Лучше бы вам не поднимать вопроса об "авторитетах" и "авторитарности"!

Мне стало тоскливо. И, оставив самого себя досмотреть, чем все это кончится, я хлопнул дверью и пошел, куда глаза глядят.

22.

Наутро я встретил Прова в празднично-приподнятом настроении. Еще бы — вовсю разрабатывался конкретный план экспедиции, и я был не только одним из двух главных исполнителей, но и основным генератором идей. Пров был спокоен, похвалил меня за находчивость без тени иронии, быстро вник в детали, тут же высказал, конечно, несколько дельных замечаний. Словом, он был прежним Провом, разве что более обычного осунувшимся и почерневшим, но в норму он войдет быстро, я это знал. На среднем пальце левой руки я заметил заживляющую повязку-кольцо. Упреждая мой вопрос, он сказал:

— Пустяки. Чермет, все-таки... За железку зацепился.

До Смолокуровки, где, по старой карте описанию, срочно доставленной из кварсека Прова, находился православный храм, было ни много, ни мало — 52 километра. Местность безлюдная, бездорожная, пешком за сутки никак не обернуться. Я предложил использовать мой мотоцикл БМВ. Возражений не было. Более того, мотоцикл уже оказался на базе космонавтов. Когда только они успели транспортировать его из нашего гдома? Увидев мотоцикл, Пров было нахмурился, но ничего не сказал. Какой-нибудь транспорт нам действительно был нужен, а там, в Смолокуровке, опять же согласно карте-описанию, подобные механизмы кое-где должны были сохраниться, во всяком случае не могли вызвать удивления. Правда, въезжать в саму деревню нам категорически запрещалось. На специально изготовленном для такого случая топливе мы совершили несколько испытательных и тренировочных заездов, и, как мальчишка вне себя от радости, я наслаждался движением в открытом пространстве и мягким лопотанием мотора.

— Вот видишь, — сказал Пров, — он может существовать и в этой отравленной атмосфере, а человек — нет. Так кто из нас более совершенен?

На что я заметил, что уж он-то, Пров, тоже может существовать и даже двигаться в этой атмосфере без баллонов с кислородом. Интересно, как это у него получается

— Не знаю, но очень хотел бы узнать, — ответил Пров.

Я начал было рассуждать о безграничных, но еще непознанных возможностях человека в пограничных ситуациях, но под потяжелевшим взглядом его глаз быстро заткнулся.

Итак, окончательно решено. Выезд завтра в девять утра. Сегодняшний день на окончательную проверку готовности, уточнение последних деталей, да мало ли забот на сегодня! Я поговорил по видеосвязи с семьей, успокоил их всех: да нормально, чего там... Но вопрос, все ли пройдет хорошо, занимал меня сейчас больше всего. Я знаю, мы ничего не упустили, и верю, что все пройдет нормально, и все-таки...

— О чем думаешь? — спрашивает Пров.

Мы в специальном боксе, наверное, в сотый раз отлаживаем узлы мотоцикла.

— О завтрашнем дне.

— Сомневаешься, что доедем?

— Не то, чтобы сомневаюсь. Но... как-то непривычно, ответственно, понимаешь? И в то же время — влечет, неудержимо манит.

— Главная опасность не в том, доедем или нет. Сам переход. Пленка, которую ты видел, — ерунда. В том месте, где роща, она, видимо, потеряла зеркальность. За пленкой силовое поле, пройти его невозможно, это я знаю, потому что работал в системе обслуживания. Скорее всего нам проделают небольшую "дыру" с помощью нейтрализатора, и наша скорость должна быть не менее шестидесяти километров в час, чтобы проскочить ослабленный участок. Это один момент.

— Постой, постой! И именно в том месте, где я упал, и именно в тот момент пленка случайно потеряла зеркальность, а потом, конечно, восстановила ее? Зачем же мы тогда пересекали Чермет? Ведь вероятность увидеть березовую рощу была равна нулю!

— Но ведь увидел же. Повезло.

— Дуракам везет.

— Может, и так... Это я не о тебе, не подумай. Тут есть еще один момент. А заключается он в том, что маленький крестик, который ты готов принять на грудь, — не чисто шуточное событие для человека, на деле познавшего христианскую истину, первым из нас, иных людей. Через тебя мостик далеко перекинется, а там, — он многозначительно поднял палец вверх, — это прекрасно понимают. И наука и техника тут ни при чем. Крест может оказаться тяжелым — сдюжишь ли? Еще не поздно отказаться.

— Отказаться? А что если наше прошлое тусклое существование было задатком такой благодати, как созерцание березовой рощи?

Пров молча взирал на меня, наверное, целую минуту.

— Да ты, брат, диковинка в оболочке! Надо же придумать! Не без моей, правда, помощи или вины. Не ожидал такое услышать.

— Если я сейчас и диковинка, то, во всяком случае, без оболочки.

— Что ж... Тогда, как говорится, с Богом! Хотя Бога нет.

Утром ионолет доставил нас к месту перехода. Невысокое солнце скользит по мертвым, источенным временем камням, оранжево-грязная пыль тонким слоем устилает землю, и нога ступает мягко, бесшумно. Унылое и вместе с тем величественное зрелище пустыни. То же было на Кристофере, где я проработал почти полгода. Пров как-то заметил, что огромным преимуществом нашей, загнанной в гдомы цивилизации является то, что любые мертвые миры не кажутся нам чуждыми: мы везде чувствуем себя одинаково. Для самочувствия космонавтов это большой плюс.

Никаких признаков магополиса ни вблизи, ни на теряющемся в дымке горизонте. Единственная достопримечательность — стоящий вблизи куб перевозной станции с параболической антенной на крыше. Мы застыли в растерянности.

— Не раздумали?

Оглянувшись, я наткнулся на странную, словно бы отрешенную улыбку нашего "херувима", хоть и без крылышек, но при полном параде: в новеньком ярко-желтом скафе, с сияющими целомудренной свежестью знаками отличия Орбитурала планетарной службы безопасности, коротенькой антенной над левым плечом и массивной кобурой на правом бедре.

— Никак нет, ваш-ш-ство, — шутовски взяв под козырек картуза, отрапортовал Пров. Он был в косоворотке и плисовых шароварах, заправленных в яловые сапоги. Я, как "житель города", обряжен в штатскую, старинного покроя тройку, велюровую шляпу и "штиблеты".

— Да что тут раздумывать... — словно сам себе сказал Орбитурал. — Переход, как переход. И не такие переходили. Конечно, переход даже сквозь ослабленное поле опасен для жизни. Но ведь вы не боитесь опасностей? Нет. Вижу, что не боитесь. Ну, возможны галлюцинации, потеря сознания. Это для вас тоже пустяки. А шестьдесят километров в час надо обязательно набрать за десять секунд. Завидую...

Благожелательность и очевидное желание успокоить нас сквозили в его речи, он бы даже целоваться полез на прощание, да мешали наши маски и его шарошлем.

Мы вытащили мотоцикл из багажника ионолета и поставили его на исходную позицию, обозначенную флажками. Орбитурал отечески похлопал меня по плечу:

— Уж вы постарайтесь двигаться строго по проделанной вами ранее колее. Будут попадаться камни, выбоины, — все равно не сворачивайте. Старт по сигналу ракетницы.

Я натянул шляпу чуть ли не на уши и запустил двигатель. Мы оседлали машину. Сзади надрывно загудела станция и впереди по грунту ударил красный луч. Четкий и совершенно прямой, он высвечивал место, где только что стоял фибергласовый шест, а теперь чуть сбоку переминался с ноги на ногу Орбитурал, и уходил куда-то вдаль.

— Внимание! Кислородные маски сбросить!

Набрав полную грудь, я добавил обороты, сбросил маску. То же проделал и Пров. Никогда, даже при старте космического корабля, мое сердце не колотилось так учащенно. "Не подведи, старина..." — едва успел подумать я, как хлопнула ракетница, и, твердо придерживаясь колеи, проделанной мною несколько дней назад, мы помчались к таящейся в неизвестности цели.

23.

Я шел, куда глаза глядят, но идти было некуда.

И тогда я взял канистру из позапрошлогоднего утра и поплелся за водой мимо нескончаемых подъездов, осаждаемых толпами виртуалов. Случайно наткнулся на самого себя, того самого, в кармане которого еще только лежал ордер на вселение во Вселенную с улучшенной планировкой, но останавливать его не стал, потому что это был не Я. Я как бы потерял интерес ко всему происходящему. Вернее, не так... Не интерес я к нему потерял, а задумался над тем, что же происходит в нашем нормальном, правильном возможном мире? Если раньше, да и не раньше, а всегда, память моя хранила все события, происходящие со мной, сразу, все сразу, все мгновенно и недлительно, то теперь возникла какая-то череда событий, непонятно связанных между собой: то, почти обычное утро; встреча с Гераклитом; космос; пакеты со "временем"; жена — человеко-самка; какой-то невозможный мир; людо-человек Иван Иванович, он же — Маргинал и Александр Македонский; проблема умножения "два на два"; симпосий — Гераклит, Платон, Аристотель, Гегель, Ильин и другие... И Я-сам.

Почему-то эта безумная череда событий не сжималась в один миг, не перепутывалась, а существовала в моей памяти устойчиво, одинаково, последовательно. И если я всегда знал, что будет дальше — во всех возможных сочетаниях и бессчетное число раз в один, не имеющей длительности, миг, то теперь появилась какая-то неопределенность, ожидание. И это было странно. Странно, но и интересно. Интересно и страшно.

Я бросил в грязь канистру и сел на нее.

Никаких усилий не требовалось, чтобы жить в виртуальном мире. Все происходило само. Ничего не нужно было желать, потому что все было возможно. Ни о чем не нужно было заботиться — все было, все имело быть. Страдания в виртуальном мире невозможны, но и радость — тоже.

А сейчас на меня навалилась печаль...

Такая печаль! Я хотел чего-то и не знал — чего. Я мечтал о чем-то, но эти мечты были неопределенны. Есть другое ! Другое! Я потерял что-то, чего никогда не имел. Я приобрел нечто, чего у меня, по-прежнему, нет.

Согнувшись, уткнув лицо в колени, обхватив голову руками, чтобы ничего не видеть, не слышать, не ощущать вообще, сидел я на берегу возможного и плакал. Что со мной? Господи! Чего я хочу? Для чего я, пусть даже только в возможности?

Бездна, дай ответ! Но нет ответа...

Я не уснул, не задремал даже, я просто ушел в себя. И не было мыслей в голове. Так, так, все так. Ничего нет. Никакого возможного мира нет. И меня нет. Есть только печаль. Печаль-сама-по-себе. И она есть Я, а меня нет.

Я увидел свет. Я сам был светом. Я понял, что вижу самого себя и в чистом виде встретился с самим собой, не ощущая уже никаких препятствий, чтобы быть в таком единении с самим собой. Не было ничего, что будучи чужим, примешивалось бы ко мне самому внутри, но было только всецело истинным светом, не измеряемым никакой величиной и не очерченным никакими формами фигуры. Он, этот свет, не увеличивался ни в какую величину в результате беспредельного рассеяния, но был всецело неизмерим, ибо он был больше всякой меры и сильнее всякого качества. Этот свет внутреннего зрения как бы говорил: возмужайся в себе и воспряни уже отсюда, не нуждаясь больше ни в каком руководителе, и выждь со тщанием. Ибо только такой глаз видит великую красоту. Если же око твое пойдет к видению отягощенным скверной и неочищенное, или слабое, то, не будучи в состоянии, ввиду бессилия, узреть великое сияние, оно вообще ничего не увидит, даже если кто-нибудь и покажет ему то, что может быть видимо и что ему придлежит во всей своей доступности. Ибо видящее внутренне присуще видимому, и, если оно создано таковым, оно необходимым образом направляется к зрению. В самом деле, никакое око не увидело бы солнца, если бы само не пребывало солнцезрачным, и никогда душа не увидела бы прекрасного, если бы сама не стала прекрасной. Потому сначала будь целиком боговиден и целиком прекрасен, если хочешь видеть благость и красоту. В своем восхождении приди сначала к уму и увидь там все прекрасные лики и назови это красотой и идеями. Ибо все в них прекрасно, как в творениях ума и в умной сущности.

Я сам был светом. Я видел свет. И свет погас, но остался.

Тогда я ощутил запах. Пахло мокрой землей и прелыми листьями. Ни с чем не сравнимый определенный запах... Я вдыхал его и боялся, что он сейчас исчезнет, сменится запахом-вообще, запахом всех запахов сразу, а мокрая земля обернется первоматерией, не имеющей свойств. Я не хотел этого, и это не происходило. Но мое нехотение было здесь ни при чем. Это было, было! Я сидел все так же, не разгибаясь, не шевелясь, боясь спугнуть наваждение или явь.

И вот запахло водой, мокрым деревом, цветущей черемухой, хвоей елей, папоротником... Резкий запах лютика, колбы... Тонкий аромат огоньков и медуницы. По-своему пахла кора деревьев. Выдыхал теплый воздух старый пень. Пахла моя чуть волглая одежда, отсыревшие ботинки. Иногда чуть слышно налетал легкий ветерок, смешивая запахи, унося одни, вплетая другие.

Я ждал... Ничего не менялось. Вернее, менялось, оставаясь определенным. Это был какой-то другой мир!

Медленно, очень медленно, разжал я руки, приподнял голову, открыл глаза. Я увидел солнечный свет, затем воду, дрожащий воздух над ней, землю, мир. Я сидел и смотрел. Печаль в душе оставалась, но это была какая-то иная печаль, светлая, радостная. Печаль, что вот этой красоты нет в моем мире. Но все же я увидел ее, сподобился. Кто и зачем сделал мне этот подарок?

Я встал. Солнце клонилось к закату. Какая-то истома чувствовалась во всем. Вода слегка колыхалась, набегая на заросший травой берег. Солнечные блики бежали по глади лагуны ли, озера ли. Там, дальше снова был затопленный лес. Слева, на крутояре — темные разлапистые ели вперемежку с кустами цветущей черемухи. Здесь, внизу — тальник, редкий осинник, трава. И все залито светом, золотистым, янтарным светом. Я сделал несколько шагов к воде, присел, зачерпнул ее ладонями, испил, стряхнул искрящиеся капли с рук.

Когда круги от капель исчезли, я рассмотрел колышашуюся  и под водой траву. Расфокусировал зрение, да это получилось как-то само собой, и увидел лицо. Не затылок, а именно лицо. Рассмотреть его подробно мне не удавалось, мешали блики солнца и шевеление травы под водой, но на меня смотрело лицо, мое лицо, которое я увидел впервые. Мне сейчас было неважно, какое оно. Главное — оно у меня было и я увидел его! Вот мое отражение в воде. Вот я! Я есть! Я существую! Отражаюсь, следовательно, существую! Почти по Декарту. В виртуальном мире я мыслил, но не существовал, а здесь, в этом залитом солнцем мире, я отражаюсь в воде! Я существую!

Долго, как Нарцисс, смотрел я на самого себя, потом встал, с бьющимся, колотящимся сердцем пошел берегом, обходя полузатопленные кусты, трогая кору деревьев, нагибаясь, чтобы сорвать травинку или цветок.

Тихий восторг наполнил меня. Это мир, в котором я есть, в котором я хочу жить. Всегда. Вечно. Один. Я и этот сверкающий каплями солнца мир, напоенный ароматом трав, воды и деревьев. Я буду просто жить здесь. Ходить, дышать, смотреть, слушать. Шорохи, отдаленное щебетание какой-то птицы, гудение шмеля, писк комара. Он постоянен, устойчив этот мир. Вот вода, вот озеро. Они всегда будут водой, озером. Вечно будут набегать волны на берег, слегка колыша траву. Вечно будет колыхаться трава, качаемая водой. Я отойду от берега, вернусь, а волны все так же набегают на берег. Качаются лапы елей, цветет черемуха. Я уйду и вернусь, а они все так же будут качаться и цвести. Я усну и проснусь, но ничего тут не изменится.

Я взобрался на обрыв. Бескрайний простор затопленного леса уходил куда-то за четко очерченный горизонт. Черемуха пахла здесь одуряюще. Кружилась голова. Какое-то расслабление разливалось по всему телу. Что-то случилось с желудком. Я хочу есть, подумал я. И это ощущение тоже было незнакомым и странным. Там, в своем возможном мире я был всегда сыто-голоден, напоенно-жаждал. А сейчас я чувствовал голод. Я скатился с крутояра, пошарил в невысокой траве. Что тут можно есть? Вот колба, черемша. Я отломил стебель и сжевал его вместе с листьями. Резкий, жгучий вкус ожег мне рот. Нет, хватит, подумал я. Я просто посижу на берегу. Я ведь вечен в единый миг и умереть не могу, даже с голоду.

Солнце клонилось все ниже к верхушкам елей. Но чудесный мир, по-прежнему, блистал своей красотой и определенностью. Конечно, он чуть изменялся. Да это даже и нельзя было назвать изменением. Иногда налетал ветерок, шевелил лапы елей, чуть слышно плескалась вода, но при этом ветерок так и оставался ветерком, вода водой, а деревья деревьями.

И вдруг! Для меня это было: вдруг! И вдруг из затопленного леса медленно выплыла лодка. В ней сидел людо-человек. Он отталкивался шестом и вид у него был усталый и измученный. И вдруг, снова — и вдруг! — когда лодка не дошла еще и до середины озера, он замер с шестом в руках и растерянно огляделся. Это был людо-человек, несомненно, но в то же время — не совсем людо-человек. И я не знал, как его назвать. Никакие дроби на нем не вырастали, не мешали ему, не было их на нем вовсе. Я никогда не встречал человеко-людей без дробей. Или это был не людо-человек? Просто людь? Просто человек? Я не мог найти определения.

Что-то поразило его, что-то потрясло здесь. Но если это существо именно этого мира, то что могло его здесь так удивить? Ведь не удивляюсь же я в своем виртуальном мире? Он мог видеть меня, я не прятался. Он мог видеть меня, но не видел.

Ну, пусть и он, подумал я. Я и он. Я, он и этот мир. Нам тут не будет тесно. Я просто не хотел уходить отсюда. А он все смотрел и смотрел, восхищенно, восторженно, растерянно. И тут тень с крутояра накрыла меня. Я ждал. Тень двигалась по озеру. И вот тень накрыла и его. И тут воздух зазвенел тысячами туго натянутых струн, и десятки жал впились мне в лицо, шею и руки. Я начал отбиваться от налетевших от меня комаров.

И тогда пала тьма, беспредельная тьма, непроглядная тьма, тьма-сама-по-себе...

24.

Мотор еще не выдал и половину своей мощи, а стрелка спидометра уже пошла за отметку "60 км". Сопротивление среды резко возросло, я почти физически воспринимал это. Неожиданно, в одно мгновение, мой мозг как бы вспыхнул от великого множества ворвавшихся в него искр. Мерцающие холодным светом, они, точно крохотные, изголодавшиеся по любимому делу жальца, жадно набросились на свою жертву. Их бесчисленные, довольно чувствительные уколы действовали на меня как-то парализующе, вызывая в мышцах подобную ознобу дрожь. Все тело, еще секунду назад бывшее здоровым и легким, стало сплошной лихорадкой, словно я попал под бесконечно растянутый во времени, пусть несильный, однако весьма неприятный удар электрическим током. Слава Богу, что эта пляска нервов не ограничивала свободы моих движений и я мог, по-прежнему, удерживать руль.

Низкий вибрирующий звук мотора, ставший как бы продолжением еще беснующихся во мне россыпей искр, заполнил все мое существо. Я плохо соображал, что делаю. В затуманенном сознании путеводным огнем маяка светилось только одно — вперед, туда, к своему счастью или гибели! Вряд ли нужно говорить о последствиях такого сумасшедшего предприятия, если бы вся эта чертовщина не прекратилась так же неожиданно, как и началась. Она длилась около минуты, не более.

— Стой! — заорал Пров, — Тормози!

Я даванул на рычаги так, что колеса пошли юзом и заглох двигатель. Мы чуть не врезались в огромное раскидистое дерево. Еще не веря в случившееся, огляделись.

— Сними шляпу, Мар, — дрогнувшим голосом сказал Пров. — Мы в храме красоты.

Шершавые стволы нестройной толпой теснятся вокруг нас, за ними из таинственной таежной глубины недоверчиво таращатся на пришельцев пугливые глаза тишины. Отягченные сладкой дремой, все ниже и ниже к росной траве клонятся разлапистые ветви елей. В слабом токе напоенного сосной воздуха сонно колеблются седые бороды мха, ранний осенний лист неслышно срывается с места и, кувыркаясь, медленно опускается вниз, на рыжую грудь опавшей хвои.

— Виденья умерших веков воскресли в памяти замшелой.., — не то пропел, не то проговорил Пров и надвинул картуз на седеющую голову. Мне показалось, что глаза его сверкнули слезой.

Минут пятнадцать мы дивились на исполинскую, в три обхвата сосну. Такую и тысячу лет назад не отыскать бы по всей Сибири, а вот поди ж ты! Я улегся было под ее раскидистой кроной и подумал: не надо мне больше ничего. Уснуть, тихо умереть под этим деревом, пережившим меня тысячу раз и еще тысячу таких как я, глядя в голубое небо с белыми облаками.

— Отличный ориентир при возвращении, — прозаически и мрачновато вернул меня к реальности Пров, постучав пальцем по не снимающимся часам — подарочку от Орбитурала.

— Да, штурман, пора нам ехать.

— Помни: солнце должно быть все время справа.

Придавая нам сил и уверенности, бодро зарокотал мотор. Уходя глубоко в лес, петляла чуть заметная тропинка, и мы пустились по ней с тревожным замиранием сердца о нашей дальнейшей судьбе. Километра через два тропа вышла на дорогу, а вернее, полосу чернозема, истоптанную конскими копытами и продавленную ободьями телег, с бесконечной грядой ухабов и ям, подбрасывающих мотоцикл так, что приходилось ехать, пружиня на полусогнутых ногах. Особенно доставалось Прову на заднем сидении, но он стоически молчал. Пользуясь только первой и второй передачами, я уже прикидывал, на сколько километров нас хватит и пройдем ли мы эти 52 хотя бы к вечеру. Мало-помалу мы, что называется, "вошли во вкус" и уже не ждали ничего лучшего, когда лес поредел, дорога пошла мягко стелиться под колеса через ровные поляны и луга, покрытые изумрудной зеленью травы, и мы покатили уже на третьей, легко и вольготно, к чернеющему на горизонте бору. Простор и встречный теплый воздух наполняли восторгом грудь, и было странное ощущение повторности этого пути.

— Пора бы и пообедать, — сказал Пров.

Мы остановились в небольшом перелеске, уселись на ствол поваленной ветром березы и взглянули друг на друга с одинаковой, как мне показалось, мыслью: на таком празднике природы и жевать синтетику... Конечно, Орбитуралу планетарной службы безопасности следовало позаботиться о соответствующем провианте хотя бы для конспирации, но, думай — не думай, а с голодным брюхом ничего другого не придумаешь. Я принялся откупоривать банки с консервами БВК.

— Стожок сена вон там, у леса, видишь? — показал Пров. — Здесь были покосы, значит, деревня близко. Скорее всего  за тем бором.

— Да и по спидометру осталось восемнадцать километров.

В траве под ногой у меня что-то звякнуло. Я протянул руку и нашарил две бутылки с замысловато исполненной славянской вязью надписями на этикетках: "Кагор", — увы, пустые. Однако задумчивый блеск зеленоватого стекла вдохновил меня на дальнейшие поиски. И вот еще одна, закатившаяся под самый ствол и, главное, — полная! — явилась пред наши очи.

— И после этого ты скажешь, что Бога нет?! — воскликнул я.

— Повременю с таким утверждением, — расплылся в улыбке Пров.

Я сломал сургучную пробку и отпил немного прямо из горлышка. В груди и животе разлилась терпковато-сладкая, благоуханная волна волшебного тепла, словно влилась в меня утренняя, умытая жемчугом цветочной росы, свежесть.

— Как?

— О-о-о... — только и мог я вымолвить, протягивая ему бутылку.

— И бысть знамение рыжебрадатому некто, возжелавшему стать первым христианином нашего общества человеко-тварей! — торжественно-шутливо провозгласил Пров и пригубил. — Воистину крещенская благость.

— Вообще-то с крещением мне, право, как-то не по себе. Может, развернуться обратно и делу конец, а? Не хочу фальши.

Пров даже не удостоил меня взглядом.

— Ты сам понимаешь, что сказал пустые слова. Впрочем, мое согласие и не требуется. Датчики контроля у нас на руках. Галактион тебя похвалит, все будет прекрасно.

— Это я так... в порядке размышления, что ли... Хотя и то, что мы видим — уже огромное счастье.

— Верно. А счастье так просто не дается.

— И неужели мы, действительно, первые пришельцы оттуда?

— Да нет, я думаю, кое-какие контакты на техническом уровне есть. Мы же тратим свои ресурсы на поддержание их статус-кво. Они отвергают нашу цивилизацию, но что-то дают взамен, а что — это загадка. Ты ловко нашел лазейку, но, полагаю, ее скоро прикроют. После нашего возвращения.

— Кстати, на что намекал Галактион, говоря о встрече с твоей персоной?

— Я разгласил служебную тайну тебе и буду наказан, но хватит об этом. Еще по глотку и поедем.

Вино приятно и легко кружило голову. Перелесок как бы приобрел иное освещение. В чистой, багряной листве осинника — веселая солнечная кутерьма. Тысячи маленьких солнц, радостно вспыхивая, перебегают с листка на листок, обрываются вниз, гаснут, вспыхивают снова, опять карабкаются наверх по зыбким желтым ладошкам. Вся рощица полна улыбчивого движения. Но из созерцательного состояния меня опять выводит Пров, и мы отправляемся дальше.

Песчаная дорога в сосняке приготовила нам новые кроссовые испытания. Мотоцикл не слушается руля и норовит завалиться набок, порой приходится бежать рядом с ним, подталкивая буксующую машину. Так продолжалось, пока я не научился объезжать наиболее тяжелые участки по целине меж деревьев, и дело пошло на лад. Незаметно бор сменился на смешанный лес, и скоро мы очутились на краю огромного, заросшего высокими осинами, оврага, глубиной метров в сорок. Едва обозначенная колея уходила резко вниз, теряясь в сумраке ветвей и кустарника. Я невольно остановился, силясь рассмотреть, что нас ждет впереди. Пров соскакивает с седла и приближается к самому обрыву.

— Не угодить бы к сатане на сковородку. Пойду вниз, посмотрю, каков проезд и есть ли вообще.

Мотор после изрядной нагрузки четко похлопывал на холостых, и здесь, в полумраке я обратил внимание на горящую красную лампочку контроля зарядки. Добавил оборотов, но она не гасла, как положено. Очень скверный признак. Снизу раздался голос Прова:

— Спускайся, Мар. Все в порядке, проедем.

Поскрипывая тормозами, мотоцикл сползает в овраг. Болотистая низина забутована была рядом грубоотесаных бревен, почерневших от времени и грязи. Видно, здесь изредка волочили сено. Подпрыгивающий мотоцикл все же одолел их. Я дал газу и выскочил на противоположный, более пологий склон. При этом и на повышенных оборотах лампочка не гасла, на что я указал Прову.

— Реле не срабатывает, или щетки замаслились. Отъедем, где посветлее, и разберемся. Тут мрачно, как в преисподней.

Пока выискивали местечко для остановки, мотор начал давать перебои, а вскоре и вовсе заглох. Приехали!

— Отдыхай, я займусь, — любезно предложил Пров, доставая инструмент.

— А как же палец? — спросил я.

— Пустяки, заживет как на собаке.

Мне бы опечалиться такой задержке, а я не огорчился и даже в глубине души радовался неожиданной поломке: крещение не состоится по причинам, от меня не зависящим, и совесть моя будет чиста. С видом безучастным я наблюдал за работой Прова, надеясь все-таки, что неисправность пустяковая, но он ее не отыщет, а времени у нас останется только на возвращение (ночь не в счет), когда в последний момент я подойду и этак небрежно, почти не глядючи, устраню порчу. Плохо я подумал об инженере-электронщике, потому что уже через пять минут Пров протянул мне крышку генератора, забрызганную оловом и выдал заключение:

— Перегрев двигателя и, как следствие, выплавление проводов из коллектора. Песка настоящего БМВ не выдержал, да и чему удивляться — годов ему тысяча или миллион, а создатели еще тогда на асфальт рассчитывали.

Тут стало мне не до радости, когда такая забота свалилась на наши головы. Без мотоцикла не пройти нам силовое поле, не говоря уже о том, что опоздаем, и шуму в верхах не оберешься.

— Что же делать? Бросать этого "монстра" и топать назад пешком?

— Не паникуй, — как всегда спокойно сказал Пров. — Мы почти доехали до места. Осталось каких-то три-четыре километра, а в деревню на нем въезжать все равно нельзя. Пока ты идешь туда, знакомишься с батюшкой, распиваешь с ним бутылочку, на что тебе и деньги дадены, пока возвращаешься обратно — я чиню генератор. Согласен?

Я молчал, раздумывая. Положение наше на местности, наверняка, контролируется с точностью до метра, и если я не побываю в деревне, то не очень-то хорошо прославлюсь. К тому же Пров намекнул о необязательности обряда крещения (эти шуточки со знакомством).

— А будет ли успех с ремонтом генератора в этих-то условиях?

— Да от одной тоски, что распитие состоится без меня, исправлю и приеду, но на всякий случай запоминай дорогу.

— Ладно. Я иду.

С посерьезневшим лицом и каким-то значением во взгляде он пожал мне руку, чего раньше с ним никогда не случалось.

25.

— Где это вы были, дорогой мой виртуальный человечище? — спросил Александр Филиппович.

— Да здесь и был, — ответил я, показывая на самого себя, того, которого я здесь оставил.

— Да, — подтвердил тот Я. — Где же мне быть? С интересом слушаю вашу дискуссию.

— Нет, нет, вы, — он обратился к другому мне, — здесь оставались, чтобы передать содержание дискуссии этому вам.

— Да зачем мне передавать что-то самому себе? — искренне удивился  я тот. — Я и так все знаю.

— Странно, странно, — не поверил людо-человек и сковырнул со своего лица гидравлическую дробь. — Вот и кровь у вас на... затылке, и колбой от вас почему-то попахивает.

— Ладно, не страдайте, — сказал я и соединил того и этого Я.

— Вот я вам доверяю, — с укоризной сказал Александр Филиппович, — а вы от меня что-то скрываете. Нехорошо...

— О революционной диалектике будем говорить или о колбе?! — недовольно спросил диалектик Ильин.

Вообще-то их ряды здорово, так сказать, поредели. Исчезли Платон с Сократом и Аристотелем, Кант с Гегелем, мегарики и софисты. Правда, и емкостей поубавилось, а те, что остались, в основном были пусты.

Тот Я, который теперь стал этим Я, слышал, конечно, всю дискуссию. Слышал, как Ильин определил кантианство, как "старый хлам".

— Всякая таинственная, мудреная, хитроумная разница между явлением и вещью в себе есть сплошной философский вздор, — говорил Ильин, имея в виду Канта. Это, когда здесь еще был тот Я.

А спор у Ильина с Кантом разгорелся после того, как Кант попытался дать обоснование виртуальному, возможному миру. Обоснование, конечно, было субъективно-идеалистическим. Понятия возможности и действительности Кант считал априорными, доопытными категориями.

— Во-первых, — говорил Кант, — что согласно с формальными условиями опыта, в части, касающейся наглядного представления и понятий, то и возможно. Во-вторых, что связано с материальными условиями опыта, ощущения, то действительно. И в-третьих, то, связь чего с действительностью определяется согласно общим условиям опыта, существует необходимо.

— Старая погудка, почтеннейший г. профессор! — тут же оборвал его Ильин. — Возможность и действительность, по Канту, следовательно, чисто субъективные характеристики, не имеющие ничего общего с самими вещами. Например, логически возможно все то, что мыслится непротиворечиво, то есть,  все то, понятия чего не содержат в себе противоречия. Это — критерий и субъективный, и метафизический в одно и то же время.

— У нас  все — в одно и то же время, — заметил Иммануил Кант. — Диалектика — логика видимости, которая не приводит к истине. Когда общая логика из канона превращается в органон для создания утверждений, претендующих на объективность, она становится диалектикой.

— Учености тут тьма, но это ученость низшего сорта. Решительно никакой принципиальной разницы между явлением и вещью в себе нет и быть не может. Различие есть просто между тем, что познано, и тем, что еще не познано! Критика материализма швах! — заключил Ильин, после чего Кант бесшумно и бесследно исчез.

И вот еще какая глубокая мысль была высказана здесь Ильиным, пока я этот отсутствовал:

— И ведь никто, ни Кант, ни Гегель, ни Платон и им подобные, никто из них  ни слова не сказал против диалектического материализма. Они ни в одном своем, если можно так выразиться, произведении ни словом не обмолвились о моих идеях, мыслях моих, то есть, а не о каких-нибудь там "эйдосах" или "идеях" бредовых.

Это было действительно так. Все виртуальные люди знали, что даже Маркс и Энгельс ни словом не обмолвились об Ильине, боялись его, что ли?, хотя о диалектическом и историческом материализме уже имели некоторое представление.

Теперь, когда на симпосии осуществился Я этот, а не тот, которого Я этот оставлял, здесь присутствовали, пожалуй что, лишь одни сторонники идей Ильина, хотя он и своих единомышленников обкладывал с верхней полки неоднократно, но любя, по-отечески, не так, как, например, Гегеля.

— Диалектика — алгебра революции, — сказал спросонья Герцен, разбуженный декабристами, и испуганно замолчал, вспомнив былое и думы.

— Вечная смена форм, вечное отвержение формы, порожденной известным содержанием или стремлением вследствие усиления того же стремления, высшего развития того же содержания, — начал еще не очнувшийся ото сна Веры Павловны Чернышевский, — кто понял этот великий, вечный, повсеместный закон, кто приучился применять его ко всякому явлению, о, как спокойно призывает он шансы, которыми смущаются другие!.. Он не жалеет ни о чем, отживающем свое время, и говорит: "пусть будет, что будет, а будет, товарищи, в конце концов на нашей улице праздник!"

— Для диалектической философии, — все еще держа руку на плече Маркса, сказал Энгельс, — нет ничего раз навсегда установленного, безусловного, святого. На всем и во всем видит она печать неизбежного падения, и никто не может устоять перед ней, кроме непрерывного процесса возникновения и уничтожения, бесконечного восхождения от низшего к высшему. Она сама является лишь простым отражением этого процесса в мыслящем мозгу.

— Кхе, кхе.. — прокашлялся Маркс. — Мой диалектический метод не только в корне отличается от гегелевского, но представляет его прямую противоположность. Для Гегеля процесс мышления, которое он превращает даже под именем идеи в самостоятельный субъект, есть демиург, творец, создатель действительного, которое представляет лишь внешнее проявление. У меня же наоборот, идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в людо-человеческую голову и преобразованное в ней. — Маркс замолк, как бы ожидая одобрения у Ильина. И не ошибся.

— Применение материалистической диалектики к переработке всей политической экономии, с основания ее, — к истории, к естествознанию, к философии, к политике и тактике рабочего класса людо-человеков, — вот в чем они вносят наиболее существенное и наиболее новое, вот в чем их гениальный шаг вперед в истории революционной мысли. "Наше учение, — говорил Энгельс про себя и своего знаменитого друга, — не догма, а руководство для действия."

— Сегодня утром, лежа в постели, мне в голову пришла следующая диалектическая мысль, — начал было Энгельс.

— Да, знаю, знаю! Энгельс — небезызвестный сотрудник Маркса и основоположник марксизма. Кое у кого Энгельс обработан под Маха и подан под махистским соусом. Не подавиться бы только нашим почтеннейшим поварам! — завопил Ильин.

Поскольку кроме Александра Филипповича и меня здесь были лишь одни диалектические и исторические материалисты, я пояснил:

— Махистов не звали.

— Кто?! Что?! — кажется, впервые увидел меня Ильин. — Идеалист?

— Беспартийный, — искренне ответил я.

— Беспартийные виртуалы в философии — такие же безнадежные тупицы, как и в политике. Сплошной вздор! Партийно-непримиримый идеалист! Беспредельное тупоумие мещанина, самодовольно размазывающего самый истасканный хлам под прикрытием "новой", "эмпириокритической" систематизации и терминологии. Претенциозный костюм словесных вывертов, вымученные ухищрения силлогистики, утонченная схоластика! Реакционное содержание за крикливой вывеской! Имманент! Невыносимо скучная, мертвая схоластика! Жалкая кашица, презренная партия середины в философии! "Научная поповщина" идеалистической философии есть прямое преддверие прямой поповщины! Дипломированные лакеи! Обскурант, наряженный в шутовской костюм! Потуги тысячи и одной школки философского идеализма! Сочинители новых гносеологических "измов"!  Эмпириокритический Бобчинский и эмпириомонистский Добчинский! Сплошная идеалистическая тарабарщина! Сплошной вздор! Победное шествие естественноисторического материализма! Гелертерски-шарлатанские новые клички или скудоумная беспартийность! Наука есть круг кругов! Идеалистические выкрутасы! В костюме арлекино из кусочков пестрой, крикливой, "новейшей" терминологии перед нами — субъективный идеалист, для которого внешний мир, природа, ее законы, — все это символы нашего познания!

— Да нет ничего! — не выдержал я, что случилось со мной, кажется, впервые. — Ни вас, ни времени, ни пространства! Ведь это виртуальный мир!

— Ага! Попался идеалист! Существа вне времени и пространства, созданные поповщиной и поддерживаемые воображением невежественной и забитой массы виртуального человечества, суть больная фантазия, выверты философского идеализма, негодный продукт негодного общественного строя! Ухищрения идеалистов и агностиков так же, в общем и целом, лицемерны, как проповедь платонической любви фарисеями! Кстати... О Платоне. Зря он исчез. Говоря о республике Платона и о ходячем мнении, что де — это химера... Так вот, никакая это не химера, а самая настоящая объективная реальность, родившаяся, как это ни странно, в голове идеалиста.

— Да, да, — согласно закивал Александр Филиппович. — Не химера, нет. А как же...

Диалектиков на ограниченных площадях становилось все больше. И это уже не я их приглашал, а сами они лезли откуда-то. И не симпосий, а организационное собрание начиналось здесь. Людо-человек, казалось, был очень доволен происходящим. Но мы-то с ним об этом не договаривались! Да и надоели мне все эти разговоры. Я думал об озере, о том, что же произошло. А они все прибывали и уже начинали подсчитывать какие-то голоса. Тогда я исчезновил вина и прочие алкогольные напитки. Ни на кого это не произвело впечатления. Непьющие, что ли, они все были? Или более опьяняющее занятие предстояло им? Я принялся за мебель. Кто сидел, тот попадал, но никто серьезно не ушибся. А Ильин ухватился за кресло председателя ВЦИКа и никак не хотел его отдавать. Некая растерянность все же появилась среди них. И я убрал все, даже злополучное кресло, хотя с этим пришлось повозиться, оставив только голые стены, самомоющийся, но уже изрядно заплеванный и затоптанный пол, да еще потолок. Кто-то из них испуганно крикнул:

— Материя исчезает!

— Спокойно, виртуальные господа-товарищи, спокойно! — заголосил людо-человек, но его не слушали.

Сам Ильин с воплем: "Материя  исчезла!" ломанулся в закрытые двери, и вся толпа — за ним. Я их не задерживал.

— Куда же они? — огорчился Александр Филиппович. — Ведь все так хорошо началось!

— В свою виртуальную реальность, — ответил я.

— Надо снова собрать их, вот этих — последних.

— Собирайте, — не возражал я.

— Как же я их соберу? Это уж вы сделайте!

— Нет, — твердо ответил я.

— Ну, прошу вас. — В его глазах стояли слезы-дроби.

— Ладно, — начал сдаваться я. — Посмотрим. Только без меня.

— Конечно, конечно. На черта вы-то нам сдались! Обойдемся и без вас! А если понадобитесь, — найдем непременно. По запаху колбы. — И он как-то хитро и нелепо улыбнулся.

— Бывайте, — сказал я.

26.

Бодрым размашистым шагом, стараясь не показать и малейшей робости, я приступил к покорению остального пути. Ехать на мотоцикле вдвоем под ровный и успокаивающий гул мотора, мощь которого чувствуешь всем телом, или продираться в одиночку сквозь глухой и дремучий лес, — это далеко не одно и то же. Дорога петляла, разделялась на множество троп и была столь заброшенной, что как-то не верилось в оставшиеся четыре километра до деревни. Все уже вроде бы привычно: мирный шум листвы, сонное бормотание недалекого ручья, все будто нормально, ничего особенного. Но...

Сначала появилось ощущение ненадежности, неопределенности, затем пришла беспокойная мысль: а ведь "нормально-то" обманчиво! И совсем не то, каким было еще час назад. Нечто чуждое, наигранное сквозило в этом успокаивающем понятии, и все более мной стало овладевать какое-то странное и томительное состояние нереальности Казалось, самый воздух наполнился тревожным ожиданием чего-то неясного, неведомого и вместе с тем неотвратимо грядущего.

К моему облегчению лес внезапно кончился, и я вышел на просторную светлую поляну. Я почти достиг ее середины, когда явственно услышал приближающиеся голоса и не просто голоса, а величественно звучавший хор. Первым моим побуждением было спрятаться, но в заросшей невысокой травой колее это было просто глупо, да и поздно. Я застыл неподвижно в ожидании дальнейших событий.

Длинная вереница высоких, облаченных в черные одежды фигур, медленно вытягивалась из леса. С опущенными на глаза капюшонами и сцепленными под животом руками они шествовали по двое в ряд во главе со своим тучным предводителем. Странная процессия направлялась явно в мою сторону. Только этого мне не хватало!

Грубые, почти осязаемо шероховатые басы сурово и просто вели свою партию. Язык был мне непонятен. Нет, я не испугался, раз живой и они живые, — значит, все в порядке, даже стал понемногу привыкать к происходящему. Более того, во мне зашевелилось любопытство, — а что же дальше? А дальше...

Когда все вышли на поляну передо мной, предводитель поднял пухлую руку — пение тотчас оборвалось. В сосредоточенном молчании черные фигуры расположились кольцом вокруг некоего громоздкого предмета. Его очертания напоминали что-то, виденное мной в книгах по древней истории. Черная глянцевая поверхность, испещренная многочисленными узорами, загадочно поблескивала, будто приглашая приобщиться к ревностно скрываемой тайне. Новый знак предводителя и кольцо разорвалось, образовав проход, обращенный в мою сторону. Сделав несколько шагов вперед, толстяк вперил в меня испытующий взгляд и, словно удовлетворившись созерцанием моей физиономии, призывно протянул ко мне руку — дескать, приблизься. Я подошел-таки...

Громоздкий предмет оказался не чем иным, как тщательно отполированным саркофагом, а то, что я издали принял за узоры, было иероглифами, при ближайшем рассмотрении принявшими вид формул. И бока и крышка гроба были сплошь покрыты короткими и длинными математическими формулами и еще какими-то символами. Интересно, что там внутри? Умник-фараон, верховный жрец или неведомый нам великий ученый? Толстяк надавил на одну из формул. Послышался легкий щелчок, и крышка саркофага резко откинулась назад.

Внутренние стенки каменного футляра были обиты зеленым в белый горошек. А на нем, демонстративно закинув ногу на ногу и смиренно сложив руки на груди, лежал ехидно улыбающийся субъект. "Ну и тип!" — поежился я и повнимательнее вгляделся в лжеусопшего. Заросшее щетиной лицо, черные, лихо заброшенные набок волосы, красивой расцветки косоворотка... Ну до чего же знакомая личность... Да, без сомнений, передо мной, вальяжно развалясь, лежал сам Пров.

В тот миг состояние мое было таково, что я не смог бы вымолвить ни слова. Нежно сжимая пальцами оплывшую, исходящую тошнотворно-сладковатым дымком свечу, он мерно покачивал босой ногой и скорбно смотрел на меня карими глазами: вот так, мол, брат, приходится расплачиваться за проникновение в иные цивилизации. Что делать, надо принимать сие, как должное.

Я старался держаться спокойно и с сочувствием глядеть на все как сторонний наблюдатель. "Пров" представлял собой довольно неприятное зрелище. Не потому, что он мне не нравился — тут спросу нет — а потому, что эти странные люди не удосужились его побрить. Тяжко вздохнув, — между тем, как в его глазах мелькали лукавые бесенята, — Пров послюнил палец, погасил им свечу и аккуратно поставил ее на край саркофага. Нисколько не беспокоясь о своем непрезентабельном виде, он сделал мне знак пальцем: наклонись, мол, поближе. Я невольно подчинился. Тогда он засунул руку за пазуху, долго ею там шарил (чешется, поди, подумал я), затем вытащил ее и протянул мне, пряча что-то в кулаке. По его выражению лица я понял, что это надо взять. Вложив в мою ладонь какую-то бумажку, он заговорщицки подмигнул мне и с чувством выполненного долга улегся с довольной улыбкой поудобнее. При этом у него была такая хитрющая рожа...

Не рассматривая "подарок", я опустил его в карман пиджака. Чья-то рука легла мне на плечо. Я оглянулся и встретился с усталым взглядом предводителя. Толстяк опустил очи долу и тихо склонил голову, будто сказал этим: все, конец. И действительно, крышка саркофага захлопнулась, чернецы аккуратно оттеснили меня, вновь раздалось пение, и, развернувшись в цепочку, они двинулись к лесу.

Вот так встреча... Конечно, этот Пров не настоящий, а просто очень похожий, и все это — мистификация, вроде розыгрыша... Только зачем? Однако записка... Вот она, реально осязаемая. Я развернул грязную бумажку и прочел написанное синим фломастером:

НЕ СПАСЕССИ! ПРОВ

"Отнюдь!" — сразу вспомнилось мне из нашего спора, и какие-то несуразные подозрения пронеслись в мозгу. Но откуда они могли взять его имя? В общем, эта встреча основательно пошатнула мое душевное равновесие. "Спасусь, черт вас возьми!" — как заклинание пробормотал я и рванулся идти дальше.

Вечерело, часа через полтора станет темно. И солнце уже скатилось за вершины деревьев. Чудились кругом неясные немые тени... А что за свет горит вон там, у той березы? Да нет, наверное, показалось... С участившимся стуком сердца я шагал и шагал, как заведенный, пока снова не вышел... на ту же самую полянку. И тут впервые мне стало по-настоящему страшно. Вперед дороги нет, назад — в сумерках я не смогу отыскать Прова. Ночевать здесь после увиденного... "Крест может оказаться тяжелым"...

Я замер, не дыша, в надежде различить хотя бы дальний рокот мотора. И услышал  трубный рев каких-то доисторических животных, от которого холод прокатился по спине. Динозавры? Но рев был слышен совсем не там, где я собирался войти в деревню. Уж лучше динозавры, чем ночлег на этой поляне. И я пошел напролом через дебри, продираясь по пояс в зарослях папоротника. И вдруг очутился на хорошо накатанной широкой дороге. Сразу полегчало на сердце. Сначала я прибавил шагу, потом побежал легкой трусцой, и скоро потянулись мимо возделанные лоскуты земли, огороженные жердями. Вот и первые крыши домов показались меж деревьев. Я перешел на неторопливый, а потом и вовсе замедленный шаг.

27.

Я жил в своей возможности, не задумываясь, и поэтому мне все было понятно. Ведь понимать было нечего! Не было ни одного вопроса, на который уже не имелся бы ответ. И не было ни одного ответа, к которому нельзя было бы подыскать вопрос.

Теперь все стало вопросом. Я был ослеплен умным светом и вокруг меня простиралась тьма.

Я остановил возможность, когда был Главконом, сыном Аристона, В день празднества Артемиды-Бендиды, в Пирее, в доме Кефала, приглашенный его сыном Полемархом, я слушал Платона, который был Сократом, но все же оставался и самим Платоном. Сократ отговорил меня заниматься государственной деятельностью, а Полемарх в правление Тридцати тиранов приговорен был выпить яд и уже погиб, так и не дождавшись предъявления обвинения.

Тогда Сократ-Платон говорил о "пещере", в которой сидят узники и рассматривают тени от предметов на стене, пытаясь угадать, что им показывают. Эти тени все узники целиком и полностью принимают за истину. Но есть истинный свет, который и является причиной всего. Надо только найти в себе силы выбраться из пещеры и обратиться к нему.

— Это будет освобождением от оков, — говорит Сократ-Платон, — поворотом теней к образам и свету, подъемом из подземелья к Солнцу. У кого началом служит то, чего он не знает, а заключение и середина состоят из того, что нельзя сплести воедино, может ли подобного рода несогласованность когда-либо стать знанием?

— Никогда! — вскричал я, Главкон.

— Значит, в этом отношении лишь диалектический метод придерживается правильного пути: отбрасывая предположения, он подходит к первоначалу с целью его обосновать; он высвобождает, словно из какой-то варварской грязи, зарывшийся туда взор нашей души и направляет его ввысь.

Я, теперь уже Платон, мысленно поставил точку и взглянул на дисплей суперкомпьютера "Пентюх". Точка стояла правильно, то ли в конце, то ли в начале предложения, хотя сам я все писал слитно, не разделяя слов и предложений. Итак, информация запечатлена на квадратном диске с помощью египетских иероглифов. Срок ее хранения — бессрочный. Работа над "Государством Российским" перевалила за половину.

— Ну, а дальше, дальше! — услышал я возглас и оглянулся.

Рядом, за точно таким же, но совершенно другим, компьютером сидела моя жена — человеко-самка, приятная на вид, правда с огромным животом. Но не беременная она была, а просто скрадывала от меня, не знаю уж какие, дроби. Не скрою, эти отпочковывающиеся дроби человеко-самок как-то всегда отвращали меня от них. Да они, самки, а не дроби, и сами это знали и всегда пытались как-то прикрыть их, дроби, разумеется.

— А дальше, про общность жен?

— Об этом я напишу вчера. Хотя в виртуальном мире и так все жены общие.

— Ну да, это у вас, виртуалов, а у человеко-людей, Платон?

Я не хотел быть Платоном. Я никем не хотел быть. Я еще не выбрал, не решил. И я увернулся от этого имени. И теперь перед нею снова сидел обычный виртуал.

— О, черт возьми! — сказала она. — Ты бы хоть затылок умыл, а то заспался совсем.

Все привычно замельтешило перед глазами, трансформируясь и переливаясь, но я все же успел заметить, как она вынула из "Пентюха" только что намысленный мною четырехугольный диск, сердито ткнула меня раздутым животом в плечо и послала куда-то, но мне было все равно, потому что я все знал, ничего об этом все не зная.

28.

Я стоял перед открытием иной жизни, стоял, как выяснилось, рабом фантастически сложных машин, выпущенных из железных коробок, порой красивых и даже космических, но рабом, не знающим настоящей свободы. Я боялся обидеть здесь каждый листок или травинку грубым прикосновением; они были чудом творения, недоступным пониманию наших предков, растоптавших все это для удовлетворения своих прихотей и на потребу тех же машин. Некий невидимый восторженный орган звучал в моей душе с той самой минуты, когда мы пересекли границу этого мира, и теперь я особенно ощущал всю значимость предстоящей встречи.

Стряхнув пыль со шляпы и пиджака, с волнением вошел я в улицу села, освещенную предзакатным солнцем. Редкие прохожие, глянув мельком на чужака, не проявляли, впрочем, никакого любопытства, и, успокоенный, ступал я смелее мимо ладных, крепко сбитых домиков с палисадниками, резными наличниками окон, каждое на свой манер, ну точь-в-точь, как на старинных гравюрах. Тучные стаи гусей и уток нежились у небольшого озерца, а ревущие динозавры оказались разномастными коровами, разбредающимися не спеша по своим дворам. Позади домов стеной стоял сосновый бор, создавая живописную картину, и я шел, надеясь, что опознаю церковь по крестам и особой архитектуре и обойдусь без вопросов о ее расположении.

Где-то впереди послышался звон гитары. Сначала робкий, словно озирающийся, он быстро окреп и тут же появилась песня:

Замшелые памяти пальцы

тревожат минувшего сон...

Преданья, преданья — скитальцы

по вечному кругу времен.

Голос был сипловатый, но довольно приятный. Будто споткнувшись об этот куплет, я застыл остолбенело: ведь это почти слово в  слово повторение стиха, пропетого Провом, когда мы въехали в лес! Робко приблизившись к следующему дому, я увидел и самого певца. Он сидел на скамеечке у зеленых ворот, небрежно прислонясь к заборчику, и нимало не смутился моим присутствием, наоборот, как бы обрадованный подоспевшим слушателем, запел громче, я бы сказал даже, нахальнее.

Под знаком нездешних явлений

как зов, как завет, как судьба,

приходят к нам давнего тени,

восстав из глубин забытья.

Мелодия была бесхитростная, чем-то напоминающая старинный мотив песни "В той башне высокой и тесной". Но что за дикий наряд красовался на исполнителе столь прекрасных стихов! Умопомрачительные средневековые шаровары с разноцветными штанинами, драная замызганная тельняшка, великолепнейшие, вдрызг размочаленные лапти. Длинные расхристанные волосы фантастического колера довершали портрет менестреля. Уставившись на меня отрешенно, отсутствующим взглядом, он продолжал:

Равно во дворцы и лачуги,

в бивачный и праздный досуг

на первом, на сотом ли круге

вы в гости являетесь вдруг.

"В гости — это точно", — мелькнуло в голове. Надо было поспешать дальше, хотя общество певца было чертовски приятно. Смеркалось, а деревне ни конца, ни краю. Кроме того, пересечения улиц и улочек образовывали своеобразный лабиринт, а мой главный ориентир — сосновый бор — повернул куда-то на возвышенность. Я понял, что без посторонней помощи мне не обойтись. Как раз впереди, в попутном направлении я догонял стройную, несомненно молодую женщину в зеленом пальто и косынке, перехватывающей короткие волосы. Случай показался мне подходящим, и я изрядно поддал ходу, чтобы с ней поравняться.

— Извините, я нездешний и немного заплутал в вашей деревне. Как здесь найти церковь?

Она быстро взглянула на меня всего лишь уголком глаза, и этого было достаточно, чтобы я обомлел от ее красоты.

— Из города? — продолжая идти, после некоторого молчания подала она голос, поразительный по звучанию и тембру. И я тотчас же представил его поющим только что слышанный романс.

— Да, да, — пробормотал я  поспешно и умолк.

— Что ж так поздно, служба давно кончилась.

— Это... Бричка сломалась. Приятель чинит ее там, в лесу, а я вот пешком...

Мы еще помолчали, она словно раздумывала, стоит ли продолжать разговор.

— Дело у вас к батюшке?

— Как сказать... — Я вздохнул с некоторым облегчением. — Окреститься хотел...

Она остановилась и теперь смотрела прямо на меня огромными темными глазами как на невидаль, отчего я стоял совершенным болваном с потерянным лицом.

— Но ведь в городе тоже храмы есть.

— Да я... вроде  людей стесняюсь... что ли...

Она вдруг рассмеялась очень весело и как бы по-детски, прикрыв ладонью рот в смущении, что позволила себе такую вольность с незнакомцем и не смогла удержаться. Мы пошли дальше.

— Но вы уже в возрасте Христа. Кто вас надоумил? Не жена ли?

— Я не женат, — почему-то соврал я.

— Вы женаты, — сказала она спокойно. — Я живу почти у самой церкви и провожу вас.

Все складывалось очень удачно. По песчаному взгорку мы поднялись на окраину села, где в тени раскидистых берез и предстала моему взору небольшая деревянная церковь с выкрашенной в голубой цвет крышей и маковками крошечных куполов, увенчанных белыми крестами. Все было здесь так покойно и мирно, к тому же и безлюдно вовсе, что предстоящий обряд крещения не вызывал более во мне никакого протеста.

Моя провожатая, между тем, проникла через боковую калитку к отдельно стоящему домику и вышла вскоре в сопровождении рыжебородого батюшки в рясе, успев, видимо, объяснить ему суть дела. Лицо у него было чисто русское, нос картофелиной, румянец во всю щеку и маленькие голубые глаза.

- Нонче никак невозможно, — сказал он приветливо. — Надо подыскать крестных, а уж поздно. Переночуйте в сторожке при церкви, а завтра поутру и покреститесь.

— Не возвращаться же назад некрещеным, — вступила и моя попутчица. — Не идти же вам обратно в лес на ночь глядя.

Что верно, то верно, в лес мне не хотелось. Я согласился.

— Вы с дороги, приглашаю. вас на чашку чая. Это рядом.

— Да неудобно как-то...

— Я живу с мамой, — поспешила она меня успокоить, — а зовут меня Галиной Вонифатьевной.

— А я просто — Мар.

"Избегать контактов", — вспомнилась мне строка из договора, но я не мог отказать такой женщине и направился вслед за нею. В разговоре о некоторых особенностях обряда (я старался ненавязчиво задавать вопросы, чтобы не выглядеть после совсем уж дураком), мы незаметно поднялись на крыльцо. Дом был небольшой, но внутри довольно просторный. Я ожидал увидеть скромное убранство, но был удивлен резной, красного дерева мебелью, любая вещь из которой могла бы занять достойное место в особняке бывшего Санкт-Петербурга. Иконы, в общем-то, не бросались в глаза даже мне, чужаку; больше всего их было в прихожей. Обстановка тепла и уюта чувствовалась во всем, и хозяйка представлялась бриллиантом в подобающей оправе. Но более всего меня поразила картина на какой-то библейский сюжет, писанная маслом с таким мастерством, что глаз невозможно было оторвать.

— Я сама не могу на нее насмотреться, — сказала Галина Вонифатьевна, довольная произведенным на меня впечатлением.

— Такой шедевр и в захолустье...

— Подарил мой старый приятель, — ответила она, нисколько не обидевшись на "захолустье".

Признаться, меня все время не оставляла мысль, как такая от природы аристократически одаренная женщина могла оставаться незамужней? Но подобные вопросы не задаются с первой встречи, а последующих не предполагалось...

Между тем, подан был чай с вареньем и булочками, каких я не едал ни разу в жизни по понятным причинам. Тетя Дуся (так просила называть Галина Вонифатьевна свою маму), седенькая, худенькая старушка начала было расспрашивать про город, но дочь ее тотчас же остановила. И, чтобы переменить тему разговора, я рассказал о своем недавнем приключении в лесу. Женщины восприняли мое повествование очень серьезно и без тени сомнения.

— Значит, диавол сильно не хочет допустить вас к крещению, — заключила Галина Вонифатьевна. — Но тронуть не посмел, стало быть на вас благодать Божья. Однако стемнело и вам пора отдохнуть. Я провожу вас до сторожки.

За церковной оградой вошли мы в небольшую избу, в углах густо уставленную образами. Две лампадки перед ними наполняли комнату тусклым таинственным светом. Иконостас чем-то напомнил мне пульт космического корабля.

— Как поживаешь, Варвара Филипповна? — громко обратилась моя знакомая к поднявшейся нам навстречу старушке.

— Твоими молитвами, красавица моя, пока дышу. А уж очи слепнут и едва слышу, должно скоро Господь милосердный приберет, слава Ему.

— Ты не пугай нас, Варвара Филипповна, рано тебе еще. Вот гостя на ночлег привела. Отец Иоанн завтра его покрестит.

— Добро пожаловать, добрый молодец. Благодари Бога, что сподобишься крест принять, а сейчас ложись спи, сон тебе будет вещий.

— Не оставь его в молитвах твоих, — сказала на прощанье Галина Вонифатьевна и ушла.

Я пристроился на шубах у стены на небольшой лежанке под заботливые приговаривания Варвары Филипповны и мне нравилось, что со мной обращаются как с ребенком. Пережитое за день не умещалось в голове. Я мысленно посочувствовал Прову, оставшемуся ночевать в лесу. Стало быть, мотоцикл не удалось отремонтировать...

29.

Признаться, мне уже надоело это приветствие людо-человека: "Дорогой мой виртуальный человечище!" Но Александру Филипповичу оно, видимо, нравилось.

— И как это вы меня находите? — с некоторой долей неприязни в голосе спросил я.

— Да как же вас не найти?! — удивился он. — Стоит мне подойти к любому виртуалу, да что — к виртуалу, к любой виртуальной вещи, предмету, как вы передо мной. Ведь вы — возможность всего! Вы — одно. А как только я подойду к вам, в вас взбрыкивает это самое ваше "Я", и вы в виде "Я" передо мной! Очень удобно. Вообще ваш мир очень удобен, не то, что наш.

Я задумался, хотя и продолжал с ним разговаривать. А задумался я вот над чем. Как виртуальный человек я знал все, но как "Я", я не знал почти ничего, хотя многое помнил, вернее, обратившись виртуалом, мог снова знать все или что-то конкретное, а потом, восстановив свое "Я", осмыслить это. У меня, как имеющего свое "Я", не было никакой системы, чтобы осмыслить все происходящее со мной и миром. И людо-человек, кажется, подсказал, не знаю уж, нарочно или нечаянно, с чего мне начать.

Одно! Ага! Возьмем одно. Будем полагать одно как именно одно, а не многое, не что иное. Будем мыслить, что есть только одно и больше ничего. Ведь кроме меня действительно ничего нет, раз я возможность и атома, и Вселенной, и человека. Что же из этого можно вывести?

Я увернулся в Аристотеля, молодого, еще моложе Сократа, в того, кто станет одним из Тридцати тиранов после олигархического переворота в Москве. Я был не тем Аристотелем, которого воспитал Александр Македонский, хотя возражения против независимого существования идей из этого разговора он когда-нибудь использует. Я увернулся и в Парменида и теперь беседовал сам с собой.

— Вам-то, виртуалам, не нуждающимся в пространстве, хорошо существовать, — сказал людо-человек, отщипнул с носа и с омерзением отбросил в сторону трахтенберговскую дробь. — Кстати, а почему вы меня сегодня не зовете Фундаменталом?

— Да не знал просто, что вы сегодня Фундаментал.

— Как это — не знали?! Вы все, все знаете. — И он дружески погрозил мне заскорузлым пальцем.

— Все для меня — ничто, — попытался оправдаться я.

— Да знаю я, знаю, — сказал он уже несколько раздраженно. — Вот относительно пространства, площадей, то есть... Эти пятьсот квадратов, что вы нам любезно подарили... Они что — предел ваших возможностей?

— Возможности возможного человека беспредельны. Вы же это знаете.

— Да, да. А нельзя ли еще подарить нам с миллион квадратов?

— В возможности — сколько угодно, — пообещал я.

— А в действительности?

— Смотря в какой. Для меня действительность и есть возможность.

— Ну не скажите, — обиделся Фундаментал. — Для виртуала — может быть. Но ваше собственное "Я", уверен, тоскует по широким просторам.

Еще бы ему не тосковать, подумал я, вспомнив озеро. Но как придти к этому желанному озеру, я не знал.

Фундаментал все нудил о площадях, которые людо-человекам были крайне необходимы; о времени, которое, якобы, куда-то уходит и его остается все меньше и меньше. Да мог я, мог создать им эти площадя. Возможности виртуального мира безграничны, бесконечны. И если бы я взял из него для Фундаментала один квадратный километр даже, то площадь виртуального мира не уменьшилась бы ни на квадратный ангстрем, потому что в нем никакого пространства нет.

Вообще-то, виртуалы и людо-человеки жили, как бы не замечая друг друга. У виртуалов в их мире, где все возможно, не возникало потребности в общении с людо-человеками. Что же касается самих человеко-людей, то...

— А зачем вам пространство?

— Пока, чтобы выжить, а в дальнейшем, чтобы просто жить.

— Но у вас же есть какое-то пространство. Ведь вы мне показывали место, где решают проблему умножения "два на два".

— Есть, конечно. Но этого мало. Кроме того, мы не знаем, где оно находится.

— Как это — не знаете?

— Да в буквальном смысле. Хотите, я вам кое-что покажу?

— Валяйте...

— Какое-то у вас наплевательское отношение к нашим проблемам, — обиделся Фундаментал. — И совершенно напрасно. В вашем едином, одном  вы, конечно, хорошо разбираетесь, но нельзя же вечно жить в колыбели!

Интересно, подумал я, по его мнению, мы живем в колыбели. Одно — это колыбель чего-то? Чего же? Фундаментал повернулся и пошел, щелкая подошвами ботинок, словно, о металлический пол. Но вокруг ничего не было. И все-таки он как-то ориентировался в этом ничто. Я пошел за ним. Постукивание раздвоилось. Я едва поспевал за ним.

Мы шли, а я мысленно подводил итог. Значит, одно, единое, понимаемое в своем абсолютном качестве одного: исключает всякую множественность и, следовательно, понятие целого и части; теряет всякую определенность и делается безграничным; не имеет никакой фигуры,  или вида; не имеет никакого пространственного определения, в смысле того или иного места, не содержась ни в себе, ни вне себя; не покоится и не движется; не тождественно и не отлично — ни в отношении себя, ни в отношении иного; ни подобно, ни неподобно ни себе, ни другому; ни равно, ни неравно; не подчиняется временным определениям и вообще не находится ни в каком времени; не существует и не одно.

— Следовательно, не существует ни имени, ни слова для него, ни знания о нем, ни чувственного его восприятия, ни мнения, — сказал Парменид.

— Очевидно, нет, — согласился Аристотель-сам-по-себе.

— Следовательно, нельзя ни назвать его, ни высказаться о нем, ни составить себе о нем мнения, ни познать его, и ничто из существующего не может чувственно воспринять его.

— Как выясняется, нет, — снова согласился Аристотель.

Но то, что мыслится, необходимым образом — одно. Но это одно, поскольку оно мыслится как именно одно, лишено каких бы то ни было категорий, то есть мысль об одном требует, чтобы оно не мыслилось. Если я возьму мир, или бытие, как совокупность всех вещей, то, с одной стороны, я не смогу мыслить этот мир как не-одно, ибо мир есть нечто одно определенное (или его нет для мысли); я обязан мыслить его как нечто единое, одно. С другой стороны, это самое единство мира, делающее его одним определенным целым, необходимым образом должно стоять вне всякой мысли и вне бытия. Мысль требует немыслимости, и логическое абсолютно тождественно с алогическим.

— Нормально, — подумал я-как-виртуальный-человек.

— Бред, — подумал Я-сам.

30.

На улицах Смолокуровки ни души. Темные силуэты беспорядочно разбросанных домишек кое-где светятся подслеповатыми квадратами окон. Я торопливо поднимаюсь в гору к невидимой, но я знаю, стоящей на окраине церкви.

Я запыхался, почти бегу, будто меня догоняют те, из леса,  в черных сутанах. Вот и ограда, здесь должна быть сторожка. Откуда мне это известно, ведь я здесь никогда не был? Дверь распахивается сама, внутри тихо, мерцает лампадка, в ее призрачном свете едва просматривается пульт управления космическим кораблем. Где же Варвара Филипповна? А это кто? На скамейке у стены сидит будто человек. Вроде бы человек, потому что черты лица его непрерывно меняются, в них нет ничего определенного, так что и глазу не за что зацепиться. Холодная волна накатывается на меня откуда-то с ног, останавливает сердце. Я шарю по стене в поисках выключателя, вот сейчас я зажгу свет, я ужо тебя рассмотрю... Выключателя нет, хоть умри. Что-нибудь тяжелое в руку... Волна все выше...

"Опять ты?" — "Я" — "Кто ты такой?" — хотел сказать, но только безмолвно помыслил я. — "Я? Может быть, — ты... Или — не ты. Хорошо тебе в этом мире?" — "Хорошо..." — "Договорились". Звука не было, слова возникали в мозге, как мысль "про себя". А образом неуловимый наполнялся чем-то голубовато-серым и являл свой новый лик. Возникшее ниоткуда, вернее, отовсюду сразу, напряжение холодной волной, казалось, порожденное дрожью моего коченеющего тела, тревожно возрастало, все набирая силу, переходило в глубокий и бесшумный гул, грозный и неумолимый, словно стремящийся сокрушить своею мощью все, мешающее его самоутверждению. Категоричный, как приказ, исключающий саму мысль о неповиновении, он ставил меня на грань жизни и смерти. Я хотел сделать вдох и не мог...

"Крестное знамение сотвори..." — донесся издалека голос Галины Вонифатьевны. Страшным усилием воли поднял я непослушную руку, перекрестился и что-то громоздкое, мягко-обволакивающее рухнуло во мне и кругом, рассыпалось вдребезги, хотя непосредственного прикосновения не было. Комнатушка приняла свой прежний вид.

Задыхающийся, обессиленный, я вырвался в дверь под звездное небо, жадно хватая ртом воздух, стряхивая с лица струйки пота. Призрачные черты ночного гостя начали тускнеть в моем сознании, размываясь до чуть видимого состояния, пока не исчезли совсем. Слава Богу, все позади!

Деревня притаилась где-то во мраке. Звезды, яркие, крупные, какими я их никогда не видывал, воссияли радостным светом. Церковь и впрямь словно космический корабль плыла в мировом пространстве, едва не задевая их крестами. Здесь ждало меня новое поражение: это были не наши звезды! Более близкие, они не укладывались ни в одно из созвездий, какие я знал.

Утро выдалось хмурое, накрапывал дождик. В стерильно чистом храме совершился обряд, как подтверждение ночного крещения. Крестной матерью была Варвара Филипповна, крестного я просто не запомнил. Галина Вонифатьевна, как-то беззащитно и открыто улыбаясь, поздравила меня, пригласила на завтрак.

— Спасибо за все, но сильно беспокоюсь о друге — как там он один в лесу. К обеду надо быть в городе.

— Приезжайте. Помните, что крещение без причастия силы не имеет. Счастливого вам пути.

— Надеюсь. Еще раз спасибо.

Дождь постепенно усиливался. Если землю расквасит, не то что ехать, идти будет тяжело. И, едва последние дома скрылись из виду, я припустил бегом по дороге.

На том же месте, где я его оставил, Пров, живой и невредимый, немного помятый и растрепанный, встречает меня с улыбкой. Я тоже рад увидеть его в добром здравии.

— Ну, как? — спрашивает он.

— Божественно. Красавицу встретил, черта и еще кое-кого! Расскажу потом. Что с мотоциклом?

— Как мог зачеканил провода и коллектор. Но аккумулятор сел до нуля и растолкать машину до нужной скорости один я не смог.

— Что ж, давай попробуем вдвоем. Этот дождик может нам все испортить.

— Тогда вернемся в деревню, — шутит он.

— В этих часиках, — показывая глазами на его браслет, сказал я, — на этот случай наверняка что-то придумано.

Километра два мы пытались запустить двигатель с ходу — все тщетно, ни одной вспышки. Или генератор не работал вовсе, или не хватало скорости для раскрутки. Взмокшие, мы уселись на траве перевести дух.

— Теряем время и силы, — сказал я.

— Верно. Остается единственный вариант, Помнишь ту низину? Склон с нашей стороны пригоден для разгона. Если не заведется, бросаем мотоцикл в болото и идем пешком.

— Согласен. Сколько же можно тащить...

Скоро мы стояли на краю оврага, готовясь к последней попытке. Я посоветовал Прову перейти на другою сторону и проверил, все ли включено, как надо. С Богом! Я тронулся. Сначала воткнул вторую и отпустил сцепление. Мотор залопотал, но не запускался. На половине спуска врубил первую. От таких оборотов, мне кажется, могло произойти даже калильное зажигание. Спасительный рокот пронесся по лесу, но едва я сбросил газ, мотор снова заглох. Хорошо, что еще оставалась треть спуска, я успел запустить двигатель и, не сбавляя газа, вылетел на другую сторону оврага.

— Только на максимальных, — крикнул я сквозь рев выхлопа Прову, запрыгнувшему в седло. — Держись!

Мы помчались. Не до красот природы, когда дождь на скорости заливает глаза, и мотоцикл начинает "водить". Как в той песне: ... и нервы гудят и сомнения прочь. Сам удивляюсь, как в таком темпе удается проходить повороты... Тьфу, чуть не сглазил! Еле отрулил от стоящей в стороне сосны. ... а сбоку за ветром звон похорон. Держись, старина, держись. Есть, есть что-то упоительное в этой гонке. ... это неправда:  машина, чтоб ездить. Пожалуй две трети пути мы проскочили. Мой взгляд прикован к дороге, нет даже секунды свободной, чтобы посмотреть на спидометр. Начинается... Ухабы, ямы... А, черт! Крутануло на сто восемьдесят градусов, мотор заглох. Прова нет. Где он? Мой друг выползает из глубокой колдобины с набитым грязью ртом. Подбегаю к нему.

— Не ушибся?

Вместо ответа он показывает большой палец и выплевывает грязь. Я почему-то начинаю хохотать. Почему-то у меня легко на душе. Мы подходим к мотоциклу насквозь мокрые и грязные, и к вящему удивлению мотор заводится и держит холостые обороты.

— Аккумулятор подзарядился, — обрел дар речи Пров. — Но это ненадолго. Километра через два он кончится.

— А нам больше и не надо.

С каким-то отупелым безразличием под струями дождя и грязи мы едем, вернее, ползем, пока двигатель не начинает давать перебои и потом окончательно смолкает.

— ... и чувствую телом, он умирает,

он умирает, чтоб выжил я! -

пропел я вслух с видом победителя галактических гонок.- У нас еще запас времени — полчаса. Как они будут нас переправлять, интересно?

— Это их проблемы, — устало заключает Пров. — Мы на месте.

Прячем мотоцикл под седой разлапистой елью и медленно бредем через иззябший лес. Всхлипывает где-то, качаясь, продрогшая осина. В кисее мелкого дождя вырисовывается наша огромная сосна — ориентир. Прощай сказка, прощай лес — седой кудесник.

Мы шагнули вперед. Лес исчез, сухая каменистая пустыня окружала нас. И среди еще не развеявшейся прощальной тишины громоподобный раскат:

— СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре! СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь! Поле отключено!

31.

Стены коридора, по которому мы шли, суживались из беспредельности. Вернее, одна стена становилась, оформлялась, делалась. И уже своими босыми ногами на твердой подошве ступал я по какому-то металлопластику, края надетой на меня хламиды иногда задевали стену. Мир, или мирок, вокруг меня определялся все конкретнее, все детальнее, ощутимее и явственнее. Сероватый пол был слегка ребрист, чтобы ноги не скользили при ходьбе или беге; светло-голубая стена служила хорошим контрастом для дверей, надписей и указателей; потолок давал яркий, но ненавязчивый свет. И хотя коридор был пуст, я чувствовал, что все здесь вокруг обитаемо. Пока обитаемо...

"Созерцай чистый ум и взирай на него со тщанием, не рассматривая его этими чувственными глазами, — говорил голос во мне, то ли предупреждая, то ли поощряя. — И вот, ты увидишь очаг сущности и неусыпный свет в нем, как он сам пребывает в себе и как взаимно обстоят вместе сущие вещи; видишь жизнь пребывающую и мышление, не направленное энергийно на будущее, ни на настоящее, скорее же на вечное настоящее и на наличную вечность; и видишь, как  мыслит он сам в себе и не вне себя".

Определенность, определенность была во всем; не возможная действительность, а действительная возможность. Это был мир, похожий чем-то на тот, в котором я был возле озера, но в то же время совсем другой. Тот я назвал бы милым, естественным, всегда желанным, живым. Этот — искусственным, мертвым, враждебным.

Продолжая идти за Фундаменталом, я увернулся  в Платона-Сократа.

Это — есть. Это — существует. Оно отлично от одного. Сущее — определенность, различие. Сущее есть одно в покое и раздельности. Иное сущего есть неразличимая и сплошная подвижность бесформенно-множественного. Иное не есть ни субстанция, ни вещь, ни масса, ни вообще что-нибудь так или иначе самостоятельное и определенное, ибо все что есть одно, одно и одно. Иное же есть как раз не-одно, не сущее. Свой смысл иное получает от одного. И нет ничего иного, которое было бы чем-то самостоятельно одним, наряду с первым одним. Но одно — теперь раздельно. Так вот иное и есть принцип раздельности и различия. Значит, попытка говорить о не-сущем, без примышления признаков, свойственных исключительно лишь бытию, неосуществима.

Значит, мыслить сущее я могу только тогда, когда мыслю тут же и не-сущее; когда мыслю немыслимое, то есть мыслить что-нибудь определенное я могу только тогда, когда это же самое мыслится и неопределенным, не-сущим и неохватным для мысли. Мыслить сущее можно тогда, когда оно мыслится тождественным себе и отличным от него, от безмысленного и от бессмысленного, когда оно есть координированная раздельность. Мыслить сущее можно только тогда, когда оно мыслится и покоящимся и движущимся.

Но одно и сущее должны быть как-то связаны между собой.

Мы все шли и шли. Совершенно невероятные, идиотские дроби скатывались с людо-человека. И я начал замечать, что мы ходим по кругу. Мне-то было все равно. Я-то ведь мог увернуться в разговор с Платоном-Сократом, оставив самого себя и здесь. Но Фундаментал уже явно подустал, шел тише, хотя все еще впереди, пыхтел, отдувался. Одышка его, что ли, одолевала? Шутки ради я нераздельно разделили себя на множество особей, пустив их по этому коридору. И теперь вереница "Я" шла за Фундаменталом, а он шел за вереницей "Я".

— Ладно, — наконец остановился он. — Уговорили. Воссоединяйтесь, мне и одного вас хватит.

Я соединил несоединимое, раз он так хотел.

— Пришли, — сказал он, все еще пыхтя и отдуваясь.

— Куда? — спросил я.

— Как куда? В Космоцентр, естественно!

— Центр по изучению Космоса? — уточнил я.

— Да нет... Именно — Космоцентр. Центр всего Космоса.

— У Космоса не может быть центра, — сказал я.

— Это у вас не может, а у нас — может. Вот он — центр, а вокруг него все крутится-вертится.

Мы стояли перед дверью, отличающейся от других дверей в этом коридоре тем, что она была больше. Тонкая линия в стене выделяла ее, а на уровне глаз значилось "0". Да, точно: "0", а на других дверях были цифры натурального числового ряда. Я это запомнил, еще когда мы делали по коридору круг за кругом. Людо-человек отдышался, поежился, похлопал себя по плечам и ляжкам, провел рукой по лицу и шее.

— Отлипли, — сказал он как бы сам себе.

Он уже не был тем людо-человеком, что ранее. Какое-то облегчение и отчаяние чувствовались в нем.

— А... Зовите меня, как хотите, — устало сказал он. — Все равно вы меня по имени ни разу не назвали.

Он был почти пяти локтей ростом, коренаст, кряжист даже. Лицо с крупными чертами, слегка одутловатое, желтовато-землистое, со множеством морщин. Глаза серые, усталые и внимательные. Волосы черные, седеющие. Облачен он был в комбинезон неопределенно светлого тона. На ногах ботинки с толстой подошвой. Он мог быть кем угодно, мне-то что. Но вот чего на нем не было, так это — дробей. Он понял мой взгляд, не удивление, нет (чего мне было удивляться), и сказал:

— Я теперь не людо-человек. Я — просто человек. Но оставаться им становится все труднее. Приглашаю.

С этими словами он приложил ладонь к двери, и она отошла сначала внутрь, затем вбок, образовав вход в какое-то темное помещение.

— Да будет свет, — негромко сказал Фундаментал, и свет зажегся. Дверь за ним мягко стала на свое место. Я оказался в круглом помещении, в шаре, который прозрачным полом был как бы разрезан пополам. В центре шара стояло кресло. Человек подошел к нему и сел. Вид простого "человека" был мне непривычен, тем более — этого, который будучи людо-человеком все время боролся с дробями. Я еще не мог назвать его человеком, но и людо-человеком он уже, действительно, не был. Пусть будет пока Фундаменталом, решил я.

— Садитесь, — предложил он.

Я подошел к нему, но садиться было не на что.

— Что же вы стоите? — удивился он. — Садитесь, не стесняйтесь.

— На трон или на лавку? — уточнил я.

— Да на что хотите. Это уж, как вам удобнее.

Я высвободил из виртуального мира почти точную копию его кресла, поставил  его напротив Фундаментала и сел.

— Постоим, пожалуй, — неожиданно заявил он и встал.

Встал и я.

— А кресла уберите, — попросил он, — чтобы не мешали нашему разговору.

Мне-то что, я мог и постоять, а если и устану, то отделившись от себя самого, где-нибудь отдохну, оставаясь в то же время здесь на ногах. И я убрал кресло.

— И это уберите, — пнул он ногой свое.

— Но ведь это — иное, — сказал я.

— Как?! Вы не можете убрать кресло из Космоцентра?

— Могу, но только вместе с Космоцентром.

— Тогда не надо убирать его. Оставьте, оставьте, пожалуйста. Однако странно... Великолепно даже! Ну, да ладно... Вы видели когда-нибудь Космос?

— Да вы же мне его и показывали.

— А... помню, помню, как же... Ага... Космос — это порядок, упорядочение, украшение, красота. А тот еще не устроен... Да, да, не устроен. И проблема пространства и времени до сих пор не решена. Нравится вам в нашем мире?

— Да как сказать... Странен он и определен.

— Хорошо, хорошо. Договорились. Вот ваш виртуальный мир, он где?

— Нигде.

— И наш Космоцентр — нигде. Мы разговаривали с вами в вашем виртуальном мире, потом пошли. Шли, шли и очутились в нашем Космоцентре. Значит ли это, что Космоцентр находится в вашем виртуальном мире? Если следовать формальной логике, то — да. Но к вашему миру применима только диалектическая логика. То есть: да в смысле нет, или нет в смысле да.

— Да и нет одновременно и в одном и том же отношении, — уточнил я.

— А если я скажу, что ваш виртуальный мир находится в нашем Космоцентре? — с хитрецой спросил он и довольно потер вспотевшие ладони.

— Скажите, — согласился я.

— Так вот, дорогой мой виртуальный человечище! — Меня аж передернуло от этого вздорного и высокопарного обращения. — Ваш виртуальный мир находится внутри нашего Космоцентра. А если точнее, то на том самом месте, где вы стоите.

— Это неочевидно, — сказал я.

— Да очевидно, очевидно! Но нас могут подслушать. Посмотрите, не стоит ли кто за дверью?

Я не сдвинулся с места.

— Что же вы стоите? Посмотрите, посмотрите.

— Чего смотреть? Мы же оба отлично понимаем, что я не могу отсюда выйти... без вашей помощи... или разрешения.

— Так вы что, с самого начала это знали?

— Для меня нет начала и конца. Я просто это знаю.

— И тем не менее согласились. Торговаться будете?

— Зачем?

— Как, зачем? Чтобы я вас выпустил.

— Мне это не нужно.

— А что вам нужно? — обрадовался он.

— Ничего. У меня есть все. Вернее, я и есть все.

— Вот в том-то и дело, дорогой мой! Вы — все, начиная от кварка, глюонного клея и кончая Метагалактикой. И это все теперь взаперти в нашем Космоцентре.

— А-а... Вон вы о чем... Если что надо, сказали бы сразу, а то...

Я развернул одну, другую возможность, третью... все! Мы стояли посреди виртуальной Вселенной возле дома серии MG улучшенной планировки, который продолжал заселяться-выселяться. Бесконечно тянулся он во все стороны, вверх и вниз, вправо и влево. Виртуалы все таскали свои судьбы, ссорились с председателем домового комитета, разгружали жизне-скарб. От летней стужи кое-где пооттаивала первоматерия и теперь липла на ботинки людо-человека Фундаментала. Дроби с дробями в виде дробеющих дробей залепили ему лицо, шевелились под комбинезоном, жали подошвы.

— Что вы делаете?! — закричал он испуганно в каком-то последнем отчаянии.

— Пребываю, — ответил я.

— Выпустите! — хрипел он. — Выпустите! — И бегал в своей полусфере, стукаясь о стены очень уж неупорядоченно.

Для меня-то эти стены не существовали, ведь виртуальный мир нигде и не занимает никакого объема. Ну, в Космоцентре людо-человека, так в Космоцентре... Какая разница. Разница, видимо, была для самого Фундаментала. Он запаниковал и не мог найти выход из помещения "0".

— Спокойно, Фундаментал, — посоветовал я, впервые назвав его по имени. — Ищите и обрящете.

Но он успокоился не сразу, потыкался еще туда-сюда, самовозобладал все же, возложил ладонь на что-то, видимое ему одному, резво побежал, будто выскочил из парной на мороз. Я образовался  возле него. А он было шарахнулся и от меня, но все же признал, хотя и был явно обижен на меня.

— Не ожидал от вас такой шуточки, — сердито сказал он. Но и сердиться-то ему особенно было некогда. Он все дробился и дробился, и это, видимо, причиняло ему страдание. И вид бесконечного числа подъездов Метагалактики угнетал его. Я полагаю, он думал, что у дома с бесконечным количеством подъездов нет угла. Мне пришлось даже взять его под руку, благо его дроби с ужасом отскакивали от меня. А ему это приносило даже некоторое облегчение, правда, локальное, там, где я касался его.

Угол дома с улучшенной планировкой мы все же обогнули, некоторое время шли по раскисшей материи-самой-по-себе. И дома уже не было видно, и фон рентгеновского излучения от акреции вещества на схлопнувшуюся Вселенную заметно ослаб, а он все поддавал и поддавал ходу. Меня-то одышка не брала, а он, видимо, очень торопился.

Вот и каблуки его ботинок застучали по металлопластиковому полу, появился и сам слегка рифленый серый пол, затем стена, светящийся потолок. Поплыли мимо номера дверей, но уже не в виде натурального числового ряда, а вразнобой. Возле одной из них с номером "0" я остановился, создал кресло, удобное, хотя и невзрачное на вид, пилку для ногтей, развалился в кресле и начал обтачивать виртуальные ногти, от нечего делать, разумеется.

Фундаментал несколько раз проносился мимо меня. Дробей на нем становилось все меньше, настроение его заметно улучшалось. Наконец, он остановился в изнеможении. Я из уважения встал, вернул виртуальному миру кресло, пилку и пыль от ногтей, всем своим видом являя, что обратился в слух.

— Туда можно заходить? — пропыхтел он.

— Почем я знаю, — ответил я. — Это ваш Космоцентр.

— Да я не об этом, Ваш виртуальный мир вы из него убрали?

— Как я могу убрать то, чего там нет?

— Не шутите со мной, — пригрозил он.

— Ни Боже мой! — сказал я. — Вы просто не привыкли еще, что виртуальный мир нигде не находится.

— Но ведь был же!

— Это только в возможности.

— Ничего себе возможность! Чуть не съели... Лучше бы уж вши или блохи! Так мне можно туда войти?

— Воля ваша...

— Я что, бестолково выразился?

— Отчего же... Вполне толково. Вас беспокоит, не развернулся ли там виртуальный мир? Нет, если сам не захочет этого. Кто виноват, что вы его туда заманили? Нет, если вы не будете считать, что он ваш пленник.

— Так он все-таки там?

— И там, и не там. Он нигде, и, значит, везде. Поймите же, Фундаментал, к нему неприменимо понятие пространства, или даже просто вопроса "где".

По его лицу было видно, что он колеблется, приглашать меня или нет в помещение за дверью с индексом "0".

32.

Встреча почему-то оказалась более официальной, чем проводы. Я, конечно, не ждал дружеских объятий, но и эта спешка, нервозность, какая-то подозрительность, неприятно поразили меня. Первое, что они сделали, это чуть ли не сорвали с нас браслеты с часами. Мы, правда, оба с удовольствием избавились от надоевших за сутки "наручников". Браслет и часы были настолько массивными, что не умещались под рукавом моего пиджака и изрядно надавили запястье. И только после этого на нас напялили шарошлемы.

Орбитурал спросил про мотоцикл и, выслушав мой ответ, сказал: "Плохо", добавив какое-то ругательство. Затем последовали короткие вопросы и столь же лаконичные ответы.

— Смолокуровка существует?

— Да.

— Именно в пятидесяти двух километров от этого места?

— Примерно.

— Крещение приняли?

— Да.

— Что-нибудь из ряда вон выходящее было?

— Смотря из какого ряда, — сказал Пров.

— Вы что, СТР пятьдесят пять... вопроса не поняли?

— Из ряда вон вышла бутылка наипрекраснейшего вина.

Орбитурал воззрился на меня.

— Были странности, — сказал я. — Датчики наверняка все зафиксировали.

— Вылетаем! — приказал Орбитурал.

К ионолету шли молча. У трапа я остановился и взглянул на пустыню, простирающуюся до самого горизонта. Мертвенные серо-коричневые тона нагнали на меня тоску. Что произошло здесь с нами? Кое-что я знал, но только непонятные мне факты, а не их объяснения. Наверняка, больше знал Пров, хотя ему еще не известно, что произошло со мной. Рассказывать при свидетелях я не хотел. Все равно придется докладывать Орбитуралу. Не скроешь. Но некоторые тонкости будут предназначены только для Прова. Много больше нас обоих знал, конечно, Орбитурал. Но вряд ли он поделится с нами тайнами, в которые посвящены Солярион и сам Галактион.

Ионолет обогнул гдом.

Мы прошли через специальное "чистилище" ГЕОКОСОЛа, переоделись в карантинную одежду, правда, личные вещи нам разрешили взять. Молчаливые люди в синих халатах проводили нас в отсек с пластиковой дверью без замка и ручек, но тем не менее плотно ставшую на свое место, как только мы вошли. Две медицинские койки с жесткими подголовниками, застеленные простынями, стол, привинченный к полу, да пара сверхлегких табуретов — вот и вся обстановка. Да... Телефон все-таки был, скорее всего местной связи. Стены голые, никаких внешних видимых "штучек", но, для кого надо, мы были как на ладони. В этом уж можно было не сомневаться.

— Похоже на арест, — сказал Пров, всегда воспринимавший события как неизменную данность, и завалился на койку.

Я еще походил туда-сюда, заглянул в туалет и последовал примеру Прова.

— Как тебе спалось одному в лесу?

— Шикарно. Провозился с генератором, а когда стемнело, залез в стог сена и потерялся до утра. Даже снов не видел.

— И никаких кошмаров?

— Нет, никаких. — Пров сделал ударение на последнем слове.

— А вот у меня...

— Никаких кошмаров, — повторил Пров, но уже с многозначительной ленцой.

Дверь вдруг отошла в сторону, и во всем блеске своего мундира, осанкой прямой и несгибаемой, с лицом важным, словно он только что раскрыл космический заговор, в отсек вошел Орбитурал. В руках он держал папку. Я, по привычке быть дисциплинированным, вскочил, а Пров остался лежать, как лежал, закинув ногу на ногу.

— СТР полста пять — четыреста восемьдесят четыре! Почему не приветствуете стоя старшего по составу?

— Живот болит, — довольно-таки нагло пробасил Пров.

— В раю побывали, так и зазнались? Не пришлось бы в ад попасть!

— Не пугай, начальник. Ад я уже прошел, а вот рай — впервые.

— Вопрос можно? — поспешил я прервать их нежелательно обострившийся диалог.

— Задавайте.

— Как понимать эту закрытую дверь?

— Карантин на трое суток. Вам ведь не привыкать.

— В таких условиях?

— Условия определяем мы.

Всячески подчеркиваемое им различие между нами и до наивности очевидное желание доказать во что бы то ни стало всем и вся его — Орбитурала — главенствующую роль в этом мире так и перли из него наружу. Или он играл непонятную для нас роль?

— Ради вас, — продолжил он, — неслыханное дело! — мы отключили силовое поле.

— Зато сэкономили энергию, — подал голос Пров. Он явно нарывался на неприятности.

— Прекратить болтовню! — сорвался на крик Орбитурал. — Вы уже однажды разболтали служебную тайну. А сейчас... — Он внезапно успокоился и с подчеркнутой торжественностью открыл папку и положил на стол лист пластиковой бумаги с эмблемой "Г.П.Т." — Предупреждаю: все виденное вами является геополисной тайной. За разглашение — преследование на срок до десяти лет. А для вас, СТР полста пять... — по максимуму. Подписывайте.

Не вступая в дальнейшие пререкания, мы подписали бумагу.

— Через неделю встретимся, — зловеще пообещал  с порога Орбитурал.

— Эк его разобрало, — рассмеялся Пров, опять заваливаясь на койку.

— Зачем ты его злишь?

— Нарочно. Пусть слышит, что мы ему нужны больше, чем он — нам... Ну, только общее впечатление о твоем хождении к святым местам.

— В чудеса я не верил...

— И что же...

— Наш спор ты выиграл. На двести процентов. Потому что это было не во сне — наяву. Очень уж было интересно увидеть тебя лежащим — никогда не угадаешь, где — живым в саркофаге! Фараон, правда, из тебя никудышный, но несли с почестями...

— Погоди, — с какой-то нервозной поспешностью приподнялся Пров. Руку отлежал... — Он многозначительно поводил пальцем по стене. — Пусть создадут нам соответствующие условия. Бутылочку помнишь?

И он прочел мне лекцию о виноделии далеких веков, о методах дегустации, о вкусе, запахе и цвете вин. Откуда только знал, или импровизировал на ходу? В разговорах на эту и другие интереснейшие темы мы незаметно скоротали вечер, съели "тюремный" ужин и затихли, предавшись каждый свои мыслям.

Что-то заставило меня проснуться раньше обычного. Времени было только половина пятого, еще спать бы да спать, но сна как не бывало. Я сел, настороженно вслушиваясь в предрассветную тишину. Бодро чеканя шаг, тикали настенные "ходики". Старинная резная мебель смутно вырисовывалась в свете ночника. Я же должен был заночевать в сторожке... Картина в рамке, как и тогда, на своем месте. Галина Вонифатьевна, должно быть, спит. Для чего я здесь? Ах, да... Картина... Я же задумал ее украсть... Полотно, исполненное какой-то мистической силы. Я беру ночник, подношу его ближе к картине, всматриваюсь... По-моему, нечто подобное, отдаленно знакомое, мне где-то приходилось раньше видеть... Определенно приходилось... С каким мастерством выписаны лица, нет, не лица, а чувства людей! Рука гения. Библейский сюжет: Христа ведут на распятие.

Странный, неясный звук органа, трепетный как крылья мотылька, едва уловимый, точно приглушенный вздох, возникает во мне. Так, вероятно, звучит струна тончайшей паутинки, тронутая невесомым лучом далекой звезды. Непонятное томление охватывает мою грудь. Словно кто-то, по-кошачьи вкрадчивый, держит мое сердце в мягких мохнатых лапках и гладит, гладит его, ласково и терпеливо уговаривая идти куда-то.

Мелодия чего-то несказанно желанного, забытого и потому еще более желанного, пеленает в свою прозрачную ткань смущенные мысли, колышется, переливаясь нежными тонами зовущей, манящей, влекущей волшебной музыки. Вот мелодия распадается, образуя отдельные, более высокие звуки. Они кружатся где-то в глубине моего Я, то сближаясь, то расходясь, складываются в какие-то ряды, напоминающие чужестранные слова, и снова выстраиваются в тончайшую мелодичную линию. Я чувствую, почти осязаю, как эта линия обрастает все новыми, возникающими из ниоткуда звуками, утолщается, становится крепче, ощутимее и вдруг в какой-то критический момент обрывается. Зовущие звуки опять хаотически роятся в темноте моего сознания.

Трое легионеров в легких латах с копьями наперевес наступают прямо на меня. Не может быть! Это же картина... Но она пришла в движение! Ослепительно голубое небо, какое бывает только весной. Искрятся инеем камни на краях дороги на Голгофу. Утрами еще заморозки... Я, не чуя ног, пячусь в сторону, чтобы пропустить латников. Где же сам Христос? Вот Он. Погруженный в Себя, в Свое страдание. Он бредет, шатаясь, в рваном белом хитоне, никого не замечая. Низкие лучи утреннего солнца золотят Его волосы, ниспадающие на плечи. Я же свидетель, о, Господи! Я же свидетель Твоего пути на Голгофу!

Слезы катятся по моему лицу. А где же крест? Ах, да... Крест уже там, вкопан в землю...

Процессия минует меня. Следом, метров через сто легионеры подталкивают копьями двух оборванцев, легко сдерживая наседающую толпу, зажатую в стенах тесных улочек Иерусалима. Я не могу тронутся с места...

Струна оборвалась, паутинка лопнула, невесомый луч звезды затуманился и исчез.

Я лежал в темноте, задыхаясь и плача. Потом начал немного успокаиваться, вслушиваясь в ровное дыхание Прова, всхлипывая еще иногда и утирая слезы ладонью. Странное облегчение охватило меня.

Прошло, наверное, с час времени. Я приподнялся на локте, пытаясь разглядеть Прова.

— Да не сплю я, не сплю, — неожиданно сказал он. — Так уж получилось. Прости.

Мне не было стыдно за свои слезы.

— Скажи, Пров, в Иерусалиме бывали весной заморозки?

— А-а... Вряд ли...

— А Христа распяли утром или вечером?

— Ближе к вечеру, — прогудел Пров. — Обратил я тебя в свою веру?

— Не в свою. Но я понял, кто ты. Ты мой настоящий крестный отец.

— Что ж, спасибочки на добром слове. Значит, я еще кому-то нужен. А крещение, по христианскому обычаю, полагалось бы отметить.

33.

Фундаментал все же пригласил меня в шаровидное помещение "0". При этом он как-то странно принюхивался, приглядывался, прислушивался. Но кроме одного единственного кресла в центре шара ничего не было.

— Присядем, пожалуй, — сказал он и тут же спохватился. — Нет, нет, я все сам. Ведь вы в гостях. Сейчас, сейчас... — Он на мгновение сосредоточился, кивнул сам себе ободряюще, сказал: — Кресло, такое же.

В двух шагах от него пол вспучился, забулькал, пошел пузырями, образовал куб, оформился в кресло и затих.

— Садитесь, — предложил Фундаментал. — В ногах-то ведь правды нет.

— Да и в голове — тоже, — ответил я.

— Ну, будет, будет. Мы же — друзья. Уж и пошутить нельзя...

Мы сели. Технология у них была интересная, чисто материальная, конечно. Меня — виртуального человека, обретшего свое "Я", он еще терпел, нужен был я ему зачем-то. Меня можно и пригласить и проводить дружески. Но виртуальное кресло уже внушало ему неприязнь и страх. Внутренне он еще не мог согласиться, что я и виртуальное кресло — одно и то же. Ну, да это его дело...

— А вы штучка, — сказал он. — Штучка, штучка! Вы не просто одно, вы — одно сущее.

— Ага, — сказал я. — А как же.

— Но одно, в диалектическом освещении, отвергает все эйдосы и категории, а сущее, в том же самом освещении, абсолютно требует все эйдосы и категории. Получается противоречие. Как же его разрешить? И где тут логика?

— А отрицание категорий, или, вернее, всеотрицание, и утверждение категорий, вернее, всеутверждение, требуются мыслью одновременно с абсолютной необходимостью. Разум просто-напросто требует совмещения отрицания и полагания. Это не отсутствие логики и тем более не логическая ошибка, а — настоящая и истинная логика, какую обретает разум в качестве последней и уже более ни на что не сводимой логики виртуального мира. — Все-таки я был, в том числе, и диалектиком. Виртуальным, разумеется. — Одно сущее есть некое целое, частями которого являются одно и сущее. А так как каждая часть этого целого продолжает сохранять природу целого, то есть каждая часть одного — и едина, и суща и каждая часть сущего — и суща, и едина, то одно сущее есть беспредельно-многое.

— Задурили вы мне голову, — сказал Фундаментал. — У Ильина все проще. Единство и борьба противоположностей! Хоть и непонятно, но ясно.

— Ну, вот и вы уже начинаете рассуждать диалектически.

— Приходится, — согласился Фундаментал. — Куда денешься? Я вот даже ваше-Платоново "Государство Российское" пытался изучать. И должен признать, без диалектики нам не обойтись.

— Так, может, Ильина вам сюда пригласить?

— Пока нет. Массы не созрели.

— Или Платона?

— А в этом отношении я сам пока не готов. — Фундаментал немного расслабился, все-таки, как-никак, а находился он в привычном для него месте — центре Космоса. Он даже откинулся в кресле, положил ногу на ногу, покачал носком испачканного в первоматерии ботинка. — Значит, ваш виртуальный мир находится нигде? — Не то спросил, не то задумался он.

— Да, как одно, он нигде не находится. Но как одно сущее, он находится в определенном месте, а именно в самом себе и в ином. Одно, поскольку оно — целое, находится в ином, а поскольку существует во всех частях, оно — в себе, и, таким образом, одно необходимо и само в себе и в другом.

— Непонятно, но убедительно. Особенно ваш эксперимент с образованием виртуального мира в самом центре Космоса, вот здесь то есть.

— Как скажете...

— Нет, нет! Повторять не надо.

— Как скажете...

— А вы можете представить, что ваш виртуальный мир находится конкретно "где-то"?

— Могу, если под "где-то" иметь в виду сам виртуальный мир и его иное.

— Да нет, — поморщился Фундаментал. — "Где-то" — это значит в пространстве, с такими-то и такими координатами. Конкретно.

— В виртуальном мире нет никакого пространства.

— Да знаю я, знаю, — уже злился он, пытаясь в то же время самоуспокоиться. — Я хочу знать, можете ли вы это представить?

— Могу.

— Я вам сейчас покажу кое-что. — Фундаментал рассеянно посмотрел по сторонам, постучал пальцами по подлокотникам кресла, сказал: — Метагалактика. Вид из космического корабля в одном парсеке от Солнца.

Свет мгновенно погас, и зажглись звезды. Если Фундаментал думал ошеломить меня, то напрасно старался. Вид звездного неба был для меня привычен. Отличие, конечно, было. Если в своем виртуальном мире я видел все звезды сразу и каждую в отдельности, то здесь сияли лишь некоторые, тысяч пять-шесть. Космос медленно вращался, звучала негромкая приятная музыка, в которую иногда диссонансом врывались посторонние скребущие звуки.

— Ось смажьте, — посоветовал я.

Но Фундаментал меня не слышал. Он чуть приподнял голову и взирал на Космос со слезами на глазах. Я не стал его тревожить. Картина действительно была потрясающая. Что могли сообщить мне эти светящиеся точки? Я знал о них все, в розницу и оптом, но было что-то еще, кроме знания. Это что-то обволакивало меня печалью и радостным светом. Оно убаюкивало и будило, несло на своих легких волнах, ласково качало и омывало свежестью. Так, так, все так... Смотреть на эти разумные светлячки, слушать их музыку, осязать всем свои существом их лучи. Всегда, вечно.

Тоска по этому ставшему миру несла меня. Существуй, радуйся, мысли. Взирай удивленными очами, тоскуй и рвись из своей души, плачь и смейся, страдай, проси прощения и прощай сам, узнавай и чувствуй... Красота, украшение, порядок, Космос.

Я чувствовал, что сейчас заплачу. Почему? Зачем он мне, если у меня есть все, если Я — сам есть все, и этот Космос в том числе?

Это иная, другая жизнь. Я сижу на берегу ее океана... безграничного, безбрежного, вечного...

И этот людо-человек, что напротив меня... Потрясенный, испуганный, увидевший ничто.

— Так все-таки, ты кто такой? — спрашивает он.

— Я? Может быть — ты... или — не ты.

Он не понимает. Конечно, это же другой мир. Как ему понять меня? Как мне понять его?

— Хорошо тебе в этом мире?

— Хорошо... — Он отвечает сразу, не задумываясь. — Договорились, — говорю я.

И Космос исчез.

— Запись, — сказал Фундаментал. — Случайно оказалась в Космоцентре. Иногда просматриваю. Это — наш мир. Существует около восемнадцати миллиардов лет.

— Знаю. Восемнадцать миллиардов две тысячи один год, — уточнил я.

— В самом деле? С такой точностью? Выходит, что вы и о времени имеете представление?

— Имею. Я имею время.

Мне сейчас не хотелось с ним говорить. Разговор разгонит светлое и печальное настроение, вызванное красотой Космоса. А я не хотел его терять. Но и огорчать Фундаментала, так сентиментально окунувшегося в свое прошлое, не хотелось. Я оставил себя, как благожелательного слушателя здесь, а сам ушел.

— Вот вы с точностью до года определили возраст нашего Космоса... — осторожно начал Фундаментал. — А вы, вы сами имеете возраст?

— Имею и не имею, — ответил я. — Одно по времени моложе и старше себя самого, так и иного. Равным образом оно не моложе и не старше ни себя, ни иного.

— Вас послушаешь, так ум за разум зайдет, — буркнул Фундаментал. — У нас все проще. Вот мне, например, пятьдесят лет. И я на двадцать восемь лет старше вашей жены. Следовательно, ей двадцать два года И я всегда буду старше ее на двадцать восемь лет, а она, соответственно, всегда будет моложе меня на двадцать восемь лет. Правда, "всегда" — это не в буквальном смысле, но все же... А дети у вас есть?

— Детей у меня сколько угодно... виртуальных, конечно.

— И что они, старше или моложе вас?

Я, если можно так выразиться, остолбенело уставился на Фундаментала: он ничего не понял!

— И старше, и моложе, и моего возраста одновременно.

— Ну добейте, добейте меня! Чего уж тут церемонится! — взмолился Фундаментал.

— Не собираюсь я вас ни бить, ни добивать. Вы спрашиваете, я — отвечаю. И чтобы вам стало уж окончательно понятно все, добавлю, что мои дети являются и моими родителями.

— Все?

— Все.

— Да... Видно ваши родители хорошо поработали! И, конечно, они тоже и старше, и моложе, и одного возраста с вами?

— Естественно. Вот вы все и поняли.

34.

С тихим шорохом отъехала в сторону дверь, и в наш отсек ввалился человек в спортивном костюме. Мы с удивлением опознали в нем Орбитурала. Но что с ним? Вроде он и не он. Глаза сияют добродушием, рука приветственно тянется к нам, и вообще он с виду — рубаха-парень.

— Спешу вас обрадовать, ребята: вашу просьбу об улучшении жизненного пространства решено удовлетворить. Я пробивал, между прочим.

Он крутит головой,  в недоумении глядя на нас по-очереди: что это мы не рассыпаемся в благодарности.

— Покупаете, значит? — прямо, но с улыбкой спросил Пров. — Я бы не против, да только не за суперконсервы.

— Да что вы, ребята! Все по высшему классу. Я сам такое видел раза три в жизни. Не говорю уж, что никогда не увижу того, что явилось вам там.

— Что скажешь, Мар? — прервал его словотворчество Пров.

— Как продолжение карантина? — поинтересовался я у Орбитурала.

— Да. Это счастье для вас одних и на двое суток. Но там есть все и даже больше того... там есть девочки.

— У-у... — прогудел Пров. — Я же холостяк. Едем. Надеюсь, вы при экипаже?

— Кар, как говорится, у подъезда. И зовите меня в неформальной обстановке просто: Ныч. Договаривались же.

Мы спустились в трансгдомный туннель планетарного значения (никакой вони, никаких скафандров, блеск и чистота), уселись в мягкие кресла приземистого обтекаемого кара. Одновременно, спереди и сзади, тронулись еще два кара сопровождения. Что-то случилось там, в верхах. Почему-то мы стали важными персонами.

Скорость была просто бешеной или казалась такой из-за близости полированных стен. Орбитурал все оправдывался за вчерашний визит, а мы милостиво его успокаивали. Пластиковые стены сменились на красный гранит, ушли в стороны, растворились в темноте. Скорость упала, и мы остановились у подъезда старинного особняка. Так, по крайней мере, мне показалось. Особняк был ярко освещен. Узорные решетки ограды, фонари на чугунных столбах у входа, огромные резные, ажурно выполненные двери, литые бронзовые канделябры внутри, зеркала, парадная лестница — все было настоящим.

— Дом в вашем распоряжении, — ворковал Ныч, сопровождая нас на второй этаж. — Полная безопасность, вокруг на сто километров ни души.

Это, конечно, с намеком, что отсюда невозможно удрать. Стены огромного зала тлеют мягким светом будто догорающей зари. Многообразие и позолота лепных украшений, тонкий аромат цветов, стволы пальм (если только это действительно пальмы), по-лакейски изогнутые в изящном полупоклоне; ленивая, изнеженная тишина, сыто лежащая на цветочных клумбах; сонный покой, бездумно взирающий на нас с каждой вещи и как бы подчеркивающий нашу ничтожность в этом особняке.

— Буду с вами откровенен, — вы же надежные парни, презирающие подлость, — здесь бывают большие люди. — Орбитурал многозначительно поднял указательный палец вверх, к потолку. — Теперь сюда, в этот уютный кабинет. Располагайтесь, как дома.

— За какие заслуги нам такая честь, Ныч? — спросил Пров. — Только не лукавьте.

— Ответ в компьютере. Советую ознакомиться внимательнейшим образом. В субботу вам предстоит отчет перед Галактионом.

— Ого! — только и сказал Пров.

Ничего себе встреча! Значит, дела касаются не только Земли и Солнечной системы, но и всей Галактики!

Между тем, две девушки в очень уж коротеньких юбочках и полупрозрачных блузках, но, тем не менее, со строгими выражениями на хорошеньких личиках, подали вина и самые натуральные закуски, какие я никогда и не видывал, на круглый стол и тотчас же после этого удалились. Пров с видом опытного человека откупорил бутылку. У Орбитурала аж ноздри вздрогнули.

— Натуральное? — небрежно спросил Пров.

— Еще бы! — поперхнулся Ныч и закашлялся.

— Нуте-ка, благодетель наш, промочите горлышко. Мы же не в официальной обстановке. С крещением тебя, Мар. Какие никакие, а плоды сего таинства уже появились пред наши очи. Богохульствую, конечно, прости, Господи!

— Поздравляю и я вас, планетурал второго ранга, Мар, — светлея от удовольствия лицом, провозгласил Ныч и залпом осушил бокал.

— Планетурал? Да еще второго ранга! Далеко пойдешь, Мар. — Пров подмигнул мне. Он бы и по спине меня дружески ударил, да боялся, что я расплещу драгоценную влагу.

— Ну, отдыхайте, не буду вам мешать, — засуетился Орбитурал. — Жучков здесь нет. Вы же видите, что я с вами свободно разговариваю. Так что не стесняйтесь.

— На посошок, Ныч, — коварно ухмыльнулся Пров. — Жучков же нет.

— Вот именно, вот именно. Ваше здоровье. Винцо недурное.

— Все пройдет, как с белых яблонь дым, — сказал Пров.

— Правильные слова. Вот и сами яблони уже прошли. Ладно, пора. Про компьютер не забудьте.

— Огромное благодарение за заботу о нас, грешных, радетель вы наш. И последний  вдогонку. Бог троицу любит.

Пров с чувством пожал ему руку. Ныч чуть было не полез целоваться, но вовремя спохватился, и мы расстались.

— Вот теперь можно и поговорить. С чего начнем? — Пров не торопясь допил свой бокал.

— Вот с этого. Не знаю только, или мне удалось их провести, или они специально не обратили  внимания.

Я протянул ему нечто, завернутое в пластиковый пакетик. Пров недоуменно посмотрел на мою ладонь и сначала недоверчиво потрогал, а затем уж взял и развернул находящуюся внутри бумажку.

— Что это? — остановил он на мне свой вопрошающий взгляд.

— Тебе лучше знать. Ведь это твоя дикая фантазия прогулялась по лесу. Ну, а это, по всей вероятности, ее извращенный плод.

Пров растерянно уставился на  пакетик.

— Да, но... Я ведь шутки ради подсунул тебе в карман записку, но совсем иного содержания. Там у меня было написано: "Привет от тети Моти". А тут... "Не спасесси! Пров". Хотя тоже смешно.

— Уж куда смешнее...

Пров углубился в изучение послания от самого себя. Я молча наблюдал за ним, силясь сообразить, что бы все это значило? Итак, мы имеем, с одной стороны, категорическое утверждение Прова о другом содержании записки, а, с другой, — вещественное доказательство обратного. Следовательно, если утверждение Прова истинно, — а я в этом нисколько не сомневался, — и видоизмененная запись — тоже достоверный факт, не зависящий от нас, значит, стройная система мироздания где-то дала трещину, тем самым позволив каким-то неведомым силам вмешаться, причем, материально, в события нашего похода в Смолокуровку.

— Хорошо, — сказал я, отвлекая Прова, вцепившегося в листок. — Давай по совету Ныча займемся компьютером. Может, что узнаем?

На экране замелькали фрагменты нашего путешествия, отснятого видимо, "несъемными датчиками" — наручными часами — с интервалом в одну минуту. Собственно, это был смонтированный на компьютере фильм со вставками недостающих деталей. Когда дошло до встречи с монахами, Пров, буквально, въелся глазами в изображение. Лицо его побледнело, губы нервно дрожали, остановившийся на чем-то взгляд стал отсутствующим и каким-то жутковатым. Я хотел окликнуть его, когда двойник в саркофаге появился на экране, но что-то меня удержало. Вероятно, подсознательно я понимал, что сейчас здесь происходит нечто важное, чему нельзя мешать. В таком оцепенелом состоянии Пров пребывал минут десять и только бегающие по экрану зрачки выдавали напряженную работу его мысли. Он снова и снова возвращал саркофаг на исходную позицию, крупно и по частям расчленял формулы на его боку. "Что он в них нашел интересного, — удивлялся я. — Ну, формулы; ну, на саркофаге, но не век же на них пялиться..."

Наконец, он встрепенулся, как бы стряхивая с себя магическое наваждение, и поднял на меня широко раскрытые глаза. На лбу его выступила испарина.

— Все понятно, — заговорил он. — Именно формулы должны дать ответ на вопрос, как очутилась у тебя эта записка. И вот это именно и хотят знать в верхах, потому нас так и ценят. Вернее, тебя. А фотоаппарат соврать не может, — ты же знаешь.

По лихорадочному блеску глаз моего друга я понял, насколько это серьезно.

— Во-первых, успокойся, а во-вторых, давай-ка пропустим по бокалу. Формулы от нас не убегут. И ты будешь единственным их толкователем.

— Куда там, единственным! Весь ГЕОКОСОЛ, наверное, занят мозговым штурмом этих иероглифов.

Я подождал, пока он, выбрав более крепкий напиток, пропустит рюмочку.

— Объясни хоть, что тебя так взволновало? Двойник?

— Не только и не столько. Где они взяли мое имя? Я же не подписывался в своей записке. Но в ходе их эксперимента, так скажем, что-то было не учтено, упущено, и по каким-то причинам программа пуска "протекла" на бок саркофага в виде формул. А формулы интересные.., похожие на те, что известны нам, но с какими-то поправками. К примеру, формула гравитационного поля. Помнишь ее?

- В общих чертах.

— Так вот, гравитационное поле какого-либо объекта равняется нулю, бесконечности, какой-то постоянной величине, уменьшается и увеличивается. Сразу! Не при каких-то разных условиях, а сразу. И еще... Кто-то проверяет нас на смышленость. Есть формулы, проще которых уже ничего нет.

— Какие же?

— Сколько будет: дважды два? — неожиданно спросил он.

У меня глаза на лоб полезли:

— Четыре...

— А кто-то утверждает, что вовсе не четыре.

— И сколько же? — поинтересовался я, считая, что он меня разыгрывает.

— А сколько хочешь.

Воцарилось долгое молчание.

— К черту! — снова очнулся Пров. — Эту проблему в лоб не возьмешь. Пусть ГЕОКОСОЛ ломает голову. Девчонки!

Впорхнули две наши феи.

— Хватит кукситься в одиночестве. Гитара у вас найдется?

— Гитара? — растерянно сказала одна.

— А что это такое? — спросила вторая.

— Ну, это такой деревянный ящик, по форме очень похожий на вас: груди, талия и эта... попа. А шея длинная-длинная и со струнами.

С трудом, но откопали где-то вполне приличную гитару.

— Подсаживайтесь к нам и по рюмашке, а то одичаете в этих хоромах. Что вам спеть? Мару я уже надоел со своими песнями.

— Про любовь, конечно.

— Заказ принят. Только не воспринимайте всерьез. — Он минут пять повздыхал сокрушенно, настраивая инструмент, потом запел своим хриплым, но проникновенным голосом:

Еще не любовь, пока не любовь.

Я только слегка захмелел.

И загодя ты для меня не готовь

безумца печальный удел.

Возможно, в полночном темном углу,

А, может, средь бела дня,

хмель радостно встретит и шит-оглоу

зеленой дубиной меня.

Остатки рассудка и трезвости враз

исчезнут и я, как в бреду,

к бездонному темному озеру глаз,

вдрызг пьяный, топиться пойду.

Когда утоплюсь, люди скажут: "любовь"!

Но ты хоронить не спеши,

ты койку, чтоб крепкой была, приготовь,

дрынок, да смирительных пару для вновь

изъеденной болью души.

Девчонки были в восторге.

35.

— Понять-то я, конечно все понял, — ответил Фундаментал, — но, вероятно, в вашем, диалектическом смысле: понял, ничего не понимая.

— Так и есть, — согласился я.

— Теоретические изыскания всегда были для меня затруднительными. Я, видите ли, больше практик. Люблю все пощупать своими руками. То, что вы говорили о старше-младших дете-родителях, вы и доказать можете?

Наверное, у него слегка крыша поехала, раз он попросил такое. А может, действительно практику любил больше, чем теорию.

— Могу, конечно, — бесстрастно ответил я.

— Любопытно было бы посмотре... — Он сообразил! Он все понял, потому и не докончил слово, но было поздно. Стало поздно!

Бессчетное количество моих детей копошилось возле дома с улучшенной планировкой — самого лучшего из миров. Обросший фундаментальными дробями людо-человек весь сжался, съежился, но не запаниковал. Расширенными от страданий зрачками смотрел он на меня, и я решил не затягивать эксперимент.

— Дети мои! — позвал я.

— Клянусь собакой, папаня зовет! — сказал Сократ, которому было годика два с семидесятью, закусывая чемерицей.

— По-турецки — пять, по-совецки — семьдесят пять, — докладывал Ильин, колотя по голове некоего Богданова всем тиражом своей великой книжицы "Кретинизм и эмпириоматериализм".

Пионер Петя прицелился пальцем и пустил из него баллистическую ракету, разорвавшую меня в клочья. Александр Македонский приставил к моим плечам лестницу и взял приступом рекордный вес. Дуська с Межениновки опрудилась. Эти орали, те плакали. И наоборот, те орали, а эти — плакали. И каждого нужно было или поцеловать в лобик, или похлопать по плечу, по попке. А людо-человек все страдал.

— Папани, мамани! — воззвал я.

— А? Что? — спросил Ильин, подозрительно поглядывая на меня. — Не имманент? Нет? Смотри, имманенизмом не занимайся!

— Цветик мой! — воскликнула Клара Цеткин и тут же учредила, приняв меня за девочку, Международный мужской день. Да причем, еще и в каждый день! В виртуальном мире, впрочем, это было не очень-то и важно. Но праздник есть праздник.

— Пороть! — заявил Сидоров.

— Трудовое воспитание...

Им только позволь, я знал, заняться моим воспитанием... Ладно, хватит.

— Вселяемся-выселяемся, — предложил я. И они кинулись штурмовать подъезды.

Фундаментал уже до ушей оброс фундаментальными антидробями, которые кучковались под его комбинезоном и на лице. Спасать надо было людо-человека, спасать! Впрочем, он и сам не дремал. И, когда толпа дете-родителей начала рассасываться, выставил вперед ладонь, нашаривая дверь шаровидного отсека Космоцентра. Сейчас он вел себя увереннее, чем в прошлый раз, и справился с мнимой задачей быстрее. Я догнал его лишь, когда вокруг уже ничего не стало.

— Я вам доверял, — обиженно фыркнул Фундаментал. — А вы...

— Так ведь сами же просили...

— Просил... Понимать надо!

Появился коридор Космоцентра и я поотстал. Пусть себе бегает, стряхивая дроби, мне-то торопиться некуда. Я шел медленно, разглядывая ничем не примечательную стену коридора, оживляемую лишь прямоугольниками дверей с номерами, да надписями типа: "Туда-сюда". Все двери были плотно прикрыты, и я не делал попыток открывать их, незачем мне это было. Пусть это и отстоявшийся, устоявшийся определенный мир, но все же не тот, что влек меня.

И вдруг я увидел слегка приоткрытую дверь. Можно было пройти мимо, а можно было и заглянуть. Я был уверен, что туда, куда людо-человеки не пожелают меня впустить, дверь будет надежно заперта. Я отодвинул дверь и вошел. Тем более, что Фундаментал должен был сделать еще кругов пять по коридору. Передо мной было жилье людо-человека, не жилой-нежилой отсек виртуалов, а именно жилье. Чистый стол, застеленный синтетической скатертью с кисточками. Шкаф для одежды, рабочий столик с компьютером, туалетный столик с зеркалом, кресла, кровать в углу, картины с непонятными мне сюжетами. Еще одна дверь, не такая, как входная, а открывающаяся на шарнирах, узкая щель между дверью и косяком. Непонятный шум, доносящийся из-за неплотно прикрытой двери. Не скрывают, значит, приглашают, подумал я. Осторожно открыл я и эту дверь.

На узорчатом полу стояла человеко-самка, с распущенными волосами, поднятыми вверх руками, в пол-оборота ко мне, нагая. Вода из душа сильной струей била ее по плечам и спине. Я был уверен, что открыл дверь бесшумно, но человеко-самка оглянулась. Оглянулась спокойно, неторопливо, словно ждала меня. Я задохнулся. Это была моя жена. Впервые я увидел, как с ее острых сосков скатываются не омерзительные дроби, а искрящиеся, вспыхивающие капли прозрачной воды.

Я молчал, молчала и она, слегка поворачиваясь влево-вправо под струйками душа. Я никогда не видел человеко-самок такими... такими совершенными. Что-то перевернулось в мой душе, рухнуло, сбилось, сломалось. Она была живым, теплым миром, Вселенной, Космосом. Мне захотелось взять ее на руки и уйти на берег того озера, над которым по ночам сверкали те звезды. Тот мир стал бы полным, завершенным, если бы в нем была она, озеро звезды и Я-сам.

— Оставайся, — сказала она. — Спинку потрешь...

На миг она совместилась с той человеко-самкой, моей женой, которая спрашивала, что я буду делать со временем, которое принес в пакете. Тот мир разлетелся  вдребезги, мгновенно восстановился вновь. А она все стояла, поблескивая влажной гладкой кожей, и смотрела на меня чуть искоса черными пронзительными глазами. Глазами охотницы, которой жаль загнанного зверя.

Надо было бежать или обернуться бесчувственным столбом, но я не мог. Я, виртуальный человек, обладающий всеми возможностями, являющийся возможностью всего, ничего не мог сделать. Тут что-то не так, лихорадочно думал я. А ее взгляд начал меняться. Или она почувствовала, что я все же ухожу. Ухожу, оставаясь. И уже не взгляд охотницы, а самой жертвы молил меня о пощаде. Что-то в ней было беззащитное, открытое, детское. Что-то, чего я не мог вынести.

И я понял.

Я бежал по коридору Космоцентра человеко-людей. Я бежал, куда глаза глядят. Я бежал в никуда.

Отпрянувший в сторону Фундаментал вытаращил на меня глаза. Он уже наполовину очистился от антидробей, но теперь те, что медленно исчезали на полу, ожили и снова ползли к нему.

Да, я понял, да, я позорно бежал, но я и действовал. Отправив еще одного своего "Я", куда ему вздумается, другим своим "Я" я остался здесь, в коридоре, рядом с погибающим Фундаменталом.

— Нажмите, — попросил я. — А то они вас до смерти загрызут.

— Прямо наказание какое-то, — захныкал Фундаментал. — И, главное, никакого противоядия у нас против них с собой нет. — Он поспешно набрал скорость.

— А сколько вас? — спросил я.

— Не понял? — Фундаментал постепенно очищался.

— Как бы это попонятнее... О категории количества имеете представление?

— А как же!

— Так вот: какое количество человеко-людей находится в Космоцентре?

— А-а... Вот вы о чем... Не знаю..

— Как же так?

— А вы знаете, сколько виртуальных людей в вашем виртуальном мире?

— Этот вопрос не имеет смысла.

— Вот и ваш вопрос тоже не имеет смысла.

— Вы же, людо-человеки, строго дискретны.

— Количество перешло в качество, а качество — снова в количество, но уже другое.

Мы еще поговорили о различных диалектических категориях. В своих теоретических познаниях он,  как мне показалось, был не очень силен и больше склонялся к Ильину и Энгельсу, чем к Платону, Плотину и Проклу. Ну, да это его дело... Он или действительно не знал, или не хотел говорить, сколько человеко-людей в Космоцентре.

Пободревший Фундаментал открыл дверь отсека "0", мы вошли и сели в кресла.

— Для вас-то ничего не изменилось, — завздыхал Фундаментал. — А я вот на сутки постарел.

— Да? А могли бы помолодеть.

— Хм... Хорошо бы. Да только мы старимся, а не молодеем. Кстати, а вы? Вот вы как-то сказали: "Пребываю". Не есть, а пребываю. С вашим есть мне теперь более-менее понятно. А как с быванием? Там вы тоже становитесь старше и моложе иного, а иное становится старше и моложе вас, то есть одно не бывает ни старше, ни моложе иного?

— Да вам уже и объяснять ничего не надо.

Конечно, он поймал меня опять. Но выкручиваться не имело смысла.

— Одно сущее причастно времени и свойства становиться старше и моложе. Отсюда, ему необходимо быть причастным и категориям "некогда", "потом", "теперь".

— Другими словами, — продолжил Фундаментал, — одно сущее и было, и есть, и будет, и бывало, и бывает, и будет бывать!

— Да. — Я не возражал. — Абсолютное одно порождает из себя сущее одно, или множественную единичность подвижного покоя самотождественного различия.

— Интересно, конечно, как это оно порождает? Но пока сделаем такой вывод: было, есть и будет нечто такое, что относится к вам и принадлежит вам. Относительно вас как одного сущего может быть и знание, и мнение, и чувство. Есть для вас и имя, и слово. Вы и именуетесь, и можете быть высказанными. Так кто же вы, дорогой мой виртуальный человечище? А?

— На сегодня, пожалуй, хватит, — ответил я.

— На сегодня завтрашнего дня, или позабудущего года? — хитро сощурился он.

36.

Пров спел еще несколько песенок. Феи млели от любви к нему. Но взгляд моего друга становился все более отсутствующим. Наконец, он отложил гитару и сказал:

— Хватит. Выпьем, закусим и за работу.

Девчонки надули губки. Конечно, постели их редко пустовали, но такого кавалера, как Пров, среди высокопоставленных посетителей особняка вряд ли можно было сыскать. Я им сочувствовал.

Пров подал пример, начав опустошать тарелочки, мисочки, чашечки, да еще приговаривая при этом:

— М-м... Говядина. Картошечка... Похоже на сметану... С красным молотым перцем... Сорок градусов. Стандарт.

При этом он умудрялся оказывать внимание девушкам, шутил, подковыривал меня своими остротами. В голове у меня уже шумело от выпитого.

— Все, красавицы, — сказал он. — Не прощаемся, но на время расстаемся. — Он обнял их, прижал к себе, похлопал по плечам. — Жучихи, вы мои, милые! — И выпроводил их из кабинета. Мне кажется, они даже не обиделись. А если и обиделись, то не на Прова, а на его неотложную,  будь она неладна!,  работу.

— Начнем, пожалуй, — сказал Пров. — По ходу давай развернутый комментарий.

— Без всяких...- засомневался я.

— Без всяких! — заявил Пров. — Они все равно нас выпотрошат, если захотят.

Компьютер воссоздал обстановку, в которой я действовал. Пров иногда спрашивал:

— Здесь что-нибудь?

— Нет. Ничего особенного. Дальше?

Задержались мы, когда пошли кадры моего вступления в Смолокуровку. Пров тщательно исследовал избы, крупным планом вызвал на экран наличники окон, крылечки, печные трубы. Песню смолокуровского ваганта он прослушал дважды.

— Какая-то уж очень необычная одежда, — сказал я.

— Занятный тип, — согласился Пров.

Вот я догоняю идущую впереди женщину, вот окликаю ее, она оборачивается. Пров остановил кадр, увеличил изображение. Какая-то доброта светилась на лице женщины. Пров, не отрываясь, смотрел на нее и дыхание его становилось все тише, все незаметнее. Кажется, он вообще уже не дышал.

— Да-а... — сказал я. — Такая, кого хочешь, заворожит.

— Кто это? — спросил Пров и часто задышал. Ожил, значит.

— Знакомая одна. Галина Вонифатьевна...

— Галина Вонифатьевна, — повторил, как эхо, Пров. — Принеси водки.

— Что?

— Водки, говорю, принеси. Прозрачная такая...

Я отошел к кругленькому столику, налил в рюмку водки, прозрачной, крепкой, все еще холодной, вернулся, поставил перед ним. Кадр на экране компьютера так и не сменился.

— Самой интересное дальше, — сказал я

— Куда уж интереснее. — Он опрокинул рюмку в горло. Не булькнуло даже. — Она замужем?

— Да нет, вроде. С матерью живет. А вообще-то я насчет замужества не интересовался. Оплошал.

Пров не обратил на мою иронию внимания и пустил запись дальше. Вот я вхожу в дом Галины Вонифатьевны, вот иконы, картина на стене.

— Картина ночью ожила, — сказал я. — Не там, а сегодня ночью в карантинном отсеке.

— Понятно. — Пров больше не задерживал кадры.

Батюшка, караулка, снова иконы. Я укладываюсь спать. Внезапное мое пробуждение.

— Сейчас будет он.

Он непрерывно и неуловимо меняющийся лицом. Наш короткий разговор.

— Какой мир ты имел в виду? — спросил Пров. — Наш или тот, что в Смолокуровке?

— Где мне хорошо?

— Да.

— Не знаю даже.

— Вспомни.

— Наверное, тот. Ведь я был там, а он спросил: "Хорошо тебе в этом мире?" Да, тот, Смолокуровский.

Пров задал компьютеру какую-то программу. Кадры начали отщелкивать раз в секунду. Лицо того было, по-прежнему, размыто.

— Действительно, неуловим, — сказал Пров. — Частота развертки — сто гигагерц. а его лицо продолжает меняться. Это же с какой частотой он измывается над нами? Ведь лицо не просто размыто, оно успевает измениться! Ну и тип!

Пров, кажется, снова становился прежним.

— Что тебе тут еще показалось?

— Страх. Черт! Я же тебе говорил. Крути дальше, там я на улицу выскакиваю.

Пров пустил изображение в нормальном темпе. Сбивчивые кадры, по которым даже сейчас можно было ощутить, с каким ужасом я бежал.

— Обрати внимание на звезды, — посоветовал я.

Пров обозрел небосвод, покрутил его и так и сяк, приблизил, отдалил.

— Да, чужота, — сказал он.

— Дальше все, вроде бы, нормально.

Мы досмотрели запись до того момента, когда я его встретил, нашел, то есть, в лесу.

— Любопытно, Мар, любопытно. ГЕОКОСОЛ, конечно, перешел на круглосуточную работу. Но что-то должно быть еще.

— Что?

— По какой причине они нас туда пустили...

— Кто? Эти или те?

— И те, и эти. Почему ГЕОКОСОЛ и сам Галактион согласились на нашу экспедицию?

— Хартия... — заикнулся было я.

— Твое крещение — это удобный повод как раз для них, а не для тебя. Захотелось креститься, тебе и позволили. А так бы им пришлось искать уважительный повод, чтобы спровадить нас туда.

— Уверен? Мне тоже казалось, что уж слишком много совпадений.

— Совпадений, действительно, много. Странных совпадений... Мар, поищи-ка в новостях что-нибудь интересное. Не для всех, а для планетуралов, причем, планетуралов второго ранга. Ты ведь теперь крупная шишка!

— Думаешь, все компьютерные системы теперь оповещены?

— Это делается немедленно. Ищи, требуй. Это не только нам нужно, им — в первую очередь.

Пров отошел к столику и взял в руки бутылку.

— Ты не много пьешь? — спросил я. Мне-то уж было вполне достаточно.

— Много... — отозвался Пров.

— И где только научился?

— В снах...

— Значит, и сны им известны, раз ты так...

— Да знают они, все знают. И о снах — в том числе. Неужели ты не понял, что нас тысячу раз проверили и перепроверили, а потом сунули в этот... Как и назвать-то, не знаю. Мир, ад, рай...

— И ты уже тогда догадывался?

— Не то, чтобы догадывался... Нет. Что-то было неопределенное... Но березовую рощу шел искать без всякого подвоха со своей стороны. Прости, что втянул тебя в эту историю.

— Если ты прав, то эта история все равно произошла бы. Так что, просить прощения тебе не за что.

— Ну и ладно...

Пров-таки хлебнул еще одну рюмку. Видеть его взволнованным более, чем я сам, мне еще не приходилось.

Я ввел в компьютер свой новый пароль, провел сканером по ладони и запросил последние известия о каких-либо исключительных событиях.

Мощный циклон разрушил систему радиокоммуникаций гдома на Гавайях... Не то! Неожиданное нашествие огромного количества тараканов в Паленке... Мразь всякая мутирует! Незарегистрированные бомжи... Попробуй их всех зарегистрировать! Осада гдома в Междуречье войсками Александра Македонского... Исторический фильм снимают.

— Послушай, Пров! Александр Македонский на нас напал.

Пров подошел, остановился сзади. На экране мелькали фигуры людей со щитами и короткими мечами в руках. Толпа тащила штурмовую лестницу, Вооруженные всадники мчались вокруг гдома, Некто, наверное, сам Александр Македонский, в мундире генерала восседал на коне. И вовсе не на Буцефале, а на какой-то облезлой кляче. Легковооруженные воины тащили на плечах реактивные гранатометы.

— Все, что ли, психами стали? — сам у себя спросил Пров.

Картина была, действительно, чудовищной. И не тем, что войска Александра Македонского, вооруженные реактивными снарядами, штурмовали гдом. Действие разворачивалось не на съемочной площадке, а в отравленной, непригодной для дыхания атмосфере. Легионеры задыхались, падали. Вполне натурально горел сам гдом. Смерть в кино и смерть настоящая — не одно и то же. Ни один актер не сумеет упасть так, как падает мертвый человек.

— Это что, специально для планетуралов? — спросил Пров. — Что за чушь!  Или я, действительно, много выпил?

Дальше показали окончание штурма. Гдом, конечно, выстоял, хотя кое-где еще дымился. А армия Александра Македонского вся погибла от удушья, включая и самого полководца. Тело Александра Филипповича опознал его бывший учитель, перипатетик Аристотель.

— Ведется расследование, — закончил сюжет диктор.

— Я свихнулся, — сказал Пров. — Посижу немного. А ты поищи без меня.

Он отошел в сторону, но не к круглому столику, а к дивану. Сел, откинувшись на спинку, закрыл глаза.

— Достоверность последней информации? — сделал я запрос.

"Информация достоверна".

— Действия Соляриона и Орбитурала в связи с последними событиями?

"Информация закрыта".

— Выводы ГЕОКОСОЛа?

"Информация закрыта".

— Для чего тогда сама информация, если нет никаких объяснений?

"Утечка информации".

Все, они заткнулись. Или кто-то сошел с ума, но его уже обезвредили.

Я запросил другие события. Событий на Земле не было. Не только из ряда вон выходящих, но и вообще никаких!

— Солнечная система, — запросил я.

"Событий нет".

— Галактика?

"Событий нет. Взорван крейсер "Блистательный". Событий нет. Взорван крейсер "Блистательный". Событий нет. Взорванкрейсерблистательныйсобытийнет".

Я включил обычный канал: танцевальная музыка. Вторично запросил информационный канал для служебного пользования. Танцевальная музыка.

— Кажется, приехали, — сказал я.

На экране неожиданно появилось:

ИНФОРМАТОР ИНФОРМАТИВНО ИНФОРМИРУЕТ:

ИНФОРМАТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ ИНФОРМАТИВНА.

— Пров, — позвал я. Но он уже стоял рядом.

Текст сообщения вдруг как бы сдвинулся чьей-то рукой, возвратился назад, снова поехал в сторону, вернулся, задрожал, поупирался, поупирался, но не устоял перед какой-то непреодолимой силой, сломав буквы, рассыпался. Вместо него появилось новое сообщение:

ЖУТЬ СТАЛА ЛУЧШЕ,  ЖУТЬ СТАЛА ВЕСЕЛЕЕ.

Отец.

37.

Мне-то что. Я мог обернуться Ильей Муромцем и поспать всласть, оставаясь в то же время своим другим "Я" здесь. А вот Фундаментал явно валился с ног. Он еще боролся со сном, пытаясь задавать вопросы, но все это с трудом, через силу, превозмогая себя.

— Да будет вам, — сказал я. — Отдохните. Я всегда к вашим услугам, вчера ли, завтра ли, сегодня...

— Нет, нет, только не вчера. Я пошутил. Для меня вчера прошло и не вернется, проходит и сегодня. Встретимся утром. Ведь мы — друзья? Друзья, друзья. А как же...

Он открыл дверь шара, прошел со мной несколько шагов по коридору и спросил:

— Дорогу найдете?

— Дорога в никуда везде, — ответил я.

— Вы уж тут у нас не виртуальте, — попросил он.

Я пообещал и оказался возле дома с улучшенной планировкой. Кое-что нужно было проверить, осмыслить. Что-то здесь было не так. Посоветоваться бы. Я отделил от себя Платона, Прокла и Плотина, и они теперь стояли на снегу, переминаясь с ноги на ногу.

— Может в Академии появимся? — предложил я.

— Да мы оттуда и возникли, — недовольно заворчал Платон.

— Прогуляемся, — предложил Прокл.

— Пошли, нечего раздумывать, — решительно двинулся Плотин. — Прогулки полезны.

Академия располагалась на юго-северной окраине Сибирских Афин, в шести стадиях от Дипилонских ворот. Каждый раз, когда я шел этой дорогой через Керамик, меня охватывал трепет, ибо вся дорога была обрамлена транспарантами, напоминающими об уме, чести и совести Безвременья, каменными стелами, воздвигнутыми в честь борцов за установление Безвременья. В этом тихом уголке, лишь иногда раздираемом воем электричек, набитых под завязку мичуринцами и садоводами, рвущимися на свои заветные шесть соток, в этом уютном уголке возле реки Кефиса, среди широколистных сосен и старых маслин с краниками для сливания подсолнечного масла, серебристых хвойных тополей и увязших в земле вязов, там и сям виднелись садовые домики, баньки, сортиры. Вся близлежащая местность находилась под покровительством героя Академа. Поэтому сады, рощи и старинный гимнасий этого живописного уголка и назывались Академией. Платоновская школа размещалась в здании гимнасия, перед входом в который висела надпись:

Не академик да не войдет.

Но, поскольку все виртуальные люди были в том числе и академиками, они с полным правом могли входить сюда. Тем более, что, вообще говоря, садов Академа в Безвременьи было несчетное количество, а следовательно, и Академий, да и самих Платонов, кстати, тоже.

Подходя к Академии, мы встретили статую Артемиды "Лучшей и прекраснейшей", точную копию моей жены, той, что хотела, чтобы я потер ей спинку. Храм Диониса — Освободителя от всего, а неподалеку — могилу всех вождей демократии.

Платон любил беседовать, прогуливаясь под деревьями в роще Академа, но на этот раз мы вошли в самый дом, где была устроена экседра, зала для заседаний. Платон стер полой хитона пыль со своей статуи работы скульптора Силаниона и с посвятительной надписью: "Платону от Платона, просто платоников, старо- и неоплатоников с платонической любовью"

Мы расположились на деревянных ложах вокруг стола. Питались здесь лишь овощами, фруктами, да молоком. Платон взял смокву, пожевал ее немного, спросил:

— Ну, в чем на этот раз кажущаяся неразрешимость очередного диалектического противоречия?

— Вот мы — одно, одно сущее, — сказал я. — Но есть и иное.

— Людо-человеки? — спросил Плотин.

— Да.

— Ну, а нам-то что?

— Не знаю.

— Наш, истинно-сущий виртуальный мир, всеобъемлющ, — заявил Плотин. — Видимый же мир людо-человеков — лишь его подобие. Понятно, что наш истинный всеобъемлющий мир не находится в чем-либо другом, потому что ему не предшествует в бытии ничто другое. Напротив, мир, который по бытию следует после него, конечно, должен уже в нем находиться и на нем утверждаться, а без него не может ни существовать, ни быть в движении или покое. Но, надеюсь, никто не думает, что чувственный мир людо-человеков находится в нашем, как в пространстве. Он только покоится, как в своей основе на нашем истинном и вездесущем мире, который содержит в себе все.

— Это каждому виртуальному дураку понятно, — сказал я, когда Плотин потянулся за топинамбуром, абсолютной идеей топинамбура, если уж быть предельно точным. — Я про людо-человеков и их Космоцентр, или Центр Космоса, как они его называют. Кто такие людо-человеки?

— Что такое они сами? — переспросил Плотин, разжевав и проглотив абсолютную идею топинамбура. — Составляют ли они саму мировую душу или представляют собой лишь то, что приближается к ней и происходит во времени? Конечно, нет. Прежде чем случилось их возникновение, они существовали здесь, в нашем виртуальном мире: одни как виртуальные люди, другие как боги, как чистые души и различные духи в лоне нашего чистого всеобъемлющего бытия; они составляли части самого сверхчувственного мира, но части не выделенные, а объемлемые, слитые в одно с нашим единым целым. Впрочем, даже теперь они не совсем отделены от нашего сверхчувственного виртуального мира; только теперь в них к прежнему, чисто духовному, виртуальному человеку присоединился другой, желающий быть иным, нежели тот. Этот иной человек, найдя их, присоединяется к тому сверхчувственному человеку, которым некогда был каждый из них. Таким образом, каждый из них, став двойственным человеком, людо-человеком, уже не бывает тем единым, каким был прежде.

— Все это так, но есть одна загвоздка... Давайте создадим возможность Космоцентра и возможность людо-человека Фундаментала.

— Зачем? — спросил Платон.

— Чтобы узнать, чего они хотят?

— Да это яснее ясного, — сказал Платон. — Когда они направляют свой взор вовне, а не туда, где коренится наша природа, то, конечно, не могут усмотреть нашего единства со сверхчувственным целым, и их, людо-человеков, тогда можно уподобить множеству лиц, которые на первый взгляд кажутся многими, несмотря на то, что в существе своем они держатся на одной и той же голове. Но если бы каждый из этих людо-человеков, собственной ли силой или движимый Афиной, мог обратиться на самого себя, он увидел бы в себе Бога и, вообще, все. Конечно, сразу они не увидят себя как единое все, но глядя все больше и больше и не находя нигде точки опоры для очертания собственных границ и определения, до каких пор простирается их собственное бытие, они в конце концов оставят попытки отделить себя от всеобщего бытия и, таким образом, не двигаясь вперед, не меняя места, окажутся там же, где это всеобщее бытие, — сами окажутся этим бытием.

— Разве наше одно не самодостаточно? — спросил я. — Разве в нем не все? Разве нашей виртуальной реальности недостает, например, идеи людо-человека Фундаментала?

— Нет, конечно, — сказал Платон. — Виртуальность некоего Фундаментала уже должна быть в одном..

— Давайте мгновенно переберем все наши бесконечные возможности, поищем в них Фундаментала и остановим эту возможность на миг, — предложил я.

— Странно слышать такое от виртуала, — сказал Прокл, как всегда вызывающе красивый. — Разве тому, что есть одно сущее, надо что-то перебирать в уме? В уме у него должно быть все сразу.

— В том-то и дело! В уме все сразу, кроме Космоцентра, Фундаментала и прочих людо-человеков.

— Да какое нам дело до людо-человеков? — спросил Плотин. — Ущербность их материального мира не должна нас трогать.

— Как бы не оказалось, что и наш виртуальный мир — ущербен. — Нет, не вызвал я у них, а значит, и у самого себя интереса к проблеме существования человеко-людей.

— Да почему же...- возразил Платон. — Определенный интерес, конечно, есть. Тем более, что они тщательно изучают мое "Государство". Вопросы задают, Просят кое-что растолковать.

Платон бесконечное число раз пытался улучшить форму правления государств, но успеха не достиг ни разу даже в возможности. Хотя, тут-то все было ясно: нельзя улучшить самое наилучшее. Но уж усовершенствовать государственное устройство материального мира, раз такой почему-то образовался, ему очень хотелось.

— В чем причина их интереса к нашему миру? — задумался я.

— Ответ прост, — сказал Прокл. — Все сущее эманирует из одной причины, из первой.

— И это первое для них, конечно, мы, то есть одно сущее, — сказал я.

— Да, — хором подтвердили они.

Ясно. Им было хорошо, им ничто не угрожало. Они чувствовали себя богами. И какие-то там дробящиеся человеко-люди их вовсе не интересовали, разве что как материал для воплощения великих идей, на что, как я был уверен, рассчитывал виртуальный Платон со своей идеей идеального государства. Их бытие не испытывало недостатка ни в чем. Оно было полно, самодостаточно и единосущно.

— Мы с тобой — одно, — сказал Платон. — Я есть ты, я есть все, но я и Платон. Они, — Платон указал на других находящихся здесь великих диалектиков, — тоже есть все, хотя один из них Прокл, а другой — Плотин. И ты есть все. Но кто ты, кроме этого всего?

— Я-сам. Я — личность.

— Странно, — сказал Платон. — Это что-то новое. Даже боги не являются личностями, но лишь идеальными телами. Эйдос — идея любой вещи — тоже тело, хотя и идеальное, не имеющее ни массы, ни электрического заряда, не существующая в пространстве и времени. Мы все — тоже идеальные тела, совершенные умозрительные скульптуры. Но я что-то не припомню, чтобы в виртуальном мире обитали какие-то личности. Странно, однако. Ты, называющий себя личностью, но даже в разговоре с нами не имеющий лица... Кто же ты?

— Я-сам. Я не знаю, кто я. Но я есть Я-сам.

— Полагаешь ли ты, — продолжал Платон, — что мы должны больше опасаться каких-то ничтожных материальных людо-человеков, чем тебя, неведомой ни нам, ни самому себе личности?

— Я не опасаюсь, я хочу знать.

— Мы знаем все. И кроме этого всего уже нет больше никакого знания.

— Хорошо. Бывайте.

Я на миг остановился Платоном. Нет, как Платон я действительно был самодостаточен и хотел, разве что, вот эту слегка засахаренную сушеную смокву. Вернее, ее абсолютную идею.

А я? Чего хотел я? Я еще и сам не знал. Душа моя была в смятении.

Убедившись, что никто больше не тревожит их глупыми вопросами, диалектики, Платон, Плотин и красавчик Прокл, съели по одной абсолютной идее смоквы и запели гимн Солнцу, написанный, кстати, самим Проклом:

Мысленного огня властелин, о Титан златобраздый,

Царь светодатец, внемли, о владетель ключа от затвора

Животворящей криницы, о ты, кто гармонию свыше

Льешь на миры матерьяльные вниз богатейшим потоком!

Надо же, подумал я, идеальные, идеальные, а поют о вполне матерьяльном мире.

38.

Пров стоял за моей спиной и хохотал. Хохотал громко, оглушительно и как-то облегченно, словно снял со своей души непомерную тяжесть.

Буквы на экране замерцали, вспыхнули, сгорели синим пламенем и через секунду появилось: "Ага... А как же...". после чего экран погас.

А Пров все хохотал и хохотал.

— Что ты тут нашел смешного? — спросил я, вставая. Пров хлопал себя по ляжкам, корчился и никак не мог успокоиться. — Ладно. Подожду немного. — Я даже отошел в сторону, чтобы лучше было видно это дикое смехо-хохотание Прова.

— Ага... А как же... — выдавил он из себя через смех. — Фу! Насмешили отцы-вершители!

— Давай твою гениальную отгадку.

— Постой... Сейчас... Ха-ха-ха!.. Фу... Все... Сейчас, сейчас. — Он немного отдышался. — Ну и насмешили!

- Кто?

— Да все вместе. Орбитурал, в первую очередь. С разрешения Галактиона, разумеется.

— Ты думаешь, что все эти дикие сообщения — шутка?

— Шутка, шутка, Мар. Все! Собираемся и по кварсекам. Живем теперь тихо мирно. Ни в какие авантюры не вмешиваемся, если даже Орбитурал на коленях будет умолять. — Эй, вы! — вдруг крикнул он своим хрипловатым басом. — Отвезите нас в гдом! Иначе мы пешком доберемся! Слышите?! Кар к подъезду, и мы вас больше не беспокоим. Но уж и вы нас — тоже. Ну, насмешили!

— Объясни, — потребовал я.

— Да что тут объяснять... Пошутили над нами. Тараканы гдом приступом взяли! Ладно... Собираемся и — по кварсекам.

— Поподробнее не можешь?

— Не могу. Не знаю, просто. Но в эти игры я больше не играю. Не хочу, чтобы меня за придурка держали. Не верю я им. Пусть Александр Филиппович Македонский хоть ГЕОКОСОЛ приступом берет! Жил я тихо и спокойно и в дальнейшем намерен прозябать таким же образом.

Это его "прозябать" насторожило меня. Не таков был Пров, чтобы "прозябать". Что-то он задумал, но не хотел мне объяснять. Может, надеялся, что я сам догадаюсь. Но я что-то стал недогадливым. Кроме того, я чувствовал, что что-то произошло.

— Как же нам вызвать кар? — поинтересовался Пров.

— Поори еще. Услышат — прибегут немедленно.

— Дельное предложение, — согласился Пров и в самом деле начал орать: —

— Орбитурал! На помощь! А то действительно уйдем сами. Отвечать придется или, того хуже, — хоронить. Эй! Отцы-сенаторы!

Никто не откликался и не спешил к нему на помощь.

— Пойду, фей потормошу.

— Сходи, только долго не задерживайся.

Пров вышел из предоставленного нам для отдыха кабинета и его вопли еще некоторое время были слышны, затем стихли, затерялись где-то в других залах и кабинетах.

Я снова сел за компьютер, провел сканером по левой ладони, набрал свой код. Экран засветился. Я сделал запрос о связи с Орбитуралом, срочной, немедленной связи.

На экране высветилось: "СВЯЗИ НЕТ".

Я потребовал разъяснений. Ответом мне была фраза: "ИНФОРМАЦИЯ  ОТСУТСТВУЕТ". Вполне возможно, что в компьютерной сети возникли какие-то неполадки. Во всяком случае, монитор не нес тот бред, что шел с экрана несколькими минутами раньше. Я попытался связаться со своей семьей. Тщетно. Связи не было. ГЕОКОСОЛ тоже не ответил. Отключение компьютера от общей или служебной линии не подтвердилось. На все мои попытки связаться хоть с кем-нибудь, ответ был один: "ИНФОРМАЦИИ НЕТ.  СВЯЗЬ ОТСУТСТВУЕТ". Тогда я ввел компьютер в режим поиска любых сообщений. Но никто, видимо, ничего не собирался сообщать мне или сообщения из нашего мира исчезли полностью и бесповоротно.

Вернулся Пров, все еще в веселом настроении. Феи, оказывается, спали, когда он разыскал их. На совместный поход к ближайшему гдому, как он их ни упрашивал, феи не согласились. Как вызвать кар, не знают. Живут здесь время от времени. На вопрос, как сюда добираются и как отсюда выбираются, вразумительного ответа не дали. Не отошли  еще ото сна.

— И что в итоге? — спросил я.

— Очередной поход.

— Немыслимо. У нас нет ни скафов, ни кислорода, ни маршрута.

— У них тоже ничего нет.

— У кого?

— Да у жучих этих.

— А им-то они зачем?

— Видимо, совсем ни к чему. Согласен. Ну, что, сидеть здесь будем?

— Посидим, — согласился я. — Компьютерная линия связи не работает. Правда, розыгрыши прекратились. Тишина.

Пров отошел к круглому столику, но пить больше не стал, а, наоборот, что-то там привел в порядок, закрутил пробки бутылок, поизучал этикетки. Потом спросил:

— А что с информацией с наших "несъемных датчиков"?

Я набрал программу.

— Пусто. Что же все это значит?

— Шутки, Мар, шутки. Нет, сидеть я не намерен.

— Глупости. Никуда ты не пойдешь.

— Ну, хотя бы вокруг этого "дворца" прогуляться... Отпустишь? А ты бди. Не пропусти послание от Орбитурала. А скорее всего, от самого Галактиона.

Пров снова ушел. Не сиделось ему. И я уже представлял, как он находит баллоны с кислородом... А... Ерунда все это. Из тюрьмы бежать легче, чем из этого особняка.

Прошло с полчаса.

На экране компьютера вдруг появилась надпись: "ВНИМАНИЕ!"

— Жду, — сказал я.

— Планетуралу второго ранга, Мару. Подтвердите прием. — Даже СТР мой не понадобился. Просто: Мару. И все. Я сделал подтверждение.

— Мару вместе с Провом срочно прибыть в ГЕОКОСОЛ. Шестнадцатый ярус, отсек двадцать. Подтвердите исполнение.

Ничего себе! Где он, этот ГЕОКОСОЛ? На чем прибыть? Я затребовал дополнительной информации. На экране пошли какие-то чертежи, общие виды, лестницы, переходы, лифты. Ладно, это, видимо, внутри ГЕОКОСОЛа. А до него-то как нам добраться? Неразбериха полная. Нет, что-то все-таки произошло. Система компьютерной связи на Земле, да и не только на Земле, всегда работала четко.

Я попытался выбить из компьютера необходимую информацию, но тут вошел Пров, таща под руки девиц. Вид у него был лихой. Не хватало только чубчика, спускающегося на правый глаз, красной рубахи, плисовых штанов, да скрипящих сапог.

— Поехали! — заорал он. — Провожатые нашлись.

— Куда поехали?

— Не знаю точно, но думаю, что в ГЕОКОСОЛ. Больше некуда.

— На чем? Нас и так вызывают туда срочно. — Я показал на компьютер.

— А-а... — сказал Пров. — Так мы в ГЕОКОСОЛе и находимся.

— Как?

— Да так. Прогулялся я вокруг "дворца". А там — пневмолифты, стены, лестницы. Да и красавицы наши милые не отрицают. Согласились дорогу показать. Правда, ведь?

— Шестнадцатый ярус знаете? — спросил я фей, явно расстроенных предстоящим расставанием с Провом.

— Нет, нам можно только на двести третий, сектор два, — сказала одна из них.

— Ладно. Разберемся, — сказал Пров, не выпуская прилипших к нему девиц. — Ведите.

Нам пришлось выйти из особняка, пощелкать подошвами ботинок по настоящей каменной мостовой, обогнуть угол здания, пройти еще метров тридцать и уткнуться в металлопластиковую стену. Здесь уже было не так светло, как перед парадным подъездом. Феи нашарили что-то на стене, в стороны разъехались двери лифта, и мы вошли в кабину.

— С трехкратным ускорением, — потребовал Пров. Девицы завизжали притворно. Они верили Прову. — Ладно. Пошутил. Нормально поедем. Сначала дам проводим, а потом уж...

— Давай выйдем, где нам нужно, сразу, — пытался настоять я.

— Да ведь лифт не откроется. ГЕОКОСОЛ, все-таки.

Наверное, он был прав. Вряд ли когда девушки бывали на шестнадцатом ярусе. У них своя работа.

Где-то на самой вершине ГЕОКОСОЛа, так мне казалось, мы высадили девиц. Пров пообещал им встречу с песнями в недалеком будущем. И можно было не сомневаться, что он выполнит свое обещание. Его щепетильность даже в таких случаях была просто потрясающей. Скажет в шутку, а все равно выполнит.

На шестнадцатом ярусе, как только мы вышли из лифта, нас встретил охранник. Справившись о рангах, титулах и СТР, он повел нас по широкому светлому коридору. Вокруг было пусто. И только перед двадцатым отсеком стоял еще один охранник, даже не взглянувший на нас, когда мы входили в проем откатившейся в сторону двери.

Почти сразу же у входа нас встретил Орбитурал. Был он в форме, немного растерян, но неприступен. Официальная обстановка! Теперь его не назовешь: Ныч.

— Люблю шутки, Ныч, — сказал Пров.

39.

Виртуальный электрон сидел на моем указательно-безымянном пальце, всем своим видом показывая, что страдает. Чтобы лучше его рассмотреть, я поднес палец к носу и со стороны, наверное, выглядел круглым идиотом. Электрон страдал от несправедливости.

— Скажи, хрыч младой, — начал он. — Я — одно сущее?

— Да, — попытался приободрить я его.

— Значит, я пребываю в центральных частях идеальных небесных тел и в краевых. Бываю и на Солнце и на планете. И так — без конца.

— Да, — поощрил я его.

— Отсюда вытекает, что нет ни одного электрона, который не принимал бы бесчисленное число раз участие в высшей, умной виртуальной деятельности.

— Да, — согласился я.

— Входя в виртуальную атмосферу или почву планет, электрон обязательно поступает в состав мозга высших существ. Тогда он живет их жизнью и чувствует радость сознательного и безоблачного виртуального бытия.

— Да, — вздохнул я.

— Так вот, болтовня все это, — с ожесточением сказал электрон.

— Да что ты?! — удивился я.

— Болтовня! Я ни разу не входил в состав сознательного бытия! Все лишь в отбросы!

— Не может быть! — воскликнул я. — В какие же отбросы? Виртуального общества?

— В отбросы вашей жизнедеятельности. В говно! И так всю мою виртуальную жизнь!

— Может, у тебя что-нибудь с волновой функцией не в порядке?

— Да в порядке, в порядке у меня волновая функция!

Я пригляделся, Действительно, волновая функция у него была в полнейшем порядке, всех цветов радуги.

— Странно. — сказал я.

— Вот в том-то и дело! Не должно быть, а есть! Вернее, нет, а должно быть!

— Потерпи, может, повезет еще.

— Какое: еще! У виртуального электрона нет еще. Он сразу!

— Да-а, дела... — вздохнул я.

— Эх, жизнь виртуальная, чтоб тебя... — выругался виртуальный электрон, сам произвел редукцию волновой функции и исчез. — Фотопленку у Фундаментала засвечу! — донеслось последнее, что я слышал.

Больше я не видел его в виртуальном мире. Но само это событие вневременно навело меня на некоторые мысли. То, что рассказал виртуальный электрон, было невозможно в виртуальном мире. Значит, все-таки какая-то ущербность имелась в нашем Безвременьи. Какой-то сбой произошел в ней. Или был всегда?

Я увернулся в самого себя, того, который еще только собирался получать ключи от квартиры. Выстояв бесконечную очередь в Бюро киральной симметрии, я открыл дверь, вошел и огляделся. Вот ведь какая штука! Согласно законам виртуального мира я бесконечное число раз получал эти ключи и смеситель к ванной. Я вообще бесконечное число раз делал все и был всем без исключения. Но вот только сейчас я обратил внимание, что ключи и смесители, кстати, бывшие в употреблении, выдавали людо-человеки. Может, Бюро киральной симметрии находилось в непосредственной близости от Космоцентра, то есть центра Космоса человеко-людей. Может, еще что. Но дробились они, человеко-люди, здесь меньше, незаметнее. Сейчас-то я, конечно, это осознал, а вот предыдущее несчетное число раз не замечал. Надо же... Наверное, волновался очень: дадут — не дадут. И на все остальное не обращал внимания.

Предупредительная человеко-дама поставила мне штамп на затылок, выдала ключи и хромированный, со следами предыдущей установки, смеситель, приятно улыбнулась, озабоченно нахмурила брови, спросила:

— Что-нибудь не так?

А сама, вроде бы невзначай, теребила себя за мочку вполне определенного, левого уха. Но я-то знал, что она пыталась незаметно сковырнуть тангейзеровскую дробь, небольшую, с горошину величиной. И я своей задержкой ей мешал.

— Да все в порядке, — успокоил я ее. — Но один вопросик есть.

— Вопросик? — удивилась она, справившись с ненавистной дробью и теперь облегченно улыбалась мне. — Разве у виртуальных людей бывают вопросы?

— Нет, не бывают.

— Тогда в чем дело?

— Вопрос хочу задать.

— Странно... — Она забегала пальцами обеих рук по клавишам компьютера, что-то увидела на экране, сделала еще несколько переключений на аппаратуре неизвестного мне назначения, сказала: — Слушаю.

— Кто выдает ордера на вселение в дом с улучшенной планировкой?

— Бюро киральной симметрии.

Ответ ее был очевиден. Он значился на дверях помещения, в котором я сейчас находился. Киральная симметрия, как я знал, это симметрия уравнений движения, которая комбинируется из двух различных симметрий: симметрии взаимодействия адронов (класс элементарных частиц, участвующих в сильном взаимодействии) относительно обычных преобразований в изотопическом (не обычном, а изотопическом!) пространстве без изменения внутренней четности и тех же симметрий, но с изменением внутренней четности. Киральная симметрия является глобальной, то есть не зависящей от точек пространства и времени, что и осуществляется в нашем виртуальном мире, не причастном пространству и времени. Такая инвариантность в случае частиц нулевой массы не может быть связана ни с каким законом сохранения. А у нас законы сохранения не имели места, да и все массы были равны нулю.

— Я обучен грамоте, — сказал я. — Меня интересует, кто выдает ордера: человеко-люди или виртуальные люди?

— Ответы на такие вопросы не входят в нашу компетенцию.

— А в чью компетенцию они входят?

— В компетенцию компетенций компетенционнейшей компетенции.

— А могу я с кем-нибудь поговорить из этой самой компетенции компетенций компетенционнейшей компетенции?

— Ответ на ваш вопрос не входит в нашу компетенцию.

— А в чью он входит?

— В компетенцию компетенций компетенционнейшей компетенции.

— Понятно, — сказал я. — А где она, вы, конечно, не знаете, потому что это не входит в вашу компетенцию.

— Да, — ответила она коротко. — У вас какие-нибудь претензии к нам? Может, смеситель не внушает доверия?

— Какие могут быть претензии? Вопросы только. Например, киральная симметрия вашего бюро точная или приближенная?

— Вы задерживаете очередь.

Виртуалы, действительно, галдели за дверью. Один, между прочим, тоже я, но у которого еще не было ордера, смесителя и вопросов, так даже просунул голову в помещение Бюро и раздраженно поинтересовался, какую вечность я собираюсь здесь пробыть: актуальную или потенциальную?

Не спорить же мне было с самим собой. Я собрался уходить, но тут отворилась еще одна дверь, и на пороге возник Фундаментал. Он-то меня еще не знал. Я для него был просто каким-то досадным скандалистом. А вот я с ним был уже достаточно хорошо знаком.

— У вас что, смеситель горяче-холодной воды вызывает сомнение? — спросил он. — Или площадь площади площадей не удовлетворяет?

— Он по поводу киральной симметрии, — пояснила человеко-дама.

— А-а. Зайдите сюда. — Фундаментал посторонился, пропуская меня в небольшую комнатушку. Стол, пара стульев, телефон. Ничего особенного, но все людо-человеческое, не мое-наше. — Зовите меня Сидоровым. Слушаю.

— Да я хотел узнать, какая у вас симметрия: точная или приближенная?

— Хм. — Он уставился на меня как на болвана. — У нас все точное, приближенного не держим.

Выразился он, конечно, неправильно. У них симметрия не могла быть точной. Точная симметрия — у нас.

— Руки! — крикнул он. Я тотчас поднял обе руки. — Да нет. Посмотрите на свои руки.

Я посмотрел. Руки как руки. Одна ничем не отличается от другой. Обе — право-левые, или лево-правые.

— Еще вопросы есть? — спросил Сидоров-Фундаментал, сдирая с подбородка лейкопластырную дробь. — А вообще-то, бросьте вы думать о какой-то там киральной симметрии. Считайте, что она "киряльная". От жаргонного словечка "кирять" — выпивать, то есть. Вы ведь закладываете иногда за воротник? Ну, ну, не смущайтесь. Кто в наше время не пьет? В меру, все в меру!

Воротника у меня никакого не было, так что и заложить туда я ничего не мог. Ладно. Про киральную симметрию я решил больше не спрашивать. Тут все ясно. Хотелось только выяснить, врут они или нет.

— Кто выдает ордера? — спросил я.

— А вам не все равно? Осуществились и ладно. Этому радуйтесь!

— Как я осуществился? Зачем? Кто меня осуществил?

— О! Какие вопросы!

— Правда ли, что дом с улучшенной планировкой имеет серию именно MG  (Метагалактика ), а не MG (нуль без палочки)?

— Интересно, интересно.

— Зачем нужен виртуальный мир людо-человеческому?

— Прекрасно! Прекрасно!

— Я спросил.

— А я не могу ответить.

— Кто может?

Сидоров полез за пазуху, пощекотал себя под мышкой, вытащил руку, брезгливо понюхал ее, сказал:

— Никто. Пока никто. Если что выясните, поделитесь со мной. Договорились? Рад нашему знакомству. Чрезмерно рад. Встречайтесь мне еще. — Он подхватил меня под руку, вывел в соседнее помещение, где я же, со штемпелем на затылке и новеньким хромированным смесителем тепло-холодной воды в право-левой руке, благодарил человеко-даму.

— Бывайте, — сказал мне Сидоров.

— Буду! — с нажимом ответил я, взял свой смеситель, уже бывший в употреблении, и вышел из Бюро. Но вселяться я сейчас не хотел. Пусть вселяется другой Я, тем более, что для него это приятная новость, а мне уже надоело менять смесители.

В очереди стояла бесконечная вереница моих Я. И для разнообразия я немного разбавил их великими виртуальными людьми, вроде Резерфорда, Иванова, Якши-Якши, Цезаря, Бормотухина-Невыпивайло, а также всеми другими сразу. Что мне было мелочиться?

40.

Пров явно старался разозлить Орбитурала, но у него ничего не вышло. Орбитурал не лез целоваться, но и не орал. Видимо, в разных ситуациях у него была разная манера поведения.

Приемная — огромный зал — была напичкана компьютерами и другой аппаратурой. Всеобъемлющая и сверхнадежная связь, мгновенный доступ к любой информации, молниеносное решение сложных задач — вот что здесь было главным. Люди за пультами управлений казались незаметными и даже лишними. Система управления ГЕОКОСОЛа вполне могла обходиться и без них. Так лишь, видимо, на всякий случай сидели они здесь. И я еще раз утвердился во мнении, что что-то произошло. Нет, не было ни паники, ни истерики, ни хотя бы явной растерянности. Наоборот, люди и машины работали вполне слаженно, взаимно дополняя друг друга. Но это-то и было странно. Дважды я бывал здесь ранее. И разница в поведении людей и машин, да, да, машин!, бросалась в глаза.

По широкому проходу шли мы вдоль нескончаемых столов, стоек и стенок с аппаратурой. Вся информация о событиях в мире, начиная с отдельного человека, Земли и кончая Галактикой, стекалась сюда, здесь обрабатывалась и на ее основе принимались решения.

Комната для посетителей, но абсолютно пустая. Приемная Галактиона с десятком компьютеров и секретарей. Дверь отошедшая в сторону — и мы в кабинете Галактиона. Здесь я  никогда не был. Здесь вообще мало кто бывал.

Галактион сидел за огромным, но больше ничем не примечательным столом с двумя компьютерами по краям. Без них здесь, видимо, и жизнь себе не представляли. Перед столом полукругом стояли четыре кресла. Удобные, но тоже вполне обыкновенные. Ворсистое покрытие на полу. Лже-окна, прикрытые шторами. Гладкий потолок. Для человека, управляющего Галактикой, могли соорудить что-нибудь и поинтереснее.

Сам Галактион был человеком лет пятидесяти, ухоженным, спокойным. Черные волосы под короткую стрижку. Гладко выбритое худощавое, но здоровое лицо. Не улыбнется. Но и не взорвется в крике. Темно-фиолетовый мундир без всяких знаков отличия. Руки, спокойно лежащие на столе.

В ближнем к столу кресле, в пол-оборота к нам, еще один человек. Гораздо моложе Галактиона. Черноволос, но уже с проседью, подтянутая фигура, темные очки на лице. Не так хорошо владеет своими чувствами. Этот вообще в штатской одежде.

— Галактион, Мар и Пров прибыли, — доложил наш провожатый.

— Здравствуйте, — сказал сидящий за столом и представился: — Галактион. — Затем короткий жест в сторону ближайшего кресла. — Солярион. Прошу садиться.

Мы поздоровались и сели. Орбитурал — рядом со столом, мы с Провом — напротив Галактиона.

— Наша встреча должна была состояться позже, — сказал Галактион, — но некоторые обстоятельства вынуждают нас торопиться. Краткую характеристику, Орбитурал, чтобы они убедились, что мы о них знаем все.

Орбитурал не полез в карман за шпаргалкой. Он знал все на память.

— СТР сто тридцать семь тысяч сто тридцать семь. В кругу друзей именуется, как Мар. Происхождение клички случайное. Тридцать два года. Женат. Имеет двоих детей: сына и дочь. С женой отношения натянутые. Но на развод не подавали ни тот, ни другая. Близких родственников нет. Пилот экстракласса. Участвовал в двух сверхдальних экспедициях на крейсерах "Блистательном" и "Мерцающем". Служебные характеристики — положительные. Два года назад уволился из Космофлота. Занимается живописью (масло, холст) и реставрацией старинных книг и механизмов. Имел исправный мотоцикл "БМВ" более чем столетней давности. Мотоцикл брошен во время экспедиции в анклав Смолокуровки. Честен, но подвержен нервным срывам. С СТР пятьдесят пять тысяч четыреста восемьдесят четыре, который оказывает на него определенное влияние, знаком около пяти лет. В настоящее время — единственный представитель христианской религии на Земле. За поход в анклав Смолокуровки возведен в планетуралы второго ранга. Верит в чудеса, хотя до недавнего времени категорически отрицал это. Наверняка будет сотрудничать с ГЕОКОСОЛом, так как испытывает перед ним комплекс вины. Один из двух необходимых кандидатов для повторного проникновения в анклав Смолокуровки.

Вот как! Нас снова хотят послать в Смолокуровку! Вернее, первый-то раз я вызвался сам...

— Умственные, физические, психические и прочие характеристики? — спросил Орбитурал.

— Достаточно, — сказал Галактион. — Второй кандидат.

— СТР пятьдесят пять тысяч четыреста восемьдесят четыре. В кругу друзей и знакомых именуется, как Пров. Видимо, сокращенно от слова "провидец". Сорок лет. Холост. Родственников не имеет. Инженер второстепенного обслуживающего персонала проекта "Возрождение". Служебные характеристики положительные. Скрытен. (Это Пров-то?!). Верит в чудеса. Ненавидит машины и механизмы. Точнее — цивилизацию, которая породила их. В снах, якобы, попадает в прошлое. В биографии есть одно туманное пятно. Имеет поразительно много друзей, хотя, по-настоящему, дружен, видимо, только с Маром. Оказывает на него влияние. Сотрудничать с ГЕОКОСОЛом будет только на определенных условиях, так как испытывает к нему беспричинную неприязнь. Второй из двух необходимых кандидатов для проникновения в анклав Смолокуровки.

— Достаточно, — сказал Галактион.

О своих прочих, умственных, физических, психических и так далее характеристиках мы так и не узнали. Но они, по крайней мере, были в норме, раз ГЕОКОСОЛ за нас уцепился.

— Задание чрезвычайной важности, — сказал Галактион, словно мы уже согласились выполнить его. А что? Я-то, пожалуй, и согласился. Да и попробуй не согласись. — Надеюсь, вы не откажете нам.

— Да ерунда все это! — сказал Пров. В этом кабинете и слов-то таких, наверное, никогда не слышали. От посетителей, во всяком случае.

— Что — ерунда? — спросил Галактион.

— Бред собачий!

Галактион смотрел на Прова с большим интересом, чем секунду назад.

— Конкретнее, — сказал он.

— Все, что происходит вокруг нас, какой-то розыгрыш. Александр Македонский, штурмующий гдом, дурацкие сообщения, вроде "Жуть стала лучше...", само наше проникновение, встреча Мара с моим двойником... Это не укладывается ни в какую систему. События не имеют никакой логики. А с нами обращаются как с пешками.

Я тоже решил поделиться своими сомнениями:

— Какова вероятность того, что березовая роща приоткрылась на несколько минут именно в тот момент, когда я впервые вышел на окраину Чермета? Нет, это сделано кем-то специально. А для чего?

— Вопросы и сомнения закономерные, — согласился Галактион. — И если бы мы знали, в чем тут дело, ваша помощь не потребовалась бы.

— Но что-то ведь происходит? — спросил я.

— Да. Происходит. — Галактион помолчал, внимательно разглядывая нас и, видимо, отбросил последние сомнения. — Вы ведь знаете, что в Галактике встреч с разумной жизнью не происходило. Но какие-то следы разумной жизни есть.

Я это, конечно, знал. Даже из Космофлота я ушел именно по той причине, что один "след" коснулся меня лично.

— Причем, это довольно странные следы, — продолжил Галактион.- Нет, никаких материальных следов мы не обнаружили. Никаких развалин городов или находок чьей-то материальной культуры. Ничего такого не было. Кто-то, или что-то, вмешивается, если можно так выразиться, в нашу интеллектуальную жизнь. Иногда поступают странные сообщения, но их никто из землян не посылал. Пример: штурм легионерами гдома. Эта странная информация прошла по всем служебным каналам связи. Более того, на некоторое время сама система связи, в том числе и компьютерной, была нарушена. Аналогичные случаи были и раньше. Можно не сомневаться, что причины неполадок будут найдены. Связь в полнейшем порядке. Более того, нарушить ее, каким-то образом войти в нее со стороны, невозможно.

— Значит, шутник действует изнутри, — подсказал Пров.

Галактион не обратил внимания на некорректное поведение Прова. Или только сделал вид.

— Система связи защищена и изнутри. То, что произошло, не могло произойти. Операция, в которой вам предлагается участвовать, носит условное название "Вторжение". Да, мы имеем дело с вторжением какой-то иной цивилизации. Ни цели, ни причины, ни методы ее действий нам не известны. А все неизвестное представляет для нас опасность. Теперь о березовой роще и анклаве деревни Смолокуровки. Никакого реликтового березового заповедника, конечно, не существует. И вы об этом уже догадываетесь. Есть созданная нами зона для отработки проекта "Вторжение". Название говорит само за себя. ГЕОКОСОЛ намерен возродить на Земле нормальную среду обитания. Для отработки экспериментов и была создана эта зона. Но возникновение ландшафта  столетней давности не предусматривалось. Появление деревни Смолокуровки — тем более. А о двойнике Прова, чужом звездном небе и неизвестном существе с меняющимся лицом и говорить нечего. Все это не могло быть последствием нашего эксперимента.

— Значит, появление березовой рощи в нужном месте и в нужный момент было все-таки подстроено? — спросил я.

— В какой-то степени — да. Зона эксперимента закрыта для посторонних глаз. Это — единственное, что мы можем контролировать. Саму зону мы не контролируем.

— Почему понадобились именно мы? — спросил я.

— Это и я хотел бы знать, — ответил Галактион. — Надеюсь, что вы нам объясните.

— Да что объяснять-то? — не понял я.

— Почему именно вы направлялись через Чермет к зоне?

— Обычная прогулка.

— Нет. Никому, кроме вас, это и в голову не приходило.

— Ну, пусть — необычная, но все же прогулка с целью увидеть березовую рощу.

— А откуда Пров знал, что в анклаве есть деревня Смолокуровка.

— Из древних источников, — тотчас же ответил Пров. — Из книг, карт, описаний.

— А какие деревни были в районе гдома, где вы жили прежде?

— Особенно не интересовался. А если и знал, то забыл.

— А Смолокуровку помните. Документально зафиксирован ваш повышенный интерес к этим местам. Почему они вас так интересуют?

— Да ничего особенного. Был я там в своих снах. Но это только яркие сновидения. Яркие, но обычные сновидения.

— В сновидениях вам является только Смолокуровка?

— Почему же? Снятся и другие места.

— Тогда почему вы из всех мест выбрали именно Смолокуровку?

— Да не выбирал я! Когда нас с Маром после похода по Чермету разводили по разным отсекам, я и сказал ему: "Смолокуровка". Ну, чтобы хоть как-то оправдать наш поход. А дальше уж он сам все раскрутил.

— А если бы не было этого повода, Мар о Смолокуровке ничего бы не узнал?

— Скорее всего. Так же, как о какой-нибудь Степановке или Еловке тех времен.

— Вы что-то скрываете от нас. И от Мара, своего друга, — тоже.

Да нет, не скрывал от меня Пров ничего. Просто, не было повода поговорить на эту тему. Я ведь тоже не все рассказывал ему о себе, а только то, что ему было интересно, что само собой сказывалось в наших разговорах.

— Пров, вы кого-нибудь знаете в Смолокуровке? — неожиданно спросил Галактион.

— Как я могу кого-нибудь там знать? Я ведь не был в Смолокуровке!

— Понятия не имею: как? Да и не об этом спрашиваю. Вы кого-нибудь знаете в Смолокуровке?

— Нет, — ответил Пров.

— Вот это прямой ответ, — сказал Галактион. — Хотя, я вам не верю.

— Ваше дело, — как-то устало ответил Пров. — Отправьте меня в гдом, установите наблюдение...

— Пока не можем. Вам с Маром предстоит еще одна экспедиция в анклав Смолокуровки.

— Я отказываюсь, — заявил Пров. — Не хочу!

— Хотите. Вы рветесь туда. Вам там надо с кем-то встретиться.

— Вы мне не доверяете. Я сам не хочу идти туда. Самое простое — найти других кандидатов, а меня оставить в покое.

— Хотите, чтобы Мар туда пошел один?

Пров промолчал.

— У Мара, конечно, там тоже есть свои интересы. Но сначала закончим с вами. Я не знаю, почему вы рветесь туда. Хорошо... Это ваше дело. Нам же очень важно узнать поподробнее об этом загадочном анклаве. Здесь наши интересы совпадают. Выполняйте свое задание, но не забывайте и о нашем. Сотрудничество, как видите, обоюдовыгодное.

— Да нет у меня ни задания, ни интереса! — заявил Пров.

— Пусть так. Я и не ждал, что вы нам все расскажете. Но вы перед нами в более выгодном положении. Мы о ваших целях не знаем ничего. Вы же знаете наши цели. И, несмотря на это, я предлагаю вам сотрудничество.

— Господи! Да почему — я?

— Вы иногда невольно выдаете себя. А причина, почему именно вы, проста. Только вы можете проникнуть туда.

Меня, во всяком случае, он ошеломил последней фразой.

— Как?! — воскликнул я. — Разве у вас нет постоянных контактов с этим анклавом?

— Нет, — сказал Галактион. — Ни постоянных, ни временных. Никаких. Мы лишь охраняем зону, хотя понятия не имеем, как ее охранять. Наблюдаем за ней. Но и тут, кроме леса, наблюдать не за чем. У нас нет никакой информации, а там что-то происходит.

— А почему только мы с Провом можем проникнуть туда?

— Не знаю, — сказал Галактион. — Может, потому что вы уже неоднократно бывали там. Может, у вас есть какой-то особый пропуск. Может, вы вообще оттуда. Не знаю. А вы, уверен, не расскажете.

— Рассказывать нечего, — сказал Пров. — Все это бред. Шутки.

— Чей бред? Чьи шутки?

— Ваши и вашего ГЕОКОСОЛа.

Это уже было явное оскорбление высшего должностного лица и высшего органа власти Земли, Солнечной системы и всей Галактики. Но Галактион стерпел. Он даже вида не подал, что оскорблен или уязвлен.

— Вот и выясните, — сказал он. — А вы как, Мар? Согласны?

— Честно говоря, особого желания нет. А один вообще не пойду.

— Пойдете вдвоем, — успокоил Галактион. — У вас тоже есть какая-то заинтересованность.

— Вот тут вы ошибаетесь.

— Значит, в случае с Провом не ошибаюсь?

— Я не это хотел сказать.

— Говорите.

— Я как в темноте. Ничего не знаю, но что-то должен делать. Какой в этом смысл?

— Смысл один. Мы хотим сделать планету зеленой и пригодной для жизни вне гдомов. Вернуть ее, так сказать, в первозданное состояние.

— Не знаю.

— Хорошо. Подумайте. Расскажите Прову о своих причинах ухода из Космофлота. Должен же это знать хоть кто-то, кроме вас.

— Да никаких особых причин не было. Усталость, потеря интереса...

— И возникновение нового интереса, — подсказал Галактион.

— Это напоминает сказку про Белого Бычка, — прорычал Пров. — Если вы заинтересованы в нас, выкладывайте все. Там посмотрим!

- Хорошо, — сказал Галактион. — А ведь вы меня убедили! Орбитурал, разместите их в том же особняке. Представьте им все материалы. Все!

Орбитурал после своего короткого доклада не сказал ни слова. Но это было понятно. Он лишь отвечал, когда его спрашивали. Но вот почему Солярион не проронил ни единого слова?

41.

Я-сам, тот, который выскочил из душевой комнаты моей жены, человеко-самки, бежал, куда глаза глядят, пока не оказался в своем жилом-нежилом отсеке. Два стола с компьютерами — "Пентюхами", два крепких стула, окно, за которым завывала снежно-пылевая метель, да вспыхивали слова: "Привет темпоральщикам Безвременья!"

За моим "Пентюхом" сидела жена в длинном платье и с длинными же рукавами.

— Явился — не запылился, — сказала она, поглаживая свой живот, как бы массируя его.

Я промолчал, сел за второй компьютер и начал намысливать на него очередную главу "Истории государства Российского", ту самую, где говорилось, что именно Россия должна спасти виртуальный мир. Идея была до чрезвычайности проста: Россия, имеющая все возможности многократно уничтожить мир, не делает этого, и, тем самым, спасает его. Оставалось только разложить главу на составные части, умные мысли вложить в уста Сократа, а наводящие вопросы отдать кому-нибудь из его наивных учителей.

— А ты с тем временем что собираешься делать? — спросила жена. — Мне-то, конечно, все равно, но кабы не протухло.

— А пусть себе лежит, — сказал я, отмахнувшись. Нужно было мыслить свою мысль, не отвлекаясь.

— Тра-ля-ля, — пропела жена и тут же глухо выругалась, а на мыслезаписыватель "Пентюха" упала скрюченная и полураздавленная целочисленная дробь. Я смахнул ее на пол, пусть пропадает.

— Тру-лю-лю, — снова пропела жена и слегка раздраженно спросила: — Ты на меня внимание обращать будешь или нет?

У меня как раз Сократ подловил на метафизическом противоречии перипатетика Теофраста, а тут семейный скандал назревает...

— Меня эти чертовы дроби жрут, а тебе хоть бы хны!

Даже Сократ сбился со своей мысли, а уж на что был натренирован свой Ксантиппой. И Теофраст побледнел. Этот-то вообще был холостяком.

— На колени бы посадил... — канючила жена. — У нас все не как у людей.

Но каких людей, — не уточнила: виртуальных или человеко-. Нет, общность жен в моем "Государстве" ее сейчас не интересовала. Общность мужей — вполне вероятно.

Их было двое. Одна — эта, раздраженная и страдающая от въедливых дробей, и вторая — та, под струями сверкающего дождя, сама искрящаяся и блистающая, совершенная и самодостаточная в своей красоте. Я мог погладить эту по спине или животу, и тогда дроби в панике начали бы отпадать с нее, раскатываясь по углам и исчезая. Я знал, что именно этого она и хочет. Я должен был помочь ей, спасти ее от страданий, очистить и обновить ее шелковистую кожу. Но я также знал, что у нее самоснимающееся платье. И, если я обниму ее, эта человеко-самка исчезнет и останется только та, совершенная.

Кажется, ее интересовали не только мои труды по теории виртуального государства, не только пакеты со временем, кстати, спрятанные в барокамере самого Космоцентра, кажется, ее интересовал и Я-сам. Эта мысль была приятна мне. Эта мысль страшила меня.

Что я мог поделать? Где сила идей, если такое тело страдало? Я провел рукой по ее спине. Платье со щелчком расстегнулось и начало сползать с ее плеч, на которых что-то пузырилось, лопалось и возникало вновь. Я погладил ее плечи обеими своими право-левыми руками, очищая кожу. И вот она стала возникать, с упругой чистой кожей, как Афродита из пены морской. Мои руки жили сами по себе, зная, что им делать. Они поглаживали слегка покатые плечи, сильную спину, упругие груди, тонкую нервную талию. Крепкие ягодицы совершенными полушариями ожили под моими ладонями. Дрогнули бедра и колени. Человеко-самка уже сидела у меня на коленях, прижимаясь ко мне напряженным животом и внезапно отвердевшими грудями. Руки ее обняли мою шею. Она принимала в себя столько, сколько хотела.

Она слегка вздрагивала, чуть приподнималась, вдавливалась в мою грудь, руки ее беспрестанно трогали мое лицо, голову, бедра то костенели, то расслаблялись.

Ей был нужен я. Я! И никто другой. Так бы вечно, подумал я.

— Так бы вечно, — сказала она.

— Да, да, да...

Я все гладил ее, и ее кожа, ее тело, вся она расцветала под моими пальцами.

— Кто ты? — тихо спросила она. — Кто?

— Виртуальный человек, — ответил я издалека. И снова бегают пальцы, скользят ладони, тела льнут друг к другу.

— Открой свое лицо, — шепчет она.

Я не могу открыть свое лицо. Его у меня нет. Я и сам не знаю, какое у меня лицо. А ладони все сжимают ее тело.

— Назови себя, — просит она.

И этого я не могу сделать. Я не знаю, кто я. Да, виртуальный человек. Виртуальный и только.

— Назови меня, — требует она.

Я не сомневаюсь, я знаю, как ее зовут. Другого имени у нее не может быть.

— Каллипига, — шепчу я ей на ухо.

— Ты любишь свою Каллипигу? — спрашивает она уверенно.

— У тебя самое совершенное тело. Конечно, я люблю тебя, Каллипига.

— Я рада. Я верю тебе.

А компьютер не выключен. "История государства Российского" пишется и пишется. Как выкручивается из неожиданной ситуации Сократ? Что говорит он своим слушателям о спасении мира?

— Мир спасен, — говорю я ей.

— Да, да. Спаси, спаси мир, — требует она.

Вот он, весь мир, у меня на коленях. Вот он мир, трепещущий, живой, теплый, ждущий и получающий, требующий и покорный, погибающий и спасенный.

— Еще миг вечности, — просит она.

— Возьми всю вечность, — отдаю я.  Мне не жалко. У меня было-есть все, кроме нее. А теперь — и она.

— А ведь высшая красота в высшей степени привлекательна, — говорит Сократ в моем "Государстве"

— Еще бы! — отвечаю я. — Красота спасет мир, — повторяю я чьи-то слова.

— Да, — отвечает Каллипига.

Звенит зуммер на ее компьютере, сминая мысли Сократа и мои — тоже. Каллипига вскакивает, становится спиной ко мне, загораживает мыслеэкран. Ягодицы ее едва заметно вздрагивают.

— Да, — говорит она. — Да, — говорит она растерянно. — Да, — говорит она в отчаянии.

Короткий разговор окончен. Каллипига поворачивается ко мне. Она снова начинает дробиться.

— Мне надо в Космоцентр, — говорит она.

— Конечно, — соглашаюсь я, зная, что тут уж ничего не поделаешь. — Я провожу тебя.

Она не пытается даже надеть платье. Это сейчас бесполезно. Оно все равно сползет с нее. Она лишь хватает его одной рукой, подавая мне другую. И прижимается ко мне, чтобы спастись. А платье волочится по полу нашего жилого-нежилого отсека, потом по ничто, и вот уже по слегка ребристому, рифленому полу Космоцентра человеко-людей.

Ее кожа чистая, лишь кое-где выступают капельки пота от быстрой ходьбы. Стрелы ее сосков указывают мой путь.

Я начинаю замечать, что в коридоре, кроме нас двоих, есть и другие человеко-люди. Вид у них занятой. Одни спешат, другие торопятся, третьи уже отспешили и отторопились. Вот стоит один, внимательно разглядывая надпись указателя: "Верной дорогой идете, товарищи!" Рядом предупреждающий знак: "Стой! Стрелять буду!" Мы идем, и никто не обращает внимания на нас.

Каллипига высвобождает свою руку из моей, чуть обгоняет меня, бросает платье на пол. И я с ужасом жду, что она сейчас наступит на него и исчезнет, как та девушка, виденная мной в каком-то кошмарном, чудовищном мире. Но нет, она просто за ненадобностью бросает платье, а сама все идет впереди меня, вздрагивая ягодицами.

Она — Каллипига.

Перед одной из дверей, рядом с которой значится указатель: "Здесь!", моя жена остановилась, приложила руку и вошла, когда дверь сдвинулась в сторону. Вошел и я. Дверь в душевой отсек была открыта.

Каллипига стояла на узорчатом полу, с распущенными волосами, поднятыми вверх руками, в пол-оборота ко мне. Вода мощной струей била ее по плечам и спине. С ее сосков скатывались искрящиеся, вспыхивающие капли прозрачной воды. Я молчал, молчала и она, лишь слегка поворачиваясь вправо-влево под струями душа.

— Оставайся, — сказала она. — Спинку потрешь...

Я не ответил, а она все стояла, поблескивая гладкой влажной кожей, и смотрела на меня искоса черными пронзительными глазами. Что-то в них было злое и беззащитное, тайное и очевидное, распутное и детское. Что-то, чего я не мог вынести.

И я понял, что ничего не понимаю.

Я бежал по коридору Космоцентра человеко-людей. Я бежал, сломя голову, не зная, что же мне нужно.

Человеко-люди уступали мне дорогу. Даже сам Фундаментал испуганно шарахнулся в сторону. Я опомнился, остановился, воссоединился с тем "Я", который бежал от Каллипиги так же, как "Я" этот.

— Вы уж меня не пугайте, товарищи виртуалы, — взмолился Фундаментал. — С вами встретишься и не знаешь, то ли это сегодня встреча происходит, то ли вчера!

— Да сегодня, сегодня, -  успокоил я его.

— Как, сегодня? — испугался он. — Ведь мы же договаривались встретиться завтра!

— Это и есть завтра, которое для вас превратилось в сегодня.

— А-а... — начал успокаиваться Фундаментал. — А для вас что, завтра не превращается в сегодня?

— Для меня всегда сегодня. — Сколько раз ему это нужно повторять.

— Ну да, ну да, а как же... Позавтракать не хотите? Сегодня, сейчас, то есть. Хоть и позавтракать, а именно сегодня, сейчас.

— Да я сыто-голоден.

— Сочувствую. А я так вот просто голоден. Не составите компанию.?

— Спасибо. Нет.

Фундаментал вдруг пошел по коридору, нагнулся, поднял платье, сказал:

— Одежду разбрасывают. За всеми не уследишь. Каллипига, наверное...

— Она что, всегда так делает? — спросил я, чувствуя боль в груди.

— Ну, всегда — не всегда... Отнесите ей, пожалуйста, а то ведь другое запросит. Не напасешься...

42.

В том же самом кабинете, что и два часа назад, мы сидели с Провом перед экраном компьютера. Не знаю, чего они хотели добиться, когда сначала посадили нас в некое подобие карцера, а потом во дворец с обилием спиртных напитков. Их план, конечно, был сорван "жутью, которая стала лучше и веселее". Не знаю... Мне казалось, расскажи они нам все сразу, возражений с нашей стороны было бы меньше. Во всяком случае, у меня. Наверное, им именно и не хотелось рассказывать нам все. Слепыми марионетками мы их больше устраивали.

Осталось лишь нажать кнопку, чтобы начать вникать в проект "Возрождение". Но прежде нам стоило решить еще одну проблему. Пока мы ничего не знали и еще могли отказаться. Конечно, у ГЕОКОСОЛа, наверняка, были неотразимые методы убеждения. Но на это им все же потребовалось бы время. Если же мы ознакомимся с проектом, отступления у нас не будет. Галактион не позволит, чтобы двое людей, посвященных в тайну великого проекта, продолжали жить в своем гдоме так, как и прежде. Тем более, что у них в биографиях были какие-то темные пятна.

— Ну что, Мар, проклинаешь день, когда познакомился со мной? — спросил Пров. Тяжесть принятия решения давила на него, кажется, больше, чем на меня.

— Нет, конечно, — ответил я. — Ты это отлично знаешь. Не хочу, чтобы меня пихали туда насильно.

— А они сейчас нас убедят. Мы же призваны спасти человечество. Представляешь славу, почет, уважение, которое до конца дней твоих будет сопровождать тебя?

— Не представляю, Пров. И хватит ерничать. Решаем: нажимать или не нажимать?

— Да все уже решено, Мар. В душе-то мы согласны. Сдались. Мне вот, например, терять нечего. Никто не ждет меня здесь. А там — неизвестно. Только вот, может, возвращаться не захочется.

— Один бы я не пошел. Страшно. Просто страшно и все. А вдвоем... Любопытно. Это чертовски любопытно... Ладно. Решили, так решили. Нажимаем, что ли, Пров?

— Нажимаем, Мар.

Мы соединили указательные пальцы правых рук и вместе нажали на кнопку. Как дети, подумал я. А на экране появилось:

Проект  "ВОЗРОЖДЕНИЕ"

Руководитель проекта:  Солярион.

— Значит, возрождать собрались лишь Землю, в крайнем случае — Солнечную систему, — прокомментировал Пров. — Галактика пока подождет.

На подробное изучение проекта ушел бы не один месяц. Но нам нужно было лишь самое основное. Целью проекта являлось возрождение на Земле климата и ландшафта примерно двухсотлетней давности. Должна была появиться пригодная для жизни атмосфера, реки и озера с чистой водой, растительность и животный мир. Далее шли многочисленные выкладки для доказательства необходимости всего этого, длинные списки, таблицы, графики, высказывания, мнения. Все это мы пропускали, едва взглянув. И даже — не глядя.

На теоретических методах пришлось задержаться. Я ожидал увидеть развернутую программу насыщения атмосферы кислородом, удаления вредных газов; создание искусственных рек и водоемов; выведение из еще пока имеющихся в биологических коллекциях популяций насекомых, пресмыкающихся, раб, птиц и млекопитающих; массовый посев трав и посадки кустарников и деревьев; строительство городов и деревень. В общем, я предполагал нечто глобальное, рассчитанное на десятки или даже сотни лет, требующее огромных затрат и неимоверного напряжения сил миллиардного населения Земли.

Ничего этого в теоретических методах осуществления проекта не было.

Не было!

А было вот что!

Осуществление проекта из нашего времени переносилось в прошлое. В прошлое двухсотлетней давности. В тот момент, когда еще можно было дышать воздухом не из баллонов, когда основной генофонд растительного и животного мира еще не исчез.

— Машина времени, что ли? — и испуганно, и восхищенно спросил я.

— Нет, тут что-то другое. Слава Богу, что материальную машину времени изобрести нельзя. Тут нечто вроде информационной машины времени.

— Попонятнее можешь?

— Пока нет. Смотрим дальше.

А дальше шел эксперимент. Эта самая информационная машина времени — Космоцентр, — доставлялась в точку, где находилась Земля около двухсот лет назад, и начинала действовать. По вполне определенным критериям оценивался результат эксперимента, проводилась корректировка. И далее — окончательное осуществление проекта.

— Здорово! — сказал я. — Просыпаешься однажды утром, а за окном гдома — поля, леса, реки, ручейки. Бежишь к реке и ныряешь в воду...

— Смотри, не утони с непривычки, — оборвал меня Пров.

Да, впрочем, и говорил я с некоторой долей иронии. Слишком уж все было просто и красиво.

Далее рассматривались возможные противодействия осуществлению проекта. Сами земляне, обычные СТР, МНР, БТР и прочие СТС, противодействовать, конечно не могли, поскольку о проекте ничего не знали. Борьба же за осуществление проекта с возможными иными цивилизациями рассматривалась довольно подробно, хотя я так и не понял, какое дело иным цивилизациям до нас.

Но основное противодействие, оказывается, ожидалось от будущих руководителей Солнечной системы и Галактики. Если нынешние Галактион и Солярион могли изменить настоящее, а, значит, и будущее Земли, значит, это же могли проделать и будущие Галактионы и Солярионы. Вдруг им чем-то не понравятся проведенные изменения! Но и здесь имелся один абсолютный метод. Правда, суть его не раскрывалась.

— Само собой разумеется, — сказал Пров. — Будущие Галактионы не должны знать абсолютного оружия Галактиона нынешнего. Жаль, ничего не говорится об издержках.

— Каких же?

— Ну, может, в этом раю не окажется места тебе или мне. Зачали меня в душном кварсеке, где и женщину-то по душе не выберешь. А вдруг кто-нибудь из моих предков за цветочками по лугам пойдет, да и встретит красавицу. И тогда через много поколений родится кто-то другой, а не я.

— Но ведь то же самое относится и к самому Соляриону и самому Галактиону?

— Конечно. Это известный парадокс путешествий в прошлое. Правда, он сформулирован несколько нагляднее. Сын проникает в прошлое и делает невозможным встречу своего отца со своей матерью. Значит, он не рождается. А в этом случае он не может препятствовать встрече своих родителей. То есть, он рождается, проникает в прошлое, препятствует, а, следовательно, не рождается, не может препятствовать, рождается... и так до бесконечности.

Этот парадокс я, конечно, знал и еще не встречал убедительных попыток обойти его.

— Может, они все-таки устранили этот парадокс?

— Странно, что он даже не упоминается в проекте. Или его решение настолько просто и очевидно, что не заслуживает внимания, или нас снова водят за нос.

— А если все дело в том, что путешествие в прошлое "информационное"?

— Все равно ведь в прошлом что-то меняется. Не могут же они все так рассчитать, что изменения не коснутся именно разработчиков и исполнителей проекта. Это невозможно принципиально.

Никто нас не торопил, не беспокоил, Пища, причем натуральная, была в изобилии. Все в общих чертах было ясно, кроме двух моментов, о которых, как я был уверен, нам ничего и не скажут. Оставалось узнать, на какой стадии эксперимент был прерван, или на какой стадии его прервал кто-то, не имеющий отношения к землянам.

Аппаратуру, которая и должна была начать эксперимент, уносил в определенную точку пространства крейсер "Мерцающий"

— С тобой более-менее понятно, — спокойно сказал Пров.

— Что тебе понятно?

— Немного. Ты ведь служил на "Мерцающем" именно в этом рейсе?

— Да. По срокам совпадает. Но я не имею никакого понятия о том, что мы транспортировали в этом рейсе. Ученые об этом не говорили. И теперь я знаю, почему. Во время любого дальнего похода проводится столько исследований... А наша задача — навигация... А все-таки, что тебе понятно?

— Понятно, почему Галактион за тебя зацепился.

— Нас там было более трех сотен.

— И все уволились после этого из Космофлота?

— Нет. Кажется, я один.

— Ну вот, видишь. Эксперимент производился на этом корабле. Эксперимент, по всей вероятности,  вышел из-под контроля. И только один человек из всего экипажа беспричинно увольняется. Засветился ты, братец Мар. А потом еще с каким-то Провом прешь через весь Чермет взглянуть на березовую рощу, которая имеет несомненное отношение к эксперименту. Нехорошо. Ну как тут Галактиону не одарить тебя дворцом с изящными девами и натуральной пищей, которая, оказывается, на Земле все же производится, пусть и в ограниченных количествах. Мне ты не расскажешь, да я и спрашивать не буду.

— Если бы я знал...

— А поскольку, по мнению Галактиона, ты знаешь слишком много, тебя желательно сплавить в какую-нибудь Смолокуровку. Тем более, кроме тебя, туда никто не может проникнуть. Попутно ты добудешь кое-какие сведения, о коих не будешь иметь никакого понятия, но кои расшифрует ГЕОКОСОЛ. А если сдохнешь там, — одним свидетелем меньше, да и пользу кое-какую ты уже принес.

— У тебя в биографии, между прочим, как говорил Орбитурал, тоже есть темные пятна.

— Ага... А как же... Оба мы — темные лошадки. Так что, повезем таинственный воз в неизвестность?

— Придется. Только условия на этот раз будем оговаривать мы.

— У них выхода нет. Согласятся.

Мы затребовали анализ ГЕОКОСОЛом нашего похода в Смолокуровку. Но, как и предполагали, он нам мало что дал. Формулы на боках саркофага, предположительно, описывали какую-то сингулярность. А сингулярность, как известно, дело для толкования безнадежное. Один факт, правда, был интересным. Наше местоположение в анклаве с Земли контролировать не могли. Сигналы с "несъемных датчиков" из анклава не выходили. А это означало, что наше путешествие вполне автономно.

— Поспим и — в дорогу, — сказал Пров.

Я с ним согласился.

43.

Я взял платье и пошел к дверям с надписью "Здесь". Мысли всех бесчисленных моих "Я" сшибались друг с другом в голове. Шум от этого стоял такой, что впору было включать глушители. Самое странное, что у всех моих "Я" не было ни единой конструктивной мысли. Хаос! Кошмар! И все же нашелся один "Я", плюнувший на всю эту говорильню и заявивший, что он-де намерен кое-что проверить. "А-а...", — сказали все другие "Я" и немного поуспокоились, начали согласованно соединяться, так что в коридоре пред дверью теперь стояло лишь два "Я". Один — все еще растерянный, с платьем Каллипиги в руках, а другой — решительный, готовый к действию. Я, решительный, даже похлопал ободряюще себя, растерянного, по плечу и пошел по коридору. Куда идти — для меня никакой разницы не было.

Человеко-людей заметно поприбавилось. То ли у них был утренний моцион, то ли специально повылазили поглазеть на меня. Во всяком случае, многие из них желали мне здоровья, не догадываясь, что болезне-здоровья у меня было бесконечное количество. Фундаментал уже умчался завтракать. У них, оказывается, тоже были зачатки диалектического мышления: завтракать можно было и сегодня, и завтра, и вчера, правда, почему-то только утром. Но, это их проблемы... У меня были дела поважнее.

Образовав самого себя возле дома с улучшенной планировкой, я уселся на чьи-то судьбо-вещи и задумался. Почему наше виртуальное Безвременье кажется мне ущербным? Отчего возникла эта мысль и почему она не дает мне покоя? И разве плохо мне быть и бывать одним сущим?

Привычная картина вселения-выселения стояла передо мной. Я даже разглядел самого себя в толпе перед подъездом. Вот Гераклит тащит на спине свою надгробную плиту, Сократ с чашей цикуты за пазухой, Аристотель со своими шуточками-прибауточками, Ильин с лозунгом "Грабь награбленное!" Все они — это я. Я — это все они. Но уже появилась и какая-то разница...

Я встал, подошел к Гераклиту, сказал:

— Отдохнули бы...

— А, мирмидон! — ответил он устало и даже, как мне показалось, доброжелательно. — Своя ноша не тянет.

Гераклит заметно похудел. Может, тренируется специально, подумал я и спросил:

— Вот вас выселили. А что такое выселение?

— Вселение.

Ответ был вполне диалектическим. Вселение — это выселение в одно и то же время и в одном и том же смысле. Гераклиту это было яснее ясного. Мне — тоже. И все-таки что-то здесь было не так. Чтобы хоть немного разобраться во всем этом, я сосредоточился Гераклитом, вот именно этим, стоящим передо мной с надгробным памятником на спине. Своя ноша, действительно, не тянула. Ну, разве что совсем немного. Это было первое, что почувствовал я. Затем я попытался разобраться во вселении-выселении. Ничего не получилось. Зачем людо-человеки вселили меня в этот дом с улучшенной планировкой? Зачем мне вообще какой-то дом? Ведь я мог создать, что угодно! Вселенную, атом, себя, всех других. Правда, все это было виртуальное. Так что из этого? Виртуальное обширнее, лучше, мощнее действительного. И почему все виртуалы так рвутся в этот дом?

Надо же! У Гераклита, когда я стал им, оказывается, тоже были вопросы. А со стороны посмотреть, так ему вообще ничего не надо. Так, разве что, побазарить немного, поругать неразумных эфесцев.

Я снова стал самим собой, а Гераклит спросил:

— Ну что, узнал?

— Нет. Но, странное дело, оказывается, виртуальные люди сами себе задают вопросы.

— Что же тут странного?

— А то, что вопросы у виртуального человека существуют одновременно с абсолютно исчерпывающими ответами. Вопросов без ответов не может быть. Другое дело — людо-человеки...

— Да. Конечно, — согласился Гераклит, скинул памятник со спины, поставил его торчком в снег, продолжил: — В них всегда одно и то же: жизнь и смерть, бдение и сон, юность и старость. Ибо это, изменившись, есть то, и , обратно, то, изменившись, есть это. А им нужно идеальное государственное устройство.

— Кому: им?

— Да людо-человекам. Родившись, они хотят жить и умереть, или, скорее, найти покой, и оставляют детей, чтобы и те умерли.

— Они, что же, смертны?

— К счастью для  себя, — заключил Гераклит, ухнул, снова взвалил плиту на спину и побрел вдоль подъездов. Я догнал его, но, ничего не спрашивая, просто шел рядом.

— Каков у них ум или рассудок? — говорил Гераклит. — Они верят людо-человеческим певцам, и учитель их — толпа. Они не знают, что много дурных, мало хороших.

Скрипел снег под ногами. От легкого морозца потели руки. Сутолока возле подъездов не утихала. Накрапывал дождь из карасей с павлиньими хвостами. Плевалось кровавыми протуберанцами обескровленное солнце. Ветер пел песню Сольвейг на мотив Кукарачи. Лопались почки на бочках. Все обычно. Ничего нового.

Встретился Диоген Лаэрций, заговорил с Гераклитом о чем-то. Мне не хотелось вникать в их разговор, но я вдруг вспомнил, что бывая Диогеном, писал со слов Антисфена о том, что людо-человеки обращались к Гераклиту с просьбой издать для них законы, но тот пренебрежительно отказался по той-де причине, что у людо-человеков в государстве уже укоренился худой образ правления. Удалившись в храм Артемиды, Гераклит проводил время, играя с детьми в кости. Когда же людо-человеки во главе с Фундаменталом начали собираться вокруг него, он сказал: "Чему вы, негоднейшие, удивляетесь? Разве не лучше заниматься этим, чем вместе с вами вести государственные дела?" И, наконец, возненавидев людо-человеков и уединившись, он жил в горах, питаясь абсолютными идеями различных трав и растений. Я вспомнил все это, хотя и знал всегда. У Гераклита с человеко-людьми почему-то были неприязненные отношения. Но! Но и с виртуальными людьми у него отношения были не лучше.

Людо-человекам что-то было нужно и от Гераклита... Да не что-то, а наилучшее государственное устройство! Ну, этого-то сколько угодно! Каллипига вот и меня подгоняет с написанием "Государства", хотя оно всегда было написанным. Да и Платон слово в слово пишет то же самое, что и я, в своей "Истории государства Российского". Если им надо — пожалуйста. Такое устройство есть. Самое лучшее, единственно возможное, делающее всех счастливыми. Это — государственное устройство виртуального мира. Здесь "нет проблем", как говорят андалузские китайцы.

Отвлек меня вздорный Гераклит. Не это ведь я хотел выяснить. Я снова сел на чью-то припорошенную снежком судьбу и начал размышлять над тем, зачем меня вселили в этот дом и будут ли выселять?

Конечно, я не мог начать размышлять, ведь я размышлял сразу обо всем. Но я постарался как бы притушить малозначительные мысли, например, о строении Вселенной или о возможности создания "невечного двигателя"

Барьер, несомненно, был. Вот я существую вечно в один миг, являясь всем-всем-всем. И никаких забот. Затем мне ставят на затылок штамп о вселении в дом и постепенно у меня появляются заботы: принести воды, найти общую формулу для умножения два на два, узнать, не сидит ли Каллипига еще у кого-нибудь на коленях... Ах, Каллипига, совершенное совершенство сверхсовершенств!

И что же? Я стал от этого менее одним сущим? Да нет. Я все-таки проверил, не изменилось ли что в одном сущем? Развернулся во Вселенную, вспыхнул Сверхновой, схлопнулся в "черную дыру", пронесся метеором, излился светом, одряхлел белым карликом, подоил Млечный путь, составил подробную карту самого себя, уничтожил ее за ненадобностью, разросся до размеров атома водорода. Все в порядке.

Тогда я стал Ивановым, толкающимся в очереди, чтобы занять очередь за очередью в очередь всех очередей; уронил себя в Ильина, построяющего построение постройки непострояемого; выгнулся дугой прямой линии; стал жизненной смертью и смертной жизнью; повернулся лицом к самому себе; начал безумствовать, чтобы войти в разум, и умирать, чтобы жить; создал из себя зложелательную благожелательность; возвел нуль в n-ную степень и извлек из него корень зла; помыслил свою мысль; убедился в существовании несуществующего; отделил право-левое от сине-желтого; пришил пуговицу к пальто; сказал абсолютную речь на абсолютном же симпозиуме относительно относительности всего абсолютного; взял вес, высоту, палку вареной колбасы, ответственность, власть; поменял местами Тихий и Буйный океаны; создал Фундаменталу десять тысяч квадратных метров площадей, правда, с земляными полами;  высморкался, наконец!

Да все я мог! Ничего от меня не убыло. Одно сущее не может убыть, уменьшиться, претерпеть ущерб.

Стать людо-человеком? А вот этого я не мог. Не хотел просто. Сделаться вот этим домом с улучшенной планировкой? У меня не получилось. Стать Космоцентром людо-человеков? Снова не вышло.

Это все уже было ставшим. Ставшее ограничивало возможности.

"А не потереть ли спинку Каллипиге?" — подумал я.

Катись оно все к чертовой матери!.

44.

... огромная прохладная тень крутояра пала на неподвижный облас.

Пров причалил лодку и наконец-то выбрался на твердь, ступая босыми ногами по холодной глине. Пришло в голову, что крутых берегов на местных озерах не бывает, и, возможно, здесь протока Тыма, пересыхающая летом. Если догадка подтвердится, он выиграет километров десять-пятнадцать, что будет очень кстати. Пров быстро поднялся по зеленому уже склону и огляделся.  Место казалось мрачноватым из-за стоявших за спиной, сплотившихся в один монолитно-грозный ряд темных пихт. Суживающиеся кверху до острия ножа, они и сами походили на гигантские, почерневшие от времени зазубренные ножи, сурово глядя на него из глубины своих тысячи лет. Не сразу заметил он притулившуюся к ближайшему огромному стволу пихты охотничью избушку, а когда его взгляд остановился на ней, то и вовсе обрадовался: что-что, а доску здесь он обязательно найдет. Да и обогреться, и заночевать в тепле.

Избушка, видать, недавно кем-то посещалась. Дверь открылась легко, и внутри на деревянном колченогом столе обнаружились остатки еды и заправленная керосиновая лампа, которую Пров не замедлил зажечь. Да, явно кто-то был здесь недавно: у печурки лежали заготовленные дрова и топорик, в углу под низким потолком висела сетка, в ней оказалась добрая краюха незасохшего хлеба и кусок сала, приятным запахом защекотавший в носу. Возможно, охотник пошел проверить капканы и скоро вернется. Насчет употребления хлеба и сала Пров не сомневался: закон тайги — выручать друг друга бескорыстно. И, пока разгоралась печурка, он перекусил и развесил штаны на просушку. За крохотным оконцем совсем стемнело. День завершался для Прова вполне удачно, утром он без хлопот вырубит весло и решит вопрос с протокой, а сейчас спать, спать...

Жаль было пропойцу Ольджигина, дней за пять до этого сказавшего Прову: "Утону, однако", и так резко и бесповоротно выполнившего свое обещание.

Уютно потрескивали дрова в печке, блаженное тепло разливалось по телу. Пров положил поближе топорик, так, на всякий случай, привернул фитиль лампы и откинулся на топчане, застеленном старым одеялом. Смежил было веки, но что-то заставило его снова приоткрыть их.

У двери в углу на скамье сидел человек. А дверь, вроде бы, не открывалась. Или заспал?

— Здорово, — приподнялся Пров, вглядываясь.

— Привет и тебе, человече.

Глухой какой-то звук, словно, издалека и странно слово — "человече".

— Охотник, что ль? — уже садясь, спросил Пров.

— Охотник... за своим отражением. Должен же я иметь свое собственное отражение. Как считаешь?

Пров подкрутил фитиль повыше и вытаращил глаза. На посетителе, в слабом свете керосинки, виднелся какой-то серый балахон вместо нормальной одежды и сандалии на босую ногу. В такой хламиде по тайге и двух шагов не сделаешь. Лицо пришелец упорно отворачивал к стене. Но Прова испугать было трудно.

— Домовой?

— Не угадал.

"На вид тщедушный, одним ударом зашибу". — подумал Пров. — "Что ж, попробуй", -  был беззвучный ответ. — "Вот черт, он и мысли читает".

— Не черт я, мелочиться не будем.

— Сатана?

— Один раз встречались, выпить предлагал, да я отказался.

— Однако смурной ты какой-то, паря. Ты мне личность свою предъяви, отражение, как ты говоришь. Что ты морду воротишь?

— Что ж, смотри...

Странный гость повернул-таки голову к свету. Вместо лица у него... зияла слабо фосфоресцирующая дыра.

— Да-а, паря... — озадаченно прошептал Пров. — Кто ж тебя так обез-образил? Ни кожи, ни рожи...

Не таясь, он взял в руки топорик.

— Не нравлюсь? Тогда вот так...

И вместо него на скамейке возник... второй Пров. Пров настоящий на этот раз онемел. Не испугался, нет, просто нехорошо ему стало. Поначалу он даже не воспринял его как некое свое продолжение, как совокупление болезненно-разорванного пространства-времени и только минуту спустя удивился появлению своего двойника.

Если личина лже-действительности выглядела невзрачно, однотонно-серо и потому противоестественно (ей наверняка недоставало той самой полноты крови, которая и делает жизнь звучным, красочным, пьянящим и острым на вкус праздничным мгновением бытия), то подлинное лицо Прова постепенно оживало, ни в колорите, ни в колере ничего не теряя. Могут ли происходящие здесь-сейчас события связаться отнюдь не случайно и как-то влиять на теперешнюю искаженную реальность? Так или нет, но копия явно проигрывала от мощной близости оригинала. Она, пропуская сквозь полупрозрачную себя его налитый животворным соком образ, как бы отпивала из него и все же, заметно обескровленная, блекла, выцветала и походила на вылинявшую тряпку.

Прова бросило в жар. Лицо налилось кровью.

— Оборотень!

— И не оборотень.

Топорик мелькнул черной молнией и — хрясть! — ушел до половины топорища в грудь лже-Прова.

— Вот и попробовал. Неплохой бросок.

Без-образный принял свой прежний вид, отодвинулся в сторону и без видимого усилия вытащил засаженное в дерево лезвие топора, аккуратно положил его на скамейку. Пров хватанул из кружки несколько глотков воды, выдохнул шумно и пришел в себя.

— Откуда хоть? — спросил он.

— Я сразу всюду и везде. По-вашему, во всех временах и пространствах.

— Чудно, однако. Но и вреда от тебя, вижу, не будет, хотя и пользы никакой.

— Это — как пожелаешь.

— Добрый джин, значит?

— Вроде того. Виртуал я.

— Давай реально. Топор из стены ты вытащил, значит, сила есть. Меня в поселке Галина Вонифатьевна ждет, кино сегодня крутить будут. А я тут застрял. Поможешь?

— Нет проблем. Одевайся. Приятно было поговорить с настоящим человеком. А то все человеко-люди, людо-человеки... И диалектики тоже. Аристотелю всю плешь переели! Ну что, готов?

— Готов.

— Прощевай, если что не так.

— Покедова...

В сельском клубе "крутили" фильм "Ребятовые веселята". Все было как обычно, действо длилось пять часов. То глох движок и гас свет, то рвалась лента, то пьяный киномеханик путал части и запускал картину задом наперед... Мужики раз пятнадцать выходили курить. А в этих перерывах и паузах Пров и Галина Вонифатьевна целовались всласть. Виртуал? Привиделось... Пригрезилось...

45.

Я стоял как столб, комкая платье в руках. Войти — не войти?

Такого и вопроса-то для меня не могло возникнуть. Это ведь было одним и тем же. А сейчас я колебался. Да что — колебался! Я страдал, мне было больно и радостно, я ждал и надеялся, был уверен и сомневался. Но все это было не так, как раньше. Да и самого раньше прежде не было.

Откатилась в сторону дверь. Каллипига, еще влажная от дождя, протянула руку, взяла платье, сказала печально:

— Время потеряли... Фундаментал вызывает.

— Он уже сегодня позавтракал? — задал я глупый вопрос.

— Наверное, раз вызывает. Подожди.

Я стоял и ждал. Проходящие мимо человеко-люди все еще иногда желали мне здоровья, и я подумал: "Может, они и правы?" Надпись на двери сменилась и теперь зловеще предупреждала: "Не здесь! И нигде!"

Каллипига вышла уже в платье, перехватила мой загнанный, тоскливый взгляд, успокоила:

— Не обращай внимания. Много они знают?

— Кто?

— Компьютеры, конечно. Это ведь они меняют указатели. Пошли. — Каллипига подхватила меня под руку, изящно, но сильно, не позволяя прижаться к ней, и потащила по коридору.

— Куда мы? — спросил я.

— Космос посмотрим. Не получается что-то там. Может, поможешь?

— Конечно, помогу!

Свободной рукой Каллипига иногда приветствовала встречных человеко-людей, среди которых были и человеко-самки. Но такого совершенного тела не было ни у кого из них.

Мы остановились перед дверью с нетерпеливой надписью: "Да, здесь, здесь!" Уже виденная мною процедура прикладывания ладони к двери, откатывание двери в сторону. Я был здесь. Космос в стадии макетирования, что ли?

Все здесь было опутано проводами и кабелям, словно нервами и сухожилиями.  Некоторые звезды неисправно мигали, другие и вовсе потухли, а третьи, видимо, оказались не на своих местах, потому что их перетаскивали, возвращали назад, раскручивали до определенной круговой скорости. Работа кипела, но, видимо, что-то у них не ладилось. Руководил всем Фундаментал. Он был сосредоточен, спокоен и все знал.

Мы находились в том самом шаровидном помещении, где состоялись две наши интереснейшие беседы.

Фундаментал отвлекся от своей работы, подошел, сказал:

— Нет, так у нас ничего не выйдет. И точности никакой, да и времени не хватит.

Я промолчал. Мне-то что?

— Ага, — сказал Фундаментал. — Интересно, а может виртуальный мир развернуться в мир действительно существующий? Ну, вот в наш, например?

— Отчего же? — ответил я. — Бесконечное число раз и бесконечными способами.

— Бесконечными? Вот эти ваши бесконечности меня и пугают. — Он дал какое-то указание подошедшему к нему людо-человеку и продолжил: — Как ваше одно могло стать сущим?

— Да очень просто, — ответил я. — Одно могло стать сущим только потому, что стало возможным отличить его от иного. Все дело в том, что одно сущее отличается от иного.

— А... Так вам нужно и нечто иное? Дуализм.

— Да. Но этот дуализм требует своего преодоления.

— Надо же... Какой привередливый.

— Мысль только там, где все покрыто одним принципом, где все выводится из одного принципа. Различивши одно сущее и иное, нужно подчинить их некоему новому единству, где они, сохраняясь, слились бы в непрерывную цельность.

— Но у вас же уже было сущее и не-сущее! — воскликнул Фундаментал. Оказывается, он хорошо помнил содержание наших разговоров.

— Да, — согласился я. — Однако эта вмещенность сущего и не-сущего в первоединое одно есть нечто происходящее за пределами мысли. Диалектика же должна в мысли развернуть все смысловое содержание одного. Развертывая это содержание, мы и натолкнулись на антитезу сущего одного и иного. Теперь мы должны в мысли же преодолеть этот дуализм и найти то их единство, которое развернет все таящиеся диалектические возможности и антитезы первоединого одного.

— О-хо-хо... — сказал Фундаментал. — Вам-то хорошо все делать в мысли. А вот как это осуществить на практике? Материально.

— Вам сразу осуществить?

— Нет, нет! — вскричал Фундаментал испуганно. — Пожалуй, сначала теоретически.

Каллипига явно скучала от нашего ученого разговора. Платье на ней сидело крепко. Фундаментал подумал немного и сказал ей:

— Пожалуй, пора оборудовать кварсек.

Это Каллипигу весьма обрадовало. Она отпустила мою руку и тут же умчалась. Меня это здорово раздосадовало. И, когда Фундаментал предложил: "Продолжим", — я мысленно сказал ему: "Ну, тогда держись!"

— Существует только одно сущее.

— Ну, да, — согласился он, поднаторев в диалектике.

— Не-сущее не существует. Но оно ограничивает сущее.

— Странно, однако... Если оно не существует, как же оно может ограничивать и определять одно? И о каком, собственно, дуализме вы тут имеете право говорить? И что значит — найти примирение этого дуализма?

— Не-сущее есть иное, чем сущее. Так ведь? — спросил я.

— Вынужден согласиться.

— И в то же время нет ничего и не может быть ничего, кроме сущего. Что значит, что не-сущее ограничивает сущее?

— Ну?

— Это значит, что сущее само себя ограничивает, определяет.

— Один мой знакомый СТР, — перебил меня Фундаментал, — ограничивал себя в еде. А потом помер.

Я выразил сочувствие, хотя смысл слова "помер" был мне не очень понятен.

— Не-сущее, иное, меон, есть не что иное, как тот момент в сущем же, который заставляет это сущее само себя ограничивать и определять.

— Вот-вот. И он — так же...

— Без этого момента сущее не противопоставляло бы себя ничему, то есть не было бы разделено, то есть не было бы положено, то есть не было сущим. Ничего, кроме сущего, нет и не будет. Но сущее, чтобы быть таковым, должно само себя противопоставлять не-сущему, и так как никакого не-сущего как особого предмета вовсе нет помимо сущего, то, чтобы быть сущим, оно должно само в себе противополагать сущее не-сущему, оно должно само себя противополагать себе же, как сущее не-сущему. Другими словами, оно само же должно быть одновременно и сущим, и не-сущим, единством сущего и не-сущего. Следовательно, снять дуализм сущего и не-сущего — это значит найти такую форму сущего, в которой бы сущее и не-сущее слились бы в непрерывное и нераздельное единство.

— Приятное, должно быть, ощущение, — сказал Фундаментал. — И как же получилось это единство?

— Такой синтез сущего и не-сущего есть становление, течение, изменение.

— Тогда что же такое меон?

— Меон? Меон есть, по нашему определению, иррационально-неразличимая и сплошная подвижность бесформенно-множественного. Не существуя сам по себе, он есть лишь в качестве соответствующего момента сущего же, устойчиво-различимо-реального. Другими словами, устойчиво-подвижное и раздельно-оформленное сущее одно должно находиться в непрерывном, бесформенно-множественном, сплошном движении и течении.

— Как поразительно доходчиво вы все умеете объяснить! Иррационально-неразличимая рациональная различимость! Надо же такое придумать! А попонятнее нельзя?

— Отчего же... Пожалуйста. Во-первых, необходим предмет, который во все моменты своего становления остается тем же самым. Например, вы, Фундаментал.

— Спасибо, что вспомнили.

— Если нет этой абсолютной неподвижности предмета, тогда нет никакого изменения, ибо нечему тогда и меняться, становиться. Так называемое изменение было бы попросту рядом ничем не связанных между собой совершенно различных предметов, и никакого изменения одного и того же предмета не могло бы состояться. С другой стороны, если есть только неподвижный предмет, то не может, конечно, быть и никакого движения. Предмету необходимо быть так неподвижным, чтобы это все-таки не мешало ему иметь в себе момент подвижности и различаемости, момент меона, иного. Тогда и получается, что предмет и тот же, и ознаменован меонально. Это значит, что предмет становится. Значит, становление и протекание есть несомненный синтез устойчиво-оформленного сущего и неустойчиво-бесформенного иного.

— Стоп, стоп, стоп! — заорал Фундаментал. — Чуть было не понял, а вас снова понесло в диалектические бредни... извиняюсь, дебри. Значит, насколько я все же понял, как предмет я и неподвижен, то есть все время остаюсь самим собой, и изменяюсь, старею. Так, что ли?

— Примерно так! Только не обязательно — стареете. Вполне может быть, что и молодеете.

— Даже так! Впрочем, вы уже об этом говорили. И все это можно осуществить на практике?

— Можно. Хотите попробовать?

— Что вы, что вы! Пока нет. Вы тут у нас снова наэкспериментируете!

— Воля ваша... Подвести итог? — Мне самому хотелось поскорее закончить беседу и отыскать Каллипигу.

— Подводите, — сказал Фундаментал. У него, видимо, тоже были срочные дела. — Только простыми словами, если можно.

— Все можно. Сущее одно есть сущее одно становления, непрерывно и сплошно становящееся одно сущее. Из этого вытекает громадной важности вывод. Непрестанное становление и сплошность изменения непрерывно и неизменно расслаивает одно сущее, отодвигает границы и размывает отверделую форму, превращает в беспредельное. Иное, в котором обретается одно сущее и которое само, значит, становится одним сущим, из беспредельного становится пределом, вечно пребывая в этих тающих возможностях беспредельного и предела. Это — беспредельно становящийся предел и предельно оформленная беспредельность становления.

— Д-а, — сказал Фундаментал, — вас, видимо, не исправишь. И почему вы все такие зануды? Нет, чтобы сказать: предел. Так ведь обязательно: беспредельный предел!

— Я же говорю, как есть, а не как вам хочется. Спросите у Платона, например, если мне не верите.

— Ну, давайте вашего Платона сюда. Только пусть коротко. И чтобы Ильин не знал.

Я отделил от себя Платона, который в этот самый миг созерцал абсолютную идею самой абсолютной идеи. Платон, конечно, недовольно поморщился, но согласился прокомментировать мои теоретические исследования. Тем более, что у него к людо-человекам был все-таки какой-то свой корыстный интерес. Он процитировал себя нараспев, величественно и с достоинством:

— Из неделимой и вечно самотождественной, пребывающей сущности, с одной стороны, и из делимой, становящейся в смысле тел — с другой, Отец замешал из обоих третий эйдос сущности, средний между ними, соответствующий и природе тождества, и природе различия, иного, и в согласии с этим установил его посередине между неделимым из них и делимым в смысле тел. Кроме того, взявши три образовавшиеся таким образом эйдоса сущности, замешал их в одну всецелую идею, силою согласуя не поддающуюся смешению природу различия, иного с тождеством. Смешавши же с сущностью полученную идею и превративши три эйдоса в одно, это целое он разделил на сколько следовало частей, так что каждая часть была смесью из тождества, различия и сущности.

— Наверное, в разговоре друг с другом вы, диалектики, получаете огромное удовольствие, — сказал Фундаментал. — Но разъясните, пожалуйста, все, что вы тут изрекли, оно относится к этим чертовым эйдосам или к миру?

— К эйдосам, конечно, — сказал Платон.

— К миру, разумеется, — не согласился с ним я.

— Только не спорьте диалектически, умоляю вас. Там, у себя — пожалуйста. А меня интересует вот что. Из вашего виртуального мира, мира одного сущего, можно сделать нормальный мир?

— Наш мир и есть нормальный мир, — сказал я.

А Платон лишь горестно вздохнул и удалился созерцать эйдосы эйдосов.

— Конечно, конечно, — заволновался Фундаментал. — Я неправильно выразился. Из вашего мира одного сущего можно сделать путем, так называемого вами, становления мир, подобный миру людей?

— Людо-человеков? — переспросил я.

— Пусть людо-человеков.

— Можно. Что тут особенного.

— И каков он будет?

— Да какой угодно. Вариантов бесконечное количество.

— Подходит. Но пока, прошу, ничего не делайте.

46.

Несмотря ни на что, достопочтеннейший Пров, сегодня-то вы не имеете оснований назвать меня "диковинкой в оболочке". Все ясно, как Божий день: мы отправляемся в новое приключение.

Признаться, я уже крепко привязан к этому непредсказуемому, но, в сущности, доброму и славному бунтарю-одиночке.

Задание на этот раз вполне конкретное: фиксировать все явления, особенно аномальные, в радиусе 200 километров. На это нам выделяется целая неделя и соответствующая высококачественная экипировка, как то: достаточный запас натуральных продуктов, включая мясные и рыбные паштеты, сыры; для личных и иных нужд пять литров вина и два литра водки; двадцать литров углеводородного топлива для мотоцикла; аккумулятор емкостью 1000 ам/час при весе всего в 4 килограмма, что обеспечивало работу машины без генератора на весь срок. Для длительной езды мы получили кожаные куртки, кепи, хромовые сапоги, плюс пять золотых колец в качестве универсальной валюты всех времен и народов. Разрешалось вступать в контакт с жителями, не раскрывая себя. По возвращении — солидное вознаграждение и все льготы, предусмотренные при работе в особо опасных условиях.

На стартовую позицию прибыли утром. Еще в кабине ионолета нам нацепили уже знакомые "наручники". В легких шлемофонах с масками, нагруженные рюкзаками и канистрами, мы вышли к красным флажкам в сопровождении Орбитурала. В своем неизменном скафе и при оружии, он был подчеркнуто официален и хмур. Его голос требовательно ударил нам в уши:

— К переходу в зону приготовиться! Предупреждаю: при попытке снять часы, они взрываются. Что при этом остается от руки, объяснять, думаю, не надо. Кроме того, взрывчатка содержит яд мгновенного действия. В случае, если вы не укладываетесь в намеченный срок, результат тот же.

Воцарилось гнетущее молчание. Вот так сюрприз в последний момент. Это уж слишком...

— Но могут быть непредвиденные обстоятельства, — говорю я как можно спокойнее. — Поломка мотоцикла, например. Да мало ли что...

— Таков приказ, — ледяным тоном отвечает Орбитурал. — Условия изменить невозможно, слишком велика ответственность и для меня, и для вас.

Сейчас я больше всего боюсь, что не часы взорвутся, а Пров. Так оно и вышло.

— Это что же, — почти не шевеля губами, ровным голосом роняет он, медленно надвигаясь на представителя высшей власти, — нас за смертников, за камикадзе  держат? На убой откармливали, да?

— Стоять! — рявкнул Орбитурал, выхватывая из кобуры крупнокалиберный пистолет. — За нападение при исполнении...

Мне показалось, что в его глазах мелькает растерянность. Пров приблизился вплотную, продолжая угрюмо смотреть ему в лицо, словно стараясь навсегда запечатлеть Орбитурала в своей памяти.

— Пров! — кричу я, теряя самообладание. — Прекрати!

Я внутренне похолодел. Ведь может выстрелить, имеет полное право. Мир сжался до размеров обреза пистолетного ствола. Пассивное ожидание вспышки становится невыносимым, подавляет все мысли, кроме одной, сосредоточенной на сонном вороненом глазке — вот сейчас... сейчас...

— Пров!

Он отходит на три шага, резко оборачивается и бешено орет так, что трещат наушники:

— Пользуйся случаем, что я не могу дать тебе по морде! Но в одном ты просчитался: если я захочу остаться, я сам отрублю себе руку!

И, не оборачиваясь, тяжело загребая сапогами коричневую пыль, он уходит в сторону зоны. Мне ничего не остается, как последовать за ним.

— Планетурал Мар! — летят в наушники слова Орбитурала. — Образумьте вашего друга! Чего ему не хватало? А у вас семья, дети, не забывайте об этом...

Я срываю шлемофон и бросаю его в пыль. Для провожающих мы, вероятно, просто исчезли за горизонтом событий.

47.

-  Где Каллипига? — спросил я.

— Да не волнуйтесь, никуда она не денется. А если и денется, вы ее все равно разыщете, — сказал Фундаментал. — Так ведь?

— Разыщу, — пообещал я.

— Я так и знал... Вы ведь захотите ей помочь?

— Да. Я ей помогу.

— Видите ли, виртуальный мой человечище. — Меня, как всегда, передернуло от такого обращения. — Нам нужно создать мир. Наш мир. С галактиками, звездами, планетами. А на одной из планет должны быть моря, озера, реки (это вода такая), зеленая растительность, животный мир. Перечень всего этого существует и утвержден, кем надо. Представляете?

В общем виде я, конечно, представлял. Хотя вариантов могло быть сколько угодно.

— Так это здесь, в этом шаре, вы его и создаете?

— Не все так просто... Здесь у нас нечто вроде макетной мастерской. Помните, я вам говорил как-то, что здесь мы занимаемся проблемами пространства и времени?

— Я все помню.

— Большое преимущество, а, возможно, и недостаток... Так вот, пока у нас получается плоховато, а время идет. И мы погружаемся все глубже и глубже. Видите, я с вами абсолютно откровенен. Это потому, что я вам доверяю. И вы, надеюсь, верите мне.

Я подтвердил, но, скорее, потому, что еще не встречался с обманом. Ведь для меня и доверие, и обман — было одно и то же.

Рядом со мной вращалась желтоватая звезда с высокой яркостью и большой мощностью излучения. "Горящий вечно океан" состоял из раскаленной термоядерной плазмы с температурой около ста тысяч градусов в центре, по Кельвину, или Цельсию, значения не имело. Кипящая среда, состоящая из электронов, протонов, атомных остатков, атомов с налипшими электронами. Неспокойная, периодически высокоактивная. Бурное, вихревое поведение кипящей плазмы, всплески ее на поверхности. Разлет плазмы носил неравномерный и импульсный характер, принимая самые немыслимые и причудливые формы, словно из бездонного резервуара с неумолимой ритмичностью выбрасывались сотни миллионов огненных плетей и языков. Плазменный шар постоянно пульсировал. Вытянутая магнитная полость охватывала звезду со всех сторон. Дипольные, квадрупольные, азимутальные, региональные и локальные поля причудливо переплетались друг с другом. Гофрированный тонкий слой в полости экватора. Магнитные поля полушарий с разными знаками. Пятна фотосферы, вспышки хромосферы, протуберанцы короны. Силовые линии корональных магнитных полей замыкались далеко в космическом пространстве, где-то около моих ног. Ветер — сверхзвуковой поток плазмы в пространстве, магнитные поля, заряженные частицы высокой энергии, пыль и нейтральный газ звездного ветра, галактические лучи.

Стандартная звезда, какой я бывал бессчетное число раз.

— Это Солнце, — сказал Фундаментал. — Вернее, компьютерная модель Солнца, звезды, вокруг которой вращаются девять планет со спутниками и тысячами астероидов. На третьей от Солнца планете — Земле — мы и жили. Потом ушли с нее. И теперь не можем возвратиться.

— Вы хотите, чтобы я вернул вас туда?

— Да. Если только это вообще возможно.

— Ваш мир — ставший. А мой мир — виртуальный. Если у вас есть программа перехода, то давайте попробуем.

— Нет, нет. Не сразу. Солнце может оказаться не совсем таким, каким оно было на самом деле. Да и Земля — тоже. А это нам не подходит. Хотя, в крайнем случае, мы вынуждены будем согласиться на все.

— А для чего вам модель вашего Солнца?

— Да не только Солнца, всей нашей Галактики, хотя нужна Метагалактика. Но тут мощности компьютера, к сожалению, не хватает. Нужен абсолютный ум или абсолютный компьютер.

— Ну, создали вы модель Метагалактики, и что дальше?

— Как это? — удивился Фундаментал. — А дальше мы запустим в эту модель Метагалактики модель нашего Космоцентра. В одну определенную точку.

— Запустили и...

— Запустили и вернулись в свой мир, в тот самый момент, когда мы из него вывалились. И все. Пожмем, конечно, друг другу руки. Друзья, как ни как....

— Вы уйдете?

— Все без исключения. А что? Вам кого-нибудь хотелось здесь оставить?

— Конечно. Ваш острый ум и прекрасное тело Каллипиги.

— А-а... Вот вы о чем? Нет, уж лучше вы отправляйтесь с нами.

Я ответил ему: "Подумаю", и в то же самое время перебрал все бессчетные варианты расставаний, которые я испытывал. Но, если раньше расставание всегда было и какой-то встречей, то сейчас я отделил все встречи. Конечно, я сделал насилие над диалектикой. Но ведь мне предлагали расставание не в виртуальном мире, а в ставшем, старящемся мире человеко-людей! Одного мгновения было достаточно, чтобы смять меня, бросить на дно бездны, название которой было — "беспредельная тоска". Я и раньше не знал, в чем смысл моего существования, а теперь понял, что никакого смысла во мне вовсе и нет. Я — никто, пытающийся стать кем-то. Я никому не нужен, хотя думаю, что Каллипига без меня не обойдется. Я не все, все, все, что возможно, я вся, вся, вся возможная тоска сразу.

Какой-то, вовсе не виртуальный, а людо-человеческий инстинкт самосохранения вспыхнул во мне. Вернуть все к началу! К началу начал! К какому началу, когда в Безвременьи все сразу?! К началу Безвременья... Это был бред. Бред! Начало. Конец. Расставание без встреч. Ничего этого не могло быть. Но было! Было!

Я заметался в своем беспредельном Безвременьи. В нем не было "когда". Но я искал,  искал, когда в Безвременьи появилась Каллипига? Не тогда, когда она спросила меня, что я буду делать со временем. Тогда я уже знал ее. И все же был момент, когда мы впервые встретились. Вернее, когда я впервые встретил ее. Но этот момент еще не наступил. Он был за пределами Безвременья.

Промелькнула моя квартира с номером 137 в n-ной степени. Нет, не то. Этажи и подъезды дома, не имеющего отношения к Безвременью. Но и Каллипига не имела отношения к Безвременью. То есть, наоборот, она-то и имела к нему прямое отношение. Тезис и антитезис. А синтез их — тоска, которую никто не мог вынести, тоска вечной потери. Вечная потеря того, что должно быть со мной вечно.

Все во мне болело и ныло. Галактики сталкивались лбами, хвосты комет цеплялись друг за друга, когти Сверхновых впивались в звезды и планеты, дыхание межзвездной плазмы вот-вот должно было сорваться, квазары с кошачьим визгом уносились за горизонт событий виртуального мира, черная дыра втягивала его остатки в свое чрево.

Центр Космоса человеко-людей... Да, да, здесь... Но это сейчас. А где начало безначального?

Даймоний, демон Сократа, в отчаянии кричал: "Не делай этого!" Но кричал он не Сократу, а мне.

Прочь! Все прочь!

Я был во Вселенной. Я был Вселенной. Я был каждой мельчайшей частью Вселенной. Я искал, но не знал что. Конечно же, Каллипигу, но не ее. Я искал миг, в который она появилась в моем виртуальном мире. Но она уже была в нем с самого начала. Опять — начало! Начало там, где не может быть никакого начала! Есть виртуальный мир, есть Каллипига. Нет виртуального мира, Каллипига все равно есть. Это было уже не противоречие, которое всегда можно преодолеть диалектически. Это был бред!

Виртуальный мир перепутался. Но он не мог перепутаться. Виртуальный мир сдвинулся с места. Но у него не было места. Виртуальный мир свихнулся. Но он  был абсолютным Умом. Виртуальный мир показал свою ущербность. Но возможность не может быть ущербной.

Я расплескивался, сжимался, закручивался спиралью, уничтожал и создавал заново. Я кромсал себя, сшивал, разрывал на части, лепил и вытачивал. Брызги летели во все стороны, расцветали ложные солнца, радуги бесцветными мостами перекидывались между ничем и ничем, ливень тоски омыл траву забвения, беспросветная тьма ярчайшего света ослепила незрячего, вращалось прямолинейное поступательное движение, сдвигалось недвижимое, виртуальный мир стонал и плакал.

Что я делаю? Не знаю. Что ищу?

Я чуть упорядочил себя. Я нашел в себе силы. Легкая зыбь прошла  по синей белизне Безвременья. Тональность света зазвучала приглушеннее.

Не то, не то, не то!

И вдруг я увидел ее!

Россыпи звезд, тех, чужих, ставших, рождающихся, живущих и умирающих, упорядоченных определенным случайным образом. Звезда, которую они называют Солнцем. Здесь, с этого расстояния, она внешне ничем не отличалась от других звезд, разве что, была заметно ярче. И какие-то невидимые нити связывали это место с Солнцем

Их мир был, бесспорно, красив, но он умирал. Он уходил в прошлое. Он мог еще создать что-то, но только за счет преждевременной смерти другого.

И здесь, в этом месте, покоилась капля, упорядоченная, созданная, но все равно чужая их миру.

Космический корабль человеко-людей с Космоцентром внутри!

Мне было нечем дышать, я замерзал, я чувствовал запах смерти. Лишь миг, миг отделял меня от всего: и от корабля, и от жизни, и от Каллипиги, и от смерти.

И все же я оказался внутри, уже не виртуал, но еще и не людо-человек, кентавр, химера, наваждение. Распространился по всем отсекам, коридорам, каютам корабля, собрался в точку и увидел...

Огненноволосый сидел за пультом корабля, лениво следил за показаниями приборов. Все было в норме, все было правильно. Его присутствие здесь было необязательным, но человеко-люди никогда не доверяли тому, что сами и создали. Он сидел в невысоком уютном кресле, а за его спиной... За его спиной стояла Каллипига. Она чуть нагнулась, обнимая его за шею. Она то обнимала его, то гладила ладонью огненные кудри, то целовала его в висок или в ухо. Она ласкала его и это сейчас было сутью ее, ее смыслом, ее средством и целью.

Огненноволосый иногда прикасался к чему-то на пульте, потом выгибал спину, закидывал руки и обнимал ее. Их губы сливались. Она вздрагивала. Она управляла им, как хотела.

А я умирал...

И тогда я написал на пульте:

НИКТО,  НИКОГДА,  НИГДЕ,  НИ ПРИ КАКИХ

ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ...

И я сел на пульт, прямо перед ним, дожидаясь, когда он меня заметит. Что-то оторвало его от Каллипиги. Он увидел меня. Его лицо было уже знакомо мне. Это у него я спрашивал: "Хорошо тебе здесь, в этом мире?" Но сейчас спрашивать его не имело смысла. Ужас, охвативший его, не позволил бы ему сказать и слова. Да и мыслей в голове у него сейчас не было...

Каллипига смотрела на меня спокойно, словно что-то прикидывала в уме. Время мое кончалось, уже почти ничего не осталось. Я схватил ее за руку и потащил к двери, потом по коридору, каким-то переходам, лестницам, эскалаторам, снова — по коридору с рифленым полом. Она не сопротивлялась, иногда даже вырываясь на шаг вперед.

Я перестал существовать, заканчивался. В этом осуществленном, осуществившемся мире, виртуальному человеку было не жить.

"Здесь!" — вспыхнула надпись над одной из дверей. Я приложил к ней ладонь, дверь откатилась в сторону, Каллипига шмыгнула в образовавшийся проем, закрыла дверь, и я умер.

Как странно, никогда не виденная мною череда событий и фактов начала сминаться, сваливаться в одну кучу, сшибаться, перемешиваться.

Как естественно все события произошли сразу...

Я стоял возле двери с надписью "Здесь, и только здесь", а Фундаментал яростно тряс меня за плечо.

— Вы псих! — кричал он. — Вы все готовы уничтожить из-за какой-то женщины! Вы хоть понимаете, что делаете?!

Я все понимал. Но смыслом этого понимания был бред.

— И нечего рвать ручку на себя! — продолжал кричать Фундаментал. — Тем более, что никаких ручек здесь нет! А что касается Каллипиги, то сегодня моя очередь спать с ней.

Она в этом мире, — подумал я, — Она здесь-теперь.

— Впрочем, вне очереди можете попытаться. Но лучше остыньте. Подумайте. Ведь вы из-за нее чуть весь Космос не разрушили! Надо же как-то сдерживать свои чувства! Безобразие... Ни понятной линии поведения, ни принципов, ни идеалов! Ну как, скажите пожалуйста, мне с вами сотрудничать?! Не-ет... Так у нас с вами ничего не выйдет. Идите и подумайте, а потом возвращайтесь. Да только не вчера или третьего дня, у вас и на это ума хватит!, а сегодня, через час-два. Все! Шуточки кончились!

48.

Я обернулся. И за спиной был лес... А впереди — огромная сосна, наш ориентир. Так же, как и в прошлый раз, в еле заметном токе напоенного сосной воздуха сонно колеблются седые бороды мха. Лес стал контрастнее. Темная зелень елей и сосен почти не изменилась. Но, то тут, то там проступали яркие желтые купы берез и красноватые пятна осин в низинках.

Пров сбросил поклажу и уселся прямо на хвою под сосной. Головой он уткнулся в обхваченные руками колени. Его трясло. Освободился от груза и я, привалился к стволу сосны, полежал немного, позвал:

— Пров...

— Подожди, — еле выговорил он.

Я предполагал, что творится в его душе. Бунтарь-одиночка не терпел над собой никакого насилия. Конечно, ему приходилось подчиняться, но делал он это только добровольно. Скажи ему Орбитурал: "Ты погибнешь, защищая детей, гдом, Землю, наконец", и Пров безропотно бы согласился. Не очень-то он и дорожил своей жизнью. А так: "Если не выполнишь ничего не значащее для тебя задание в срок, то будешь уничтожен", на него действовало противоположным образом. Он шел добровольно, а ему угрожали. Нет, Орбитурал, или кто-то там повыше, были плохими психологами.

Пров поднял голову и заговорил, не глядя на меня. Его все еще трясло.

— Одно только стремление к лучшему! Всегда к лучшему! Увлечение красотой формирует психику и художника, и зрителя. Бескорыстное стремление к истине порождает научные открытия, которые определяют возможность технических усовершенствований и тем самым создают предпосылки для роста производительных сил. Жажда справедливости стимулирует социальные переустройства. Человеческий разум — стимул прогресса!

Я кивнул согласно. Но Пров все еще не смотрел на меня.

— А что дал нам человеческий разум? — Дрожь в его голосе проходила. — От палеолита остались многочисленные кремневые отщепы и случайно оброненные скребки, да рубила. Он неолита — мусорные кучи на местах поселений. Античность подарила потомкам развалины городов, а средневековье — руины замков. Мы только слышали, что были когда-то египетские пирамиды, Акрополь, Зимний Дворец, Семь чудес света, города-мегаполисы, чудесные растения и великолепные животные. Ничего этого давно нет. Лишь торчат окостеневшими пальцами гдомы на неприспособленной к жизни планете. А других живых планет нет, ты это знаешь лучше меня. Где великие творения мастеров прошлого? Тебе, художнику, говорят что-нибудь имена Джотто, Рафаэля, Скрябина, Брунелески?

— Но ты же их знаешь.

— Только понаслышке. Тех, кто хоть чем-то интересуется, — мало.

— А орган гдома? — напомнил я.

— Это говорит лишь о том, что в душе человека еще что-то осталось. Но заметь, Мар, в душе, а не в разуме. — Он впервые в этом лесу посмотрел на меня. — Наука помогла уничтожить жизнь на Земле.

— Ты что же, зовешь назад, в пещеры?

— Увы! В пещерах нам уже не выжить. Нечем будет дышать, нечего есть, нечего пить. Да и не зову я никуда! Я хочу разобраться: зачем понадобился разум на Земле? Кто его создал? Зачем "Я-сам"? Не затем, ведь, чтобы излагать тебе банальнейшие истины, как сейчас.

— Не всегда же было так... Где-то по пути человечество свихнулось.

— По какому пути? Куда ведет этот путь?

— Не знаю. Ты задаешь слишком сложные вопросы, Пров.

— Это случилось не в двадцать втором, не в двадцатом и даже не в первом веке. Это случилось сразу, как только возник разум человека. Все, что было создано одними, было тотчас же, или немного спустя, уничтожено, разрушено, разграблено другими. Наследие римской античности сохранилось только под землей и пеплом, откуда его начали извлекать гуманисты пятнадцатого века, с величайшей тщательностью, кстати, разрушавшие города соседей, далеких и близких. Дивная иконопись Византии сначала стала жертвой иконоборцев, а потом завоевания мусульман. Довершилось все в двадцатом веке, когда радетели народа взорвали тысячи православных храмов на Руси. В двадцать первом веке пришла очередь католичества, протестантизма, ислама, буддизма и всех других скопом. И заметь, все это делалось во благо, с самыми лучшими намерениями.

— Благими намерениями вымощена дорога в ад, — вспомнил я чье-то, наверняка, еще средневековое высказывание.

— Вот-вот... Жажда справедливости приводила лишь к тому, что все, за небольшим исключением, становились СТРами, БТРами, ИТРами, винтиками и сошками. А над ними — Короли, Президенты, Парламенты, Орбитуралы, Солярионы, Галактионы и так далее. И Орбитурал, не говоря уже о Галактионе, может и даже обязан раздавить меня для достижения высшего, разумеется, блага.

— У тебя есть какой-нибудь план? — спросил я.

— Нет, Мар. Нет у меня никакого плана. Я просто не верю тем, кто послал нас сюда. Я буду действовать так, как сочту нужным. Не я первый, не я последний.

— Тогда и я — не второй и не предпоследний.

— Ах, Мар... — Пров живо вскочил, тряхнул меня, лежащего, и поставил на ноги.

Мотоцикл нашелся на том же месте, где мы его и оставили — под высокой раскидистой елью. Прекрасная теплая погода и лес в золотом убранстве постепенно вымывали из души неприятный осадок проводов. Пров заметно повеселел, привязывая к боковым багажникам рюкзаки и канистры. Между тем, я заполнил топливом бак, заменил аккумулятор, проверил смазку, и наш любимый "монстр" безотказно повез нас по знакомой уже дороге. Путь, само собой, лежал через Смолокуровку, потому что  мы и понятия не имели, где находится город. Должен, должен был быть здесь и город! О нем я упоминал только Прову на  "отдыхе" в особняке, но как-то это дошло до верхов, и они проявили острую заинтересованность в исследовании этого города. Радовало и то, что едем не на пустое место, а к знакомым людям. И я поймал себя на том, что хотелось бы увидеть Галину Вонифатьевну. Жена? Тоже давненько не виделись, но это совсем другое, сугубо гдомское.

"Если бы ты знал, дружище Мар, куда и к кому ты меня везешь? В гдомах у меня полно приятельниц, и всюду мне будут рады, но та, единственная и неповторимая, в далеком прошлом, и с ней все покончено. От нее, да будет тебе известно, и появились в моей голове понятия о Библии и Боге. Но даже формально я не мог принять христианство. Да и с какой стати мне, здоровенному мужику, в принципе — язычнику до мозга костей, было плясать под чью-то дудку?!  Гордыня и непримиримость обуяли меня со страшной силой. Тогда-то сестра Божья и вывернула мне душу наизнанку и растоптала безжалостно и свою любовь и мою. Такие раны не заживают, и мы до сих пор одиноки. Теперь я ее понимаю. Он превыше всего. Впрочем... у меня есть ты. Судьба почему-то очень крепко нас связала, жизни наши так переплелись и вросли друг в друга, что я иногда с трудом отличаю сделанное мной от сделанного тобой. Раньше у нас все было просто и ясно. Было, да не стало. Уже трудно разобраться, где чья жизнь и где чье "Я"? Частенько приходит мысль, что кто-то интересно нас дурачит. Кто-то и где-то. То тут, то там я вижу его руку, он вертит нами, как хочет и, похоже, мы бессильны что-либо изменить.

Краски двух жизней, разнящие нас, все сильнее сливаются в одну, и скоро мы станем похожи, как близнецы. Но говорить об этом я тебе не буду, еще задумаешься о двуединстве удивительного явления в начертании и рисунке повторяющего нас. А встреча, предстоящая с Галиной Вонифатьевной, не пустячок, брат. В этом мире не бывает пустячных встреч, тем более за гранью вероятного".

До заросшего оврага, можно сказать, спасительного для нас по прошлому случаю, доехали довольно быстро, а за ним рукой подать до Смолокуровки.

— Приостанови-ка, Мар, — сказал Пров за моей спиной. Впервые за всю дорогу. И я заглушил двигатель.

— Что, устал?

— Да. И вообще ты сегодня что-то разогнался, будто каждый день видишь такую красотищу. Не иначе, спешишь на любовное свидание.

— Ну, хоть и не любовное, но свидание, — улыбнулся я. — С Галиной Вонифатьевной. Замечательная женщина, доложу я вам.

Пров молча отвернулся и прошел вперед по дороге несколько шагов, словно силился разглядеть за деревьями ту самую замечательную женщину.

— Что, едем?

Пока что мне нравилось ощущать набегающий аромат хвои и ручку газа силой в 25 "лошадей".

— Деревня близко? — зачем-то спросил Пров, оттягивая время.

— Да рядом. Километра два. Тороплюсь быть причащенным новой верой.

49.

Я, я-сам, я — одно сущее в ином удалился ото всех. Или ушел в себя. Или мысль свою мыслил. Или свернул виртуальный мир в точку. Все это — одно и то же. Мне нужно было разобраться, понять: что есть я? чего я хочу? чего я добиваюсь? И не в отношении к миру человеко-людей, не в отношении к Каллипиге, а в отношении к самому себе. В чем мой смысл?

В разговорах с Фундаменталом я кое-что систематизировал, выстроил в ряд. Сначала было одно в его абсолютном смысле, одно как одно. Затем относительное полагание, переход к сущему. Далее сущее и одно соединились, так как нет ни одного без сущего, ни сущего без одного. Получилось одно сущее. И тут выяснилось, что как полагание одного повело к анализу сущего, так и полагание одного сущего ведет к анализу иного. Затем оказалось, что как нет одного без сущего и сущего без одного, так нет и сущего одного без иного и иного без сущего одного. Пришлось соединить сущее одно и иное и тем самым получить становление, изменение.

Все. Я мог сотворить все! Даже мир для человеко-людей. Я теоретически разработал сам себя. Но облегчения не наступило. Я все равно не знал, кто Я? Для чего Я? Смысл моего существования был, но в чем он заключался, я, по-прежнему, не знал. Не знал я и смысла и предначертания всего виртуального мира. Непонятен мне был и смысл мира человеко-людей, да и людей, с которыми я уже сталкивался — тоже.

Какое отчаяние! Какая тоска! Какой ужас! Я мог, мог сделать все, но я не знал, для чего это нужно делать. Я мог быть кем угодно, но я не хотел быть никем. А если бы даже и захотел, то все равно не знал бы, почему захотел. Я обладал абсолютной мощью, но не понимал, для чего мне она. Я имел смысл, но он не открывался мне. Единственное, чего я не мог, так это — не быть. Я, один сущий... Я один... Я...

50.

В деревне на этот раз кроме многочисленной живности разглядел я и пару колесных тракторов, видом настолько допотопных, что они явно вписались бы в эпоху мамонтов. Народу ныне было явно поболе, принаряженные люди прохаживались там и сям, сидели на скамейках живописными группами и с нескрываемым любопытством вглядывались в нас, заезжих чужаков. Я вспомнил о воскресении и о том, что для нашей блеклой жизни в гдомах это давно не праздник, а здесь , стало быть, иначе. Душа невольно зарадовалась, как подъехали мы, так и хотелось сказать, к "родной" церквушке. Краем глаза я старался подметить впечатления Прова от впервые им увиденного, но он внешне был спокоен, как всегда, разве что чуть заметная грусть спряталась в уголках губ.

— Ты обожди здесь, — сказал я ему, — а я дойду до Галины Вонифатьевны, тут рядом, и она все устроит.

В палисаднике и вокруг ее дома тишина и покой, в оконцах — нежные цветы бирюзовых оттенков. И с некоторым замиранием сердца взошел я на чисто вымытое крыльцо, немного постоял, перевел дух. А чего, собственно, разволновался? Я постучал. Она, словно, ждала меня за дверью, тотчас отворила, нисколько не удивляясь, очаровательная и улыбчивая.

— Причащаться приехали?

— Да, по вашему совету.

— Сейчас я что-нибудь накину на голову и пойдем к батюшке. Обедня только что кончилась, и люди разошлись. Для вас самое подходящее время, — рассмеялась она низким звучным голосом.

Мы направились к церкви. Она впереди, покрытая небольшим цветастым, но кокетливо повязанным платком, я — сзади, смущенно "лаская взором" ее великолепную фигуру. Пров стоял у ограды спиной к нам, что-то там разглядывая.

— Пров! — окликнул я его. — Вот Галина Вонифатьевна, познакомься!

Не сразу и очень медленно он обернулся и чуть наклонил голову. Я почувствовал, что ее рука коснулась моей куртки и вздрогнула, лицо ее на миг как бы оцепенело, но это было едва уловимо, и она тут же овладела собой. Короткий ответный кивок и сразу же ко мне:

— Ах, скорее пойдемте к отцу Иоанну, не то усядется обедать и не скоро его вытащишь. Он кто такой, ваш приятель? Напомнил мне одного человека... — добавила она быстро, едва мы отошли на несколько шагов.

— Да так сразу и не скажешь...

— Хорошо, потом.

Батюшка еще был в рясе и тотчас прошел в храм. Старушка Варвара Филипповна встретила меня на крылечке сторожки, обняла, умилительно причитая:

— Вот и послал нам Бог дорогих гостей, а то думала, не увижу, поди-ка, крестника. Пойдем, пойдем, сыночек мой, причащаться великих таинств.

Она под руку проводила меня в церковь. Особую значимость обряду, как мне показалось, придавало соучастие Галины Вонифатьевны. Отец Иоанн, видимо, не затруднял себя чтением священных текстов, и через полчаса мы вышли во двор под голубое полуденное небо.

— Милости прошу ко мне в дом пройти, разделить со мной скромную трапезу, — любезно предложил отец Иоанн.

— Весьма охотно, — оживился вдруг тихий и незаметный до этого Пров. — В честь такого события и у нас кое-что припасено.

"Скромная" трапеза показалась мне невиданным пиршеством. Разносолы и кушанья, каких и по названиям мы, естественно, даже не знали, украшали стол. Водки, правда, не было, но водку принес Пров, чем несказанно порадовал батюшку. После рюмки-другой за здравие и по обычаю мы особенно поднажали на маринованные грибы, каких, я бы мог держать пари на что угодно, не едал и сам Галактион. Галина Вонифатьевна скорее для виду пригубила бокал темно-красного кагора и держалась несколько в тени, но все же я заметил ее быстрые мимолетные взгляды, которые она изредка бросала на Прова. А того вдруг на беседу, да на разговор потянуло и затеял он толковый спор со стариком на евангельские темы. Иоанн его слушал внимательно и, как человек в вере хорошо сведущий, поучал нехристя, но очень спокойно и доброжелательно. Видя, что Пров несколько увлекся и далеко заходит, я поднялся и сказал ему:

— Ехать нам скоро и, лясинский-балясинский, вдвоем.

— Приказ суров, да на кого пенять, — согласился он.

Порядком разогретые, мы сердечно поблагодарили хозяев, после чего состоялось провожание и расставание, правда, без лобызаний. Батюшка настойчиво уговаривал нас остаться до завтра, но я упорно стоял на своем. Вышли на улицу.

— Что-то я забыл, в какой стороне город, — рассмеялся я.

— Я так тоже удивилась в прошлый раз, что вы шли совсем с другой стороны, — ответила Галина Вонифатьевна. — А город там. — И изящным движением прекрасной руки она показала на дорогу за кладбищем, уходящую в лес.

— На лошадях-то долго ехать?

— Часов шесть.

— Мы за час домчимся. С вашего разрешения, Галина Вонифатьевна, я бы еще раз взглянул на вашу изумительную картину.

— Пойдемте, — просто сказала она.

В доме она быстренько накрыла стол, поставила графинчик красного вина и пирожки.

— Я хочу поздравить вас лично, Мар. Имя какое-то странное. А по крещению вы теперь Дионисий.

— Нас упорно не хотят отпускать, — поднимая бокал, снова ожил Пров. — Не  иначе, нас тут возлюбили.

Пока они о чем-то тихо говорили с Галиной Вонифатьевной, я погрузился в созерцание, стараясь найти в полотне вещественные подтверждения своего сна. Все в нем, в полотне, было исторически достоверно: и темное предгрозовое небо и жаркий Иерусалим... Где же иней на камнях, где ясное морозное утро, которое я видел воочию? Но так ли важны эти внешние признаки пути Спасителя на Голгофу? Главное в том, что я выбрал свою стезю и уже не отрекусь от нее в поисках истины. Приходит конец блужданию и неверию, как и всему сущему когда-то придет конец. Непостижимы умственно пути Господни, и только духовное обновление расчищает дорогу настоящему чувству в чистом виде. Такие, почти бессознательные мои рассуждения после причастия прервал Пров звоном гитары.

— Прощальный романс в сокращенном виде, чтобы не утомлять слушателей.

Все, чем я дорожил, что было когда-то любимо -

безразлично теперь и как сон вспоминается мне.

Я забыл обо всем, все проходит, не трогая, мимо,

словно смутная тень в освещенном луною окне.

Тетя Дуся слушала, улыбаясь и подперев голову кулачком. Галина Вонифатьевна опустила глаза вниз в каком-то напряженном достоинстве.

Только ты, всюду ты мне звучишь таинств дивною песней,

все иное во мне заглушая собой и топя.

Будто давним-давно мне напел тебя добрый кудесник,

а вот только теперь я впервые услышал тебя.

Да, это не для девочек из особняка. Галина Вонифатьевна закрыла лицо руками, словно уходя в это "давним-давно". И я понял, что Пров пел ей, только для нее.

Пусть не я тот Парис, кто тебя украдет, как Елену.

Пусть желаньям моим, не сбываясь, сидеть взаперти.

Только верится мне: ты из чувств моих вечного плена,

ни шутя, ни всерьез не должна и не сможешь уйти.

Она резко встала, я заметил сверкнувшие на лице слезы, и быстро вышла в другую комнату. Пров отложил гитару.

— Поехали.

Я извинился перед тетей Дусей. "Ничего, ничего, с ней это бывает", — бормотала женщина. И мы покинули гостеприимный дом.

51.

Через час или два, мне-то было все равно, я стоял перед Фундаменталом в коридоре Космоцентра человеко-людей. Похоже, он ждал меня. Во всяком случае, он снова был доброжелателен, говорлив и даже, как будто, благодарен мне. Да и я поуспокоился. У меня появилась цель: узнать, в чем смысл моего существования.

— Весьма благодарен вам за десять тысяч квадратных метров дополнительных площадей! Подумать только, целый гектар! Мы там поставим скамейки, соорудим трибуну. И, пожалуйста, Дворец Дискуссий готов. Да что же мы стоим? Пройдемте в кабинет.

Мы шагали по коридору, пока на одной из дверей не загорелась надпись "Тута-тута!" Я почти и не знал быта человеко-людей, ведь мне показывали только то, что считали возможным и необходимым. Но, судя по этому помещению, я бы не сказал, что они испытывают недостаток в площадях. Кабинет был высок, с лепными украшениями. Позолота, легкая голубизна лепнины и абсолютно чистый основной белый фон потолка создавал ощущение полета. Ложные окна  с тяжелыми задернутыми шторами в тон потолку и стенам. Мягкий диван из телячьей (искусственной, конечно) кожи, круглый столик на гнутых ножках перед ним. Несколько кресел в том же стиле. Мягкие ковры, заглушающие шаги Фундаментала. Пульт управления в углу, экраны компьютеров.

— Располагайтесь, — предложил Фундаментал и опустился в кресло.

Сел в кресло и я.

— Ну и наделали вы шуму, — укоризненно сказал Фундаментал. — И у нас, и в виртуальном мире. Все наше моделирование Галактики пошло насмарку. Одних астероидов пришлось сколько выгребать... Но момент вашего приближения к крейсеру "Мерцающий" нам удалось записать. Хорошо, что аппаратура автоматическая. Ваше поведение ведь было совершенно непредсказуемым. Вихрь! Шквал! Глупость, словом... Работы нам поприбавилось. Дом с улучшенной планировкой трещинами хроноклазмов пошел. Пришлось чуть ли не всех сотрудников Космоцентра бросить на затирку. Да и виртуалы ваши собрались писать коллективную жалобу на вас. Разбирать придется. Коллективная ведь...

— У нас жалобы всегда коллективные. У нас вообще все коллективное.

— На это и надеемся, — сказал Фундаментал.

Я отсоединил от себя второго "Я" и послал его к дому с бесконечным количеством подъездов и этажей. Второму  "мне" тут же повстречался председатель домового комитета, окруженный толпой виртуалов. Тут, конечно, и Платон был, и Ильин... Диалектики, в основном, собрались здесь. Хотя, и любителей послушать, что же происходит в виртуальном мире, собралось тоже предостаточно. Мимолетного взгляда на дом было довольно, чтобы осознать, что ущерб ему я нанес значительный. Треснули стены, пообвалились некоторые балконы, даже фундамент кое-где дал осадку. "Ясно, — подумал я-второй. — Сейчас потребуют моего выселения".

— ... и пусть живет здесь вечно, — закончил какую-то свою мысль Ильин. — Без права выселения!

— Нельзя уж так сразу, — неубедительно возразил Платон. — Может же ведь виртуальный человек исправиться?

— Блягер! — возразил Ильин. — Таких только колючая проволока исправит, да и та не исправит.

— Он ведь был вполне нормальным виртуалом, — обреченно говорил Платон. — А потом вдруг возжелал стать личностью, и все пошло-поехало.

— Тем более! — подхватил Ильин. — В обществе пресветлого будущего личности не нужны.

— Да не пьет он, — заступилась было за меня виртуальная теща. — А девки хоть кого с ума сведут. — Но ее тут даже слушать не стали.

— Достукался, — сказал мне Гераклит. — Признаться, я на тебя кое-какие надежды возлагал... Ношу поправь...

Я уложил надгробный памятник на его спине поудобнее.

Став то тем, то другим, я пришел к выводу, что смысла "выселения" они толком не знают. Каждый виртуал сначала стремится "вселиться" в дом с улучшенной планировкой, а затем "выселиться". Какое-то "пресветлое будущее" маячило впереди. Ну бред, ну бред! С ума они, что ли, все посходили? Какое будущее в мире, где все происходит сразу?

Я воссоединился, зная, что они подпишут сейчас воззвание о моем "невыселении" и будут перебирать всех подряд, чтобы заполучить и мою подпись. Но я принципиально расписывался всегда не имеющей размеров точкой. Так что, фактически, моя подпись уже стояла под всеми возможными документами и дело было лишь в том, догадаются они об этом или нет.

— Хотелось бы, все-таки, услышать от вас, Фундаментал, чего вы от меня хотите, на что надеетесь, — сказал я. — Интересно также, какую цель вы преследуете?

— Правомерные вопросы, — как-то уж очень легко согласился Фундаментал. — Насчет цели вообще мне, конечно, трудно что-либо сообщить. Как сказал Цицерон, это знает только Бог. Ну, а поскольку никакого такого Бога нет, то этого никто не знает. А вот насчет надежд и хотений — сколько угодно. Да я вам об этом уже сто раз говорил! Но могу и в тысячный. Нам нужно вернуться в свой мир. Тот самый, где вы видели крейсер "Мерцающий". А как это сделать, честно говоря, я не знаю. Наш Космоцентр находился на борту этого крейсера. А теперь вот находится посреди виртуального мира.

— У виртуального мира нет центра, — напомнил я.

— Да уяснил я это, уяснил давно, — поморщился Фундаментал. — Но говорить все время на диалектическом диалекте — язык не поворачивается. Попробуйте описать наш мир на своем виртуальном языке. Тоже ведь ногу сломаете.

Он доказал свою правоту сразу же, так как я не понимал, при чем тут ломание ног, если речь идет о языке? Но мое непонимание и было его доказательством.

— Так вот, — продолжил Фундаментал. — Космоцентр располагался на борту крейсера "Мерцающий". Это огромный корабль, заметьте. Километров около пяти в длину. А Космоцентр был похож на диск, диаметром метров в двести-двести пятьдесят. Точные размеры не могу сказать, не интересовался как-то раньше. Высота диска, я правильно выразился?, метров семьдесят. Архитектурно это — сооружение с несколькими ярусами и кольцевыми коридорами на каждом ярусе. Лестницы и эскалаторы я опускаю. Точное их число никто и не знает, включая проектировщиков. Лаборатории, вычислительные центры, мастерские, кварсеки... Да что я вам говорю... Вы это и без меня прекрасно знаете. Так ведь?

— Знаю, — подтвердил я.

— А вот после "перехода" Космоцентр, словно, пообгрыз кто. Да и продолжает грызть. Хотя иногда непроглоченные кусочки выплевывает. Вчера не было, а сегодня, глядишь, три жилых отсека появилось, да еще с научными работниками. Но, с другой стороны, происходит и исчезновение отсеков, лабораторий... И тоже вместе с научными работниками. Уж хоть бы откусывал по краям! Мы бы ближе к центру переселились. А то ведь выхватывает то там, то сям. В область, ограниченную коридором, по которому мы с вами иногда прогуливаемся, правда, никогда не проникал.

— Кто? — спросил я.

— А я почем знаю?! — озлился Фундаментал. — Я думал, может, вы его приструните...

— Кого?

— Да если бы я знал, кого!

— А что такое "переход"?

— Ну, если говорить просто и неточно, то — проникновение в прошлое. Не знаю, поймете ли вы это? У вас вот — все сразу, а у нас — строго по порядку. У вас — безвременье, у нас — время. Хотя, должен признаться, что мы не знаем, что такое время. Но существуем именно во времени, да еще в пространстве. Мы уж и привыкли к этому, но иногда хлопот не оберешься. Пространство надо преодолевать, а время так и вовсе не преодолеешь. Попытались вот, а что получилось?

В пространстве и времени я, действительно, мало что понимал, хотя уже и сталкивался с ними. И я тут же поставил себе цель, поподробнее разузнать о них. Ну, а как только поставил, так уж и ответ знал, правда, пока опять же в виде непротяженной точки. При удобном случае надо будет развернуть эту точку в некую систему. Проштудировать те три миллиона трудов, которые я написал на эту тему.

— Представляете, дорогой мой виртуальный че... Ах, да! Не любите вы такого обращения. Но имя свое вы скрываете. А как-то называть вас в разговоре надо.

— Я ничего не скрываю, не знаю просто. А называйте меня виртуалом.

— Так ведь вы все виртуалы! Ко всем сразу, что ли, обращаться?

— Ко всем, — согласился я, — то есть — к одному.

— Ох, запутаешься тут! Ну, да ладно. Ваша взяла. Так вот... Время у нас, грубо говоря, течет. Есть прошлое, которого не вернешь. Есть настоящее, которое неуловимо. И есть будущее, которого еще нет. Условно можно считать время линейным. Представляете себе линию?

— Да, — согласился я. — Линия — это точка.

— Это у вас все, что угодно, точка. А у нас линия и есть линия. И если я нахожусь в какой-то точке линейного времени, то, значит, продвигаюсь в будущее, которое мне неизвестно. А все, что позади меня, — прошлое, которое изменить нельзя. А теперь представьте, что я совершил какой-то поступок, казавшийся мне вполне нормальным и естественным в то время, когда я его совершал, но уже через мгновение после его совершения оказавшийся вздорным, вредным, недопустимым. Этот поступок уже в прошлом, и я не могу его изменить или не допустить. Так и живем, все время оглядываясь! И вот возникла идея вернуться в это самое прошлое, изменить его, разумеется, в лучшую сторону. Ага... Проникли, изменили и теперь околачиваемся в каком-то безвременьи, не сочтите за оскорбление...

Умом я понимал его. Линия времени. А людо-человеки по ней сначала в одну сторону, а потом в другую... Но представить себе это я никак не мог. Линия упорно сворачивалась в точку, как ее ни распрямляй, да еще лягалась при этом, ругалась, орала, прямо-таки, от совершаемого над нею насилия.

— Стартовали мы из середины двадцать второго века новой эры. Намеревались проникнуть примерно в тысяча девятисотый — двухтысячный год. А оказались чуть ли не в восьмисотом году до новой эры. Представляете?

— С трудом, — честно ответил я. — Если я правильно понял, за эти три тысячелетия на вашей Земле происходили какие-то события, причем, в строгой последовательности.

— Ну да, ну да! — обрадовался Фундаментал. — Именно! Событий произошло столько, что большую часть их мы и не помним уже. А, может, и не знали никогда. А теперь все перепуталось.

— Какие-нибудь имена помните?

— А как же! Галактион, Перфильев, Платон, Энгельс, Эйнштейн, Дьяконов, Ньютон.

— Ильин, — подсказал я.

— Ильина не помню, но имел честь познакомиться с ним в вашем безвременьи.

Следующий вопрос дался мне с трудом:

— Если ваше время линейно, хотя это и невозможно представить, то названные вами людо-человеки располагались на временной оси в какой-то определенной последовательности?

— Конечно. Галактион, например, жил позже, чем Эйнштейн.

— А вы можете выстроить эту цепочку?

— В принципе — да, с большими пропусками, разумеется.

— Подготовьте.

— Сделаем. Обязательно сделаем. А вы уж подумайте, как нам вернуться в наше линейное время.

Подумать я обещал

— А насчет того, что сегодня с Каллипигой буду спать я, вранье. Вранье все это. На черта я ей сдался! Так что располагайтесь со всеми удобствами.

Прекраснотелая Каллипига (некоторая тавтология, конечно) была со мной. Но и мыслить я еще не разучился. А помыслил я вот какую свою мысль: ущербность безвременья заключалась в том, что оно было ограничено людо-человеческим временем. Как и почему — я еще не знал. Но проникнуть в тайну их, так называемого, времени было необходимо.

52.

Километра через два Пров тронул меня за плечо и крикнул:

— Останови где-нибудь!

Я выбрал удобный съезд с дороги и остановил мотоцикл возле группки молодых золотистых берез. Пров походил немного по уже начинающей жухнуть траве, потом сел на землю, прислонившись спиной к стволу. Слез с сидения и  я, начиная понимать, что остановка эта не минутная.

— Сейчас будет серьезный разговор, Мар, — сказал он. — Без утайки. Иначе нам будет плохо.

— Хорошее начало. — Я сел в метре от него.

— Ты знаешь, Мар, что мне иногда снятся сны, в которых я, как бы, живу другой жизнью. Живу в далеком прошлом. И не знаю, что больше меня удерживает в этой жизни, явь или сон? В этих снах есть города, деревни, леса, реки, люди.

— Смолокуровка? — догадался я.

— Есть и Смолокуровка. Правда, не такая, как та, в которой мы только что были. Ну, не совсем такая... Есть в ней и православная церковь.

— Поэтому ты и сказал мне тогда: Смолокуровка?

— Да, Мар. Да! И там, в этих снах, есть женщина, которую я люблю. Сначала радостно, а потом с болью. Что-то у нас там с ней разладилось. Она верующая, а я, ты знаешь, атеист. Из-за этой религии и возникла между нами трещина. Сначала трещина, а потом — пропасть. Она считает, что главное в человеке — любовь. Любовь к ближнему, любовь к Богу, любовь ко всякой твари Божией, любовь ко всему на свете, даже — любовь к себе. "Возлюби ближнего, как самого себя". А я не могу любить всех, Я не люблю Бога, потому что не верую в него. Не люблю себя, потому что иногда мерзок сам себе. Не люблю многих людей, а к большинству просто равнодушен. Не знаю, так ли у других, а у меня именно так. Я люблю тебя, Мар. Как брата, как друга. Но больше всего я люблю ее, единственную в мире для меня женщину. Мы уже и в снах расстались. А я все равно люблю ее. И там, в Чермете, я выжил только потому, что в диком бреде-сне шел к ней. А направлял меня ты. Постаревший Мар, которого я сразу и не узнал, направлял меня к ней. И хотя я там встретил не любимую женщину, а химеру, здесь, на свалке, я выжил. Вы спасли меня, а как, я не знаю, да и знать не хочу. Вернее, хочу, но, надеюсь, никогда не узнаю. Там, среди стен с глазами и ушами, я не хотел тебе ничего рассказывать. Это не для них.

Я осторожно постучал пальцем по циферблату часов.

— А... Это. Они никогда не смогут воспользоваться информацией с этих датчиков. Я уже решил. Так вот... Эту женщину звали Галиной Вонифатьевной.

Я уже догадывался об этом.

— Она и есть та самая Галина Вонифатьевна, которую мы только что с тобой видели.

— Совпадение? — прошептал я.

— Да нет, дружище Мар. Не совпадение. Ведь и она узнала меня. Вот так... Причем, я-то жил не в ее снах, а наяву. Она еще тоже надеется, что я случайно похож на того Прова, которого она когда-то любила. Но надежда ее напрасна. Я и есть тот самый Пров. И ее мучений я кому-то не прощу.

— Кому?

— И опять-таки — не знаю. Но надеюсь узнать. Кто-то ведет меня, а я тащу за собой тебя. Мне есть за что пропасть. А ты можешь сгинуть за компанию. Решай...

— Да я уже все давно решил, Пров.

Пров подробно и как-то безучастно пересказал мне свои сны: и случай с катером "Проводник", его продолжение, встречу и помощь странного существа, которого он называл "без-образный". Меня, конечно, заинтересовала его история о "Столе заказов", о хитром старичке, композиторе Маре. Я-то таких снов, как Пров, никогда не видел. Разобраться во всем этом не представлялось возможным, что-то "разное" громоздилось в одну кучу, закручивалось винтом, втягивало в самую середину меня и Прова. И этот "без-образный" был каким-то главным действующим лицом (как это лицом, когда у него не было никакого лица?), связующей нитью всех событий.

— Возможно, что тот дьявол, с которым ты встречался, и мой "без-образный" — одно и то же, — сказал Пров. — А может быть, это что-то разное. Иная цивилизация, как сказал бы Галактион.

— Я тоже подумал об этом, — согласился я. — Только у меня к нему не столь теплые чувства, как у тебя. И не потому, что он привел меня в ужас той ночью в Смолокуровке. Нет... Я с ним встречался и раньше.

— Вот как... — спокойно сказал Пров.

— Да. Он, можно сказать, изменил мою судьбу. Это произошло на крейсере "Мерцающем" два года назад. Была моя вахта. Мы держались определенных пространственных координат. Обычный режим похода. Никаких происшествий. Работы не больше, чем в гдоме. — Я помолчал, соображая, как бы мне выразиться попонятнее. — Была там у меня одна знакомая... БТР триста тысяч сто одиннадцать... Любовь — не любовь, но привязался я к ней крепко. Да ты бы посмотрел на нее! Фигурка точеная, голос ангельский, характер веселый и решительный. Работала она в вычислительном центре. И когда наши вахты и отдыхи не совпадали, мы встречались или у нее, или у меня... на рабочем месте. Вот и в тот раз она была у меня. А потом что-то произошло... Этот дьявол без лица сидел на пульте передо мной. Я растерялся. Я и сейчас не знаю, что тогда нужно было делать... Он схватил ее и увел с собой. Вот и все. Ее не нашли на корабле. Исчезла. И только я знал, как она исчезла. Но я этого никому не сказал. Да меня никто и не спрашивал. Но что-то во мне перевернулось. Сказать, что я решил найти ее во что бы то ни стало, не могу. Если бы я знал, что делать, то начал бы без промедления. Я ушел из Космофлота, занялся живописью, охладел, как это ни ужасно, к семье. Словно, жизнь потеряла смысл. Хорошо, что ты был рядом. А теперь я, вроде бы, иду по его следу. Он, правда, предупредил меня, каким-то образом сообщив: "Никто, никогда, ни при каких обстоятельствах..." Но что это значит, я не знаю. Получается, как и у тебя: меня во что-то втягивают, но во что, я не понимаю, хотя чувствую, что пройду эту дорогу до конца.

— Да, тесно переплелись наши судьбы, — сказал Пров и сладко потянулся. — И не только наши, но и еще многих людей, включая, аж, Галактиона.

— Одна только разница, — заметил я. — Ты-то считаешь этого "без-образного" своим союзником. Во всяком случае, он тебе раз помог. А я считаю его своим врагом. Ну, пусть не врагом... Злом...

— И в полной тьме, не видя ничего, они пустились в путь, — своим хриплым басом пропел Пров и неожиданно спросил: — Так что, не будем возвращаться?

— Нет, — рассмеялся я. — Если что и есть, то только впереди.

Золотисто-зеленая печальная радость проносилась мимо нас по краям дороги. Ехать бы вот так вечно...

53.

Я шел и шел по бесконечному коридору Космоцентра, хотя мог бы просто распространиться по нему сразу, но не хотелось пугать человеко-людей, которые чуть ли не демонстрацию здесь устроили. Группками и поодиночке сновали они туда-сюда с озабоченным видом. Да и то сказать... Надписи и указатели кого угодно могли свести с ума: "Вперед к началу!", "Бегом стоять!", "Куда прешь, сука!", "Свет в конце тоннеля!", "Приехали, дальше некуда!", "Ищи, ищи, может, и найдешь что". А были и просто устрашающие: "Конец света!", "Конец всему!", "В конце-то концов!"

Как они, людо-человеки, во всем этом разбирались, я постичь не мог. Но вот одна надпись остановила меня. На двери значилось: "Прием только всех сразу! Круглосуточно!" И это могло относиться лишь ко мне. Ведь это я был всем сразу! А людо-человеки, рванись они сюда скопом, просто застряли бы в дверях, да еще и подавили бы друг друга в свалке. Впрочем, видимо, понимая это, они и не рвались в дверь. Я постоял немного, переминаясь с ноги на ногу. Руку, что ли, приложить? Но тут из-за двери донесся призывный голос Каллипиги:

— Входи, открыто!.

Но дверь оставалась закрытой.

— Жду-у...

Совершенная форма ждала меня за закрытой дверью, а я тут переминался с ноги на ногу, мучился и ликовал. Откуда только силы взялись? Не разбегаясь, с места, ломанулся я в дверь... И прошел ее, даже не нарушив при этом молекулярного строения.

— Молодец! — сказала Каллипига. — Ты все можешь.

Да для нее я был готов на все, возможное и невозможное. Она стояла передо мной, улыбаясь загадочно и ободряюще. Самоснимающееся платье на ней щелкнуло своими застежками и медленно поползло вниз.

— Это наш с тобою кварсек, — сказала Каллипига. — Тесновато, конечно. Но ты же знаешь, что у нас с площадями туговато.

— Знаю, — ответил я и тут же решил при первой возможности увеличить площадь кварсека. Кровать, стол с компьютером, один стул. Каллипига перехватила мой взгляд.

— Придется на одном стуле вдвоем сидеть. Я и на второй стул заявку подала, да только когда его выдадут? А тут и без того места мало.

— Не надо, не надо второго стула, — поспешил успокоить я ее. — И на одном посидим.

— Я тоже так думаю, — сказала Каллипига. А из опускающегося вниз платья уже высвободились ее груди, уставившиеся на меня стрелами сосков. — Тут и пообедать можно, — продолжала перечислять достоинства кварсека Каллипига. — И душ есть. Жить можно.

— Можно, можно, — согласился я.

На ягодицах ее самоснимающееся платье слегка затрещало, но не порвалось. А может, и порвалось, но я не успел заметить, потому что в следующее мгновение оно опустилось еще ниже и теперь под действием гравитационного поля упало на пол. Каллипига переступила через него, крутанулась на столь ограниченном пространстве, с размаху ударила меня в право-левое плечо высоко поднятой ногой, так что я взлетел чуть ли не до потолка и шлепнулся на кровать, больно отбив спину. Сандалии разлетелись по углам, хламида упала на пол. Кровать была довольно жесткая. И пока я соображал, что же произошло, она уже оседлала меня. Тут уж я не стал ни в чем ей перечить, а только гладил ее нежную и упругую кожу.

— А ты, правда, все, все, все? — озабоченно спросила она меня минут через пять.

— Да, — ответил я и хотел было кивнуть, но она крепко припечатала меня к подушке.

— Вот ты сейчас все, все, все мужчины вместе взятые?

— Да, — с гордостью подтвердил я. — Все без исключения.

— Это, конечно, престижно, — задумчиво сказала Каллипига. — Побороть всех особей мужского пола мира, да еще сразу! Но у меня к тебе просьба...

— Все, что хочешь.

-  Отдели от себя, пожалуйста, малолеток, немощных и стариков.

— Как? — растерялся я.

— Да так... В буквальном смысле. Оставь только тех, кто повыносливее.

Я, конечно, отделил от себя этих молокососов, старых пердунов и прочих слизняков. И им было так стыдно, что они тут же просочились через закрытую дверь, также, между прочим, не нарушив ее молекулярного строения.

— Уже лучше, — сказала Каллипига и чуть не задушила меня. Так бы и остались в виртуальном мире одни недееспособные.

А они, эти самые недееспособные, посудачили о том, о сем за дверью, некоторые даже плевались при этом и кулаками грозили, но, от нечего делать, воссоединились в меня-второго и пошли... Вернее, я-второй пошел разыскивать Фундаментала. Мыслить-то я-второй еще мог, да и детская непосредственность и стариковский опыт подсказывали мне-второму тему для серьезного разговора.

Снова я брел по коридору, вправо ли, влево ли, — не понять. Да и одинаково это было для меня. "Предъявите причину в развернутом виде", — значилось на одной двери. "Улыбайтесь шире!", — предлагалось на второй. Указатель: "Дорога в никуда". Воспретительный знак: "Стоячка запрещена! За нарушение — сам знаешь что!" Объявление: "Сдаю кварсек под офис". Другое: "Прошу убийцу вернуть меня к прежней жизни". Третье: "Не шалею, не плачу, не плачу!"... "Ищу, да все напрасно!"... "Кто, если не тыл?" И снова указатели: "Да пошел ты вон туда!", "Еще дальше!", "Пришел, осел!"

Я вернулся на несколько шагов назад. "Ну и тупой ты! Ну и тупой...", — расстроено значилось на двери.

— Входите, — Фундаментал откатил в сторону дверь. — Что это вы, как в воду опущенный? С Каллипигой поссорились?

— Да не ссорился я с ней... — Я вошел в кварсек.

— Верно. С ней трудно поссориться. Проблемы какие-нибудь?

Кварсек был точь в точь, как и у Каллипиги, только вместо одного стояло два стула.

— Садитесь, — предложил Фундаментал, придвинув один стул ко мне, а второй поближе к столу с компьютером, на экране которого то вздымались, то опадали совершеннейшие по форме и прекраснейшие по содержанию ягодицы Каллипиги. Спутать их с другими было невозможно. Я, по-детски, поскуливая, стариковски закашлялся и сел на стул возле двери.

— Нехорошо подсматривать, — сказал я.

— Конечно, нехорошо, — согласился Фундаментал. — Плохо даже! Отвратительно! Но что поделаешь, — приходится. Должность такая...

— И должность у вас мерзкая, — заявил я.

— Ага, — снова согласился Фундаментал. — А как же... Хуже не бывает.

— Выключите! — потребовал я.

— А вдруг что интересное пропущу?

— Да что там для вас интересного?

— Как что? Разговоры, конечно. Просьбы, обещания. Вы ведь, если что ей пообещаете, то уж обязательно выполните?

— Конечно. Ведь он — это я. А я и без этого монитора вам все расскажу.

— Вы- да. А тот, насилуемый?

— Тот и есть я. Пора бы уж и привыкнуть. А что касается насилия, то там все по обоюдному согласию.

— Ну вот видите? Одно дело вы тут, а другое — там.

— Никакого другого дела! — начал свирепеть я.

— Ладно уж, — согласился Фундаментал и с явным сожалением выключил монитор компьютера. — Пересказывайте тогда, о чем они говорят.

Но пересказывать пока было нечего.

— Это вы построили дом с улучшенной планировкой? — спросил я.

— Кто спрашивает и у кого? Вы или он?

— Я спрашиваю! У вас!.

— Мы, конечно.

— С бесконечным количеством подъездов и этажей? — не поверил я.

— Да нет... Построили мы только один подъезд... Девятиэтажку... Чертежи были. Стройматериалы кой-какие — тоже.

— А почему же подъездов бесконечное количество?

— Компьютер штампует.

— То есть, их на самом деле нет?

— Да почему же нет? Есть.

— Не понимаю.

— Вот вас ведь тоже нет. И тем не менее, вы есть. И даже сидите передо мной, лежите... и еще, черт знает, чем занимаетесь!

— Мы — виртуалы.

— А мы — людо-человеки.

— У нас все возможно.

— У нас в компьютерах тоже все возможно! На бумаге, как сказали бы в прошлые века. Или в будущие... Ничего не поймешь!

— На травке бы покататься...

— С чего это вы вдруг захотели?

— Это не я. Это Каллипига.

— А-а... И что вы ей ответили?

— Я все для тебя сделаю. — Говоришь: все, а сам ничего не делаешь. — Прямо сейчас, из этой кровати травку сделать? — И чтобы речка была с песчаными берегами. — Молочная? — И домик на берегу, со светелкой. — Супермаркет невдалеке соорудить? — Коровушки-буренушки. — Может лучше сгущенку? — Муж непьющий, некурящий. — А как насчет соседей? — Солнышко, тишина и никого вокруг. — А супермаркет? — И чтобы по бабам ни-ни. — Так ведь там никого кругом!

Она отдыхала, пригвоздив меня к жесткой постели.

— Стойте, стойте! — возопил Фундаментал. — Какой супермаркет, какие такие буренушки-коровушки! Пообещали и ладно. А программу получите у меня. Никакой самодеятельности!

Я молча смотрел на него. Он чуть успокоился.

— Ну, что там они еще говорят?

— Молчат.

— Вообще, что ли, никаких звуков не издают?

— Почему? Звуки издают, но бессмысленные, бессвязные.

— Понятно. Что же... Может, ознакомитесь пока с техническим заданием?

— Будем знакомы, конечно, — согласился я.

Фундаментал потянулся к компьютеру, перехватил мой предостерегающий взгляд, успокоил:

— Документальные фильмы из нашего прошлого. Цветные, озвученные, правда, вкуса и запаха не передают.

Несколько часов, по их времяизмерению, разворачивал он передо мной картины прошлого Земли. Прошлого, если считать с момента их путешествия в это самое прошлое. Иногда он спрашивал: "Сложно?", "Трудоемко?", "В принципе возможно?", "Какая в этом помощь потребуется?", "Поднимете?" Мне было трудно понять, что он от меня хотел. Ну, зеленая! Ну, мягкая! Цветики-цветочки! Ягодки-лепесточки! Я уже и себя-первого начал понемногу вытаскивать сюда. Все-таки я-зрелый был сообразительнее себя-мальца-старика. Да и силы свои по созданию мира людо-человеков надо было посоизмерить. А я-второй, воспользовавшись этим, потихоньку отсылал себя в кварсек Каллипиги.

И в какой-то момент, говоря по людо-человечески, я потерял контроль над собой. Да и Каллипига время от времени заводила разговор о зеленой лужайке с песчаными берегами. И я напряженно прикидывал, как совместить ее мечты с требованиями Фундаментала.

Короче, в какой-то момент я потерял бдительность, и все эти я-вторые рванулись на освобождающиеся места (места — в фигуральном смысле, конечно) от перешедших сюда я-первых. Каллипига тотчас же почувствовала неладное. Она скатилась с меня, уж и не поймешь, какого, в сердцах плюнула мне в промежность, села на край кровати и заревела.

54.

Суета города обрушилась на нас внезапно. Я подрулил к тротуару и остановил мотоцикл. Я понимал, что сейчас крайне важно уловить хоть какую-нибудь закономерность в жизни города. Но все вокруг бурлило непонятно и угрожающе. Вспыхивали вверху огромные искусственные, электронные костры, в диком водовороте рвали с кого-то одежду. И тут же, в пяти метрах над всем этим, за стеклянной стеной здания чинные и ровные ряды людей, похожих на манекены, нажимали на клавиши пультов и пристально всматривались в мониторы. А в воздухе тянуло смрадом и тончайшими духами, уши давил грохот движения и бравурные звуки какого-то марша. А над всем этим разливалось море света, яркого, но холодного.

Пров смотрел на все происходящее вокруг с любопытством, заинтересованно, но просто, без всякого страха и внутреннего напряжения, неприятия. Его непредубежденный взгляд сразу же разделил потоки пешеходов на несколько рангов и не столь по одежде, сколько по манере держаться, о чем он тут же сообщил мне в самое ухо. Перед людьми, идущими с независимым видом, многие раболепно вытягивали шеи в каком-то неестественном для нашего понимания поклоне. А те, что бесновались под капающим огнем факелов, явно не интересовались ни первыми, ни вторыми и образовывали здесь, прямо на тротуаре, какой-то свой сумасшедший мирок. Пров отметил несколько заведений со столиками и стойками.

Я совершенно машинально пытался разобраться в правилах уличного движения, но понял только одно: некоторое время машины шли по правой стороне улицы, потом вдруг перестраивались и шли уже по левой. При этом не происходило никаких столкновений и аварий. Почти все машины отравляли воздух своими выхлопными газами. Принцип работы таких двигателей был известен мне: тот же самый, что и у нашего "монстра".

— Ну, заехали, — сказал я.

— Что? — переспросил Пров.

— Заехали, говорю! — проорал я. — Что дальше-то делать будем?

— Не знаю. Осмотримся для начала.

И тут я увидел на противоположной стороне улицы знакомого. Небрежно прислонившись к стене здания, стоял тот самый "менестрель", которого я видел в Смолокуровке, когда шел туда в первый раз. Наряд на нем был, по-прежнему, умопомрачительный. Все те же шаровары с разноцветными штанинами, драная замызганная тельняшка. На ногах лапти. В руках он держал гитару, иногда лениво перебирая струны.

— Любопытно, — сказал я.

— Что?

— Видишь, вон на той стороне улицы стоит человек с гитарой?

— Ну?

— Так вот, я видел его в Смолокуровке. Это тот, что пел странную песню.

Пров вдруг одним махом соскочил с заднего сидения.

— Куда ты?! — крикнул я.

— Подожди, — махнул он рукой. — Стой и жди.

Между ним и противоположным тротуаром, куда он, как я понял, стремился, лился поток машин. Пров подождал, пока машины не стали перестраиваться в другой ряд, и неожиданно резво преодолел половину улицы. Теперь ему нужно было подождать еще немного. А как только вереница машин сдвинулась вправо, он оказался на тротуаре. Толпа, рвавшая одежду с человека, уже разошлась.

Пров шел уверенно, не сторонясь прохожих, прямо. Потом остановился и молча воззрился на "менестреля". Ясно. Мимо гитары Пров пройти просто так не мог. Сейчас гастролировать начнет. И действительно... Пров протянул руку к гитаре каким-то, свойственным только настоящим гитаристам, жестом. И "менестрель" его понял. Свой инструмент он отдал безропотно и повернулся к Прову спиной. Но в этом его действии не было пренебрежения или враждебности. Он просто собирался что-то делать.

Перед ним находился вделанный в стену здания ящик. Я слез с мотоцикла на тротуар, приподнялся на цыпочках, чтобы лучше видеть. "Менестрель" открыл крышку ящика. Там оказалась какая-то ниша, в которой он начал шарить руками, но, вероятно, ничего не нашел. Тогда он сдвинул сверху какую-то доску и погрузил руки во внутренность ящика. Его руки уверенно и быстро делали свое дело. Наконец, он, видимо, сделал то, что хотел, сдвинул доску на прежнее место и снова погрузил руки в пустую нишу. Она была с метр в длину, глубиной до запястья руки и высотой в четверть метра. "Менестрель" забегал пальцами, не касаясь ими стенок и дна ниши, и в воздухе разнеслись звуки музыки, требовательной и настойчивой.

Это же был электромузыкальный инструмент! Нечто вроде электрооргана. Пров решительно отодвинул "менестреля" в сторону, повесил ему через плечо гитару, которая так и не издала в его руках ни звука, сыграл какую-то музыкальную пьесу,  затем немного вытянул шею вперед и запел своим хрипловатым, низким, но сильным голосом. Вокруг начали собираться прохожие, останавливаться, но снова только определенный ранг. Те, что шли в более стандартных одеяниях, не останавливались и даже шарахались в сторону или спешили пройти побыстрее. А вокруг собиралась толпа в разношерстной одежде. Музыка уже заливала целый квартал и неслась неизвестно откуда, страстная, чистая, какая-то нечеловеческая, небесная. И в этот оркестр многих музыкальных инструментов вливался хриплый голос, звучащий укором и пробуждающейся совестью.

Я — весь чувствилище — полн тайных знаков-снов,

неясных, непонятных, зыбких,

немыслимых и странных, словно зов

вчерашне-завтрашней улыбки.

Те сны-знамения, чьи вестники они,

каких времен и стран посланцы?

Исходит — "Вснись! Прочувствуй! Уясни!" —

от высших, низших ли инстанций?

Толпа все росла, выливаясь на проезжую часть улицы, так что движение машин сначала замедлилось, а потом и вовсе остановилось. Но никто не возмущался этим. Лишь определенный ранг людей спешил уйти от этой музыки и голоса, но без угроз и криков, тихо, словно бы даже незаметно. В оттопыренные карманы куртки Прова слушатели опускали монетки.

И что пытается видений вещий хор

сказать мне важного такого?

Пророчества о будущем? Укор

годам, текущим бестолково?

А может, все это возврат меня в мою

и наших прочих жизней память?

Ведь я порой черты их узнаю

сквозь лет-пространств седую замять.

Его слушали с каким-то внутренним трепетом, словно пытались разобраться в своей совести, в своем "Я". Вся улица была запружена людьми. Даже люди-манекены в стеклянном здании нажимали кнопки на пультах не совсем синхронно. В карманы Прова продолжали сыпаться монеты, но он, словно, не замечал этого.

Вот я иду себе, хоть, вроде, и нельзя

по нескольким дорогам сразу,

с грядущим и былым. В сопутники-друзья

я взял их как спецов по сонным парафразам.

А сны... Труд невелик раскрыть их тайный бред.

Купите сонник, в нем... в нем есть на все ответ.

Мелодия оркестра, набирая высоту, исчезла где-то за пределами человеческого слуха, и тогда Пров обрушил на слушателей последний, страшный и мучительный аккорд. Нет, облегчения такая музыка не приносила. Она слишком тревожила, будоражила, заставляла думать, не предлагая определенного выхода. И в этом заключалось ее основное коварство. В ее незаконченности, незавершенности.

Пров закрыл ящик и молча пошел по улице среди расступающихся слушателей. Огненная капля с верхних этажей упала ему на плечо, но никто не закричал, не бросился на него, не стал срывать одежду. И капля сжалась и стекла на камни тротуара.

Воспользовавшись еще не рассосавшимся затором, я пересек улицу и догнал Прова. Он не обращал на меня внимания. А путь его был недалек, лишь до ближайшего бара. Его, словно, узнали здесь и поспешно потеснились за стойкой. Перед Провом оказался бокал и тарелочка с какой-то густой кашицей. То же самое подали мне. Пров тихо улыбнулся и взял бокал.

— Нет, не время, — остановил я его.

Лицо Прова разочарованно вытянулось.

— Отложим, — сказал я, отодвинул свой бокал и осторожно высвободил второй из рук Прова. — У нас еще много дел. Хоть что-то мы должны сделать, раз приперлись в такую даль?

Посетители бара смотрели на меня недоуменно, даже с некоторым ужасом.

— Ты, как всегда, прав, Мар...

По улице снова текли потоки машин, крутились огненные колеса на своем, живущем какой-то отдельной жизнью, уровне. Мальчишки обстреливали половинками камней своего товарища, откуда-то несло горелым. И уже ничто не напоминало того странного внимания, с которым слушали песню Прова.

Мы уже привычно перебрались через улицу к мотоциклу.

— Ну дал ты публике по мозгам! — сказал я. — Заторище какой устроил. Еле рассосался.

Пров вытащил все, что набросали ему в карман, и начал сортировать. Номиналов монет не знали ни он, ни я.

— Гастролируешь? — спросил я.

— Гастролирую, — согласился Пров, но так, словно, это к нему не относилось.

— И давно?

— Да, считай, почти всю жизнь... — Пров снова пошарил в карманах и вытащил еще несколько монет и кусочек картона.

— Пригодится, — сказал он, разглядывая монеты. — Мелочь, наверное.

— А это что? — Я взял у него из рук картон. — План какой-то?

— Впервые вижу, — удивился Пров. — Подсунули, наверное.

— Это что, тоже деньги? Да, вроде, нет. План это, план! А для чего и зачем?

На кусочке картона была изображена ломаная линия со стрелками и с какими-то знаками. Пров ткнул пальцем и сказал:

— Вот здесь нас ждут.

— Ждут! — передразнил я его. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Нас никто здесь не знает, мы никого здесь не знаем, и вдруг — ждут нас! Выходит, что нас и здесь ждали, раз этот картон очутился у тебя в кармане? Постой... "Менестрель"! Может, это он ждал нас здесь? Он тебе что-нибудь сказал?

— Пожалуй, что так, — после непродолжительного молчания согласился Пров. — Нет, он мне ничего не говорил.

— Значит, ждут нас?

— Ждут , — подтвердил Пров. — Сможешь вести мотоцикл?

— Смогу, — ответил я сквозь зубы. — Только куда?

— Прямо, потом направо возле этого квадратика, затем налево мимо крестика, снова прямо. Вот в эту точку. Там сделаешь петлю и снова в ту же точку. Понял?

— А ты хоть сам-то понял?

— Нет, но ты же водитель, Мар...

— Вдохновил! Садись, поехали!.

Мотоцикл медленно тронулся, ища просвета, чтобы влиться в поток машин, и через минуту уже мчался с ними наравне. По сторонам я особенно не засматривался, пытаясь лишь угадать какое-нибудь здание или сооружение, похожее на "квадратик". Минут через двадцать впереди показалась четырехугольная стеклянная башня. И, поскольку ничего подобного на нашем пути пока не встречалось, я решил, что это и есть "квадратик", заранее перестроился в крайний ряд и свернул перед башней направо. Теперь "крестик"... Что за сооружение могло иметь вид крестика? Я запомнил, что линия, соединяющая "квадратик" с "крестиком", была короче, чем первая. Значит, и расстояние здесь короче.

Движение тут было менее оживленным. Я чуть сбросил скорость и крикнул Прову:

— Ищи!

И что бы это могло быть такое, похожее на крестик? Вскоре я увидел его. Это было не что-то, напоминающее крестик, это был самый настоящий крест, каменный, высотой метров в десять. Я почти совсем притормозил, бороздя ногами по асфальту. На кресте висела табличка с надписью:

ВАКАНСИЯ

Пытаться понять сейчас что-либо не было времени. Я медленно повернул налево. Улица была пустынна. Редкие пешеходы на тротуарах, тишина, нарушаемая лишь гулом мотора нашего мотоцикла.

— Вперед? — обернулся я к Прову.

— Да, — подтвердил он. — И, судя по пунктирной линии на плане, ехать придется долго.

— И до какого, интересно, места?

— Не знаю. До самой точки.

— Все понятно, — сказал я и набрал скорость.

Ехать по пустынной улице было просто, но я решил не разгоняться слишком уж сильно. Ведь, что такое "точка", я не знал. Город кончился, по сторонам проносился сосновый лес, на дороге ни людей, ни машин. Пров молчал и не подавал никаких знаков. Ну, я и ехал себе вперед.

И вдруг все кончилось! В глазах потемнело, мотоцикл пошел юзом, под ногой я почувствовал песок. Сбросив скорость до нуля и успев выключить зажигание, я выправил мотоцикл. В голове забухало.

Пров был ошарашен не меньше меня.

— Не ушибся? — спросил я участливо.

— Нет. — Он разглядывал небо. Обыкновенное звездное небо с Луной, звездами и... почти полным отсутствием кислорода. — Включай прожектор. Назад!

Я включил фару, развернул мотоцикл. Минут пять мы тут продержимся. Но рисковать не стоило. Мы выскочили в свой мир! Это было ясно. И теперь нужно бежать из него, что есть мочи. Мотоцикл заработал, но в песке его заднее колесо буксовало.

— Садись! — крикнул я.

Пров сел и, помогая мотоциклу ногами, мы медленно поползли вперед. След, по которому нам нужно было вернуться, был отчетлив и не столь уж длинен. Я мельком подумал о том, что 60 километров в час мы вряд ли успеем набрать. Но тут же вспомнил, что подобный рубеж мы преодолевали и пешком.

Так и оказалось. И хорошо еще, что я не успел набрать скорость. Мы проползли невидимую границу и теперь медленно вкатывались в город. В том же самом месте, что и днем. Только теперь и здесь была ночь.

Мотоцикл затих, но мы еще некоторое время сидели в мягких, но уже надоевших сиденьях, прислушиваясь, не разбудили ли мы кого-нибудь, не привлекли ли к себе чье-то внимание.

Город спал, чужой и непонятный. Слабым светом горели фонари; сжались, едва мерцая, огненные колеса на верхних ярусах, отражаясь в стеклянных стенах зданий. Четкий, но еще далекий стук каблуков донесся откуда-то издали. Трель свистка.

— Давай-ка назад, — шепнул Пров. — Ночью нам здесь делать нечего.

Мы сошли с мотоцикла, развернули его и медленно покатили по выщербленной асфальтовой дороге. "Монстр" шел легко и с полкилометра мы его толкали молча. Какое-то место на обочине показалось Прову подходящим, и мотоцикл с удовольствием, пришлось его даже придерживать, съехал в кусты. Здесь его толкать было труднее, и метров через пятьдесят мы остановились.

— Приехали, — сказал я.

Пров потоптался и сел в траву. Я последовал его примеру.

— Поспим до рассвета, — сказал Пров. — А в город пойдем пешком.

— Ладно, — согласился . — Соображения только свои выскажи.

— Соображений мало, одни лишь предположения.

— Давай предположения.

— То, что нас здесь ждали — несомненно. Ждали и в первый раз. Иначе, зачем тебе подсунули лже-Прова? А с планом сложнее. Его могли подсунуть в трех случаях: в Смолокуровке, здесь в толпе и... еще до нашего перехода.

— Орбитурал, что ли?

— Не знаю. Но, если не ты и не я сам, то возможны только эти три варианта. В карманы мне не за чем было лазить, так что пока мы не начали пересчитывать монеты, я и не знал, что там могло лежать.

— Ну, хорошо... Подсунули нам этот маршрут, а в итоге мы оказались в том же месте, откуда выехали. Какой в этом смысл?

— Да не знаю я, Мар, о мыслях и намерениях того, кто куда-то и зачем-то ведет нас!.. Сейчас мы поспим, а утром войдем в город. Пешком. И будем искать. Только не спрашивай: что?

Трава была сухая, воздух тих. Я все же попытался разобраться в том, что с нами происходит, и незаметно уснул.

55.

Я опешил, униженно утерся своей хламидой, сел на кровати чуть поодаль, свесив ноги вниз. Кто знает, каким приемом и какого боевого искусства пошлет меня в нокаут Каллипига. Я не сердился на нее, нет. Сидел, побаивался, но все равно восторгался. Она и плачущая была великолепна. С нее можно было лепить скульптуру "Каллипига плачущая". Да она и была совершенной, идеальной скульптурой. Я смотрел на нее и мое виртуальное сердце выпрыгивало из моей виртуальной груди. Что бы она ни делала, какую бы случайную позу ни принимала, ее тело все равно было прекрасным.

Она уже не рыдала, а лишь плакала, потом и плакать перестала, утерла слезы обеими ладонями и, не отнимая их от лица и не поворачиваясь ко мне, устало спросила:

— Чего молчишь?

— Ты прекрасна, Каллипига, — искренне ответил я.

— Да уж представляю... Если вы все как мухи на мед...

Я бы обратил ее сравнение: скорее, мед на муху. Но, будучи диалектиком, уверил себя в том, что это одно и то же. Муха ведь все равно прилипнет. Но вслух сказал:

— Я все для тебя сделаю, Каллипига.

— Слышала сто раз. Слова...

Тут включился монитор компьютера и высветил приказ: "Каллипиге и остаткам виртуала явиться в кабинет Фундаментала".

— Идем, — покорно сказала Каллипига. — Душ приму только...

— Она встала, отворила дверь и вошла в душевую. Кварсеки у них разнообразием, видимо, не отличались: спальня, да душ. Зажурчала вода. А я все сидел, не зная. что делать.

Тот, второй "Я", уже сидел с Фундаменталом в кабинете с мягкой мебелью. Они попивали искусственный кофе из кремнезема, закусывали галетами из углеводов, вели ничего не значащий разговор. Нас дожидались.

Из душевой выглянула Каллипига, вся в хлопьях мыльной пены, только глаза сверкали.

— Заходи, спинку потрешь, — сказала она.

Теперь меня не надо было просить дважды. Хоть что-то, а я сейчас для нее сделаю. Я осторожно тер намыленной губкой ее гибкую спину и уже собирался перейти пониже, но Каллипига потребовала:

— Три сильнее. Я же вся пропотела.

Я удвоил усилия. Но и этого оказалось недостаточно.

— Еще сильнее!

Я запыхался и уже боялся, что кожа на ее спине пойдет лохмотьями. И действительно. Что-то начало проступать между ее лопатками.

— Так, так... Хорошо, — стонала Каллипига.

Это была не кровь, не лоскутки содранной мною кожи, а какие-то темные точки, сначала слабо различимые, а потом все более контрастные. Они двигались, группировались, превращались во что-то, имеющее смысл.

Каллипига постанывала от удовольствия. А точки на ее спине образовали четкие слова:

НЕ ВЕРЬ ФУНДАМЕНТАЛУ,

НО ВО ВСЕМ С НИМ СОГЛАШАЙСЯ.

У меня хватило ума не выказать свое удивление каким-нибудь резким звуком или неловким жестом. Напротив, я постарался заляпать мыльной пеной это странное сообщение и даже спросил восторженно:

— Ниже потереть?

— Нет. Смывай.

Я усилил струю душа до отказа, закрывая сообщение ладонью. Надпись мгновенно размылась и сероватой струйкой стекла меж ее ног на пол. Если бы кто и захотел теперь восстановить информацию из исчезнувшей в полу воды, это вряд ли ему удалось бы сделать. Стохастические системы (чуть подкрашенная вода, в данном случае) в первоначальное состояние не приходят ни при каких обстоятельствах. В их мире, по крайней мере.

— Спасибо, милый. — И Каллипига завертелась под душем, то поднимая, то опуская руки, лицо и колени.

Я тоже привел себя в порядок виртуальным способом, вернулся в кварсек, надел на лево-правые ступни право-левые сандалии и накинул на себя бесформенную хламиду. Пока Каллипига вытиралась теплым сухим воздухом и сушила волосы, я размышлял, говорить ей о том, что я прочел на ее спине или нет? Знает она сама об этом? Или она была просто монитором какого-то суперкомпьютера? И кто, вообще, передал это сообщение? Коротенькая фраза повлекла за собой столько вопросов, что необходимо было делать вид, что ничего не произошло. Это я осознал и решил вести себя соответственно.

Появилась Каллипига, слегка распаренная, но успокоенная, причесанная. Вдвоем нам удалось натянуть на нее платье, которое все-таки треснуло при самоснимании. То ли размер был не тот, то ли Каллипига чуть вширь раздалась, то ли это платье было выбрано ею специально, чтобы максимально подчеркнуть ее божественные формы? Не знаю. Тем более, что разошедшийся шов на платье медленно самозатянулся.

— Каллипига, — сказал я, — Прости. За нами наблюдали.

— Конечно, наблюдали, — сказала она совершенно спокойно. — Здесь всегда и за всем наблюдают. А как же иначе?

— Я, тот — второй, попросил Фундаментала выключить монитор. Потому и тебе сразу не сказал.

— Это не имеет значения. Все записано, обработано на компьютере и в сжатом виде будет представлено Фундаменталу. Даже то, что мы говорим сейчас.

— Значит, я предал тебя?

— Нисколько. Фундаментал все знает. И все знают, что Фундаментал все знает. И Фундаментал знает, что все знают, что он все знает. Поэтому здесь никто ничего не скрывает. Полная, абсолютная свобода.

Мы вышли из кварсека и направились в какую-то сторону, Каллипига это лучше знала, мимо дверей с интереснейшими надписями на некоторых из них, указателями и знаками запрета. "Сюда не ступала нога виртуального человека". Согласен. "Бди свою бдительность!" Ладно, буду. "Держись от меня подальше" Прошли уже. "Задумайся!" Над чем? "Не думай!" О чем? "Баста!" Каллипига не обращала на них внимания, видать, предназначались они для кого-то другого, и легко ступала босыми ногами на полшага впереди меня. Мы остановились перед дверью с приглашающей надписью: "Входите. Прошу." Каллипига сдвинула дверь в сторону и пропустила меня первым.

Я было задумался, в кого мне лучше воссоединиться: в себя, стоящего, или в себя, сидящего. Чашка с недопитым, но еще горячим кофе решила дело в пользу меня сидящего. Тем более, что, прими я второе решение, все равно пришлось бы проходить и садиться. И вот Я-сам сидел и прихлебывал кофе из кремнезема. А Каллипига все еще стояла в дверях.

— Проходи, дорогуша, — предложил ей Фундаментал. — Присаживайся. Наливай кофе. Обед ты пропустила, так что потерпи до ужина. Я, между прочим, тоже не обедал.

Каллипига села, налила себе кофе, отпила пару глоточков, зажмурилась от удовольствия, Никогда бы не подумал, глядя на нее сейчас, что она могла из-за чего-то плакать.

— Из-за чего ревела? — спросил Фундаментал. Он уже, конечно, все знал.

— Обманщик он, — кивнула в мою сторону Каллипига. — Пообещал стариков и младенцев отделить, а потом их всех и подсунул мне. Радоваться, что ли, было?

— Да, — согласился Фундаментал. — Радости, наверное, мало. По себе знаю. Но и рыдать из-за этого не стоило. Ладно, обработаем возможные версии случившегося на компьютере.

— А что я мог сделать? — как можно более жалобнее затянул я. -   Понабежало это старичье, не отобьешься. Как мухи на мед!

— Ладно, ладно, — успокоил меня Фундаментал. — Конфуз, но не смертельно. Перейдем к делу.

— Нет уж, позвольте мне объясниться до конца, — взмолился я. И начал перечислять бесконечный ряд немощных стариков с их нелепыми в таком возрасте поползновениями. Фундаментал поморщился, попытался перебить меня. Но я не давался ему в руки. Он сделал, было, отсутствующий вид. Но и это меня не остановило. Тогда он нервно застучал костяшками пальцев по столешнице. Я только пуще разошелся.

— Фу... — брезгливо фыркнула Каллипига.

— Хватит! — заорал Фундаментал. — Сколько можно?!

— Сами видите, — передернулась Каллипига.

— Действительно, — согласился Фундаментал. — Бедная женщина от этого не только зареветь, а и удавиться, наверное, может.

В запасе у меня было бесконечное количество историй, но Фундаментал не дал мне рассказать их до конца.

— Да ясно, ясно все! Успокойтесь!

— Как же тут можно успокоиться? — удивился я.

— Вы что, сатисфакции хотите?

— Да, именно ее. И готов начать немедленно.

— Ну уж, увольте. Будет, будет у вас еще не один случай получить сатисфакцию.

— Хорошо, — согласился я, — договорились.

— Договаривайтесь с ней. Я тут ни при чем.

О информации на спине Каллипиги ему, кажется, ничего не было известно. Или я удачно загораживал съемочную камеру, или она не могла снимать сквозь толстый слой мыльной пены.

— Инцидент исчерпан, — с нажимом сказал Фундаментал. — Приступим, наконец, к делу. У нас время идет, не то что у вас, виртуалов.

Я нехотя согласился.

— Плацдарм для создания нового мира у нас есть, те десять тысяч квадратных метров, которые мы своими силами уже превращаем во Дворец Дискуссий. Вокруг Дворца должен раскинуться город на сто двадцать две тысячи человек. План застройки вы, дорогой мой... Нет, все же без имени нельзя быть даже и виртуалу. Плавный ход беседы спотыкается. Взяли бы себе какое-нибудь.

— Пока не знаю, какое.

— Ну и будете бомжем на новой территории.

— Кем, кем?

— Бомжем.  Виртуальным человеком без определенного места жительства.

— А у других оно будет определено?

— А как же! Прописка, жилплощадь и все прочее.

— А эти сто двадцать две тысячи? Их список тоже вполне определен или мне брать виртуалов наугад?

— Только по нашей рекомендации. Список получите. План застройки — тоже. Реки, холмы, водозабор, сточные воды, леса, полянки... Без пригородов не обойтись. Поле для зерновых, картофеля, сахарной свеклы. О, черт! Многовато получается. А еще деревеньки нужны... Но если взять меньше, город захиреет, вымрут все или бунт учинят. Никак нельзя меньше.

— Да, конечно, берите больше! — сказал я. — Что стесняться-то? Виртуальный мир не обеднеет. Из него ведь можно не одну Вселенную создать.

— Слишком много тоже плохо. Контроль можно утерять. Вы еще не знаете людей.

— Человеко-людей?

— Нет, просто людей, без "человеко". Толпа! Никакого порядка. Наводить придется... Ага!.. И последнее: наше сотрудничество основано на полнейшем доверии. Я вам доверяю. Вот и Каллипига в полном вашем распоряжении... Так что уж вы не подведите меня.

56.

Пров растолкал меня утром. Мы наскоро позавтракали, договорились, что я буду исследовать левую часть города от известной нам улицы. Пров — правую. Место встречи — бар, в котором мы уже были. Это днем. Или "стоянка" нашего мотоцикла — ночью. Пров отсыпал мне половину монет, не считая. Все равно мы не знали их достоинство. На некоторых из них был изображен профиль женщины с надписью внизу "Несравненная Сапфо", на других — профиль мужчины и слова: "Ильин", "Иванов", "Межвременная" и даже "Безвременная". А на одной так была уже совсем дикая надпись: "Имеет хождение только в сингулярности".

— Любопытная денежная система, — сказал Пров.

Я же вообще имел смутное представление о деньгах. На Земле уже давно была другая система расчетов. Мы вошли в город. Я тотчас же заметил, что он чем-то изменился. Тише стал, что ли? Неприметнее, словно чего-то выжидал.

Возле бара мы разошлись. Мне было все равно, куда идти.

Улицы встречали меня какой-то не радующей новизной. То ли сосредоточенно-озабоченные лица прохожих, спешащих по своим делам; то ли согнутые фигуры людей в каких-то плащах, отрешенно сидящих на асфальте; то ли вот эта, уже третья по счету группа солдат, совершающих обход; а может, и просто мое, чем-то искаженное восприятие окружающего, привело меня к такой мысли, но так или иначе, город показался мне каким-то враждебным и настороженным. Полицейский, добросовестно взмахивающий белыми перчатками на перекрестке улиц; полуметровые буквы, бегающие по фасаду древнего храма: "Голосуйте за свободу, равенство и братство"; и, наконец, вымуштрованные, это было видно с первого взгляда, головорезы в голубых мундирах, застывшие у входа в какое-то административное здание, — на всем этом лежала печать неуверенности и скрытого тревожного ожидания.

В предчувствии каких-то тяжелых перемен бродил я по городу, то тут, то там замечая их нездоровые ростки. И без того тревожное настроение стало совсем тяжелым, и я пошел искать какое-нибудь укромное местечко, где можно было бы присесть и отдохнуть.

Ноги сами собой принесли меня в район речного порта. И тут я впервые в жизни увидел реку. Настоящую реку! Ее воды плавно текли. И такая величавая мощь чувствовалась в этом потоке, что я остолбенел. Погода была безветренной, пустынная гладь играла солнечными бликами. Противоположный берег был лесист и крут.

— Эй, парень! Ты что, плохо видишь? — вывел меня из созерцания невиданной красоты грубоватый голос. Невысокого роста человек с узловатыми от вздувшихся вен руками смерил меня строгим взглядом. — На сегодня работа — стоп! Так что ходи стороной

Я оглянулся. Меж двумя рельсовыми путями, проходящими неподалеку от длинных приземистых складских помещений, царила тишина. Стрелы кранов сиротливо торчали в безоблачном небе и их безвольно опущенные тросы замерли в вынужденном бездельи... И там, у причальной стенки, и тут, у ограды, где я стоял, толпились грузчики. Выгоревшие до белизны куртки-безрукавки броско выделялись на темно-сером бетонном покрытии портовой территории. Суровые, прокаленные лица были спокойны. Но приглядевшись внимательнее, я заметил решительные черточки, залегшие между сдвинутыми бровями и в углах плотно сжатых ртов. Точно вросшие в землю, их сутуловатые фигуры выражали твердую уверенность людей, сознающих опасность и все же идущих ей навстречу. Нечто грозное чувствовалось в этой, воедино связанной нитью солидарности, безмолвной толпе.

Делать мне здесь было нечего, надо уходить.

Сиренами полицейских машин встретили меня портовые ворота. Я едва успел отскочить в сторону, как мимо, обдав меня запахом гари, промчались три темно-синих машины с кузовами, битком набитыми вооруженными людьми в голубых мундирах.

Решение пришло сразу: нужно остаться! Не могу с уверенностью сказать, что мною руководило — просто ни к чему не обязывающее любопытство или неосознанное желание вмешаться в назревающие события? Как бы то ни было, но я повернул назад.

Первый выстрел я услышал, еще не добежав до крайнего склада, а когда огибал его, беспорядочная стрельба уже металась над разорванной тишиной причалов.

Минуту я стоял, глядя на картину дикой расправы.

Грузчиков оттеснили от административного здания ближе к воде, и теперь вся площадь между линией железной дороги и кромкой берега кипела гневом и злобой. Крики, яростная ругань, стоны раненых, топот кованых ботинок и шарканье сандалий грузчиков — все это носилось во встревоженном воздухе под разнобой трескотни карабинов. Белые робы и голубые мундиры, точно неистовые клокочущие волны, грозно накатывались друг на друга, сшибались грудью, распадались на множество брызг и в ожесточенной непримиримости схватывались снова, бешено кружась в безумном танце кровавого побоища. Казалось, сама взбунтовавшаяся река вырвалась из плена берегов и бурлит, и бушует здесь, с ревом ударяясь о бетонную поверхность порта. Мелькали темные кулаки и загрубевшие, поднятые в отчаянии руки, залитые кровью, и искаженные ненавистью лица. Кого-то тащили за ноги, кому-то выламывали руки, кто-то извивался от боли под тяжелыми каблуками...

Потрясенный увиденным, стоял я, не замечая, что бдящий глаз не обошел вниманием и мою скромную персону, и потому вздрогнул от неожиданности, когда услышал у себя над ухом:

— А ты, я вижу, рыбка из одного с ними озерца. Ну-ка, плыви в свою стаю.

Оглянувшись, я наткнулся на ехидную ухмылку подкравшегося сзади круглолицего "херувимчика", правда, без крылышек, но при полном параде. Офицеришка, видно по всему, был одним из новоиспеченных ревнителей правопорядка. Это подтвердилось и еще неприношенной, с иголочки, формой, и новенькой, в первозданной желтизне, кобурой на скрипучей портупее, и сияющими целомудренной свежестью знаками отличия. Сказав "офицеришка", я вовсе не имел в виду хлипкость телосложения. Нет, тщедушным он не был. Наоборот, он просто исходил здоровьем и силой; последнее я почувствовал по небрежному толчку, которым он мне дал направление, куда идти, да так, что я чуть не упал. "Офицеришка" потому, что он был непростительно молод для своего незначительного, уверен, чина, а тем более для жизненных убеждений, коих у него, судя по юной, тщащейся выглядеть мужественной, роже, явно недоставало. Зато всячески подчеркиваемое различие между нами и до наивности очевидное желание доказать во что бы то ни стало его — офицеришки — главенствующую роль в этом мире так и перли из него наружу. Он напомнил мне Орбитурала, только лет на двадцать моложе.

Демонстративно потянувшись к кобуре, он неловко расстегнул ее, но оружия не вынул. Усмешка сошла с его "посуровевшего" лица.

— А ну, вперед! В родном косяке и плавается легче, не так ли?

Непроизвольно я сделал шаг в указанном направлении и тут мое сознание восстало: как?! Самому, вот так просто, покорно, заранее соглашаясь с насилием, идти к ним в лапы? Ни за что! Надо выкручиваться.

Мысль работала лихорадочно, но четко, взгляд моментально улавливал малейшие изменения в окружающей обстановке. Вот возле средней части эстакады, заставленной всевозможными ящиками, рядами разнокалиберных бочек, мешками, тюками и другими грузами, замер с контейнером на клыках мощный автопогрузчик, покинутый водителем. А недалеко от начала эстакады остановился ближайший к нам полицейский фургон, около которого суетятся "голубые мундиры", заталкивая в кузов избитых грузчиков. Туда-то и гнал меня офицеришка. Мгновенно прикинув расстояние от нас до фургона, от фургона до автопогрузчика, я понял, что нужно идти на риск. Наверное, это было безрассудством с моей стороны, но безрассудством безусловно оправданным. Если удастся добежать до автопогрузчика прежде, чем меня заметят, то под надежной защитой его массивного корпуса можно, пожалуй, будет уйти. Такой шанс грех было не использовать.

Я споткнулся и упал, что называется, на ровном месте. Болезненно поджав "ушибленную" ногу, попробовал подняться и... не смог. Тотчас перед моим носом возникли начищенные до блеска офицерские сапоги.

— Встать, мерзавец! — Последовал сильный пинок в плечо. — Я тебя насквозь вижу.

Вторично пнуть меня ему не удалось. Я поймал его на замахе, точнее, на том моменте, когда "крючок" замаха был уже спущен. Резко откинувшись в сторону с тем, чтобы, упредив удар щегольского сапога, пропустить его мимо, я молниеносным рывком дернул за пятку опорную ногу обидчика. Прием, известный каждому космолетчику. Офицер, нелепо взмахнув руками, навзничь грохнулся на запятнанный маслянистыми пятнами бетон. Слетевшая с головы фуражка покатилась прочь.

Не пригибаясь и не оглядываясь, что было духу мчался я к намеченной цели — к автопогрузчику. Все решали секунды. Только б не успели перерезать мне путь... "Лишь бы не попасть к ним в лапы, лишь бы не попасть к ним в лапы. Лишь бы...", — настойчиво билось в моем мозгу. Что-то просвистело возле самой головы, а может, это всего-навсего ветер свистел в ушах, но что бы то ни было, я целым и невредимым юркнул за спасительную машину, скрывшую меня от глаз преследователей. Вихрем взлетев на эстакаду, я долго петлял между ящиками и, наконец, благополучно спрыгнул с другого ее конца на твердую каменистую землю. Сердце мое бешено колотилось от сумасшедшего бега, но все остальное пело и ликовало во мне. Я ушел! Я ушел! Теперь держите, ловите, догоняйте меня!

Какими-то улицами и закоулками я выбрался в город. Сразу возник вопрос: как быть? В идеале следовало бы встретиться с Провом. Но, до вечера, во всяком случае, это было невозможно. С другой стороны... Едва ли кто, кроме этого офицера, мог запомнить меня в лицо. А ему сейчас вряд ли есть время думать о моей персоне. Впрочем... так выстелиться — долго не забудется... Но,  даже помня об этом, он, пожалуй, не ринется сразу разыскивать меня по городу. К тому же я, не Бог весть, какой преступник. Успокоившись таким образом, я направился к уже знакомой мне улице. Странно, но несмотря на все происшедшее со мной, идти по городу просто так, без всякой цели, мне нравилось. Это не то, что в гдоме, где можно ходить лишь по нескончаемым, однообразным коридорам, переходам и лестницам или по кварсеку: три шага сюда, три обратно. Да, многого лишилось человечество...

Ближе к центральной улице тротуары все больше заполнялись людьми. Пожалуй, в своей куртке я не очень выделялся среди других пешеходов, потому что здесь прогуливалось невообразимое смешение стилей: от хитонов до фраков и пышных юбок на обручах. То там, то здесь попадались кафе и бары. Я зашел в один из них, знаком показал, что голоден. Мне подали тарелочку желтоватой кашицы и стакан шипучей воды. Я не знал, хватит ли моих монет, чтобы расплатиться, и потому выгреб их все и протянул продавцу на ладони. Он начал было выбирать, но тут увидел монету с надписью "Безвременная", отвел мою ладонь и начал выталкивать посетителей из своего заведения, покрикивая на недовольных:: "Безвременье! Безвременье!" Проглотил кашицу я уже в полном одиночестве. Хозяин раскланялся со мной, но платы так и не взял. Изгнанные из бара как ни в чем ни бывало пошли доедать свою пищу. На меня никто не смотрел.

Мальчишки — разносчики газет выкрикивали:

— Вторжение! Вторжение!

— Лучше вторгнуться, чем быть вторгнутым!

Снова это "вторжение"! Уже в третий раз. Я протянул одному из мальцов монету с изображением Сапфо, ожидая его реакции. Он вручил мне газету и умчался дальше. Газета называлась "Правда Безвременья" и вся целиком состояла из одной, уже слышанной мною фразы: "Лучше вторгнуться, чем быть вторгнутым!" Фраза была набрана разнообразными шрифтами, размеры букв тоже отличались: от миллиметра до десяти сантиметров. Газету я сложил и сунул в карман куртки. Может, для кого и была в ней ценная информация, но только не для меня.

Постепенно ходьба подействовала на меня благотворно, чувство неудовлетворенности и горечь досады растаяли без следа. Я обошел чуть ли не полгорода, как вдруг снова оказался возле древнего храма, по фасаду которого бежали буквы: "Голосуйте против свободы, равенства и братства".

57.

Мы шли втроем: я-сам, Фундаментал и Каллипига. Я предполагал, что Каллипига, по мысли Фундаментала, должна была своим присутствием вдохновлять меня. А может, служить укором... Кто их знает, этих человеко-людей? Довольно долго мы кружили по коридору, пока не остановились перед дверью с надписью: "Кар-кар". Дверь откатилась в сторону, и внутри помещения действительно оказалась какая-то повозка, возможно, что именно кар. И не успели мы втиснуться в нее, Фундаментал — на первое сиденье, мы с Каллипигой — на заднее, причем, мне пришлось срочно похудеть, так как кар был всего лишь двуместным, как повозка сорвалась с места и начала кружить по узкому тоннелю, то взлетая вверх, то резко падая вниз, так что моя спутница вскрикивала в испуге и хваталась за меня руками. Фундаментал сидел как влитой, только складки на его шее то багровели, то бледнели. Мне же было все равно.

Кар остановился, мы снова вышли в коридор, вполне возможно, что на то же самое место, откуда начали поездку. Еще несколько кругов по коридору. Я уже начал думать, что этот коридор самопроизвольно меняет свою пространственную метрику и ни с кем не согласованные непрерывные координаты, но тут Фундаментал снова остановился перед дверью, на этот раз без всяких опознавательных знаков, да еще и с другой, пустой стены коридора, отворил ее и пригласил:

— Прошу.

Я вошел в темноту, хотя для меня свет и тьма — это одно и то же в диалектическом смысле, разглядел у противоположной стены еще одну дверь, правда, несколько иной конструкции, с ручкой и на шарнирах. Фундаментал поставил на место первую дверь, и теперь для них с Каллипигой наступила абсолютная тьма. Фундаментал что-то искал по карманам и бурчал:

— Свет еще не провели, мать вашу!.. Ключи не найдешь... Да чтоб тебя!..

Я ждал. Мне-то что? Пусть ищет. Ключи-то у него были в левой руке.

— Фу! Провалиться! — ругался Фундаментал. — А... Нашел.

Выставив вперед руки, он двинулся вперед, отыскал дверь, замочную скважину, вставил ключ, повернул его на два оборота. Дверь открылась, и свет дуговой сварки ослепил их на мгновение. Первым вошел туда Фундаментал, следом — Каллипига. Я замыкал шествие.

Я уже знал, что пространство, раскинувшееся перед нами, создал Я-сам. Один гектар абсолютно пустых площадей! Но я слегка ошибся. Площадь была, но она уже застраивалась. По периметру, отступив метров десять от краев, возводились крепостные стены из железобетонных плит с огромными амбразурами. Фундаментал хозяйским взглядом обозрел стройку, похлопал рукой плиты, пнул их ногой, прошел вперед. Каллипига растерянно остановилась, боясь, как бы на нее что не свалилось. Я же бесконечное число раз участвовал и не в таких воздвижениях, так что удивляться тут мне было нечему. Так уж, машинально, конечно, проверил я прочность сварных швов перекрытий: лет десять-двадцать можно будет обходиться без ремонта. А там видно будет...

— Это что? А это что? — растерянно спрашивала Каллипига, потрясенная масштабом строительства.

Мы входили в какие-то залы без потолков, комнаты без стен, помещения без полов, поднимались по лестницам без перил.

— Здесь — это, тут — то... — пояснял Фундаментал. — Дворец Дискуссий, одним словом.

— А о чем намереваетесь дискутировать? — поинтересовался я.

— О счастливом будущем людо-человечества, разумеется, — ответил Фундаментал. — Здесь склад стрелкового оружия. Там — гранатометы и противопехотные мины. Еще дальше — лазерные пушки.

— Странные, однако, приготовления к дискуссии! — удивился я. — Это все в качестве аргументов, что ли, будете применять?

— И в качестве аргументов — тоже. Вы что, полагаете, что никто не помешает нам строить счастливое будущее?

— Разве что сторонники несчастного будущего, — высказал предположение я.

— Главный зал для дискуссий... Бруствер... Бронированные трибуны... Гримерные.... Комнаты для голосования... Туалеты... Центр подсчета голосов... Ага... Медленно строительство идет. Человеко-людей не хватает. Проблема умножения "два на два" съедает все людо-человеческие ресурсы. И конца ей не видно. А ведь рвутся, рвутся людо-человеки на эту стройку. Нормальное пространство. Хоть и тяжело, но зато никакие дроби не мешают. — Он хитровато посмотрел на меня.

— Ладно уж, сделаю, — сказал я.

— А что? — тут же прицепился он.

— Да эту проблему с умножением...

— Вы, по-прежнему, думаете, что она имеет вполне конкретное решение?

— Конкретное и простое, — подтвердил я.

— Когда же? Раньше я вас не торопил, но теперь ситуация изменилась.

— Вот как только создам город с окрестностями по вашему проекту, так сразу и решу проблему. Вернее, сообщу вам решение, потому что сама проблема диалектически давно решена.

— Договорились.

Человеко-людей на стройке было, действительно, мало. Ну, штук сто, не более. Масштабы строительства, конечно, отличались от тех, с помощью которых строился Парфенон в Сибирских Афинах или Зимний Дворец в Сан-Себастьяне: небольшие электрические подъемные краны, самобеглые тележки, сварка... Но все же технология строительства самого Космоцентра, мне кажется, у них была принципиально другой. Я бы мог сделать такой дворец в одно мгновение, но Фундаментал даже не заикался об этом. Хотел иметь только что-то свое? Пожалуйста, Я не возражал. Это их, людо-человеческое дело.

И тут Фундаментал обнаружил, что Каллипига исчезла. Поотстала где-то или, наоборот, обогнала нас. Почему-то это его взволновало.

— Где Каллипига? — испуганно спросил он.

— На травке катается, — сообщил я.

— На какой еще такой травке?! — заорал он. — Вы за нее теперь отвечаете! Она временно, как бы, ваша жена! Во всяком случае, до осуществления будущего... Вы не должны с нее глаз спускать! Я вам доверился, а вы как всегда... — Он не договорил.

Из ниоткуда, но со всех сторон на Фундаментала и недостроенный Дворец Дискуссий надвигалось нечто.

Оно клубилось, переливалось красками, искрилось, пучилось и разливалось. Из него на мгновение выскакивали и тут же вновь исчезали какие-то стрелы, всплески, геометрические и совершенно аморфные тела. Звуки органа  перепиливались скрипичным визгом, а затем окончательно разваливались под оглушительными ударами барабана. Оно уже образовало нечеткий горизонт и теперь поднималось вверх, грозя соорудить и зенит. Здесь все еще было вместе, но уже и разделялось на части. Первоматерия оформлялась, стеная и радуясь, всхлипывая и хохоча.

Нечто уже подступало вплотную к созданному мною гектару. Оно не переступало границы, а, наоборот, как бы ластилось и успокаивалось возле нее. Людо-человеки побросали свою работу и остолбенело смотрели на происходящее. Фундаментал вздрагивал, нервничал, слегка косил на меня, но заговорить не решался.

А это нечто, это оно, словно покрытое полупрозрачной дымкой, оформлялось все конкретнее, все многодействительнее, четче и резче. Одно сущее становилось многим...

Сквозь дымку уже были видны стриженые, слегка наклоненные от Дворца вниз газоны. Дворец Дискуссий оказался как бы на некотором, метра в два-три, возвышении. Асфальтированная улица протянулась перед главным входом здания. Асфальт еще не остыл, хотя прикатан был довольно ровно, его едкий дым раздражал нюхательный аппарат Фундаментала. Но вот вдоль улицы, проспекта — даже, проклюнулись росточки лиственниц и кленов, потянулись вверх, разрослись, впитывая гарь и впрыскивая в светлеющий воздух лесной аромат. Полутонами проступили здания с прозрачными стеклянными стенами. Аллеи берез и тополей окружили Дворец. А там дальше (вот и само "дальше" появилось) уже улицы и переулки, дома и административные здания. Вспыхнули ярким светом рекламы, закрутились огненные колеса, по затвердевшему асфальту ринулись нескончаемые вереницы самодвижущихся экипажей. Толпы людей запрудили улицы. В какой-то невероятной, немыслимой одежде шли они в разных направлениях, не обращая на Фундаментала, все еще не пришедших в себя строителей Дворца, да и на сам Дворец, никакого внимания.

— Что это? — наконец выдавил из себя Фундаментал.

— Новый мир, — сказал я. — Согласно подписанному вами проекту.

— Не может быть! Не так!

— Да исправим, исправим, если что не так, — успокоил я его.

Тут прямо по газону подъехала самодвижущаяся платформа, развернулась задним бортом. Из кабины выскочили два людо-человека, открыли борт. Один из них, водитель, наверное, крикнул: "Сгружай!" В кузове платформы грудой лежали силикатные кирпичи.

Строители Дворца, все еще потрясенные, постепенно собирались вокруг Фундаментала. А город бушевал многоцветьем красок и огней. Те, что прибыли на платформе, завели меж собой разговор о колбасе и селедке, курили сигареты без фильтра, сплевывали изредка на траву.

— Разберемся, — как бы сам себе сказал Фундаментал, внутренне собрался, обвел хозяйским взглядом стройку, приказал: — Разгружай!. Складировать аккуратно!

Людо-человеки вполне организованно начали разгрузку кирпичей, словно занимались этим каждый день. Подошли два знакомых бывших виртуала, Платон и Ильин. Теперь-то уж они были обыкновенными людо-человеками, но на судьбу свою не жаловались. Тем более, что я вытащил сюда виртуалов строго по списку. Не знаю, со всеми ли обсуждался этот вопрос, но с этими двумя консультации наверняка были. Нельзя сказать, что они походили на друзей, но диалектические разногласия между ними наверняка стирались. Это было видно невооруженным глазом.

— Здравствуйте, товарищи! — сказал Ильин, хитро посмотрел на Платона и предложил: — А не разгрузить ли нам, батенька, парочку кирпичей на благо всего людо-человечества?

— Радуйтесь! — довольно хмуро приветствовал присутствующих и Платон.

Ильин действительно взял в каждую руку по кирпичу, отнес их на ровное место ближе к железобетонной стене Дворца, положил аккуратно и сказал:

— Складировать здесь. И стража с винтовкой выставить, чтобы не растащили.

Людо-человеки послушались Ильина как своего прямого начальника: то ли он уже успел и в самом деле стать таковым, то ли предложение его было архиразумным? Платон засопел и поглубже завернул руки в свой хитон. Видя, что его организаторской мощи больше не требуется (а тут уж и еще две самодвижущиеся платформы подъезжали: одна с цементным раствором, другая — с песком), Фундаментал повернулся ко мне и сказал:

— Будем разбираться со всей эволюционной тщательностью. Пройдемте в Космоцентр.

— В общем, премило получилось, — заявил Ильин, видя, что работа по разгрузке платформ кипит нормально. — Как плацдарм для построения пресветлого будущего вполне подходяще, и комары не кусают.

— Вы так думаете? — с сомнением спросил Фундаментал.

— Уверен. Хотя уже появились саботажники. Придется Дворец Дискуссий перестроить в тюрьму.

— Ну... Нет... Нам же дискуссии вот как нужны! — рубанул рукой по своему горлу Фундаментал.

— Хватит дискутировать! — отрезал Ильин. — Пора этот мир переделывать!

Меня их разговор мало интересовал, но приходилось слушать хотя бы некоторой частью своего "Я". Меня больше волновала Каллипига, с утра отправившаяся по супермаркетам. Эта ее страсть была неистребимой. Предполагая, что теперь придется отправиться в Космоцентр, возможно, надолго, последние дни она проводила в этих самых, милых ее сердцу экскурсиях.

В невообразимом ворохе кружевной пены появилась она, в туфельках на острых каблучках, которые оставляли отпечатки в плавящемся асфальте. Она подбежала ко мне, поцеловала в затылок, сказала проникновенно:

— Спасибо тебе за эти два года!

— Что это еще за годы? — прицепился Фундаментал.

— Да всего-навсего два года, по вашему времяизмерению.

— Объясните понятнее!

— Да Каллипига захотела пожить в деревне... Ну, я и создал все это два года назад. По вашему времяизмерению, разумеется.

— Не сейчас, а два года назад?! — вскричал Фундаментал.

— Да. Вы правильно поняли.

— И все это существует уже два года?

— Да.

— Да как вы смели! Создать все это нужно было только сегодня!

— О сроках мы не договаривались, — уточнил я. — Вы просили создать, а когда — не уточняли.

— Господи Боже ваш! Но ведь это только что возникло,  прямо на глазах.

— Для вас — да. Я просто не хотел, чтобы вы путались в ваших причинно-следственных отношениях. Представьте, что я и для вас создал бы этот мир два года назад, а приказ вы отдали только сегодня. Значит, и вчера, и год и два назад мир существовал перед вашим взором, а отдать приказ о его создании вы догадались только сейчас, задним, так сказать, числом. Что бы вы сами о себе подумали?

— С ума сойдешь с вашим Безвременьем!

— Да и с вашим Временем тоже хлопот не оберешься.

-  Так все же когда создан этот мир?

— Для вас — сегодня. А вообще-то два года назад. Здесь уже и младенцы успели появиться. Хотя к деторождению людо-человеки относятся пока осторожно. Выжидают.

— Пойдем, — дернула меня за хламиду Каллипига, рожденная из пены кружевной.

Фундаментал словно обезумел. Что-то, видно, я не так сделал.

— Расстрелять! — вдруг заорал он. — Расстрелять условно!

58.

Пров шел по улице незнакомого города и его не покидало ощущение, что все вокруг не так, как должно  быть. И дело было не в непривычном виде зданий, не в тротуаре, то асфальтированном, то каменном, не в одежде людей, всех этих фраках, пиджаках, хитонах на мужчинах, легких стол или узких брюк на женщинах, не в огненных рекламах, не в воздухе, то чистом и свежем, то пахнущем гарью, не в деревьях, еще зеленых, не в цветах и яркой траве. Нет, дело было в чем-то другом... Это был не тот город, что вчера, хотя и стеклянная башня и крест с вакансией стояли на том же самом месте.

Хорошо бы встретить того самого "менестреля" и потрясти его за грудки. Но Пров каким-то образом чувствовал, что такая встреча больше невозможна. В его подсознании уже складывалась, пусть пока еще и размытая, картина происходящего, но в сознание прорывались лишь разрозненные, никак не связанные друг с другом бредовые куски.

Город, похоже, в каком-то смысле был завершен. Пров не встретил ни одной незаконченной стройки, ни каких-либо ремонтных работ, кроме... кроме одного здания. Стоящее на некотором искусственном возвышении, оно являло собой лишь контуры первого этажа. Огромные пустые окна, еще не перекрытые сверху балками, бетонные стены, строительный мусор, редкие рабочие, примитивные механизмы... Но все же это было неким отличием от всего остального города.

Пров медленно обошел строящееся здание. Что-то здесь есть, было или будет. Что-то важное, отличное от всего другого. Но что именно, Пров понять не мог. Он отошел в сторону, сел на облупившуюся скамейку. Было тепло и не очень шумно. Все придет, все придет, — нашептывал ветерок. Все пройдет, все пройдет, — думал Пров. Он, кажется, задремал. Или снова явь оборачивалась бредом? Рядом с ним на скамейку опустился крепкий старик в чистом хитоне и новых, еще не разношенных сандалиях. Группа сопровождающих его учеников, а может быть, и охрана, расположились вокруг. Некоторые растянулись на траве, другие прохаживались, третьи стояли в благоговейном трепете. Но никто из них больше не опустился на скамью.

— Возможно, ты скажешь, — начал старик, — что это не согласуется с нашим государственным устройством, потому что у нас человек не может быть ни двойственным, ни множественным, раз каждый делает что-то одно.

— Что: это? — спросил Пров, не удивляясь.

— Клянусь собакой! — воскликнул старик, — мы и сами не заметили, каким чистым снова сделали государство, которое мы недавно называли изнеженным. Так вот... Неужели только за поэтами надо смотреть и обязывать их либо воплощать в своих творениях нравственные образы, либо уж совсем отказаться у нас от творчества? Разве не надо смотреть и за остальными мастерами и препятствовать им воплощать в образах живых существ, в постройках или в любой своей работе что-то безнравственное, разнузданное, низкое и безобразное? Кто не в состоянии выполнить это требование, того нам нельзя допустить к мастерству, иначе наши стражи, воспитываясь на изображении порока, словно на дурном пастбище, много такого соберут и поглотят — день за днем, по мелочам, но в многочисленных образцах, и из этого незаметно для них самих составится в их душе некое единое великое зло. Нет, надо выискивать таких мастеров, которые по своей одаренности способны проследить природу красоты и благообразия, чтобы нашим юношам подобно жителям здоровой местности все шло на пользу, с какой бы стороны ни представлялось их зрению и слуху что-либо из прекрасных произведений: это словно дуновение из благотворных краев, несущее с собой здоровье и уже с малых лет незаметно делающее юношей близкими прекрасному слову и ведущее к дружбе и согласию с ним.

— Насколько же лучше было бы так воспитывать! — воскликнул Пров. — Но кто ты?

Окружающие недовольно зашумели, а один так даже выкрикнул: "Блягер!"

— Я — основатель "Государства" — с достоинством ответил старик. — Если человек допускает, чтобы мусическое искусство завораживало его звуками флейт, гитар, органов и через уши, словно через воронку, вливало в его душу те сладостные, нежные и печальные лады, о которых мы на своих заседаниях столько говорили; если он проводит всю жизнь, то жалобно стеная, то радуясь под воздействием песнопений, тогда, если был в нем яростный дух, он на первых порах смягчится наподобие того, как становится ковким железо, и ранее бесполезный, крутой его нрав может пойти ему ныне на пользу. Но если, не делая передышки, он непрестанно поддается такому очарованию, то он как бы расплавляется, ослабляет свой дух, пока не ослабит его совсем, словно вырезав прочь из души сухожилия, и станет он тогда "копьеносцем некрепким". В песнях не должно быть причитаний и жалоб.

— Да, не должно, — согласился Пров.

— А какие лады свойственны причитаниям? Скажи мне — ты же сведущ в музыке.

— Смешанный лидийский, строгий лидийский и некоторые другие в том же роде.

— Значит, их надо изъять, — сказал основатель "Государства", — они не годятся даже для женщин, раз те должны быть добропорядочными, не то что для мужчин.

— Конечно.

— А какие лады изнеживают и свойственны застольным песням?

— Ионийский и лидийский — их называют расслабляющими.

— Так допустимо ли, друг мой, чтобы ими пользовались люди воинственные?

— Никоим образом, — сказал Пров. — Но у тебя остается еще, пожалуй, дорийский лад и фригийский.

— Не разбираюсь я в музыкальных ладах, но ты оставь мне тот, который подобающим образом подражал бы голосу и напевам человека мужественного, находящегося в гуще военных действий и вынужденного преодолевать всевозможные трудности; когда он терпит неудачи, ранен, или идет на смерть, или его постигло какое-либо иное несчастье, а он стойко, как в строю, переносит свою участь. Оставь еще и другой музыкальный лад для того, кто в мирное время занят не вынужденной, а добровольно-вынужденной деятельностью, не зазнается, но во всем действует рассудительно, с чувством безмерной меры и довольствуется тем, что получает.

— Клянусь Зевсом, — ответил Пров, — это, по-видимому, так.

— Давай же очистим и все остальное. Вслед за гармониями возникает у нас вопрос о ритмах — о том, что не следует гнаться за их разнообразием и за всевозможными размерами, но, напротив, надо установить, какие ритмы соответствуют упорядоченной и мужественной жизни. А установив это, надо обязательно сделать так, чтобы ритм и напев следовали за соответствующими словами, а не слова — за ритмом и напевом. Твое дело будет указать, что это за ритмы.

— Но, клянусь собакой, я не умею объяснить! — вскричал Пров. — Да и не хочу.

— Заставим! — пообещал один из свиты, лысый. — К чертовой матери всяких поэтов, хороших и разных, рапсодов и песнопевцев. Цель, цель, цель! Все должно быть подчинено одной общей цели — построению счастливейшего и светлейшего общества! Без дрансов-романсов, шухеров-мухеров! Распелись! Работать никто не хочет, а петь — так все. Кончай трепаться, Платоша! Вали этого песнопевца на землю! Исправляй добровольно!

Валить Прова, правда, никто не стал. Да и сам основатель "Государства" как-то сник. И уже не он казался здесь главным, а вот этот лысый мужичок в "тройке" и лаковых ботинках.

— Ату его! — кричал он. — Держи буржуазного перерожденца! Песни — по списку! Списки — по рукам! А руки поотрубаем!.

Тут даже основатель идеального государства поморщился, но промолчал. Чем-то он был обязан лысому, чем-то тот крепко держал его на привязи.

Толпа приверженцев только разрешенного, канонического пения хоть и была многочисленной, но, по разумению Прова, хлипкой. Напасть, даже все вместе, они на Прова поопасались бы.

Тем временем выкрики лысого начали привлекать внимание прохожих.

— Короче, — печально сказал старик, — тем, кто блюдет государство, надо прилагать все усилия к тому, чтобы от них не укрылась порча, и прежде всего им надо оберегать государство от нарушающих порядок новшеств в области мусического искусства. Когда ссылаются на то, что

"песнопение люди особенно ценят

Самое новое, то, что певцы недавно сложили",

надо в особенности опасаться, что могут подумать, будто поэт говорит не о новом  содержании песен, а о новом стиле напева, и именно вот это одобрить. Между тем такие вещи не следует одобрять и нельзя таким образом понимать этот стих. Надо остерегаться вводить новый вид мусического искусства — здесь рискуют всем: ведь нигде не бывает перемены приемов мусического искусства без изменений в самых важных государственных установлениях — так утверждает Ильин, и я ему верю.

— А меня не присоединяйте к числу тех, кто ему верит, — сказал Пров.

— Видно, именно где-то здесь надо будет нашим стражам установить свой сторожевой пост — в области мусического искусства.

— Да, да! — встрял в разговор лысый в "тройке" и полированных ботинках. — Именно сюда легко и незаметно вкрадывается нарушение законов. И именно под прикрытием безвредной забавы.

— Нарушение законов, — продолжал старик, полуприкрыв глаза и как бы припоминая, цитируя что-то, — причиняет именно тот вред, что, мало-помалу внедряясь, потихоньку проникает в нравы и навыки, а оттуда, уже в более крупных размерах, распространяется на деловые взаимоотношения граждан и посягает даже на сами законы и государственное устройство, притом заметь себе, с величайшей распущенностью, в конце концов переворачивая все вверх дном как в частной, так и в общественной жизни. Следовательно...

— Что, следовательно? — переспросил Пров.

— Следовательно, ты нарушил закон и подлежишь наказанию.

— Наказывайте, конечно, — согласился Пров и нахально развалился на скамейке, раскинув руки.

— Стража! — крикнул лысый в "тройке".

Появилась и стража, держась, правда, в некотором отдалении, словно ожидая чьего-то окончательного решения. Бесцеремонно растолкав толпу диалектиков и их приверженцев, к скамейке подошла женщина. Видно было, что к ней относились сдержанно-враждебно, но с некоторой опаской.

— Ах, музыка, — сказала она. — Вечная музыка.

Пров непроизвольно встал со скамейки, улыбнулся, но ни слова не мог вымолвить. Да она, по-видимому, и не ждала от него речей.

— Получил привет от тети Моти? — спросила женщина.

Пров лишь закивал в ответ.

— Вот и пройди этот путь вторично, до самого конца. А там тебя ждет встреча.

"С кем?" — хотел было спросить Пров, но слова застряли в горле. Да и знал он уже, чувствовал, с кем ему предстоит встретиться.

А женщина повернулась и пошла, иногда изящно взмахивая руками, словно дирижируя невидимым оркестром.

— Ведьма! — прошипел кто-то ей вслед.

— Так как быть с наказанием? — обрел дар речи Пров.

Диалектики начали хмуро расходиться. Лишь двое из них, которым что-то шепнул на ухо лысый в "тройке", лениво переминались с ноги на ногу. А когда Пров пошел по улице, последовали за ним и они.

59.

Когда Каллипига незаметно отделилась от нас с Фундаменталом, частично разделился и Я-сам, оставив в недостроенном Дворце себя-умудренного и послав себя-молодого, взбалмошного и готового на рискованные поступки. Каллипига уверенно двигалась, казалось, в известном ей направлении, пока, наконец, не вышла через бойницу на площадку между зданием и ничем. Она стояла, пристально всматриваясь в это ничто. Но там ничего не было и не могло быть. И самого-то ничто даже не было.

— Это начнется здесь, — тихо сказала Каллипига.

Я стоял чуть позади нее, и она, конечно, ощущала мое присутствие, но кому предназначались ее слова, я не знал. Просто, мысли вслух, наверное...

— Ты видишь этот сосновый бор? — спросила Каллипига. И это уже явно предназначалось мне.

Я вгляделся, но, естественно, ничего не увидел. А сказать, что не вижу, язык не поворачивался. Ждала она этого,  ждала!

— Вижу, — сказал я и, чтобы не обманывать ее, взял да и создал из виртуального мира ставший сосновый бор.

Каллипига с восторженным визгом бросилась вперед, ступая по колкой хвое и редкой травке босыми ногами. Бугры с огромными соснами, заросли низких кустарников в ложбинках. Я последовал за ней, если и не столь восторженно, то, во всяком случае, с радостью. Хорошо еще, что я был в сандалиях, а то пришлось бы кому-нибудь из виртуалов вытаскивать занозы из моих право-левых ступней.

Каллипига то бежала, подпрыгивая, то замирала на месте, оглядывая лес и небо без облаков и какого-либо конкретного светила, то нагибалась и даже приседала, рассматривая что-то в траве, то подбрасывала шишки или сухие сучья.

Дворец Дискуссий я, на всякий случай, оставил километрах в семидесяти позади себя. Да, в общем-то, так и предусматривалось по плану Фундаментала. Покамест я ничего не собирался нарушать, да и желания Фундаментала и Каллипиги совпадали. Я шел, то отставая, то догоняя ее. И если бы я знал, кто я, то просто бы взял и навсегда остался здесь.

В небольшом лиственном перелеске мы уселись на ствол поваленной ветром березы и взглянули друг на друга с одинаковой, как мне показалось, мыслью.

— Всего хочу! — сказала Каллипига. — Тебя хочу, есть хочу, пить хочу, смотреть на звезды хочу, слушать, ощущать, вдыхать запахи. Все хочу! И все сразу! Стань кем-нибудь, а?

— Кем?

— Ну, самим собою...

— Я не знаю, кто я, Каллипига.

— В самом деле? А когда узнаешь?

— И этого не знаю. Я вообще не знаю, для чего я.

— Ну, это-то не обязательно. Я вот просто живу и все. Нравится. А здесь так просто хочется жить вечно. Какой воздух! Какая трава!

Она вспомнила свое давешнее желание и кувыркнулась в траву. Вытянув руки за голову, она и в самом деле каталась, влево, вправо... Замерла на спине, прикрыв глаза руками... Перевернулась на живот, понюхала землю, сорвала травинку, попробовала ее на вкус.

А я просто сидел и смотрел на нее, и мне больше ничего не было надо...

Она вдруг вскочила, снова села на поваленное дерево и сказала неожиданно:

— Давай выпьем.

— Давай, — согласился я. — А что ты хочешь пить? Воду или молоко?

— Да нет... Когда говорят "выпьем", имеют в виду вино или что-нибудь покрепче.

— Все понял. Какое вино? Фалернское...

— Да просто "Кагору". Знаешь, такое церковное вино было?

— Почему "было"? — Я вытащил из виртуального мира три бутылки "Кагора", одну бросил в траву под дерево, а две откупорил. Каллипига взяла бутылку, понюхала горлышко, сладко зажмурилась, стукнула своей бутылкой о мою, "чокнулась" и отпила глотка три. Попробовал и я, но мне, виртуалу, все равно, что было пить, "Кагор" или серную кислоту. Каллипига, наверное, поняла это по моему затылку.

— Ну, стань хоть кем-нибудь!

— Кем?

— Не знаю... Ну, Сидоровым, Ивановым, Петровым...

— Сразу?

— Да нет! Например, ИТР сто тысяч двести двадцать...

Я стал этим самым ИТР, а у него, как назло, язва желудка оказалась. И не пил он вовсе по настоянию врачей и жены. Поэтому и я, ставший ИТРом, чуть не отбросил бутылку в кусты, но отдышался и снова обратился в виртуала.

— Да, не повезло, — печально сказала Каллипига. — А Глобалионом можешь стать?

— Нет. Такого в виртуальном мире не существует.

- Ну и привередливый у вас мир. А выпить с кем-нибудь хочется. Найди сам, весельчака, но не пьяницу.

Я пошарил по виртуальному миру. Таких оказалось довольно много. Став одним из них по случайному выбору, я почувствовал вкус и букет вина, которое приятно и легко кружило голову. Перелесок приобрел иное, таинственное освещение. В чистой, багряной листве осинника — мистическая интерференция световых лучей, идущих отовсюду. Тысячи маленьких светил, загадочно вспыхивая, перебегают с листка на листок, срываются вниз, гаснут, вспыхивают снова, опять карабкаются наверх по зыбким густозеленым ладошкам. Вся роща наполнена каким-то нереальным движением. Из этого созерцательного состояния меня вывела Каллипига.

— Очнись, весельчак... Сердца разрывается.

Я очнулся, но уже виртуалом. Бутылка моя была пуста. У Каллипиги — едва начата.

— Думала, рай! А грехи не пускают... — сказала она. — Пусть так, раз надо. Строй шалаш. — Вино она медленной струей вылила на землю.

— Шалаш? — переспросил я.

— Шалаш! Где с милым рай? В шалаше, дурачок!

Кажется, она советовала мне построить самое примитивное жилище. А я ведь мог и Эскуриал...

— Да пошутила я, пошутила... Пошли в деревню, там и переночуем. Какая у вас с Фундаменталом ближайшая к нам по плану деревня?

— Смолокуровка, — ответил я.

— Ну, вот и пошли в Смолокуровку. До вечера успеть надо. Не в темноте же идти.

В темноте нам идти все равно не пришлось бы, но о вечере она напомнила своевременно. А то я так бы и создал вечный полдень без центрального светила. Вечер, так вечер... Будет и вечер.

Каллипига шла, то напевая какие-то незнакомые мне песни, то молча. Лишь иногда она спрашивала меня, знаю я такого-то и такого-то, да еще о виртуальном мире. Из ее знакомых я почти никого не знал, хотя Наполеон и Шикльгрубер были известны мне досконально. А пускаться в диалектические объяснения сути виртуального мира мне самому не хотелось. Выслушивать такое — не для нее. Несколько раз я предлагал ей соорудить какую-нибудь обувь, но она энергично отказывалась. И лишь когда мы залезли в небольшое болотце, она согласилась на резиновые сапоги. А теплые носки для нее я вытащил из виртуального мира по своему усмотрению.

Когда мы уже подходили к деревеньке, я сообразил, что создание этого мира, с точки зрения Фундаментала, придется перенести на вчера.

Каллипига с явным волнением вошла в улицу села, освещенную. созданным-таки мною предзакатным солнцем. Старушки, сидящие на скамеечках возле домов, осуждающе поджимали губы, завидев ее. На меня, кажется, никто не обращал внимания. Старушки, тем не менее, здоровались с нами и начинали громко шушукаться, как только мы проходили мимо. Домики с палисадниками были точь-в-точь такими, какими я видел их на экране компьютера Фундаментала. Гуси и утки лениво слонялись возле небольшого озерца. Коровы и бычки разглядывали номера домов, разыскивая свой единственный со стойлом.

Переночевали мы у какого-то старичка, мучившегося всю ночь бессонницей. Я мог бы создать Каллипиге собственный дом, но, судя по всему, к частной собственности она относилась с презрением. На утро мы посетили церквушку, прихожан в которой едва ли набралось больше десятка. Потом Каллипига заводила знакомства, и мы кочевали из дома в дом. Старушки уже перестали бросать на нее косые взгляды. А вот парни и мужики разглядывали ее довольно нахально. К концу недели Каллипига организовала в Смолокуровке кружок по изучению проблем "многолистной Вселенной". Участниками его оказались, в основном, опять же старички и старушки А руководителем был назначен я. Сама Каллипига ни на одном заседании многочисленного кружка ни разу не появилась, и пришлось отдуваться мне. Потом она на месяц уехала по окрестным деревням, правда, разрешив мне перемещаться к ней на ночевку.

Через полгода мы перебрались в город и "сняли" там проходную комнату в двухкомнатной квартире. Сначала она один за одним обходила супермаркеты и магазины помельче. Потом взялась за организацию глобальной компьютерной связи. Еще через несколько месяцев ее увлекли религии нашего нового мира. Затем — длительное затишье в Смолокуровке, где по ночам она любила смотреть на звезды, предлагая мне иной раз перенести какую-нибудь звезду на другое место, увеличить или уменьшить светимость, диапазон излучения.

Она уже была в хороших отношениях со многими диалектиками. Красавчик Прокл, так тот вообще с нее при случае глаз не сводил, хотя был идейным холостяком и женоненавистником.

Словом, у Каллипиги все время были какие-то дела, срочные, сверхсрочные, неотложные. Должен заметить, что она многое, уже по ходу дела, исправила в проекте Фундаментала. Сделай я все, как он хотел, накладок бы получилось огромное количество.

Жить "во времени" было любопытно, но хлопотно. Энтропия, беспорядок в их мире увеличивались самопроизвольно, и приходилось все время что-нибудь подправлять, ремонтировать, создавать заново. Людо-человеки, правда, к этому были привычны. Кто трудился, а кто и отлынивал от работы. Но, по моему мнению, откажись они от услуг виртуального мира (о котором у них, впрочем, остались самые нелепые, несуразные и отрывочные воспоминания), их мир рухнул бы в одночасье.

Я, конечно, лишь некоторой своей частью жил в их временном мире, находясь в тот же миг в своем Безвременье, да еще около Фундаментала во время "творения" приходилось стоять. Но все же несколько раз я проникал в тот, не мною созданный мир возле разлившейся реки. Лишь там я чувствовал, что становлюсь самим собой. Но какой-то страх каждый раз уводил меня оттуда. Да и от Каллипиги я не мог оторваться. Все ее платья, сколько бы она их ни покупала, всегда были самоснимающимися. И я начал предполагать, что дело тут не в фасоне одежды, а в ней самой. Но это меня не огорчало. Лишь раз с этими платьями я попал впросак, правда, совсем другого рода. Их, оказывается, нужно было покупать за деньги. А денег у Каллипиги сначала не было вовсе, а потом все время было мало. Не ведая, что творю, я занялся печатанием банкнот (просто вытаскивая их из виртуального мира), но оказалось, что этого делать почему-то нельзя, а нужно их зарабатывать. Каллипига подыскивала мне работы, связанные с тасканием тяжестей. Я не возражал, силы у меня было бесконечно много, но все же первый способ казался мне более простым. Надо же! Звезду из виртуального мира вытащить можно, а какие-то "деньги" — нельзя! Но, впрочем, это их дело...

Последнее время ее увлекла еще одна идея: создание космического флота с кораблями времяносцами. Тут уж у меня совсем ум за разум зашел. Зачем носить время, если в пространственно-временных мирах оно и так есть, а в виртуальном мире оно ни к чему?

Была еще одна проблема, личная. Каллипига, по-прежнему, иногда предлагала мне стать самим собой, хотя знала, что я не могу этого сделать. Почти всегда после этого она на мгновение просила меня стать кем-нибудь конкретно. Если такой виртуал был в нашем мире, я исполнял ее просьбу, если — нет, то так и говорил ей. Но она ни разу не попросила меня стать нашим общим знакомым. Я, конечно, имею в виду не Фундаментала.

Ее тело, по-прежнему, восхищало меня своим совершенством. Но и что-то еще, что-то другое, чему я не мог подобрать названия, притягивало меня к ней все сильнее. Иногда Каллипига плакала, но я не знал: почему?

Короче, отлучившись от нас с Фундаменталом во Дворце Дискуссий на пять минут, она вернулась через два года. Да еще в умопомрачительном платье из кружевной пены немыслимых расцветок. И тут же сообщила Фундаменталу о сроке своего отсутствия.

Я понимал Фундаментала. Ему ничего не оставалось, как расстрелять меня условно.

60.

Я уже почти ничего не понимал. Нужно было встретиться с Провом, отдохнуть, выслушать его объяснения происходящего, наметить план дальнейших действий. Но больше всего мне хотелось в Смолокуровку.

Волшебство, мягко обволакивающее все вокруг мягким нежно-сиреневым полумраком, нисходит на землю неясными, будто снящимися тенями, бесплотно блуждающими по лабиринтам улиц и переулков. В его таинственном, пугающем сумеречном свете, дома, деревья, редкие прохожие видятся какими-то нереальными, зыбкими, призрачными. Чужой, непонятный мир. Мои торопливые шаги звучат в настороженной тишине.

Мне оставалось пройти не более полукилометра. Пронзительные переливы полицейского свистка прорезали сумеречную тишину. С боковой улицы послышался тяжелый топот ног. Дважды чей-то зычный голос прокричал: "Стой! Стой!" За кем-то гнались. "А, дьявол!" — Я лихорадочно ищу, куда бы мне исчезнуть. Пожалуй, сюда! Бросаюсь за коротенькую шпалеру кустов и буквально вжимаюсь в них. Если бы я мог, то, наверное, врос бы в землю.

Нарастающий топот погони обрушился на меня и смял все мои мысли. Я даже инстинктивно зажмурил глаза. Кто-то четкой скороговоркой бегущих ног протараторил мимо по мостовой. Затем дробный стук кованых каблуков прокатился по камням, казалось, чуть ли не через мою голову, больно ударила по мозгам заливистая трель свистка, кто-то еще раз крикнул: "Стой!"

Легонько, почти ласково и вместе с тем уверенно, как и подобает ее обладателю — человеку явно не из слабых — чья-то крепкая рука легла мне на плечо, и грубый, но подчеркнуто нежный голос проворковал у меня над ухом:

— А не пора ли нам пора...

Сердце мое вскинулось и упало, будто его окунули в кипяток. Осознать свое положение я смог лишь после того, как тот же голос вежливо и даже подобострастно осведомился: не соизволит ли СТР сменить неудобную позу и показать себя в полный рост? И откуда он взялся? Ведь никого рядом не было! Впрочем, я шел не оглядываясь. Может, сзади? Как бы там ни было, а встать пришлось.

— Вот и прекрасно!

Невысокий солдат (таким он казался из-за грозной ширины своих плеч) в вылинявшей — даже сейчас заметно — рубашке мерцал на меня из-под шлема тлеющими темным огнем глазами. За его приземистой фигурой маячила еще одна — видимо, напарника. Мы стояли нос к носу, и я хорошо рассмотрел эту рожу. Почти квадратная, с крутыми изгибами тяжелых скул, она была вся изрыта мелкими оспинами наподобие лунного лика. Резкие, суровые черты придавали ей каменную строгость. Перебитый в переносице и оттого несколько кривой нос, широкий, с властными складками в углах рот и массивный, вызывающий невольное уважение подбородок, как бы заранее предупреждающий о тщетности попыток сокрушить его — все это подавляло, однако, не отталкивало.

Между тем погоня удалилась на приличное расстояние и далекие силуэты бегущих людей четко вырисовывались на бледно-палевом фоне узкой полоски неба, видневшейся в конце улицы, в противоположном направлении от того места, где мы спрятали в кустах свой мотоцикл.

Стоящий позади "Рябого" ("Рябого" получилось как-то самой собой) оказался весьма экспансивной натурой и вел себя довольно беспокойно: то нетерпеливо перебирал ногами, точно сдерживаемая всадником лошадь, с досадой оглядывался на еще виднеющиеся фигуры преследователей, то укоризненно — "Что же ты?" — на свое занятое не тем начальство, несколько раз смешно раскрывал рот, порываясь выразить словами что-то важное, а может быть, просто набрать побольше воздуха, чтобы сорваться с места и лететь сломя голову вслед умчавшимся. Зато Рябого почему-то больше заинтересовала моя личность, чем эти бега-догоняшки, на которые, похоже, ему было в высшей степени наплевать. Не обращая внимания на пританцовывающего долговязого, он продолжал угрюмо разглядывать меня.

— Что молчишь? — вероятно, сделав для себя определенные выводы, наконец произнес Рябой. Это относилось, безусловно, ко мне, но верзила, до крайности истомленный бездельем и неопределенностью, принял вопрос на свой счет.

— А все же зря мы... Нам бы сразу, а? — изрек он.

Как ни странно, Рябой понял его с полуслова.

— Ты что, ослеп? Не узнал стражей? Нет уж, пусть они подлюки-ищейки сами гонят свою добычу, а мы... Мы служим другому Богу. И веруем...

Довести до конца свою мысль ему не дал ставший было совсем неслышным и теперь вновь заявивший о себе с прежней силой (теперь-то я знал, чей!) свисток. Он быстро приближался, и притихшая улица, казалось, сопереживающе вслушивалась в этот пробуждающий негодование призыв к охоте на Человека.

С того момента, как меня "поймали", прошло не более двух-трех минут. Чем руководствовался беглец, предпочтя обратный ход, понять было трудно. Просто порыв отчаяния — хоть куда, лишь бы бежать? Так или иначе, погоня возвращалась. У долговязого, словно у охотничьей собаки, аж ноздри раздулись. Мне тоже стало не по себе: неужели тот, ищущий путь к спасению, не понимает, что здесь ловушка? Ведь он сам гонит себя к роковой черте! А я ничем не могу ему помочь.

Топот нарастал. Полминуты назад бывшие расплывчатыми, очертания приближающихся людей стали хорошо различимыми и одежда одного из них — бегущего впереди — показалась мне знакомой. Кожаная куртка... Это был Пров! И я понял, почему он бежал в обратную сторону.

— Смотри! Что это? — ошарашено вскричал верзила.

Вопрос прозвучал излишне, потому что и я и Рябой изумились не менее долговязого. На наших глазах, будто в издевку над порядками, издревле установленными природой, начало твориться что-то невообразимое.

Возникнув сразу, в один момент, без каких-либо предварительных намеков на возможность своего появления, оно принялось кромсать и перекраивать мир по своему разумению. Для начала в ход пошла дальняя часть улицы, та, откуда возвращалась погоня. Словно гигантский невидимый нож, неслышно скользящий вдоль улицы, рассекал ее и, по мере приближения к нам, разрез этот все ширился до тех пор, пока улица окончательно не расслоилась, распавшись надвое. Всего доли секунды понадобились для того, чтобы все — и дома, и люди, и кусты, за которыми мы стояли — раздвоилось и стало жить каждое в своем обособленном пространстве. Получилось две совершенно одинаковых улицы: одна, изначальная, истинная и другая — вторичная, отслоившаяся от первой. Правда, расположились они на разных уровнях: улица-двойник чуть выше, как бы паря в полуметре над первой. Но особенно странно и дико было видеть, как трое бегущих, будто им стало более невмоготу умещаться в тесноте собственных тел, неожиданно, вопреки законам естества, вырвались из плена, вознеслись над ними, подобно душам, услышавшим глас Господней трубы, и, уже в таком размноженном состоянии, образовавшиеся близнецы, синхронно повторяясь в движениях, продолжали сумасшедшую гонку к неведомой финишной черте.

Раздвоенные находились уже совсем рядом, в каких-нибудь двадцати метрах, когда улица — я не сразу сообразил какая — внезапно дернулась, подалась чуть назад и, малость помедлив, поползла вбок, подальше от нас, одновременно поворачиваясь вокруг некоей оси, проходящей позади бегунов. Впечатление было такое, словно нас подхватило неведомым течением и, крутя, понесло прочь от родного берега. Тройки разъединились и стали расходиться в разные стороны, быстро увеличивая расстояние между собой. "Как стрелки часов после полудня", — подумал я.

Вращение улицы-фантома все ускорялось. Незримое колесо дьявольской карусели, видать, входило в раж. В какой-то миг я даже почувствовал легкое головокружение и инстинктивно ухватился за закатанный рукав Рябого, но тот, не оборачиваясь, зло двинул меня локтем и, высвободив руку, потянул с плеча автомат. Верзила, следуя завороженным взглядом за вывертами взбесившегося видения, медленно, как во сне, высоко задрал ногу и полез через кусты, да так и замер на полушаге. Наверное, тех троих столь быстрая утрата только что обретенных "братьев" тоже как-то сбила с толку; темп их бега сломался, пошел вразброд, понизился до еле слышимого бормотания и, пожалуй, сник бы вовсе, если бы не четкий выговор преследуемых ног, несмотря ни на что продолжающих свою страстную речь. Их обладатель, Пров, явно не испытывал желания останавливаться на достигнутом. Несколько обескураженные происходящим, "охотники" спохватились, что "дичь" может и уйти, и с прежним пылом бросились вдогонку за строптивым беглецом. И, как знать, чем бы все это закончилось, не вмешайся сюда еще одна темная сила. Именно так — темная, иначе и не назовешь.

Долговязый сумел-таки переправить ногу на другую сторону шпалеры, однако перелезть ему туда не удалось — властная лапа Рябого шутя вернула его назад.

— Не суйся!

Щелкнул предохранитель... И в это время мир внезапно исчез. Плотная пелена густого серого цвета, ровного, без оттенков, легла на мои глаза. Опять эта сплошная кошмарная пустота, в которой брезжит скорее угадываемый, чем видимый свет. Блуждали какие-то блики, неясные тени, а определенного — ничего. Только шумное прерывистое дыхание, громкий топот, да хриплый басок, разрядившийся отборной солдатской бранью. И тотчас же автоматная очередь полосонула по непроглядной мгле. Послышался короткий вскрик, барабанная дробь топота захлебнулась, распалась, и тут же раздался глухой, вязкий звук, будто на землю бросили тяжелую ношу.

Хлестко ударил одиночный выстрел (наверняка, долговязого — у него карабин) и серая мгла замолчала. Лишь, по-прежнему, летучая поступь удаляясь, продолжала свой теперь уже монолог.

61.

Я чувствовал, что Фундаментал доволен. Во-первых, он наказал меня, расстрелял. Во-вторых, он все же сохранил меня для себя, потому что нуждался во мне. Отсюда и условность расстрела. Фундаментал явно проникался идеями диалектики.

— У меня к вам просьба, — сказал он. — Держите Каллипигу или за руку, или на руках, это уж как вам удобнее. Но чтобы она от вас ни на шаг. А вы сами — от меня.

— Договорились, — согласился я.

— Уж и на минутку нельзя отлучиться! — недовольно вздернула носик Каллипига.

— Ваши минутки равны, оказывается, годам, — снова посуровел Фундаментал. — А у нас дел невпроворот.

Я не стал расстраивать его относительно "дел". Знай он, сколько недочетов, ошибок и глупостей было в его проекте, он, быть может, вообще прикрыл эту лавочку. А мне исправленный по советам Каллипиги мир человеко-людей нравился. "Нравился" — это, конечно, сказано слишком по-людо-человечески. Но он был нужен Каллипиге, а, значит, и мне. Работа в качестве перводвигателя этого мира меня не очень утомляла. Да и теоретически я был хорошо подкован. Бывая Аристотелем, я досконально разработал эту проблему в своей "Метафизике" и "Физике". Конечно, мир, созданный мною по проекту Фундаментала, мало походил на мир, в котором я побывал. Тот мир, у озера, жил сам, а этот нуждался в постоянном подталкивании, исправлении и корректировке.

Меня радовало, что здесь появился человек, с которым я беседовал у озера. Меня огорчало, что вместе с ним был и тот космолетчик, у которого я отнял Каллипигу. Но радость и огорчение взаимно уравновешивали друг друга, то есть диалектически я был радостно огорчен или огорчительно радостен.

— Вычислителей переплавим в строителей! — заявил Фундаментал, призывно махнув нам рукой, и мы втроем проделали обратный путь через темную комнату. Остался позади уже и коридор Космоцентра. Фундаментал начал ежиться, поводить плечами, сучить ногами — это дроби вспучивались на нем, но он переносил все стоически. Каллипига на моих любящих право-левых руках чувствовала себя вполне комфортно и даже что-то вполголоса напевала, что, впрочем, не мешало нашему с Фундаменталом разговору.

— Так что, — спросил он, — проблема умножения "два на два" решена?

— Решена, решена, — успокоил я его.

— От-лич-но! И сколько же?

— Что: сколько же?

— Да, дважды два?

— А-а... Да сколько угодно.

— Четыре! — погрозил мне Фундаментал заскорузлым от коростообразующих дробей пальцем. — Четыре, дорогой мой.

— Бывает и четыре, — согласился я.

— Вы что, сомневаетесь в правильности таблицы умножения?

— Нет, не сомневаюсь.

— В чем же тогда дело?

— В доказательстве... Пусть в правильности таблицы умножения убеждены все людо-человеки, пусть она абсолютно достоверна, очевидна, пусть она удостоверяется бесчисленным количеством фактов. Однако никто и никогда из вас не ответит на вопрос: почему дважды два четыре? В сущности, вы не сможете и ответить на вопрос: почему один да один — два? Конечно, единица и двойка обладают определенным смысловым содержанием, и в силу этого содержания сумма двух единиц равна двум. Но почему данное численное содержание ведет именно к такому численному результату, — этого никто из людо-человеков не разъяснил и, мне кажется, не в силах разъяснить. То же самое можно сказать и о всем вашем людо-человеческом знании, и, в частности, о вашей формальной логике. Как бы она ни была очевидна, убедительна и ясна, за ней стоит некая бездна непонятного, алогичного, таинственного, откуда она и получает свою структуру, но о чем нельзя ни говорить, ни мыслить. Никогда ваша логика не разъяснит вам своих логических форм, как бы они для вас ни казались ясными и очевидными сами по себе.

— Да чем это наша логика и таблица умножения вам не угодили?

— Мне не надо угождать. Вы спрашиваете, я отвечаю.

Фундаментал нашарил в пустоте ручку двери, толкнул ее, отчего сразу же образовалась и сама дверь и даже косяк. Донесся шум голосов вычислителей.

— Так все-таки, дважды два — четыре?

— Смотря где... Может быть и четыре.

— В городе, например...

— А-а... Там... Да, там уж точно дважды два — четыре.

— Ну вот! Сами же и признались!

— В чем это я признался?

— Да в том, что дважды два — четыре.

— Ни в чем таком я не признавался.

— Да только что ведь вы сказали, что в городе дважды два — четыре.

— В городе — четыре, — согласился я.

— А в Смолокуровке, что — пять?

— И в Смолокуровке четыре.

— Тогда в чем дело?

— Не знаю, — честно признался я. — Это ведь вы создали целый вычислительный центр специально для решения проблемы, а не я.

— А представьте себя на моем месте. Из нормального временного мира, где дважды два — четыре, вы внезапно попадаете в Безвременье! Тут у любого ум за разум зайдет. Как не поразиться вашему дикому набору друг друга уничтожающих утверждений? Самоутверждение путем самоотрицания... Тождественность утверждения и отрицания... Что это за философия такая, по которой можно все, что угодно, доказать и все, что угодно, опровергнуть? Что за странная софистика, которая требует, чтобы отрицание было утверждением и утверждение — отрицанием, чтобы все было всем и ничем, одно — одним и многим, сущее — сущим и не-сущим! Вот и пришлось разбираться. И Вселенную пытались построить, и два на два умножали, и с вами вели многочасовые диалектические беседы. Кое-что выяснили, а теперь этот вычислительный центр упраздняем. Рабочие руки нужны. Да и проблемы есть поважнее.

— Вечно у вас проблемы, — констатировал я.

Каллипига разыгралась у меня на руках, расшалилась, веселым и задорным голосом запела "Ах вы сени, мои сени...", только что в пляс не пошла. Фундаментал вошел в помещение своего вычислительного центра. Вычислители и вычислительницы тут вовсю вычислялись. Но торжественный вид Фундаментала, что ли, заставил их отвлечься от работы. ИТРы начали окружать нас, настороженно галдя и в открытую почесываясь.

— Баста! — крикнул Фундаментал.

— Баста! — разнеслось по толпе вычислителей. — Баста! Паста! Пусто! Капуста! Устно! Письменно! — Перекатываясь и причудливо изменяясь, информация покатилась в другие отделы.

— Теперь вы уже не вычислители, а строители. На воздух, на солнышко. Строители, подъем!

— Строители, подъем! — Второй волной покатилась информация. — Строители, подъем! Строим вдвоем!. Строим вдвоем!

— Прошу, прошу. Не толкайтесь, спокойненько. — Фундаментал указал будущим строителям направление движения.

Они не ринулись, не понеслись, как можно было ожидать. Нет, они спокойно проходили мимо нас, на меня, впрочем, даже не взглядывая, а вот Каллипиге отдавали чуть ли не царские почести. Результаты своей работы они складывали ей на живот и на грудь: здесь были и числа, целые, многопорядковые и дробные, самые разнообразные предметы и их качества, абстрактные понятия, законы и исключения  из этих законов, мыслеобразы и словосочетания, настроения и парадигмы мировоззрений, жуть бессознательного и примитивные логические мысли, парадоксы и парадоксизмы, и прочая и прочая. Я-то все это знал и без них. А Каллипига словно ошалела от радости. Запихивая все это себе за пазуху, казавшуюся бездонной, она в каком-то восторге пела то гимн боксеров "Что же вы не бьете, дьяволы?!", то земледельческую песню "Пашем, пашем, да все зря!" А то вдруг переходила на негритянские частушки или славянские эпиталамы. Поведение ее было явно нервозным. Да и Фундаментал едва сдерживался, хотя и старался казаться спокойным, рассудительным и знающим все наперед. Да, я их понимал. Что-то сдвинулось в их временном мире с мертвой точки, события какие-то назревали... А мне-то что? Я есмь. И Каллипига на моих незеркально-инвариантных руках.

Фундаментал проявлял отеческую заботу о подчиненных. Дроби буквально загрызали его, но он ждал, пока не выйдут все потенциальные строители, то ли Дворца Дискуссий, то ли пресветлого будущего. А они, эти строители, уже запрудили коридор Космоцентра и теперь, толкаясь и беззлобно переругиваясь, носились по нему, освобождаясь от въедливых дробей. А сзади, фигурально выражаясь, потому что тут никакого сзади или спереди не было, все напирали и напирали. Тут уж было почти и не протолкнуться.

Понимая это, Фундаментал не спешил. Страдал, а все-таки не спешил.

— Пока есть время, — сказал он мне, — сообщите, как и обещали, краткую формулу для умножения "два на два".

— Прямо так сразу и ляпнуть? — уточнил я.

— Ну, с небольшими пояснениями. Только не затягивайте.

— Хорошо... Краткое выражение своеобразия вашего логоса в отличие от нашего эйдоса содержится в так называемых "логических законах мышления". Основной принцип диалектики, если помните, есть принцип раздельности в тождестве, или тождества в различии, в раздельности.

Фундаментал неуверенно кивнул, как бы соглашаясь, что действительно помнит.

— Этим обеспечивается жизненность и органичность виртуального мира, — продолжил я. — А ваш принцип логоса есть, наоборот, принцип абсолютной раздельности, без объединения в абсолютное тождество. Другими словами, ваш логос и есть дискретность, и потому самое общее понятие "бытия" для него абсолютно дискретно в отношении к отсутствию бытия. Согласно вашей формальной логике можно только быть, или только не быть.

— Ага, — сказал Фундаментал. — Закон исключения третьего.

— Правильно, — согласился я. — А в диалектике третья ипостась, как объединение одного и иного, как раз и есть то среднее между бытием и небытием, которое чуждо природе вашего логоса. Если можно только быть или не быть, то, значит, это действительно и верно и для бытия вещи или ее элемента. Если нет вообще среднего между бытием и не-бытием, то нет среднего между бытием вещи А и ее не-бытием.

— Правильно, — подтвердил Фундаментал. — Закон тождества.

— Равно как и между бытием любого момента вещи А и его не-бытием.

— Закон противоречия! — воскликнул Фундаментал. — А вы, дорогой мой..., оказывается, отлично знаете формальную логику.

— Как же, ведь я ее и разработал, бывая Аристотелем. Но пойдем дальше.

— Пойдем, конечно, — согласился Фундаментал и действительно не спеша двинулся вперед (или назад, это особого значения не имело). Я с Каллипигой, распевающей романсы Марциала, последовал за ним.

— Но все это совершенно иначе в эйдосе, то есть в виртуальном мире. Для "логического", то есть формально-логического, сознания эйдетическая цельность необходимым образом распадается на антиномии. Например, антиномии единичности и множественности, когда А есть только А. А в виртуальном мире А есть А и не-А, то есть А есть все, что угодно, в одно и то же время.

— Все-таки: время, — подловил меня Фундаментал.

— Я неточно выразился, — согласился я. — Точнее будет так: любые диалектические антитезы соединены в одном вне времени, вне каких бы то ни было промежутков. Как только выставляется тезис, тем самым уже выставляется антитезис. Тезис и есть антитезис, хотя и отличен от него. У нас в виртуальном мире немыслим никакой тезис вне антитезиса. И только в разговоре с вами я, будучи связан вашим текучим временем и механически разделенным пространством, вынужден сначала говорить о тезисе, а уже потом об антитезисе. Диалектически же они — одно. В некий неизъяснимый для вас, но абсолютно требуемый мыслью момент и миг, они — одно, нераздельны и тождественны. Принятие какого бы то ни было более или менее принципиального промежутка между ними было бы смертью для виртуального мира, требующего для своего обоснования абсолютно одновременных противоречий.

— Итак, — сказал Фундаментал, — дважды два...

-  Дважды два — четыре и не-четыре, то есть сколько угодно.

— Это у вас...

— Да, в виртуальном мире. Собственно, уже два есть два и не-два. Дальнейшее понятно.

— Наверное, это удобно? — спросил Фундаментал.

— Просто, так есть.

— А у нас вот А равно А, а дважды два — четыре и только.

Тут он ошибался. В Сибирских Афинах и в Смолокуровке это было так, почему я и вынужден был работать там перводвигателем. Но вот уже для Космоцентра человеко-людей и, тем более, для того живого мира, в котором я побывал, это было не так.

Но скажи я, что для Фундаментала А меньше А и дважды два — меньше четырех, он бы опять взвился, начал бы орать, что я дурю ему голову, а объяснений не стал бы слушать, так как у него сейчас срочные дела. А если бы я намекнул ему, что возможен и четвертый вариант, где А больше А, а дважды два — больше четырех, он бы вообще мог лишиться рассудка. Существовал и пятый вариант, но о нем лучше было никому не знать...

Мы уже ступали по рифленому полу Космоцентра. Каллипига, видимо, напелась и теперь сладко спала у меня на право-левых (одновременно) руках. Чешуйчатые дроби начали слетать с Фундаментала. В коридоре все еще было тесновато.

62.

Пора было уносить отсюда смятенную душу и грешное тело. Вытянув вперед руки, я двинулся наугад, натыкаясь на кусты и деревья, но каким-то звериным чутьем примерно угадывая направление улицы. Пелена спала так же неожиданно, как и появилась. Я успел удалиться от солдат метров на сто и, не оглядываясь, припустил по пустынной улице бегом. Рябой со своим напарником меня не преследовали.

К месту "стоянки" мои изрядно уставшие ноги привели меня уже далеко заполночь. Мотоцикл был здесь и это меня немного успокоило. По логике событий, Пров, если он жив и невредим, должен придти именно сюда. Некоторое время я пытался размышлять о случившемся, но ничего, кроме того, что этот мир ненормален, в голову не приходило. Было тепло, тихо, и я незаметно уснул.

— Забот от сна не убавится. — Знакомый хрипловатый голос заставил вскочить меня от радости. Пров сидел рядом, улыбающийся и свежий, будто не было бессонной ночи.

— Рассказывай, — поторопил я, — за что они на тебя так обиделись. Я был свидетелем твоего марафонского забега. И только случайно Рябой не уложил тебя из автомата.

— Запомни, Мар, ничего не бывает случайного ни в этом, ни в том мире. Песня им моя не понравилась... Да и беспорядки в городе начались. Кстати... Ты хоть знаешь, как называется этот город?

— Нет.

— Сибирские Афины! Надо же так... А он опять меня выручил, и я не исключаю, что и пули летели туда, куда нужно. Хотя, лучше бы они никогда и ни в кого не летели.

— Примеряешь костюм неуязвимого супермена? Я стоял рядом, задержанный тем солдатом, и он палил просто по кромешной мгле. Впрочем... феномен ее появления показался мне знакомым: нечто подобное я испытал при встрече с без-образным в Смолокуровке.

— То-то и оно. Косвенно он и тебя выручил, ведь, насколько я понимаю, солдат так просто тебя бы не отпустил.

— Здесь ты прав. В общем, засветились мы крупным планом и пора нам отсюда сматываться. Гдом — наш дом и стены там понадежнее. К тому же, там пока не стреляют. А тут слишком бурная жизнь...

— А по мне так в самый раз.

— Пойми, все это опасно. И вся эта фантасмагория мне порядком надоела. Твой приятель может в один прекрасный момент выкинуть такой фортель, что нам не поздоровится. Домой, только домой.

— А что мы узнали? Что будешь докладывать Галактиону?

— Пусть сами разбираются.

— В том-то и дело, что они сами не могут разобраться. У них вся надежда на нас.

— Что-то я раньше не замечал в тебе особой любви к властям.

— Да ее и сейчас нет. Но что-то грозит Земле. И я хочу разобраться. Кроме того, нам назначена встреча.

— Какая еще встреча? Мотаем отсюда и вся недолга.

— Нет, Мар. Возможно, что это встреча с ним. Отказаться будет очень некрасиво после такой выручки с его стороны. Позорно даже. Ты же сам говорил, что идешь по его следу, значит, надо идти до конца.

Я взглянул на часы. Прошло двое суток по нашему времени. Солнце стояло в зените.

— Вот так ты и потеряешь опять Галину Вонифатьевну.

— Если уйду отсюда, тогда, действительно, потеряю навечно.

Вообще-то, Пров был, конечно, прав. Мы так ничего и не узнали. А пять дней у нас в запасе еще было.

— Куда ехать? — спросил я.

— Туда же... только чуть дальше.

— Снова метку-маршрут получил?

— Угу... — буркнул Пров.

Мотоцикл тронулся с места, покатил по шоссе, потом по знакомым уже улицам. Я не особенно засматривался по сторонам. Пров, наверняка, что-то задумал. Я ему доверял. И если он ничего не сообщил мне, значит, так для меня лучше. А может, он и сам еще толком ничего не знал, предчувствовал только или догадывался. Словом, я полагался на Прова.

Город кончился и потянулась ровная каменистая степь, покрытая жухлой травой. Щербатая от многочисленных выбоин, вероятно, еще со времен всемирного потопа, серая, распластавшаяся под полуденным солнцем дорога была пустынна. Справа от нас тянулась длинная череда жмущихся друг к другу, приземистых, неприглядных лачуг работного люда, а далее, за их плоскими крышами, в полукилометре, вырисовывались стройные линии ультра-абстрактных зданий, к которым жители окраины наверняка не имели отношения. Вот и они потерялись из виду и остался ровный гул мотора, да линия горизонта, теряющаяся в голубоватой дымке.

Время шло. Вчерашнюю "точку" мы уже проехали. Бензин в баке таял, и я уже подумывал о возвращении.

— Смотри! — раздался вдруг громкий возглас Прова. — Военная машина.

Действительно, с левой стороны степи, деловито пыля, наперерез к нам приближался светло-серый грузовичок-пикап. Встреча с ним едва ли могла принести нам пользу. Скорее — наоборот, какие-нибудь осложнения. Лучше всего было исчезнуть, и если мы не сделали этого, то только потому, что исчезать было некуда: в низеньких зарослях желтой травы не спрячешься, к перекрестку дорог, где мы могли бы разминуться с грузовичком, не успеть. Притом, нас наверняка заметили, поэтому прятаться уже не имело смысла. Не сбавляя скорости, пикап прошел поворот и вскоре поднятое им облако пыли накрыло нас. "Пронесло", — подумал я и в ту же секунду услышал скрип тормозов. Пришлось и мне остановиться. Перед нами из пыли выросли две солдатские фигуры. Я огляделся. Вокруг никого. Слева чуть слышно шумели высокие метелки какой-то травы, справа виднелись строения барачного типа, возле которых вышагивали, словно заведенные, люди в защитной форме и шлемах. Наверное, казармы или что-то в этом роде. Впереди дорога ныряла в густые заросли кустарника, зеленеющего тонами нефрита. Ах, если бы мы успели до них доехать! "Влипли!" — мелькнуло у меня в голове. Меж тем, солдаты приближались, и я сразу узнал того, Рябого, и его напарника, с которыми меня свел случай в ночном городе.

— Эй, голубки! — Грубый, требовательный голос Рябого ударил по нервам.

— Тот самый солдат, — успел я шепнуть Прову.

Не спеша, вразвалку, Рябой подошел вплотную ко мне. Его товарищ остановился чуть поодаль, взяв карабин наизготовку. Сощуренные в хитрой усмешке глаза Рябого словно говорили: "Вот и свиделись".

— Ключ и удостоверение водителя придется положить сюда. — Ехидно улыбаясь, протягивает он мне широченную, горчичного цвета ладонь. Его рябое, туго обтянутое светло-коричневой кожей лицо неприятно блестит от пота. Узкий ремешок широкого шлема врезался в крутой, грузный подбородок, от чего рот солдата принял хищное выражение.

— Зачем вам понадобился этот старый мотоцикл? — работая под "дурачка", спросил я. — Он не представляет из себя никакой ценности.

— Здесь расположение воинской части, — холодно отчеканивает Рябой. — В посторонних, проникающих сюда... — (многозначительная пауза и красноречивый щелчок),  — иногда стреляют. Тут уж никто не поможет. Даже я. Ключи!

Его брови начинают подрагивать, лицо наливается еле сдерживаемым нетерпением.

— Постой-ка, — спрыгивает с заднего сидения Пров. — Мы же где-то встречались. А! Прошлой ночью. Неплохо стреляешь, солдат.

До меня не сразу дошел смысл сказанного, а когда я понял, холодок страха пронизал мое тело. Очень удобно им сейчас избавиться от ненужных свидетелей ночной стрельбы. На что рассчитывал Пров, произнося эту фразу? Глаза Рябого засветились угрюмым огнем. Теперь он и Пров сверлят друг друга неприязненными взглядами. Не сводя с Прова глаз, солдат медленно потянул руку к кобуре, тускло сверкнула вороненая сталь... В следующую секунду Пров сделал неуловимое, молниеносное движение и... Рябой уже сидит на земле в удивленной позе, а пистолет нацелен в его широченную грудь. Второй солдат клацнул затвором.

— Подожди, Ност, — хрипло произнес Рябой. — Парень-то — хват! Но стрелять не будем. Его тут на куски разорвут.

Он не спеша поднимается и снова смотрит на меня. Его взгляд что-то ищет в моих глазах. Может, страх или раскаяние? Я весь внутренне сжался, готовый дать отпор. Насмешливая улыбка чуть трогает мои, ставшие вдруг сухими, губы. Я молчу и жду. Каждый мускул во мне замер в ожидании своего мига. Словно что-то решив для себя Рябой, не глядя, протягивает руку в сторону Прова:

— Пушку сюда.

— Давно бы так, — широко заулыбался Пров. — Зачем сердиться? Лучше — здравствуй! Давай по глотку за встречу.

Он вкладывает в горчичную руку Рябого пистолет и отхлебывает из фляжки пару добрых глотков. Мрачный огонь гаснет под сдвинутыми бровями солдата. Помедлив, Рябой прячет оружие в кобуру. Ни слова не говоря, принимает из руки Прова фляжку и выпивает ее в один прием до дна.

— Пить так пить, — подтверждает Пров. — У нас еще есть.

— Аи! — властно поднял руку Рябой. — Куда едете? Как на духу! И не надо мне морочить голову.

— А вот туда. — Пров показывает рукой на дорогу. — До самого конца.

Солдат некоторое время хмуро, исподлобья изучает Прова. Под лоснящейся, туго натянутой кожей лица перекатываются желваки.

— Ладно! — наконец изрекает он. — Чему быть, того не миновать. Езжайте. Убирайтесь ко всем чертям.

— Послушай, Рябой, — неожиданно для самого себя вступаю в разговор и я. — Далеко нам еще до "конца"? У меня бензин на исходе.

Солдат метнул в меня тяжелым взглядом:

— Я тебе не "Рябой"! Меня с детства звали Ламиноурхио. Короче — Лам. "Конец света" — это башня Скорбной Луны, храм онголингов... километров сто отсюда. От меня привет айку. А за вино рассчитаюсь бензином.

Пров, не медля, пустил по кругу еще одну фляжку и спросил:

— А какого хрена вы тут охраняете?

— Кляпы ко ртам для шибко любопытных. Если бы вы не ехали в Лар, я бы точно не пустил вас дальше. Кто вы такие? Только честно.

Наступило молчание. Рябой стоял, глубоко засунув руки в карманы форменных брюк. Взгляд его подобрел, коричневый лоб собрался в сосредоточенные морщины.

— Тогда я скажу, — глухо проговорил он. — Вы птички дальнего полета, не наши вовсе. И тоже — окольцованные. Не зря же я сказал: голубки. Но рискуете крупно.

Вот тебе и солдат. Раскусил нас с первой, что называется, попытки. Разные бывают солдаты.

— Ну, будь здоров, как сейчас, дорогой наш Ламиноурхио, — с удовольствием пожал ему руку Пров. — Бог даст, еще встретимся. Одно могу сказать тебе честно: нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах мы не предаем своих товарищей и даже недругов.

Мы заправили бензином бак, подарили еще фляжку вина Рябому и тронулись в путь. Предстоящие сто километров не казались мне уж столь утомительными. А может, вдохновила предстоящая встреча с без-образным, если таковая состоится? Для меня это будет схватка, поединок, вопрос вопросов. Под ровный гул мотора хорошо думалось.

Собственно, почему, именно, схватка, борьба? Почему мне противно его появление? Противно — вот слово, точно отражающее саму суть борьбы. Противостояние, конфликт между мною, как частью творения Бога, и им, находящимся вне закона. Таким образом, неизбежен и конфликт его с Богом, потому что он нарушает установленные Богом законы, которые не может нарушить даже сам Бог! Вступая в противоречие с Богом, он вступает в конфликт и со мной, как тварью Создателя, и потому я его не приемлю. Он и не есть зло. Зло — прерогатива дьявола и тоже определена законом. Дьявол имеет хотя бы право на наказание, на переплавку в геенне огненной. Этот ничего не имеет. Тем более права вторгаться в сферу действия законов Божиих. Разрушить мир, созданный Богом, он не может. Создать что-то новое, свое — тоже. Он, по сути, — жалкая нечистая сила сама-по-себе, обреченная на бессмысленное трагическое скитание.

А что если он скажет: я как таковой вообще не существую? Нечто несуществующее скажет, что оно не существует! "Нигде, никогда и ни при каких обстоятельствах!" И-де нет никаких доказательств его существования. И все вопросы отпадают, все конфликты исчерпаны и не надо никого наказывать или побеждать. Дурацкое, надо сказать, положение возникает.

Но ведь было, было! Были встречи, были явления.

63.

Фундаментал ни на миг не отпускал от себя Каллипигу. Его фанатическая приверженность формальной логике заставляла думать, что если Каллипига на его глазах, то уж в другом месте или времени она быть никак не может. Разуверять его в таком чудовищном заблуждении я не хотел, ведь это снова привело бы нас к бесконечным диалектическим спорам, которые нам обоим порядком надоели. Да и людо-человеческого времени у него сейчас на это не было.

После того, как вычислители очистились от привычных, но надоедливых дробей, их накормили, почистили и цепочкой вывели через все еще темную комнату на строительную площадку. Если бы Фундаментал умел считать, он бы заметил, что число их заметно поубавилось. Впрочем, и этому количеству строителей здесь делать было нечего. Не хватало лопат, подъемников, мастерков, бетономешалок. Ну, сказал бы, что ему позарез нужен этот Дворец Дискуссий, создал бы я его. Так нет... По какой-то причине это нелепое сооружение должно было быть построено руками и мыслями самих человеко-людей. Пусть так.

Пока Фундаментал распределял бессмысленную работу среди своих людо-человеков; пока материалистический диалектик Ильин, утверждавший, впрочем, что никакой он не Ильин, а самый настоящий Иванов, доказывал Фундаменталу, что тот делает все не так, как нужно; пока идеалистический диалектик Платон с тоской и печалью смотрел на все происходящее; пока то да се, — мы с Каллипигой удалились в сосновый бор на окраине Сибирских Афин.

Удалились — это, конечно, неправильно, потому что, во-первых, мы остались рядом с Фундаменталом, как он того и хотел, во-вторых, мы с Каллипигой в этом бору уже были и именно в тот самый, прошлый для людо-человеков день, как и сейчас. Собственно, сейчас для нас и было тогда, когда Каллипига захотела пособирать грибов маслят.

Стоял теплый августовский день (я такие научился делать уже без особых затруднений). Хвоя поскрипывала под ногами, чудный для Каллипиги воздух вливался в легкие, будоражил ее, приводил в восторг. Она порхала по буграм, танцуя среди блестящих, сопливеньких шляпок. Я, конечно, уже знал, что если она собралась делать что-то одно, то, на самом деле, ее интересует совсем другое. Так и сейчас. Маслята интересовали ее чисто внешне: полюбоваться их красотой, потрогать шляпку. А на самом деле она шла на "августовку" диалектиков, которых Ильин-Иванов-Сидоров выдворил из своей фракции.

Вот они, соблюдая конспирацию, и собрались в заросшей травой и мелким кустарником ложбинке. Впрочем, тут были не одни только диалектики, но и философы других направлений. Они сразу же нас заметили, но особой опаски не выказали, привыкли к бурной деятельности Каллипиги. Да мы им особенно и не мешали, прогуливаясь в некотором отдалении, кружа и петляя.

— Вот ты, Фалес, — сказал Платон, — давал в государственных делах самые лучшие советы. А теперь ведешь жизнь одинокую и частную.

— Да, — согласился старец Фалес. — После того, как засмотревшись на звезды, я упал в колодец, общественная и государственная деятельность мне опротивела.

— Однако, что же это за причина, по которой прославленные мудрецы, такие как Питтак, Биант, да и Фалес Милетский со своими последователями-предшественниками, а также Анаксагор, а если и не все то многие, удерживаются от гражданских дел? — спросил Платон.

— Скептицизм, — ответил Анаксагор. — Ничего нельзя изменить.

— Почему же нельзя? — не согласился Гераклит. — Все можно изменить, но только к худшему. У Бога все прекрасно, хорошо и справедливо, людо-человеки же считают одно несправедливым, а другое — справедливым, хотя, на самом деле, у них несправедливо все.

Гераклит, создавший учение о государстве и замаскировавший его под учение о природе, всегда проявлял полное презрение к политической жизни. Это-то уж я знал отлично.

— А ты, Парменид? — спросил Платон. — Ведь свое собственное отечество ты привел в порядок отличнейшими законами, так что власти ежегодно под дулами ружей заставляли граждан добровольно давать клятву оставаться верным твоим законам.

— Я обратился к спокойной жизни созерцателя, — ответил Парменид.

— А ты, Зенон-элеец? Ведь ты был мужем выдающимся и в философии и в государственной жизни!

— А теперь я презираю все более значительное.

Эмпедокл тут же отказался от царской власти, тоже предпочтя "частную жизнь".

— Анаксагор, — спросил Платон, — неужели отечество тебя нисколько не интересует?

- Боже сохрани! — ответил тот с достоинством. — Моя родина даже очень меня интересует. — И указал на небо.

— Пифагор! Уж ты-то известен своими политическими убеждениями!

— Убеждениями — да, но не измышлениями о пифагорейском коммунизме, — ответил Пифагор.

— Аристотель! — воззвал в отчаянии Платон.

— Хоть ты мне друг, но истина дороже, — ответил Стагирит.

— Протагор!

— Что каждому городу кажется справедливым и похвальным, то и есть для него справедливое и похвальное, пока он так думает. Я утверждал, что именно каждый из нас есть мера существующего и не существующего, и один от другого этим самым действительно до бесконечности различен, так как для одного есть и является то, для другого — иное. Но я далеко от того, чтобы не признать ни мудрости, ни человека мудрого. Напротив, того самого я и называю мудрым, кто, если кому из нас представляется и есть зло, полагает это представляющееся и существующее превратить в добро. Но это не относится к тебе, Платон, и к Ильину. Притом, не привязывайся в моем учении к слову.

— Гиппий!

— Мужи, находящиеся здесь! — воззвал известный софист. — Я думаю, что все вы родственники ближние и граждане не по закону, а по природе, ибо подобное по природе сродно подобному, а закон — тиран людо-человеков, он часто насилует природу. Кто станет думать о законах и о подчинении им, как о деле серьезном, когда нередко сами законодатели не одобряют их и применяют?

— Я думаю, — сказал некий Калликл, — что налагатели законов такие же слабые люди, как и чернь. Поэтому, постановляя законы, а именно, одно хваля, а другое порицая, они имеют в виду себя и свою пользу. Опасаясь людей сильнейших, как бы эти люди, имея возможность преобладать, не преобладали над ними, налагатели законов говорят, что преобладание постыдно и несправедливо и что домогаться большего перед другими значит наносить им обиду. Сами, будучи хуже, они, конечно, довольны, когда все имеют поровну. Поэтому-то по закону считается несправедливым и постыдным искать большего, чем имеет большинство. Это значит, говорит Ильин, наносить обиды.

Нет, что-то никто здесь, на августовке, не торопился поддержать Платона, его концепцию, в которой личное должно было бы раствориться в общем до полной потери самостоятельности. Даже старый Гегель пробурчал, что у Платона решительно все личное и человеческое приносится в жертву общему и государству. Ощущение было такое, словно все они хотели поскорее смыться отсюда и больше не участвовать в каком-то великом эксперименте даже теоретически.

Так бы, наверное, и случилось, но нашелся среди них некто Бердяеев и понес:

— Ваш Ильин-Иванов-Ульянов утверждает, что нужно пройти через муштровку, через принуждение, через железную диктатуру сверху. Принуждение будет применяться по отношению ко всем. Потом, мол, людо-человеки привыкнут соблюдать элементарные условия общественности, приспособятся к новым условиям, тогда уничтожится насилие над людо-человеками, государство отомрет, диктатура кончится. Ильин-Иванов-Ивановский не верит в людо-человека, не признает в нем никакого внутреннего начала, не верит в дух и свободу духа. Но он бесконечно верит в общественную муштру, верит, что принудительная общественная организация может создать какого угодно нового, совершенно социального людо-человека, не нуждающегося больше в насилии. Пресветлое государство станет таким же, как всякое деспотическое государство, оно будет действовать теми же средствами, ложью и насилием. И государство это будет — военно-полицейское.

Платон отрешенно сидел на поваленном дереве и, казалось, вообще ничего не слышал. На его широком лице отражалось страдание.

— И Маркс и Энгельс и сам Иванов-Ульянов, — продолжал взволнованный философ, — придают огромное значение войне, как самому благоприятному моменту для производства опыта коммунистической революции. В этом отношении у коммунистов есть поражающая двойственность, которая может произвести впечатление лицемерия и цинизма и которая ими самими утверждается, как диалектическое отношение к действительности. Кто больше всего протестует против войны и в то же время призывает к тотальному Вторжению? Коммунисты. Я же намерен обвинять их в неискренности и лживости. Это диалектическая неискренность и лживость. Коммунисты вообще думают, что добро осуществляется через зло, свет через тьму. А мы, философы, должны не познавать мир, но переделывать мир, создавать новый мир. Для материалистической диалектики все определяется не просветлением мысли, не светом разума, а экзальтацией воли, революционной титанической воли.

— Но что делать? — взмолился Платон. Оказывается, он все слышал. — Ведь добровольно никто не захочет переделывать себя, даже в лучшую сторону! А у Иванова-Ульянова есть план. И его великий труд "Государство и революция" настолько перекликается с моим "Государством", что мы уже договорились совместить их и назвать "История государства российско-афинского и революция"

— Такие люди, как ваш Иванов-Ульянов соединяют в себе предельный максимализм революционной идеи, тоталитарного революционного миросозерцания с гибкостью и оппортунизмом в средствах борьбы, в практической политике. Такие людо-человеки, к сожалению, действительно успевают и побеждают. Он соединяет в себе простоту, прямоту и нигилистический аскетизм с хитростью, почти с коварством. Он — нигилист. Все его мышление империалистическое, деспотическое. С этим связана прямолинейность, узость его миросозерцания, сосредоточенность на одном, бедность и аскетичность мысли, элементарность лозунгов, обращение к воле. Он допускает, что в борьбе все средства хороши. Но он уже потерял непосредственное различие между добром и злом, потерял непосредственное отношение к живым человеко-людям, допуская обман, ложь, насилие, жестокость. Исключительная одержимость одной идеей привела к страшному сужению сознания и к нравственному перерождению, к допущению совершенно безнравственных средств в борьбе. Он и вас предаст, когда исчезнет надобность пользоваться вашим умом.

— Нет, нет! — взмолился Платон. — Меня он не предаст!

— Вы же идеалист, хотя и диалектик, а он материалист, хотя тоже называет себя диалектиком. И тут вам никогда не придти к общему знаменателю.

— Нет, нет.

По мере продолжения дискуссии, Каллипига все сужала круги вокруг августовки. То ли она уже все маслята рассмотрела с величайшей тщательностью, то ли сама дискуссия ей надоела, то ли дела какие срочные у нее еще намечались... Но она вдруг рассердилась на диалектиков и прочих философов и крикнула довольно-таки грозно:

— Все арестованы! В колонну по двое и вперед! Шаг в сторону расценивается как побег! Плюю без предупреждения!

И вся эта толпа мыслителей, преобразователей, революционеров даже, в каком-то смысле, покорно ей подчинилась. Лишь Гераклит не сдвинулся с места. Молча двигались они по едва заметной тропинке, пока не вышли на дорогу. Лес кончился, начиналась какая-то каменистая степь. Неужели это я создал такую скукотищу? Наверное, в плане у Фундаментала так и значилось...

Вскоре я убедился, что оплевывать Каллипига никого не собиралась. Вот и престарелый Платон начал отставать. Гегель захромал на правую ногу. Вот они уже повернули назад. Каллипига и ухом не повела. Все остальные, впрочем, шли дружно. Впереди показались бараки военного городка.

64.

Прошло уже не менее часа, как мы расстались с Рябым, а дорога, по-прежнему, пустынна. Еще рано, на спидометре всего восемьдесят пять километров. Но ехать уже надоело. Никаких признаков храма пока не появлялось. Впрочем, подождем — увидим. Но время текло, и с каждой новой минутой сомнения все глубже закрадывались в сознание. Вдруг нас кто-то опять разыгрывает? Ожидание стало тяжким бременем, начинало угнетать и раздражать. И в этот момент вдали на дороге показался столб. Мы подъехали почти вплотную. На покосившемся полосатом брусе, вкопанном в землю, была прибита выбеленная солнцем и ветрами дощечка с еле различимой надписью:  "Городище Лар".

И вот мы уже перед древним Ларом. Невысокое солнце скользит по мертвым, источенным временем руинам, оранжево-грязная пыль толстым слоем устилает землю. Воинственные ветры не могут потревожить вековую дрему пылевого ковра: от их набегов его защищает израненная шагами столетий, но еще могучая грудь десятиметровых стен. Стены — это два гигантских — один в другом — треугольника, в меньшем из которых и заключено само городище. Сложенные из крепких каменных глыб, эти выщербленные, местами развалившиеся стены являют собой унылое и вместе с тем величественное зрелище. Точно сплотившиеся в один грозный ряд суровые седые воины, умирающие, но непокоренные, готовые сражаться до последнего вздоха, гордо стоят они, возвышаясь над бренностью человеческой жизни. Украшенные шрамами многих битв, зорко смотрят они вдаль: не надвигается ли откуда беспощадная сила, могущая нарушить ревностно оберегаемый ими покой некогда живших здесь творцов погребенного великолепия; не крадется ли хищный алчный вор, лелеющий коварную мечту — выкрасть из каменного сердца старого Лара его сокровенные тайны. Суживающиеся к верху до остроты ножа, они сами походят на гигантский заржавленный нож. Там, где вершины стен обвалились, на каменном лезвии образовались громадные зазубрины. Казалось, будто кто-то безмерно большой когда-то давно и много поработал им, а когда нож затупился, разломал его с досады на три части и бросил обломки сюда: пусть валяются.

Охваченные противоречивыми чувствами, долго и заворожено смотрели мы на потрясающую воображение картину умирания древних стен. Вечно юное солнце беззаботно и ровно струило на них свой безмятежный, чуть печальный свет. И стены, и мы с Провом, разделенные во времени непреодолимой бездной, пытливо всматривались друг в друга.

Оставив Прова внизу, я по насыпи из хрустящего под ногами крошева поднялся к зияющему в стене, наподобие огромной пулевой раны, пролому и очутился в длинном широком коридоре. Этим коридором было пространство между внешним и внутренним треугольником стен. Внимательно оглядываясь по сторонам, я протиснулся в щель второй стены.

Камни, камни, камни... Попробуй угадай, где и кого искать? За тем  вдребезги разбитым домом, или как его там? За тем темным храмом, останки которого, словно головешки, вздымаются над хаосом обломков? Или, может, вон за тем более-менее сохранившимся строением? Во всяком случае, из него смотреть вокруг, пожалуй, было бы лучше, чем отсюда. Убедившись, что меня здесь, на стене, никто не ждет, я направился к нему.

Наполовину погребенное под собственными обломками, строение представляло собой правильный шестигранник с круглым помещением внутри. Пыль, паутина, колеблемая током воздуха, да щербатая поверхность унылых стен составляли все его убранство. Я взобрался на второй этаж и через одно из окон, вернее, то, что от него осталось, стал всматриваться в разбросанные по всей территории Лара развалины и отдельные крупные камни. Взгляд мой медленно скользил по каменному морю руин. Мнилось мне, будто его вздыбленные волны еще недавно бурно клокотали здесь, но, покорные могучей силе волшебства, замерли, навсегда окаменев в своем яростном взлете.

Да, Лар производил впечатление нравственного потрясения. Находясь здесь, можно было поверить во что угодно.

Вдруг земля словно провалилась у меня под ногами. Инстинктивным движением рванувшись в сторону, я успел зацепиться за ветку куста и мгновенно выбрался обратно. Передо мной зияло квадратное, метра полтора на полтора, отверстие колодца, выложенное из грубо отесанного серого камня. Еще слегка дрожа от пережитого испуга, я бросил вниз небольшой камешек. Никаких звуков. Я нашел камень побольше и швырнул его следом. Тишина, будто камень исчез прежде, чем долетел до дна. Мороз пробежал у меня по коже при мысли о бесконечном падении в бездну, которая притаилась здесь так незаметно.

Я отыскал Прова.

— Там есть колодец. Все бы ничего, но кидаешь туда камень, а он исчезает — ни стука, ни всплеска. Как в пропасть.

— М-м... Ну, а что, если там что-нибудь мягкое?

— Выдумаешь тоже... — обиделся я.

Темнело. Теперь мы с Провом бродили по развалинам вдвоем, не расставаясь. Скоро на пути наших блужданий возник ветхий домишко. Усталость уже давала о себе знать, и мы решительно вошли во двор. Возле небольшого очага, протянув к огню какую-то банку, сидел на корточках старик. Голый коричневый череп, сморщенное усталое лицо, худое изможденное тело, едва прикрытое какими-то лохмотьями. В его темно-серых, как мокрый пепел, печальных глазах отражались веселые лепестки пламени.

— Здравствуйте! — почтительно сказал я.

— Здравствуй и ты, — не шевельнувшись, скрипуче ответил он.

Приветствовал своим глухим голосом старика и Пров. Мы стояли и молчали. Старик трогал себя за лысину, часто менял позы, покачивал головой и время от времени бросал на нас косые взгляды. Все это сопровождалось непонятными междометиями. Вдоволь повздыхав, он, наконец, не выдержал.

— Вы люди нездешние, — заскрипел он. — Диковинок, видать, всяких насмотрелись. А я стар... совсем стар... Ничего о нынешней жизни не знаю. Как она там? Чем живут люди? Что видят, что делают — для меня спрятанное лицо.

Мы с Провом многозначительно переглянулись.

— Я пойду разводить большой костер, — сказал старик и засеменил к порогу босыми ногами.

Мы вышли за ним. Что-то не замечал я вчерашней ночью такого количества звезд, а сегодня мироздание словно сфокусировалось в своей леденящей бесконечности и в упор рассматривало огонь полыхающего костра среди каменных развалин.

Старик сидел на небольшом камне, закутавшись в свои лохмотья, спиной к разгорающемуся пламени. Он весь был устремлен вперед, в темнеющий простор. Посмотрел туда и я.

Четко вырисовываясь в темноте, виднелось что-то непонятное. Сначала мне показалось, что это развалины какой-то старинной постройки. Но, приглядевшись, я обнаружил, что это весьма странные развалины. Края пережившей века каменной свалки свободно и неестественно, словно гигантские крылья, простирались над землей. Их низ был совершенно ровным и под ним мог легко проехать грузовик. Своей серединой "руины" опирались на пустотелый куб, передняя часть которого была как бы отпилена, что давало возможность видеть его нутро, напоминающее могильный склеп или тюремную камеру без окон. Впечатление было такое, будто развалины аккуратно отделили от земли и поставили на кубическую камеру, отчего все это походило на огромный гриб с широкой шляпкой и коротенькой, разрезанной повдоль, ножкой. Но удивительнее всего — это невероятно хорошая видимость. Кругом ночь, казалось бы, все должно быть темным, неразличимым, а, между тем, я отчетливо видел камеру-склеп, освещенную призрачным светом. Прова, по-видимому, нисколько не обеспокоил вид этой чертовщины.

Нет, решил я, Тут что-то не так... Но не успел додумать. В центре кубической камеры замелькали какие-то тени, она дернулась и исчезла, оставив на своем месте смутно темнеющую грибовидную массу. Не знаю, почему, но она вдруг показалась мне похожей на мифологическую голову Медузы с шевелящимися змеями вместо волос. В этот момент где-то внизу вспыхнул свет и, вздрогнув, я окаменел.

Лицо без глаз, без кожного покрова, только череп, покрытый невообразимой вязью узоров, образующих чудовищный клубок, плавно колышущийся сетью тонких и толстых нитей, уродливым кружевом шевелящихся червей, лицо почти нечеловеческое, но все-таки лицо... Явившееся из мрака небытия, со зловещим оскалом безгубого рта, застывшего в таинственной сатанинской улыбке, оно в упор смотрело на меня темными впадинами глазниц, и от этого бесстрастно-мертвенного взгляда мне стало жутко.

— Пров...

— Это он... — прошептал Пров.

Впечатанная в камеру-склеп, голова несколько мгновений находилась в неподвижности, потом, запрокинувшись, ринулась на нас... Донесся приглушенный, полный торжествующего сарказма, смех...

Я не выдержал. Взрыв панического ужаса разом смял все мои мысли, дикий крик обжег мое горло. Я заорал, я ревел как корабельная сирена, и все же не мог пересилить того, в чьем чреве рождались столь ядовитые, могильные звуки. Восставшее из жути страшное подобие человека пронеслось над нами.

Безмолвные и неподвижные, мы лежали в повлажневшей от росы траве, все плотнее и плотнее прижимаясь инстинктивно напрягшимися телами. Но, вопреки ожиданию, ничего страшного больше не случилось. Постепенно мы приходили в себя, подняли головы, прислушались. Вдруг слабый стон достиг моего слуха. Или мне показалось? Нет, вот снова. Я вскидываю глаза. Глубокая ночь. Воздух полон трепетного света от костра. На камнях пляшет розовый отсвет пламени, в призрачных бликах которого методично раскачивается из стороны в сторону черная, уродливая тень старика. Мне хорошо видно, как она, четко печатаясь на древнем разломе, размеренно ползает взад-вперед по щербатой поверхности стены. Хрипловатый, тягучий голос тоскливо плывет в звездной тиши.

Что он там воет? Я ничего не могу разобрать из спетого стариком, хотя отчетливо слышу некоторые слова. Но это были какие-то особые, незнакомые, странные слова. Старик пел свои дьявольские гимны на непонятном мне языке.

Колдовской танец огня, ярко отраженный на мертвой стене, достиг своего апогея. Зловеще-багровый отблеск пламени исступленно метался по бугристой стене разлома. В его зыбком, таинственном свете изломанная, угловатая тень казалась диковинным существом. Вот ее ритмическое покачивание замедлилось, будто решая, продолжать ли дальше и, судорожно дернувшись, замерло. В следующее мгновение тень рывком взмыла вверх, неестественно изогнувшись, поплыла по стене и исчезла из поля зрения. Зато голос...

Перешедший в быстрый речитатив, он зазвучал глухо и угрожающе. Постепенно ритм речитатива стал нарастать, учащаться, на его общем тревожно-призывном фоне начали вспыхивать отдельные всхлипывающие звуки. Число их все множилось, росло... И вдруг пронзительный вскрик прорезал полуночный мрак. Столько звериной, безысходной тоски, столько неописуемого отчаяния было в нем, что, казалось, этот вскрик исходил из рыдающего сердца самой боли.

Я вздрогнул и похолодел.

Вскрик, зазвенев на высокой ноте, угас. Непонятные слова, будто подхлестнутые бешеной пляской пламени, торопясь и точно желая обогнать друг друга, полетели в черную даль, унося с собой скрытый для меня смысл, но ясный тому, неведомому, для кого они предназначались.

— Самовсе — бебы — тие... Самовсе — бебы — тие... — Это повторялось часто и через равные промежутки времени. Затем все слилось в неразборчивое бормотание. Но вот опять отдельные всплески, то тут, то там, стали вырываться из хриплой сумятицы таинственных слов, опять смертельная тоска послышалась в них. Все новые интонации, то молящие, то требовательные, то откровенно враждебные, то бесконечно покорные, вплетались в беснующийся голос. Напряженные, как мускулы, фразы, не в силах более сдерживать в себе буйную страсть, стремились во тьму и, точно раненые звери. рвались на свободу.

Черная тень снова возникла на камне стены. Дергаясь как паралитик, она извивалась, корчилась, размахивала длинными руками. Остроугольные бока мятущейся фигуры, словно огромные плавники причудливой рыбы, беспомощно болтались над кривляющейся пляской ног.

— Ты! Ты! — отрывисто выкрикивал хрипловатый голос. — Кон — ецвир — туа — льно — муми — ру!

Новый душераздирающий вопль заставил мое сердце лихорадочно забиться. Крик был жуток. Так, наверное, кричала жертва перед тем, как нетерпеливые зубы хищника обрывали ее жизнь. Животный страх, леденящий кровь ужас, бессильный протест еще живого тела, всем своим существом, каждой клеткой организма отвергающего преждевременную, но неотвратимую смерть; нечеловеческая, хватающая за душу жалоба на несправедливость неумолимого рока — все это взвилось над сонным миром и прокатилось по развалинам долгим томительным эхом, растаяв где-то вдали.

Дьявол! Это не человек — дьявол! Я закрыл ладонями уши. Будто пожалев меня, тень внезапно остановилась как вкопанная, вытянувшись во весь рост и истерически заломив руки. На смену воплю пришло неясное бормотание. "Слава Богу! — облегченно подумал я. — Кажется, угомонился". Но последний взрыв безумия (иначе это не назовешь) развеял в прах мое поспешное предположение.

— А-а-а-а! — прорезал наступившую было тишину истошный крик. — А-а-а-а! Язна — ю! Зови — и! При-де-хо-хо-хот...

Это рыдающее "при-де-хо-хо-хот" было произнесено горько, с надрывом. В нем чувствовалась какая-то обреченность, неизбежность чего-то страшного и... желанного.

Я видел, как поникшая тень, обхватив голову руками, медленно раскачивалась в поблекшем свете умирающего огня. Так убаюкивают плачущего младенца.

— Ой-я-а-а! — тоскливо прозвучало еще раз и в следующее мгновение неподвижный воздух ночного безмолвия огласился долгим и нестерпимым, как зубная боль, воем. Черная тень молниеносно сорвалась с места и, прочертив наискосок шершавую поверхность разлома, пропала. Унылый вой отдалился, стал тише, тоньше и, наконец, превратился в еле уловимый писк.

На исколотой голубоватыми лучами звезд земле воцарился покой.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил я шепотом своего друга.

— Нет, — ответил Пров. — Но, может быть, здесь и не нужно ничего понимать.

65.

Каллипига сдала пленных философов военному патрулю, посоветовав обращаться с ними гуманно и готовить к отправке. И хотя день уже клонился к вечеру, энергия деятельности в ней не иссякала. Теперь она вместе со мной, разумеется, направлялась в городище Лар. Еще во времена увлечения религиями она предложила мне создать эти развалины, не предусмотренные планом Фундаментала. "Религия возможного-невозможного" — так назвала она свое изобретение. Мне льстило, что здесь должны были поклоняться некоему "виртуалу", "виртуальному Богу", в коем, разумеется, я видел себя. Не каждый влюбленный удостаивается от своей возлюбленной чести быть возведенным в ранг божества. Я не протестовал, потому что этот мир, пусть пока и небольшой, включающий в себя лишь Сибирские Афины, Смолокуровку, да еще несколько деревенек, этот мир, уже огромный, содержащий в себе тысячи звезд, создал именно я.

И даже то, что руины Лара оказались где-то на отшибе, на самом краю созданного мною обитаемого пространства, меня не расстраивало. Раз так Каллипига хочет, значит, так и будет. А то, что сюда забредали лишь редкие паломники, меня не волновало. Ведь, вообще-то говоря, мне хотелось поклонения одного единственного существа — самой Каллипиги.

Игрища, мистерии в Ларе она всегда проводила по ночам. Зрителей не было. Только она, я, развалины и звезды. Самоснимающееся платье сползало с нее, Каллипига дрожала от ужаса, а я привычно исполнял роль Бога. Свой ужас она не разыгрывала. Я чувствовал, что она действительно находится на грани помешательства, сладкого, желанного. Но отказать ей не мог, да и не хотел. Ведь, когда я восставал из небытия, она набрасывалась на меня с неистощимой яростью и страстью. И к утру от меня мало что оставалось, перводвигатель начинал давать сбои и в созданном мною мире происходили катаклизмы: падала звезда, начинал протекать где-нибудь водопроводный кран, диалектики становились метафизиками, исчезала соль из магазинов. Да мало ли что еще... Я, конечно, все потом восстанавливал.

Игрища свои она называла "Смертью виртуального Бога".

Я сжал и разжал пространство, и мы очутились в Ларе. Два человека бродили по развалинам. Я знал, что встречусь с ними здесь и сейчас.

— Они что, будут бесплатными зрителями? — спросил я.

— Почему это бесплатными? — удивилась Каллипига. — Аванс они уже внесли, а остальное заплатят потом.

Игрище началось... и кончилось.

Эти двое постепенно приходили в себя. Я им завидовал: они пережили ужас, смерть и теперь рождались вновь. Я их жалел. Они переживут рождение, смерть и ужас. Я их любил, ведь они оба невольно послужили толчком ко всему, что произошло со мной. Я их ненавидел, ведь это они хотели изменить все, что со мной происходило, происходит и будет происходить. Я все еще оставался диалектиком. Каллипига сидела со мной возле потухающего костра и я понял, что никаких катаклизмов сегодня в созданном мною мире не произойдет.

— Зови этого — Мар, — сказала она.

— А того?

— Спросишь сам.

Мне незачем было спрашивать его. Я с ним не раз встречусь в его будущем и прошлом. Он сам еще не знал своего настоящего имени.

— А как звать тебя — спросил я Каллипигу.

Она погладила меня по затылку и ответила:

— Бэтээр...

Те двое, сидящие по другую сторону костра, молчали. И это молчание было для них тягостным.

— Ну, вот и встретились, — наконец сказал тот, который называл себя Провом. — Провалиться мне на месте, если все не обставлено по высшему разряду!

— Дьявол... — еле выдавил из себя Мар. — Вернее, его тень...

— Здесь он — Бог, — сказала Каллипига.

— Да никакой я не Бог, но и не дьявол.

— Кто же ты? — вяло спросил Мар.

— Обыкновенный виртуальный человек...

— Виртуальный, значит, возможный, — сказал Пров.

— Нет, — пробормотал Мар. — Он — невозможный. Его не может быть.

Мар все еще боялся меня и коченел от страха.

— Я есмь.

— Ладно, — сказал Пров. — Есмь, так есмь. Но что ты — добро или зло?

— Хорошо, когда есть кому задавать вопросы. Я и добро и зло в один и тот же миг и в одном и том же отношении.

— Еще прекрасней, когда на них получаешь ответы, — сказал Пров. — А если в разное время? И в разных смыслах?

— Для меня нет разного времени. Для меня вообще нет никакого времени. Для меня все происходит в один миг.

— Даже, если события разделены пространством?

— И пространства для меня нет. Все возможные события происходят для меня в одной точке, не имеющей размеров, и в один миг, не имеющий длительности.

— Значит, ты можешь провидеть будущее?

— Для меня нет будущего.

— А наше будущее? — Пров задал слишком сильный вопрос.

— Что ж... Ваше будущее я действительно знаю.

— А наши цели?

— Ваша цель, как и цель любого людо-человека или просто человека, — убить возможность, превратив ее в действительность.

— Может и так, — согласился Пров, — но это слишком обще. Какова наша цель здесь, в этом анклаве?

— Та же.

— То есть, ты хочешь сказать, что мы явились сюда с единственной целью: убить тебя, без-образный?

— Я не хочу сказать, я сказал.

— Давай-ка, по порядку. — Пров удобнее устроился возле угасающего костра. — Мы живем в другом мире, без-образный. Плох он или хорош, но это наш мир. И вот в наш мир происходит чье-то вторжение. Это беспокоит меня. Сначала березовая роща, потом Смолокуровка, затем город Сибирские Афины... Наверное, что-то будет и дальше. Откуда все это взялось?

— Все это создал я, без-образный, как ты говоришь.

— Для чего?

— Для того, чтобы был плацдарм для вторжения.

— Куда ты собираешься вторгаться?

— Я никуда не собираюсь вторгаться.

— Понятно... Куда кто-то собирается вторгаться с этого плацдарма?

— В вашу действительность.

— Зачем?

— Чтобы изменить вашу действительность.

— А это возможно?

— Нет.

— Тогда зачем вторгаться в нашу действительность?

— Чтобы изменить ее.

— Но ее изменить нельзя.

— Нельзя.

— Понятно... Круг... Надо было сначала научиться задавать вопросы.

— Да. В каждом правильно поставленном вопросе уже содержится и правильный ответ.

— То есть, задавать правильные вопросы бессмысленно, потому что ответ на них уже известен.

— Да.

— А неправильные вопросы задавать бессмысленно, потому что на них все равно нет ответа.

— Да.

— А среднего пути нет?

— Есть.

— Задавать полуправильные вопросы и получать полунеправильные ответы?

— Да.

— Тогда подойдем к проблеме с другого бока, — сказал Пров, — Кто направляет нас  с Маром? Мы чувствуем себя пешками, а кто нами играет — не знаем.

— Вы сами и направляете себя, — ответил я.

— Значит, мой вопрос снова не удался... Существует, наверное, какой-то план, по которому создан тобою этот анклав, этот плацдарм, эта зона?

— Существует.

— А его-то кто тебе, без-образный, предложил осуществить?

— Фундаментал, конечно.

— Фундаментал! — вскричал Мар. — Фундаментал здесь?!

— Здесь, здесь, — успокоил я его. — Хотя понятие "здесь" не совсем применимо к его Центру Космоса.

— И информационная машина времени здесь? Он действительно в шутку называл ее Центром Космоса!

— Центр Космоса Фундаментала находится в виртуальном мире, а сам виртуальный мир нигде не находится, так что он — Центр Космоса — находится здесь и нигде.

— А мы можем проникнуть в него? — спросил Пров.

— Конечно, туда может войти любой.

— А не подскажешь ли ты, без-образный, как нам это сделать?

— Что тут подсказывать... Ты и сам знаешь.

— Ничего я не знаю и не понимаю, — сказал Пров.

— Так и должно быть, — согласился я.

— Снова круг... Но хоть что-то надо уяснить из нашего разговора. Значит, Фундаментал запустил информационную машину времени в прошлое Земли; она попала в виртуальный мир; виртуальный человек любезно согласился создать кусочек когда-то бывшей Земли; и с этого кусочка Фундаментал хочет начать вторжение на Землю. Причем, почему-то именно вторжение, а не возвращение. Правильно я понял, хотя бы в самых общих чертах?

— Да, можно понять и так, — согласился я.

— Значит, можно и по-другому?

— Пока события не осуществились, можно понять их и по-другому.

— Как?

— Не знаю.

— Видимо, не в той школе я учился, — сказал Пров. — Мы здесь всего несколько дней, а насмотрелись уже предостаточно. За мной охотились, хотя никто не может меня здесь знать. Кто-то спас меня. Это ты, без-образный?

— Я создал то, что хотел Фундаментал. Но его проект имеет много изъянов. И мне приходится постоянно что-то подправлять, переделывать, создавать заново.

— Значит, мы с Маром попали в такую переделку совершенно случайно?

— Да. Хотя в этом мире ничего случайного нет.

— Я уже понял, — сказал Пров. — Почему только мы с Маром можем проникнуть в мир, созданный тобой?

— Вам лучше знать. Я не создавал вас.

— А всех других здесь создал ты?

— Да, по списку Фундаментала.

— Странный город, странные люди, — сказал Пров. — Существуем  мы с Маром и Бэтээр, существуют люди, созданные тобой. Мы отличаемся чем-то?

— Сейчас нет. Отличие лишь в том, что они существовали и в виртуальном мире, а вас в виртуальном мире не было.

— Странно, — сказал Пров.

— Да, — согласился я. — Существует странность, которую я не могу объяснить.

— Какая же?

— Меня нет в осуществленном мире. Я есть только в мире виртуальном.

— У меня такое ощущение, — сказал Пров, — словно я встретился с самим Господом Богом, а вопросы задаю вроде того, почему мне подошву давит под левым мизинцем. А надо бы спросить, как Он создал Вселенную и человека. Но, с другой стороны, если бы Он начал объяснить, я вряд ли что-либо понял. Чтобы понять, я должен быть равным Ему. А это невозможно.

— О Боге я не могу судить. Его нет в виртуальном мире.

— А душа?

— Душа — тело, только идеальное.

— Тело — это тело, а душа — душа, — сказал Мар.

В отличие от Прова, он был настроен ко мне враждебно. Это чувствовалось. Каллипига вела себя спокойно, не особенно и прислушиваясь к тому, о чем мы говорили.

— Почему ты украл ее? — зло спросил Мар.

— Я люблю ее тело.

— Ну и что? Я тоже люблю. И тело и душу.

— Люби, — согласился я. — Мне-то что?

— Как, что? Ты всемогущий, дьявол! Ты просто отнял ее. Ты знаешь, что мне тебя не побороть!

— Побори и люби. Это уж как осуществится в действительности.

— Я хочу поговорить с Бэтээр. Один на один.

— Говори.

— Оставь нас одних. Уйди.

— Я не могу уйти. С твоей точки зрения, я везде.

-Увернись в старика и пособирай сучья для костра, — сказала мне Каллипига.

— Договорились, — сказал я и стался стариком и пошел собирать сучья, которых здесь никогда не было.

— Что здесь происходило до нашего разговора? — спросил Каллипигу Пров. — Что означала вся эта жуть? Ему надо было испугать нас?

— Зачем ему пугать вас? Здесь разыгрывалась его смерть. Ведь городище Лар — это место поклонения виртуальному Богу. Мне, например, интересно всякий раз, как он умирает. А для вас это — предупреждение.

— Что за предупреждение? — спросил Пров.

— Захотите ли вы его смерти, увидев эти мучения?

— Я не хочу его смерти, — сказал Пров и пошел разыскивать меня.

66.

Звездная тишина плотно заволокла уши. Впереди тускло замерцала одинокая голубая искра. Безмолвствующая мгла стала рассеиваться, на ней проявилось серое сумеречное пятно. Оно неподвижно висело прямо перед глазами. Внутри него вспыхнул слабый огонек иной (я это чувствовал), незнакомой жизни. Он разбудил своим неверным светом забывшуюся тяжелым сном вечность, и та застонала, заворочалась, забилась в чутком и диком переплетении времен и пространств, заставив их затрепетать и почувствовать самое себя. Синеватое пламя неведомого разгоралось все увереннее, ярче, и, набрав полную силу, материализовалось во что-то колышашееся на тихом ветру, очень похожее на одиноко стоящую раскидистую березу. Сквозь ее длинные, свисающие ветви все явственней обозначались два зрачка... Или это была игра моего утомленного воображения, когда в сонме ветвей, в их едва уловимом движении чудится нечто потустороннее, громоздятся, сменяя друг друга, едва угадываемые неземные образы? Ветви уже не ветви, они изгибаются вверх, вниз. Зрачки увеличиваются в размерах, постепенно, как бы боясь испугать, приближаются...

Пространство внезапно обрело сверхчувствительную акустику. Глухие раскаты грома, идущие откуда-то сверху, совпадали с частотой дыхания. Я слышал визг песчинок под своей ногой... На меня снова накатывался непреодолимый приступ страха. "Успокойся", — твердил я себе, но это трудно было сделать. Пробившись через назойливый фон, неприятно заложивший уши, моего слуха коснулся новый, определенно незнакомый звук. Будто шли большие часы, только беспорядочно и постепенно все громче, с непонятным сухим стуком, похожим на удары молотка о металл. Как неумолимый шаг времени, звук усиливался с каждой секундой, входил внутрь тела, прижимал к земле.

Но не было никакой земли... Я плыл тоннелем, буксируя за собой связку не тонущих шлангов. Надежный новый акваланг, раздобытый Провом, подводный фонарь, на левой руке водонепроницаемые часы, на правой — компас, сбоку сумка с фишками для меток поворотов — такова была моя экипировка в первом разведочном рейде в затопленных водами глубинах Лара.

Но где-то в сумерках подсознания таилась мысль о том, что все это бред. Бред! Бред! Я никогда в жизни не плавал с аквалангом.

Стены тоннеля были удивительно чисты. Яркий луч вырвал у мрака поблескивающие, грубо отесанные, но точно пригнанные друг к другу блоки серого гранита. Никаких следов плесени, слизи, застоявшейся мути, словно существовавшая тут когда-то обособленная жизнь только вчера под натиском воды покинула свою тайную обитель. А может быть, так чист и свеж пол и прозрачна в меру прохладная вода, потому что эта жизнь продолжается? В назначенный день и час сложная система каналов приходит в действие и по осушенному широкому коридору вытягивается длинная цепочка людей в черных сутанах, несущих саркофаг с Провом... Или с лже-Провом? Они идут поклоняться своему божеству.

Да, да, все так... Но мне стало немного не по себе. А! Чепуха! Ничего не может со мной случиться. Фишки намертво прилипают к чистому камню, компас дает примерное направление. Жаль, что нет карты, но кое-что я помню, например, где и как искать сифоны с ртутными клапанами, чтобы вывести систему из равновесия. А там, наверху, у колодца меня ожидает... Кто меня ожидает? Пров? Без-образный? Кто же...

Повороты, повороты, от них начинает кружиться голова. Зачем понадобилось это суперсооружение вместо простого деревянного храма? Ах, да! Большие ценности. Но ведь  ценности и раньше умели прятать менее трудоемким путем. Ну, Нотр-Дам, Исаакиевский собор, собор Петра и Павла в Риме — это понятно, погоня за престижем цивилизованной Европы. А здесь! Зачем?

Я приметил неясную тень ниши в самом низу стены и остановился. Так и должно быть. Подковырнув ножом треугольную литую решетку, я освободил из связки один их шлангов. Пластиковую эластичную трубку, заглушенную с одной стороны пробкой, удалось довольно легко затолкнуть на треть длины в проем, дальше угадывался поворот. Я вытащил шланг обратно и несколько капелек ртути упали к моим ногам. Давно бы так! Навалившись всем телом, я вогнал трубку до самого конца, вдвинул в нее поршень и почувствовал, как вылетела заглушка. Готово. Фишка, поднесенная к входному отверстию, медленно втягивалась внутрь. Начало есть.

Совершенно неожиданно я вспомнил кусок забытой карты лабиринта и, подхлестнутый азартом, вскоре нашел еще три сифона, прежде чем хитросплетения линий растворились, как ни старался я их удержать в памяти.

И тут погас фонарь. Ледяные объятия смерти распростерлись в непроглядной тьме коридоров, из которых мне не дано теперь выбраться. Я попал в западню, ловушку, как бездумное, беспечное насекомое в сети паука. Похолодевшими пальцами я несколько раз переключил тумблер и фонарь зажегся, но уже слабым, тусклым светом, животворящая струя которого могла оборваться в любой момент и была едва достаточна, чтобы различить на стенах оставленные метки. Я торопливо глянул на часы: запас воздуха тоже подходил к концу. Вытянув вперед руки и лихорадочно работая ластами, я устремился вперед и прошел несколько поворотов, потом движение по непонятной причине замедлилось, и вскоре я завис на месте.

Я понял, что не могу преодолеть течение всей массы воды в тоннеле, что нет больше сил сопротивляться гибели, которую приготовил себе собственными руками. Я было уцепился за один выступ, но что-то подкравшееся, тяжело-мягкое рванула меня за ноги и потащило в глубь лабиринта. В последнем отчаянном усилии я вырвался, всплыл и увидел, что огромный комок ртути, величиной с подушку, стремительно покатился дальше, сверкая и, точно живой, обходя препятствия. Справа и слева от него бежали такие же блестящие аморфные тела, деформирующиеся на поворотах то в длинные шнуры, то в амебоподобные сгустки, и это невиданное феерическое зрелище окончательно парализовало мою волю.

Все. Разрывающиеся легкие выкачали из баллонов последние литры воздуха... Легче дышать в воде, чем испытывать такую боль. Будь что будет, и я сорвал маску... Не успев понять, в чем дело, я очутился на твердом каменном полу внутри круглого в основании помещения, конусом уходящего вверх. По стенам тянулись странно мерцающие тусклые кольца. Что бы это могло быть? Я еще весь дрожал от слабости, когда, встав на ноги и подняв фонарь выше, увидел, что эти кольца ни что иное, как уступы каменной стены, сплошь заставленные сокровищами. Здесь были алмазные формулы: импетус средневековых схоластов, формула движения Аристотеля, уравнения Шредингера, Дирака, Эйнштейна.   Особой   красотой   выделялись две:  А = А и  2 х 2 = 4. Формула бессмертия, бутылка Мебиуса, вещество и антивещество, сплавленные в один монолитный кусок. Эоны времени, физические постоянные, чаша Грааля. ослиное копытце, идея развития, сингулярность и антисингулярность в чистом виде. Мысль, волновая функция и редукция волновой функции, фонограф Эдисона, ватерклозет, надежда, вера, любовь, гусиное перо, суперкомпьютер "Пентюх", счастье, формула всех формул... Тысячи бриллиантов сверкали мертвенным, волшебным, гипнотизирующим светом, помрачая мой рассудок, отказывавшийся верить в реальность этого зрелища. Я взял с уступа ближайшее ко мне кольцо Мебиуса, даже не кольцо, а перстень. Его огромный камень тотчас вспыхнул голубовато-фиолетовым самостоятельным сиянием, а фонарь, мелькнув на прощание красным пятном, окончательно погас.

— Н-ба-ба-баба... — раздалось сзади невнятное бормотание. Мной овладел невообразимый ужас. Бессильно опустившись на пол, я все же заметил, что сзади никого нет, и бормотание несется из черной дыры у пола, предназначенной, вероятно, для стока воды. Ларский хорал! Я уже слышал это. Гдомский орган! Космическая симфония!

— У-у-э-э-э-ы-ы-ы.... — послышалось из другой дыры леденящее кровь завывание. "Попался, попался, попался", — кричали мне все демоны Вселенной, собравшиеся здесь, у несметных сокровищ. "Что ж, Мар, получи, что хотел, ведь ты так долго к этому шел. Но сумеешь ли ты выйти отсюда?" Я как-то отупел, одеревенел, омертвел и, наверное, это спасло меня от шока.

Неожиданно нарастающий вопль с протяжным свистом донесся сверху, все усиливаясь. Превратившись в статую, я сросся с каменной стеной, ожидая еще чего-то более жуткого и кошмарного...

Н-чха!!! На мгновение я ослеп, потом красная пелена спала и челюсти мои заходили ходуном, выбивая дробь: у моих ног лежал человек, вернее, останки человека, упавшего с высоты стометрового колодца. Кровь была всюду: на моих руках, гидрокостюме, на каменных стенах и на формуле вечной жизни... Я опустил руку с перстнем и с содроганием увидел оторванную голову с лицом... с лицом... Без лица! На тело без-образного сверху упал камешек, затем еще один, покрупнее.

Неясный хруст сзади привлек мое внимание. Двухметровый каменный блок в стене плавно опускался вниз, открывая проход в какую-то камеру. Мне не давалось времени на размышление: неведомая сила властно и непреодолимо потянула меня внутрь прохода. Я просто был вынужден сделать несколько шагов, чтобы сохранить равновесие.

Равномерное сияние перстня пошло волнами, голубые потоки света зримо закручивались в спирали, устремляясь к возвышающейся посреди камеры статуе Медузы. Мой взгляд был прикован к ней, и вот щупальца шевельнулись, и прямо напротив себя я увидел широко открытые темные глаза... БТР триста тысяч сто одиннадцать. Моей единственной в мире любимой женщины! Ее местами просвечивало сине-фиолетовыми сполохами и переливами неясных теней, но это был, несомненно, ее облик, ее собственное лицо.

Внезапный лязг где-то совсем рядом отбросил меня назад. Это стало слышно, как идут мои часы, но шли они не обычно, со звуком тик-так, тик-так, а со скрежетом и шумом совершенно невообразимым, в медленном темпе раскачивая маятником.

Кри-и-и-к... Кра-а-а-к... Кри-и-и-к... Кра-а-а-к...

Медуза-БТР словно нехотя начала поднимать ветвь-руку и горькая усмешка поползла из угла в угол ее губ.

... ты пришел, наконец... я так долго ждала... теперь ты останешься здесь навсегда... владей моим сокровищем... но только здесь, в этом мире...

Я слышал это и одновременно не слышал. Пространство вытягивалось, неимоверно удлиняясь... Маятник раскачивался как огромные качели на ветру... Кри-и-и-к... Кра-а-а-к... Кри-и-и-к... Кра-а-а-к... Страшная тяжесть, невероятная тяжесть навалилась на меня...

...теперь ты со мной... теперь ты мой... какой красивый перстень... прости меня... я так тебя обидела... хочешь, я стану перед тобой на колени... я одолею свою гордыню... мы всегда будем вместе... но сними этот перстень... сними его, прошу тебя...

Тяжесть сползает, часы прибавляют ходу. Мое тело вдруг становится легким, как пушинка. Что творится с миром?! Маятник мечется в бешенстве со звуком рикошетящих пуль и лопающихся струн...

...сними перстень! И мы победим! Отдай перстень, Мар!

Дикий свист часов. Я всем телом бьюсь о камень, но тот держит крепко, как плита склепа.

...отдай перстень, Мар! Мы покорим мир! Проклинаю тебя, Мар!

Странный гул в голове... тело распадается на вихрем вращающиеся резонансозвонные атомы... всебылоправдойвсеестьправдавсебудетправдой.

67.

Когда я очнулся, уже светало. Я лежал на какой-то подстилке, брошенной на землю. В голове шумело, как после попойки. Все кости ломило, словно я всю ночь занимался тяжелой физической работой. Я пошарил вокруг себя руками и наткнулся на голое тело, теплое, упругое. Мигом сев, я увидел возле себя Бэтээр. Она лежала на животе, лицом ко мне. Рот ее был слегка приоткрыт, тоненькая струйка слюны стекала из него на согнутую в локте руку. Бэтээр слегка посапывала и вид у нее был умиротворенный и беззащитный.

Моя рука сама потянулась погладить ее по спине и круглым ягодицам. Бэтээр сладко застонала, потянулась, не меняя позы, прошептала в полусне:

— Потри спинку...

Я с усилием провел ладонью правой руки по ее спине. Левой я опирался на лохмотья, сидя к ней в пол-оборота. Ей нравилось мое прикосновение. Она вздрагивала, но не открывала глаз и все еще посапывала. Я гладил ее по выгибающейся спине, чувствовал, как это ей приятно, и сам был вне себя от счастья. А потом под моей рукой на ее коже начали появляться какие-то точки. Я немного испугался, полагая себя виновником, нарушившим ее совершенство, и попытался смахнуть точки ладонью. Ничего не вышло. Точки задвигались, перестраиваясь и группируясь. И я прочел странное сообщение:

НЕ ВЕРЬ ПРОВУ, НО ВО ВСЕМ С НИМ СОГЛАШАЙСЯ!

Ужас прошедшей ночи начал всплывать в моей памяти. Я вскочил на колени, растерянно огляделся. Развалины городища Лара, каменистая почва, приветливое солнце, татуировка на спине Бэтээр... Я оглядел себя и обнаружил, что, как и Бэтээр, тоже нагой. Поднес левую ладонь к лицу и увидел на безымянном пальце кольцо. Не кольцо даже, а перстень с камнем, но очень странной формы. Кольцо Мебиуса! И тогда я все вспомнил. И тогда я чуть не заорал. Заорал бы, и лишь солнечный свет не позволил мне этого сделать. Я начал сметать буквы со спины Бэтээр, сам не понимая, что делаю. А они вдруг смешались под мой рукой, потом и вовсе рассыпались, превращаясь в пыль. И тогда я просто сдул эту пыль с ее спины. Бэтээр перевернулась на спину, напрягая все свои мышцы, потянулась, села, не спеша огляделась вокруг и сказала мне:

— Доброе утро, Мар.

— Доброе... — как заведенный, повторил я за ней. Но не это вовсе я хотел сказать. А слова застряли в горле, напирая друг на друга, путаясь и сминаясь. — Кто?.. Что?.. Медуза?.. Кольцо...

— Я так хорошо спала, — сказала Бэтээр и легко, без всякого напряжения поднялась на ноги. — А где Пров и мой виртуальный Бог?

Я лихорадочно оглядывался в поисках своей одежды и в то же время пытался что-то сказать ей. Одежда оказалась здесь, разбросанная во все стороны, словно я скидывал ее впопыхах. Прыгая то на одной, то на другой ноге, я начал лихорадочно одеваться.

— Что... что было с нами ночью? — наконец нашел я правильный порядок слов.

— Что хотели, то и было, — ответила Бэтээр.

— Да нет... Подводный лабиринт... сокровища... твое лицо...

— Ну вот! — обиделась она. — Всегда ты так... Залезешь в постель, а говоришь о чем-то постороннем. Виртуальный Бог мой всегда похвалит мои ягодицы, сравнит с совершенной скульптурой, на руках поносит.

Боже милостивый! Куда я попал? Что со мной происходит?

— Вот видишь странный перстень на моей руке, — сказал я. — Откуда он? Зачем? Почему ты хотела его у меня отнять?

— Мар, иди ко мне, — поманила она. — Ты еще не проснулся, наверное.

"Теперь меня в экспедиционных брюках, кожаной куртке и подкованных сапогах не заманить", — подумал я и пошел и сжал ее в своих объятиях.

— Мар! — донесся откуда-то из-за стены глухой голос Прова. — Просыпайся! Утро уже!

Я не ответил, Сердце прыгало в груди, дыхание прерывалось, пальцы гладили ее кожу.

— Мар! — рыкнул Пров еще раз.

— Где он, этот дьявол!

— Да не дьявол он, не дьявол. Обычный виртуальный человек. Он везде, сразу везде и во всех временах. Что тут особенного?

Я оттолкнул Бэтээр и увидел дьявола. Он стоял рядом, протягивая ей пышное кружевное платье, совсем не то, что на ней было вчера.

— Ну вот, я же говорила. — Бэтээр подняла вверх руки, платье скользнуло по ним, расправилось, облегло ее точеную фигурку. И тогда Бэтээр улыбнулась нам обоим, улыбнулась всему миру и сказала:

— Пошли. Пров зовет.

Без-образный взял ее на руки, легко, как пушинку, и пошел, поплыл без всякого напряжения вверх по развалинам стены. А я пополз за ними, хватаясь за камни руками.

На той стороне снова горел костерок, на двух рогульках с перекладиной висел закопченный котелок, в котором что-то булькало. Пров и старик сидели на корточках, причем, Пров с явным нетерпением смотрел на варево.

— Выспался? — спросил он.

— Чертовщина! — сказал я. Во мне клокотало бешенство и в то же время тоскливая беспомощность наполняла меня. — Ты же понимаешь, что все это — чертовщина! Ты же понимаешь, что ничего этого не может быть!

— Понимаю, Мар. Ничего этого не может быть, но есть.

Старик помешал ложкой в котелке и снял его с костра.

— Я как облеванный, — сказал я.

— Перестань нудить, — посоветовал Пров.

— Ага, — поддержала его Бэтээр. — Живи, как живется. Солнышко... Тепло... Чего тебе еще надо?

— Тебя надо! Истину надо!

— Так возьми меня, — согласилась она.

— Возьми истину, — предложил без-образный.

Я еще раз чертыхнулся и замолчал. Чувствовал я себя мерзко, словно меня голого выставили на всеобщее обозрение. Я был зол и на себя, и на Прова, и на Бэтээр. А без-образного я ненавидел, ненавидел и боялся, боялся и не доверял ему. А что за послание было на спине Бэтээр? Кто подал мне столь дурацкий совет? И мне ли? Пожалуй, что именно мне. Но Пров был единственным человеком, которому я верил.

Пров, конечно, заметил на моем пальце кольцо, но помалкивал, не спрашивал. Не заводил о нем больше разговора и я. Бэтээр тоже принюхивалась к похлебке, без-образный повернул свое "лицо" в сторону, Пров разливал варево в металлические миски, старик доставал ложки. Нет... Ничего здесь не произошло. Не было никакой жути. Бэтээр не провела ночь со мной. Просто, еще не совсем проснувшаяся компания друзей старается разогнать дрему горячим завтраком. Ладно. Перетерпим. Я немного успокоился.

Что я ел, я так и не понял, но горячая похлебка была вкусной. По мере того, как пустела чашка, я успокаивался все больше, а со дна чашки выскреб даже какое-то умиротворение. Не участвовал в трапезе только без-образный. Ах, да... Он же был везде и дел у него, видимо, было невпроворот.

Бэтээр всегда была общительной, может, даже слишком. Вот и сейчас она успевала разговаривать сразу и с Провом и со стариком. Причем, старика в основном хвалила за еду, незаметно выведывая кулинарный рецепт, а Прову рассказывала истории о философах всех времен и народов. Да еще плела черт знает что, вроде того, что она всех их выселила из Сибирских Афин и окрестностей города. А потом договорилась до того, будто часть этих "бездельников" она уже арестовала и теперь намерена спровадить их за пределы территории, созданной виртуалом.

— Куда? — поинтересовался Пров.

— А никуда! — сказала Бэтээр. — За пределы и все.

— А что там, за пределами?

— Ничего.

— Пустота, что ли?

- Нет, и пустоты там нет. Там просто ничего нет. И самого "там" нет.

— Понятно, — просипел Пров. Ел он медленно и со старанием, словно переваривал пищу уже во рту. — А тот, "создатель" Государства, тоже арестован?

— Как же он может быть арестован? — удивилась Бэтээр, — Ты же через месяц с ним встретился. Забыл, что ли? Нет, Платон с Ильиным и Фундаменталом подготавливают вторжение.

— Угу, — сказал Пров, положил ложку в пустую миску и поставил ее на землю. — Благодарствую за хлеб-соль! Правильных вопросов больше не имею. А вот один технический есть. Желательно бы нам с Маром заполучить подробные карты местности, если таковые имеются или их можно без особого труда достать.

— В "дурачка" любишь играть, Пров? — искренне и без всякого подвоха спросила Бэтээр.

— Признаться, нет, не люблю. Но иногда вынужден, если не отвертеться.

— Все карты переданы Мару, — неожиданно сказал без-образный, отрешенно молчавший до сих пор.

— Какие еще карты?! — взъерепенился я. Что еще затевает без-образный?

Он ничего не ответил, легко встал, нелепый сейчас для моего взгляда в своем обвисшем балахоне и разношенных с порванными шнурками сандалиях. Почтительно встал и старик. Начал приподниматься и Пров, а за ним и я. Бэтээр весело крикнула: "Пока, мальчики!", оказалась на руках без-образного и они исчезли. Ничего невероятного больше не произошло. Старик собрал чашки и пошел их мыть.

— Привет от Ламиноурхио! — крикнул ему Пров.

Старик внезапно остановился и, оборачиваясь, кивнул. Впервые, казалось, мы заинтересовали его всерьез.

— Передайте ему: хоронги таллада ок, — загадочно сказал он и лицо его стало непроницаемо-равнодушным. Неожиданно проворно он скрылся из виду.

— Пора и нам, — сказал Пров и полез через пролом в том направлении, где мы оставили мотоцикл. Я двинулся за ним. Дышалось легко и я почему-то подумал: "Неужели этот дьявол может создать такой чистый воздух?"

68.

— Плохо? — спросил меня Пров.

— Плохо... Так плохо, кажется, никогда еще не бывало.

Мы стояли возле мотоцикла, готовые двинуться к дальнейшему разысканию истины. Но теперь я был уверен в том, что никакой истины, никакого смысла в мире, созданном без-образным, нет. Ужасной насмешкой за нами стояли руины Лара, капища Великого виртуального Бога.

— Я с ним немного побеседовал ночью, — начал Пров, как бы ожидая наводящих вопросов. Но я ни о чем и никого не хотел спрашивать. — Мне кажется, он не причинит нам зла. Он вообще не имеет понятия о добре и зле. А точнее, это для него одно и то же. — Пров помолчал. — Разговаривать с ним трудно, у нас какие-то совершенно разные логики, может быть, даже взаимоисключающие. Его цель мне непонятна. Скорее всего, у него и нет цели в нашем понимании этого слова. Но нам ничего не остается, как идти вперед. И эта Бэтээр... — сказал он осторожно. — Какую роль она исполняет при нем?

Воспоминания о Бэтээр отозвались во мне болью.

— А это кольцо?... Оно откуда?

— Из ночного бреда... Там была она... Ведьма... Медуза... Сокровища... Я взял кольцо... Зачем, сам не знаю. Просто, надо было что-то взять... самое простое... А потом она потребовала его назад.

— Мар, спокойно. Со мной было что-то похожее. В том спасительном сне, когда я шел через Чермет без маски. Там тоже было кольцо. Только требовала его вернуть... Галина Вонифатьевна. И я вернул, но на пальце остался след от ожога. Помнишь, я носил заживляющую повязку?

— Помню, — ответил я и подумал, что он действительно иногда что-то скрывает от меня.

— И еще там было что-то со временем... Сначала оно было растянутым...

— Кри-и-и-к... Кра-а-а-к, — воспроизвел я звук из своего бреда.

— Точно, Мар!

Я начал оживать. Значит, такое случилось не только со мной. Странное облегчение и только из-за того, что какая-то беда произошла не со мной одним.

— Но какая связь может быть между Бэтээр и Галиной Вонифатьевной?

— Не знаю... Это в нашем мире есть причинно-следственные связи. А здесь... Так неужели, Мар, имея в кармане такие жгучие тайны, мы все бросим и вернемся назад ни с чем?

— Бросать не будем, — с облегчением согласился я. — Но с чего сейчас начать, понятия не имею.

— Вернемся в город. Там где-то есть вход в информационную машину времени. Дальше этого, правда, мои планы не простираются. Но... но сначала интересно было бы взглянуть на край этого анклава, этого созданного без-образным плацдарма. Он должен быть где-то недалеко. Только вот где?

Похоже что Пров прав, подумал я. И вдруг увидел его! Нет, не край, а то место на карте, всплывшей в моей памяти. Карта была четкая. Лар. К югу, километрах в десяти — река. Она обрывалась возле пунктирной линии. Пунктирная линия образовывала неровный круг. Ближе к северу — Сибирские Афины с квадратиками кварталов... Смолокуровка...

— Я знаю, куда ехать, — сказал я. — Садись.

— Да? — удивился Пров. — Что ж, поехали.

Я уверенно вел мотоцикл по каменистой степи к небольшому взгорку, видневшемуся впереди. Минут десять всего и понадобилось нам, чтобы достичь его плоской вершины. Еще метров на двести вперед тянулся мир. А дальше не было ничего. Вообще ничего... Ни пустоты, ни света, ни тьмы! Мы прошли эти двести метров, пока нас не остановил тонкий звук "тиу-тиу". И все. Ничто не держало нас, но что-то и не пускало дальше. Я протянул вперед руки, надеясь нащупать податливую пленку магополиса. Нет, ее не было. Ничего не было.

— Этого нам все равно не понять, — сказал Пров. — Давай в город.

— Тут недалеко есть река, — сказал я.

— Посмотрим реку, — согласился Пров.

Каменистая степь начала прорастать травой. Появились какие-то кустики, затем отдельные деревья. Траву уже приходилось приминать колесами.

Река возникла внезапно. Это рокот мотора не позволил мне расслышать ее могучее дыхание.

Мы стояли на берегу реки, для сравнения с которой в моем уме не было, да и не могло быть никакой меры. Река, которую я видел в городе, тоже была красива, но не так, как эта. Изумительный вид на тающие в опаловой дымке дали, сама река, тихими водоворотами проплывающая мимо, привели меня в состояние милосердное, сострадательное ко всей нашей прежней жизни. Мне открылась панорама величия прошлой, когда-то бывшей Земли.

Прямо против нас, метрах в двухстах, зеленел небольшой остров, поросший незнакомыми мне могучими деревьями. Их прямые темные стволы с пышными "парусными" ветвями, удивительно зелеными для этого времени, придавали острову сходство со старинным многомачтовым кораблем, рассекающим "форштевнем" неторопливые воды. Иллюзия движения усиливалась когда-то подмытым и теперь наклоненным над стремниной наподобие бушприта голым стволом от "носа" корабля.

— Сказочно-нереально, — сказал я. — Такой реке надо тысячу километров вверх и тысячу вниз, чтобы течь. Нужен океан, в который она впадает.

— Вот то, что я совершу омовение — это совершенно реально, — ответил Пров. — Я почувствую ее каждой клеткой моей кожи. Такое бывает раз в жизни. Жаль, берег на этой стороне топкий и мало пригоден для купания, но я уже вижу чернеющую в траве лодку, и мы можем перебраться на остров... Назовем его островом Скелетов.

— Почему Скелетов?

— Потому что звучит, и мы, по сути, и есть те самые скелеты. А там великолепная песчаная коса и, если прихватить с собой добрую пинту оставшегося вина, — о, блаженство!

— Вдруг объявится хозяин лодки?

— Оставим ему в залог мотоцикл. Вперед! И я уверен, что еще не разучился плавать.

Пров управлял лодкой с завидным умением. Шорох песка под днищем и младенческий лепет волны о борта, — и мы у цели. Причаливаем точно под "бушпритом", где течение раздваивается и не сносит посудину, что очень удобно. Пока я выгружаю нехитрый багаж, Пров уже нашел глубокую впадину и, восторженно хрюкая и отфыркиваясь, плавает и ныряет.

— Давай ко мне! — кричит он. — Это же нереально.

Спускаюсь к воде. Она такая манящая, что я не могу  устоять перед соблазном искупаться. Быстро раздеваюсь и мягкая упругая прохлада принимает меня в свои объятия. Какое наслаждение чувствовать себя частью этой изменчивой и вместе с тем постоянной, такой родной и одновременно чужой, невероятно притягательной стихии! Плаваю я хорошо. Натренирован в бассейнах.

Потом мы лежим на теплом песке и ведем неспешный, но весьма содержательный разговор, потягивая красное винцо.

— Осталось четверо суток, — как бы между прочим, замечаю я.

— Отрезвил, Мар... После этой реки, после острова и добровольно замуровать себя в бетонной трубе? Да уж лучше тут остаться скелетом. И остров обретет обоснованное название, правда, в единственном числе: остров Скелета.

— А это? — Я указал глазами на браслет.

— Это? Блефует Орбитурал, я почти уверен. Постой-ка! — вдруг вскочил он. — Мои часы стали! А твои?

— Мои идут, — невольно содрогаясь, мычу я.

— Охо-хео! — возопил радостно Пров и пустился в пляс. — Мои часы стали! Ничего больше не удерживает меня в том мире! Охо-хо! Эхе-хе! Уха-ха!

— Не маши руками, а то опять пойдут.

Только теперь он, взглянув на мою, вероятно, удрученную физиономию, понял, что освобождаясь от того мира, он теряет меня.

— Но, ведь, ты тоже можешь остаться. В деревне я перетру браслет точилом, а там посмотрим, что за механизм внутри.

— Решил окончательно? Бесповоротно?

— Пойми меня правильно. Я не хочу с тобой расставаться. Но кому я там нужен, жалкий фигляр-песенник?

— Галактиону, в первую очередь. Ты немного потерял ориентиры. Мы же ввязались в проект "Возрождение"! Или ты всерьез думаешь, что Галактион тебя не достанет и ты отлежишься здесь, на острове Скелетов? Да он сотрет тебя как пылинку со своего стола. Ладно, я приеду закопать твои кости. Где, когда ты мог мечтать о том, чтобы запросто общаться с самим Галактионом?

— Да я и сейчас не очень-то мечтаю об этом.

— Перетереть браслет — глупости это. Тебе что, наплевать на Галактику?

— Да, мне наплевать на Галактику. Я живу здесь и сейчас. Но кое-что и за мной есть.

— Ты имеешь в виду этот свихнувшийся город? Этого приятеля, без-образного? Что он может, кроме повторения уже сделанного до него? А ты пользуешься плодами...

— Чего? Проекта "Возрождение"? Ах, я и забыл, что ты — Планетурал. Вот оно и вылазит боком.

— Да нет, воля твоя... Просто, мы ведь хотели во всем разобраться вместе, вдвоем...

— Да шучу я, Мар, шучу! Разберемся вдвоем. А в Смолокуровке мы не появимся до тех пор, пока во всем не разберемся. Только Галактион здесь ни при чем. Я сам хочу разобраться. Мне это нужно. Не Галактиону, не Галактике, а именно мне.

И когда он шутливо схватил меня поперек туловища и бросил в песок, когда я еще летел, а тело мое соображало, как бы шмякнуться помягче... я увидел белоснежный корабль, беззвучно плывущий вниз по течению. Я упал и разинул рот от удивления.

— Что, ушибся? — спросил Пров.

Я только глотал воздух и показывал рукой за его спину. Пров молниеносно обернулся, готовый к любой неожиданности. Но и он обомлел.

Белый, двухэтажный, с людьми, облепившими борта, с чуть наклоненной трубой, с якорем в носовой части и какими-то надстройками над вторым этажом, он выплыл словно из сказки, сам сказочный и невесомый. И люди являли на нем собой смешение карнавала. Белые плащи, фраки, серые хитоны, средневековые панталоны, кружевные рубашки, гимнастерки, толстовки, френчи. Здесь можно было увидеть все.

Они молчали. Я запрыгал по берегу, крича что-то приветственное, вроде: 'Эгей! Ля-ля! А-у-у!" Они молчали. Пров помахал им рукой. Они стояли и молчали.

— Невежи или что-то произошло? — спросил я сам у себя.

— Он неуправляем, — сказал Пров. — Он просто плывет по течению.

Люди молчали.

— Давай в лодку! — крикнул Пров и бросился стаскивать в воду наш утлый челнок.

Оттолкнувшись, он прыгнул и схватился за весла, я вскочил на корму, лодка черпанула воду и пошла. Мы еще могли нагнать белый корабль, но с него вдруг прозвучала автоматная очередь и прошила воду метрах в десяти перед нами.

— Стреляют! — крикнул я. — Стой!

Пров заработал одним веслом и лодка развернулась против течения.

— Что случилось?! — крикнул Пров в сторону белоснежного корабля.

Они молчали. Тогда Пров развернул лодку к кораблю и через два гребка автоматная очередь снова остановила нас. Корабль проходил мимо. И теперь нам его уже было не догнать.

— Там же край, ничто! — крикнул я. Лодка крутилась на одном месте и ее лишь чуть сносило вниз. — Они что, не понимают?

— Кажется, они все понимают, — сказал Пров, но попыток догнать белоснежный корабль больше не делал. — Провидение, — добавил он.

— Что?

— Этот корабль называется "Провидение".

Теперь и я обратил внимание на большие золотистые буквы. Корабль величественно и безмолвно проплыл мимо, оставив по левому борту небольшой баркас с четырьмя людьми.

— Узнаем у них, — сказал я и заткнулся. Двое сидели на веслах, а двое угрожающе подняли автоматы. Пров несколькими сильными гребками вынес лодку на песок острова.

— Собираемся. Бросай все в лодку! Потом оденемся.

Пров снова сел за весла, я толкнул корму. Пров греб, не оборачиваясь, а я видел, что те четверо уже причалили к берегу и теперь расположились возле нашего мотоцикла. Баркасик, видимо, им был не нужен, покачавшись возле берега, он медленно поплыл по течению.

— Что будем делать? — спросил я. — Они возле нашего мотоцикла.

— Не знаю. Да только среди них твой старый знакомый.

— Где? — удивился я  и действительно разглядел Рябого.

Когда наша лодка причалила к берегу, Рябой уже ждал нас, развалясь на сочной траве в непринужденной позе.

— О-о! Голубки! К чему бы такие частые встречи?

— Здравствуй, Ламиноурхио! — приветственно поднял руку Пров. — Вижу, тяжела солдатская доля.

— Ну-ну. На грани ходишь!

— А ты, значит, других за эту грань сплавляешь.

— Я лицо подчиненное. А вот ты слишком свободен, по-моему.

— Ясное дело. Деньги не пахнут.

— Поосторожнее, ты, умник. А то запахнешь у меня... Деньги... Откуда им быть у солдата? Я служу не из-за денег.

"Зачем он его дразнит? — подумал я, натягивая брюки и путаясь в штанинах. — Вот отберут мотоцикл, тогда мы за неделю до города не доберемся. Да и нужны ли им свидетели такого дела... Тоже вопрос".

— Ты что рубаху пятками рвешь! — заржал Рябой. — Не боись, не тронем.

— Да я и не боюсь, — соврал я. А на ноги я натягивал брюки, а не рубаху. Пров одевался не спеша.

— Так куда ты их сплавляешь и кто они? — продолжал допытываться он. — Если, конечно, это не военная тайна.

— А ты сам не догадываешься?

— Старею, — пояснил Пров.

— Тебе коротко объяснить или со всеми подробностями?

— Желательно покороче.

— Тогда слушай. Из Сибирских Афин выселяют всяких там философов. От них одна смута и разброд в умах. Сажают на корабли-времяносцы и... туда.

— Куда это — туда?

— А вниз по течению.

— В никуда, стало быть. Все же лучше, чем расстреливать, — согласился Пров. — Без боли.

— А я бы не смог всаживать пули в безоружных, — весьма некстати брякнул я.

— Сейчас ты у меня проглотишь язык! — вскакивая на ноги, заорал Рябой. Встреча, опять-таки из-за меня, принимала скверный характер. Разъяренный солдат, угрожающе хватаясь за кобуру, уже был от меня в трех шагах, и неизвестно, чем бы все кончилось, если бы не голос Прова:

— Хоронги таллада ок.

Рябой остановился, как вкопанный, медленно поворачивая луноподобный лик на этот громоподобный голос.

— Отец просил передать, — уже обычно пояснил Пров.

Послышался шум мотора. Через несколько секунд показался фургончик. Рябой и его напарники без лишних слов погрузились в него и укатили, не попрощавшись.

— Низверглись, — сказал Пров.

— Кто? — не понял я.

— Да философы в бездну... За какие такие грехи... Заводи. До города не останавливаемся. Направление знаешь?

— Знаю. — Передо мной были две дорожки примятой травы, а в голове — подробный маршрут.

69.

И вот на какой мысли поймал я себя. Мчимся мы с Провом на мотоцикле, выхлопные газы которого отравляют чистый воздух, созданный без-образным. Но нам нужно успеть во всем разобраться, у нас великая цель. Ничего особенного, если мы чуть подпортим атмосферу. Ведь пешком нам не дойти. Оправданы наши действия? В данном случае: да. А те, что сожгли атмосферу в двадцатом и двадцать первом веке? Может, у них тоже была неотложная цель? Успеть прибыть туда-то, срочно перевезти то-то... Ведь каждый из них в отдельности почти и не отравлял атмосферу, ну, разве что чуть-чуть. Океан и растения справятся. А они не справились...

Ах, да! Это ведь мы сейчас пытаемся что-то исправить! И ветерок относит выхлопные газы куда-то в сторону. За все надо платить? Надо! Да только чем?

К смешению стилей и времен Сибирских Афин мы уже, кажется, привыкли. Как быстро произошла адаптация! Знакомые здания проносятся мимо. Все чисто, прибрано. "Голубые мундиры" гонят толпу людей. На них никто не обращает внимания. И мы не обращаем. Пров изредка кричит мне в ухо: "Влево! Прямо! Вправо!" Ему лучше знать. Мы вкатываемся на большую площадь с зелеными газонами, клумбами цветов, асфальтированными дорожками, посреди которой расположено какое-то строящееся здание. Пров делает знак рукой и я припарковываю мотоцикл.

Пров соскакивает с седла, прохаживается, разминая затекшие ноги. Переминаюсь с ноги на ногу и я. Возле стройки происходит какой-то митинг, а самих строителей что-то и не видно. Может, обеденный перерыв?

— Что будем делать? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает Пров. — Искать.

— Будем искать, — соглашаюсь я.

Мы подходим к митингующим, прислушиваемся. Особых страстей не наблюдается. Человек сорок стоят, разинув рты. Вещает благообразный, крепкий еще, седой старик.

— Отец государства, — поясняет мне Пров. — Не знаю уж, какого, но здесь его именно так называют.

Старик говорит размеренно и торжественно, словно, цитирует самого себя:

— Главная и единственная цель Государства — насаждение справедливости.

— Беспощадное насаждение справедливости! — поправляет его невысокий лысый человек.

Старик скривил лицо, будто у него внезапно разнылся зуб, но ничего не возразил, помолчал чуток и продолжил:

— Справедливость есть мудрое равновесие всех сторон души, всех добродетелей души...

— И, следовательно, всех классов общества! — снова втерся лысый и невысокий.

— Что касается справедливости... — замялся старик. — Считать ли нам ее попросту честностью и отдачей взятого в долг, или же одно и то же действие бывает подчас справедливым, а подчас и не справедливым? Я приведу такой пример: если кто получит от своего друга оружие, когда тот был еще в здравом уме, а затем, когда тот сойдет с ума и потребует свое оружие обратно, его отдаст, в этом случае всякий сказал бы, что отдавать не следует и несправедлив тот, кто отдал бы оружие такому человеку или вознамерился бы сказать ему всю правду.

— Это верно, товарищ Платон, — согласился лысый и невысокий и тут же усилил вывод старика: — Оружие конфисковать, вооружать рабоче-крестьянских стражей, забирать без разговоров!

— Смотри-ка, — удивился я. — Так это знаменитый Платон?!

— Сподобились, — буркнул Пров. — Сначала философов на корабле зрили, а теперь самого Платона. Разные, видать, бывают философы.

— Стало быть, — продолжал самый настоящий Платон, — не это определяет справедливость: говорить правду и отдавать то, что взял.

— Нет, именно это, Платон! — выкрикнул кто-то из немногочисленных слушателей.

Лысый и невысокий призывно махнул рукой и тотчас откуда-то появились стражи в голубых мундирах и повели крикуна под руки. Тот вел себя покорно, а остальные словно и не заметили происшедшего, завороженные речью о справедливости.

— Если Ивановский, — продолжил Платон, — у нас всех сильнее в борьбе и кулачном бою и для здоровья его тела пригодна говядина, то будет ли полезно и вместе с тем справедливо назначать такое же питание и нам, хотя мы слабее его?

— Нет, нет, нет! — единодушно закричали участники митинга.

— Мы основываем Государство, вовсе не имея в виду сделать как-то особенно счастливым один из слоев его населения, но, наоборот, хотим сделать таким все Государство в целом. Ведь именно в таком Государстве мы рассчитывали найти справедливость. Сейчас мы лепим в нашем воображении государство, как мы полагаем, счастливое, но не в отдельно взятой его части, не так, чтобы лишь кое-кто в нем был счастлив, но так, чтобы оно было счастливо все целиком. Единство — прежде всего. Знание каждым своего места — прежде всего. Есть ли у нас для государства зло более того, которое расторгает его и делает многим вместо одного, или добро более того, которое связует его и делает одним?

— Нет, нет, нет! — поддержали его слушатели.

— А связует его общность удовольствия или скорби, когда чуть ли не все граждане одинаково радуются либо печалятся, если что-нибудь возникает или гибнет.

— Так! Так!

— А обособленность в таких переживаниях нарушает связь между гражданами, когда одних крайне удручает, а других приводит в восторг состояние государства и его населения.

— Еще бы!

— Не тогда ли это происходит, когда в государстве не произносятся вместе такие слова, как "это — мое", "это — не мое"? И не то ли нужно сказать и о чужом?

— Совершенно то же.

— Значит, самый лучший распорядок будет в том государстве, в котором наибольшее число граждан произносит слова "одно и то же мое и не мое" в отношении к одному же.

— Так! Так!

— Если для людей выдающихся в философии, как, например, Ильин-Иванов, возникла когда-либо в беспредельности Безвременья или существует ныне необходимость взять на себя заботу о государстве — в какой-либо варварской стране, далеко, вне нашего кругозора — или если такая необходимость возникнет впоследствии, мы готовы упорно отстаивать взгляд, что в этом случае был, есть или будет осуществлен описанный нами государственный строй, коль скоро именно эта Муза оказывается владычицей государства. Осуществление такого строя вполне возможно, и о невозможности мы не говорим. А что это трудно, признаем и мы.

— Трудный, но единственно правильный путь — мировая революция! — подытожил лысый и маленький.

— Бред, конечно, — сказал мне Пров, — но что-то тут есть от "вторжения". Запах какой-то.

— Говорильня, — не согласился я. — Побазарят, да разойдутся. — Меня больше интересовал Космоцентр, если он действительно был здесь. Но Пров положил мне руку на плечо, как бы предлагая остаться.

Редкие прохожие останавливались послушать краем уха оратора, но подолгу не задерживались. Или им и так все было понятно и известно, или, наоборот, происходящее здесь их мало интересовало.

— Но что же нам предстоит разобрать после этого? — спросил Платон. — Может, кто из наших граждан должен начальствовать, а кто — быть под началом?

— Конечно!

— Начальствовать, видимо, должны самые лучшие, раз в нашем Государстве все равны?

— Это ясно! Да! Да!

— Пока в Государстве не будут царствовать философы либо так называемые нынешние цари и владыки не станут благородно и основательно философствовать и это не сольется воедино — государственная власть и философия — а их много, — которые ныне стремятся порознь либо к власти, либо к философии, до тех пор, граждане пресветлого будущего, государству не избавиться от зол, да и не станет возможным для рода людо-человеческого и не увидит солнечного света то государственное устройство, которое мы только что описали словесно. Вот почему я так долго не решался говорить, — я видел, что все это будет полностью противоречить общественному мнению; ведь трудно людо-человекам признать, что иначе невозможно ни личное их, ни общественное благополучие. Некоторым людо-человекам по самой их природе, раз все мы равны, подобает быть философами и правителями государства, а всем прочим надо заниматься не этим, а следовать за теми, кто руководит. Относительно природы философов нам надо согласиться, что их страстно влечет к познанию, приоткрывающему вечно сущее и не изменяемое возникновением и уничтожением бытие. Они отличаются правдивостью, решительным неприятием какой бы то ни было лжи ненавистью к ней и любовью к истине. Им свойственны возвышенные помыслы и охват мысленным взором целокупного времени и бытия. Так разве не будет уместно сказать в защиту нашего взгляда, что людо-человек, имеющий прирожденную склонность к знанию, из всех сил устремляется к подлинному бытию? Он не останавливается на множестве вещей, лишь кажущихся существующими, но непрестанно идет вперед, и страсть его не утихает до тех пор, пока он не коснется самого существа каждой вещи тем в своей душе, чему подобает касаться таких вещей, а подобает это родственному им началу. Сблизившись посредством него и соединившись с подлинным бытием, породив ум и истину, он будет и познавать, и по истине жить, и питаться, и лишь таким образом избавится от бремени, но раньше — никак.

— Пора приступать к всеобщим, равным и тайным назначениям-выборам, — намекнул Платону лысый и маленький.

Небольшая толпешка одобрительно загудела.

— Так вот, — возвысил голос Платон, перекрывая шум собравшихся здесь. — Возможно ли, чтобы толпа допускала и признавала существование красоты самой по себе, а не многих красивых вещей, или самой сущности каждой вещи, а не множества отдельных вещей?

— Это совсем невозможно! — радостно поддержали его.

— Следовательно, толпе не присуще быть философом.

— Нет, не присуще!

— Тогда остается совсем малое число людо-человеков, достойным образом общающихся с философией: это либо тот, кто подобно Иванову-Ильину, подвергшись добровольному изгнанию, сохранил, как людо-человек, получивший хорошее воспитание, благородство своей натуры — а раз уж не будет гибельных влияний, он, естественно, и не бросит философии, — либо это человек великой души, вроде Маркса, родившийся в маленьком, можно сказать, несуществующем даже государстве: делами своего государства он презрительно пренебрегает. Обратится к философии, пожалуй, еще и небольшое число представителей других искусств: обладая хорошими природными задатками, они справедливо пренебрегут своим прежним занятием. Может удержать и такая узда, как у нашего приятеля Энгельса: у него решительно все клонится к тому, чтобы отпасть от философии, но присущая ему болезненность удерживает его от общественных дел. О моем собственном случае — божественном знамении — не стоит  и упоминать: такого, пожалуй, еще ни с кем не бывало.

Вот почему ни государство, ни его строй, так же как и отдельный людо-человек, не станут никогда совершенными, пока не возникнет такая необходимость, которая заставит этих немногочисленных философов, причем именно диалектиков, — людей вовсе не дурных, хотя их и называют теперь бесполезными, — принять на себя заботу о государстве, желают ли они того или нет (и государству придется их слушать); или пока по какому-то божественному наитию...

— Махровый фидеизм! — вставил лысый и маленький.

— ... божественному наитию, — повторил уставший Платон, — сыновья наших властителей и царей либо они сами не окажутся охвачены подлинной страстью к подлинной философии. Считать, что какая-нибудь одна из этих двух возможностей или они обе — дело неосуществимое, я лично не нахожу никаких оснований. Иначе нас справедливо высмеяли бы за то, что мы занимаемся пустыми пожеланиями. Разве не так?

— Не так! Вот они, ослиные уши идеализма! Никто не даст нам избавленья, ни бог, ни царь и ни герой, возьмем мы это повышенье своею собственной рукой! — Лысый и коротенький начал энергично отпихивать Платона в сторону.

— Тому, кто действительно направил свою мысль на бытие, — сопротивлялся старик Платон, — уже недосуг смотреть вниз, на людо-человеческую суету, и, борясь с людо-человеками, переполняться недоброжелательства и зависти. — Силы философов-диалектиков были явно неравны. Материалистическая диалектика вовсю теснила идеалистическую. — Видя и созерцая нечто стройное и вечно тождественное, не творящее несправедливости и от нее не страдающее... — Толчки лысого и коротенького становились все напористее, но Платон еще держался, правда, уже из последних сил. — ... полное порядка и смысла... он этому подражает и как можно более ему уподобляется... Или ты думаешь, будто есть какое-то средство не подражать тому, чем восхищаешься при общении?

— В канаву истории! — кричал лысый и короткий. — В Чермет. В отхожее место!

Платон упал, снова поднялся на одно колено, хрипло продолжил:

— Общаясь с божественным и упорядоченным, философ тоже становится упорядоченным и божественным, насколько это в людо-человеческих силах. — Но сил у него, видимо, оставалось мало. — Оклеветать же можно все на свете.

— И даже очень! — сказал Пров и, расталкивая толпешку, подошел к Платону, помог тому подняться. — Не знаю уж, чего вы тут делите, но стариков толкать нельзя!

Платон повис на плече у Прова и тот медленно повлек старика к ближайшей скамейке.

— Ведь если правитель будет устанавливать законы и обычаи, которые мы тут разобрали, не исключено, что граждане охотно станут их выполнять, — все еще в горячке лепетал старик.

— А как же... — успокаивал его Пров. — Это вовсе не исключено.

— А разве примкнуть к нашим взглядам будет для других чем-то диковинным и невозможным?

— Я лично этого не знаю, — искренне ответил Пров. — Не разобрался еще.

— Вот так и все, — опечалился Платон. — Сначала — не разобрался, а потом — уже поздно.

Митингующие, меж тем, избрали Отцом всех времен и народов того самого, маленького и лысого. Вытащив из-за пазухи кумачовые полотнища, с песнями двинулись они сначала вдоль недостроенного здания, а затем по улице. Их было немного, но вот из соседних улиц и переулков показались стражи в голубых мундирах, с ружьями и саблями, уверенно пристроились за демонстрантами и, четко чеканя шаг, запрудили улицу.

"Кто был ничем, тот станет всем сразу!" — реяло над Сибирскими Афинами.

Уже и самих демонстрантов не было ни видно, ни слышно, а голубые мундиры все шли и шли.

Про Платона коротенький, видимо, забыл, или не хотел лезть на свалку истории

— Что же нам с тобой делать, дед? — сам себя спросил Пров.

70.

В глубокой прострации полусидел-полулежал Платон на скамейке с облупившейся, когда-то белой краской. Пров даже помахал перед его глазами рукой, но старец не реагировал на это движение.

— Дела, — сказал Пров. — И своих забот хватает, и этого Основателя Государства здесь не бросишь, еще помрет, бедолага... Видно, не то государство он основал, раз граждане этого самого государства так с ним поступают.

— Какое государство! — возмутился было я. — Никакой системы, сплошной бардак!

— Не скажи, Мар... Тут, кажется, все тщательно продумано. Только вот что нам с ним делать? — Это относилось уже к Платону.

Не знал, что с ним делать, и я. Прохожие старательно обходили нас метров за пятьдесят. В нескольких местах маячили небольшие группки "голубомундирников". И я вдруг почувствовал свою полную беспомощность и незащищенность. Вот подойдет десяток этих стражей... и все. Нам с ними не справиться. И никогда не узнаем мы, зачем сюда проникли, кто нас сюда толкал и что мы должны были сделать. В голове у Прова, похоже, не было, как и у меня, приемлемого плана действий.

— Если мы никому не нужны, — сказал Пров, — то ничего и не будет. Взять нас — пара пустяков. Если мы кому-то нужны, то пусть он подаст знак.

— Ага, — продолжил я. — Сейчас знамение на небесах появиться или ангел слетит к нам и аккуратно сложит крылышки на спине.

И ангел, действительно, появился! Не знаю уж, как он к нам подкрался, но теперь вот стоял в двух шагах, неприязненно ощетинившийся и насмешливый.

— Шагу нельзя ступить, чтобы вас не встретить! — скаля зубы в улыбке, сказал Рябой. — Что за напасть такая?

— Это судьба, — пояснил Пров. — Так уж ей хочется.

— Судьбу оставим в покое, — перестал улыбаться Рябой. На его темном, загорелом лице вспыхивали капельки пота, словно он долго и быстро бежал. — А у вас, как всегда, неразрешимые проблемы?

— Нет у нас никаких проблем, — спокойно ответил Пров. — А вот у этого деда есть. Отвести бы его домой. Полежит — очухается.

— Так в чем же дело? Отведи. Или ты не знаешь, где живет Платон?

— Запамятовал, — согласился Пров.

— Вот это-то и странно, ведь здесь каждый знает, где живет Основатель Государства. — Рябой помолчал немного. — Что-то мне наши встречи начинают надоедать.

— Так разойдемся и точка. Старика только не бросай здесь.

— Старика отведешь ты, — с нажимом сказал Рябой. — А если у тебя память дырявая, то мы поможем.

Позади Рябого стояло еще двое солдат в пятнистой маскировочной форме, с короткими автоматами, зажатыми под мышками и неприятно направленными в нашу сторону.

Философ Платон, кажется,  начал приходить в себя. Во всяком случае, он посмотрел на нас, хотя и непонимающе, но все же посмотрел, поводил широким носом вправо-влево.

— Ну вот, — сказал я. — Очухался. Мы его отведем, отведем.

— Хорошо, когда один из двоих более покладистый, понятливый, — одобрил мои слова Рябой. — А мы уж вас проводим, на всякий случай.

— Тут у Платона неприятный инцидент был...

— Вся жизнь — неприятный инцидент, — заключил Рябой.

Платон вдруг заволновался, попытался встать, запутался в своей одежде, напоминающей длинную простыню. Мы с Провом подхватили его под руки, утвердили на земле

— В Академию, — негромко произнес Платон и зашаркал по асфальту разношенными сандалиями, поддерживаемый нами с двух сторон.

Я надеялся, что он не забыл, где находится его знаменитая Академия. Так мы и шли, под надежной, но немного нервирующей охраной трех солдат. На перекрестках, как только мы к ним подходили, зажигался "зеленый" для пешеходов, тротуар метров на тридцать-сорок впереди был пуст, словно его выметал один только вид уставшего, ослабевшего, но все же идущего с достоинством Платона.

Академия располагалась в трехэтажном кирпичном здании. Небольшая площадка перед ней была запружена грузовичками, а из самого здания выносили мебель: столы, кресла, триклинии, лавки и шкафы. Платон, вздыхая и кряхтя, взобрался на второй этаж, прошел в конец длинного коридора, отворил дверь комнаты и в изнеможении повалился на деревянное ложе с возвышением для головы. Компьютер на столе, пара телефонов, старинное кресло, венские стулья, бар с бутылками, чашами и гранеными стаканами — вот и вся обстановка этого кабинета Платона, а, может быть, его комнаты отдыха.

— Вина, — попросил Платон. — Хиосского... Без воды.

Пров подошел к бару, выбрал бутылку, свернул ей пробку, налил в стакан, потом, немного поразмыслив, еще и в серебряную чашу, которую и поднес старику. Пока тот небольшими глотками пил вино, Пров обратился ко мне:

— Не знаю уж, какое здесь политическое устройство, но  ясно, что всем заправляют две личности: Платон и тот, маленький и лысый.

— Ильин — Иванов — Ульянов — Ивановский это, — сказал Платон, силы которого прибывали с каждым глотком выпитого вина. — Только он не личность, а личина, хотя и прибрал всю коммунию к рукам.

— Обидно? — спросил Пров.

— Больно... Вы диалектики?

— Нет, — ответил Пров.

— Да... Сейчас настоящих диалектиков днем с огнем не сыщешь. Все какие-то материалистические и исторические диалектики пошли, а в истинной диалектике ничего не понимают... Попробуйте хиосского... Все равно теперь разворуют.

Пров налил еще стакан вина, подал мне, сам взял первый. Мы пододвинули стулья к ложу великого старца и, по-варварски осушив стакан, Пров сказал:

— Нам бы хотелось знать, что здесь происходит?

— А! Уже ничего не происходит. Так... Сама собой доигрывается история.

— Или начинается новая, — сказал Пров. — Кое-что мы слышали. О философах, например, управляющих государством. Но что это за "голубые мундиры", наводнившие город?

— Стражи, — ответил Платон. — Всякий здравомыслящий людо-человек скажет, что надо устроить их жизнь, жилище и прочее их имущество так, чтобы это не мешало им быть наилучшими стражами и не заставляло бы их причинять зло остальным гражданам.

— Да, здравомыслящий человек скажет именно так, — согласился Пров.

— Смотри же, — продолжил Платон, — если им предстоит быть такими, не следует ли устроить их жизнь и жилища примерно вот каким образом: прежде всего никто не должен обладать никакой частной собственностью, если в том нет крайней необходимости. Затем, ни у кого не должно быть такого жилища или кладовой, куда не имел бы доступа всякий желающий. Припасы, необходимые для рассудительных и мужественных знатоков военного дела, они должны получать от остальных граждан в уплату за то, что их охраняют. Количества припасов должно хватать стражам на год, но без излишка. Столуясь все вместе, как во время военных походов, они и жить будут сообща. Им одним не дозволено в нашем государстве пользоваться золотом и серебром, даже прикасаться к ним, быть с ними под одной крышей, украшаться ими или пить из золотых и серебряных сосудов. Только так могли бы стражи оставаться невредимыми и сохранять государство. А чуть только заведется у них собственная земля, дома, деньги, как сейчас же из стражей станут они хозяевами и земледельцами; из союзников остальных граждан сделаются враждебными им владыками; ненавидя сами и вызывая к себе ненависть, питая злые умыслы и их опасаясь, будут они все время жить в большем страхе перед внутренними врагами, чем перед внешними, а в таком случае и сами они, и все государство устремится к своей скорейшей гибели.

Платон говорил медленно, размеренно, иногда делая глоток хиосского.

— Да, не слишком счастливыми делаешь ты этих людей, — сказал Пров. — Ведь, говоря по правде, государство в их руках, но они не могут воспользоваться ничем из представляемых государству благ, между тем как другие приберут себе пахотные земли, выстроят большие, прекрасные дома, обставят их подобающим образом, будут совершать богам своим особые жертвоприношения, гостеприимно встречать чужеземцев, владеть тем, о чем ты только что говорил, — золотом и серебром и вообще всем, что считается нужным для счастливой жизни. Видимо, твои стражи обосновались в государстве, можно сказать, попросту как наемные вспомогательные отряды, исключительно для сторожевой службы.

И откуда только Пров мог знать про такую жизнь?

— Да, — сказал Платон, — и вдобавок в отличие от остальных они служат только за продовольствие, не получая сверх него никакого вознаграждения, так что им невозможно ни выезжать в чужие земли по собственному желанию, ни подносить подарки гетерам, ни производить иные траты по своему усмотрению, какие бывают у тех, кто слывет счастливым.

— Не очень-то они будут счастливы, — повторил Пров.

— А я скажу, что нет ничего удивительного, если наши стражи именно таким образом будут наиболее счастливы. А впрочем, мы ведь основываем это государство, вовсе не имея в виду сделать как-то особенно счастливым один из слоев населения, но, наоборот, хотим сделать таким все государство в целом. Ведь именно в таком государстве мы рассчитываем найти справедливость. Сейчас мы лепим государство, как мы полагаем, счастливое, но не в отдельно взятой его части, не так, чтобы лишь кто-то в нем был счастлив, но так, чтобы оно было счастливо все целиком.

— Это мы уже слышали.

— Пусть не заставляют нас соединять с должностью стражей такое счастье, что оно сделает их кем угодно, только не стражами. Мы сумели бы и земледельцев нарядить в пышные одежды, облечь в золото и предоставить им лишь для собственного удовольствия возделывать землю, а гончары пускай с удобством разлягутся у очага, пьют себе вволю и пируют, пододвинув поближе гончарный круг и занимаясь своим ремеслом лишь столько, сколько им захочется. И всех остальных мы подобным же образом можем сделать счастливыми, чтобы так процветало все государство.

— И это возможно? — спросил Пров.

— Да. Но не уговаривай нас, ведь если мы тебя послушаем, то и земледелец не будет земледельцем, и гончар — гончаром, и вообще никто из людей, составляющих государство, не сохранит своего лица. Впрочем, в иных случаях это еще не так важно. Ведь если сапожники станут негодными, испорченными и будут выдавать себя не за то, что они есть на самом деле, в этом государству еще нет беды. Но если люди, стоящие на страже законов и государства, таковы не по существу, а только такими кажутся, ты увидишь, что они разрушат до основания все государство; и только у них одних будет случай хорошо устроиться и процветать. Таким образом, при росте и благополучии нашего государства надо предоставить всем сословиям возможность иметь свою долю в общем процветании соответственно их природным данным. Так, по-видимому, мы нашли что-то такое, чего надо всячески остерегаться, как бы оно ни проникло в государство незаметным для стражей образом.

— Что же это такое? — спросил Пров.

— Богатство и бедность. Одно ведет к роскоши, лени, новшествам, другое кроме новшеств — к низостям и злодеяниям. Кто-нибудь, возможно, найдет, что все наши требования слишком многочисленны и высоки для стражей. Между тем все это пустяки, если они будут стоять, как говорится, на страже одного лишь великого дела или, скорее, не великого, а достаточного.

— А что это за дело? — спросил Пров.

— Обучение и воспитание. Если путем хорошего обучения стражи станут умеренными людьми, они и сами без труда разберутся в этом. Да и в самом деле, стоит только дать первый толчок государственному устройству, и оно двинется вперед само, набирая силы, словно колесо. За этим законом и за остальными предшествовавшими следует, я думаю, вот какой...

— Какой?

— Все жены стражей должны быть общими, а отдельно пусть ни одна ни с кем не сожительствует. И дети тоже должны быть общими, и пусть родители не знают своих детей, а дети — родителей. Лучшие мужчины должны большей частью соединяться с лучшими женщинами, а худшие, напротив, с худшими; и потомство лучших мужчин и женщин следует воспитывать, а потомство худших — нет, раз наше стадо должно быть отборным. Но что это так делается, никто не должен знать, кроме самих правителей, чтобы не вносить ни малейшего разлада в отряды стражей. Все рождающееся потомство сразу же поступает в распоряжение особо для этого поставленных должностных лиц, все равно мужчин или женщин или тех и других, — ведь занятие должностей одинаково и для женщин, и для мужчин.

— Но как же они станут распознавать, кто кому приходится отцом, дочерью или родственником?

— Никак. Из числа же братьев и сестер, что будут знать только правители, закон разрешает сожительствовать тем, кому это выпадает при жеребьевке и будет дополнительно утверждено правителями-философами.

— Действительно, счастье, — сказал Пров.

— Так вот, чтобы они не разнесли государство в клочья, что обычно бывает, когда люди считают своим не одно и то же, но каждый — другое: один тащит в свой дом все, что только может приобрести, не считаясь с остальными, а другой делает то же, но тащит уже в свой дом; жена и дети у каждого свои, а раз так, это вызывает и свои, особые для каждого радости и печали. Напротив, при едином у всех взгляде насчет того, что считать своим, все они ставят перед собой одну и ту же цель и, насколько это возможно, испытывают одинаковые состояния, радостные или печальные.

— Это великолепно, Платон, — сказал Пров.

— Так что же? Тяжбы и взаимные обвинения разве не исчезнут у них, попросту говоря, потому, что у них не будет никакой собственности, кроме своего тела? Все остальное у них общее. Поэтому они не будут склонны к распрям, которые так часто возникают у людей из-за имущества или по поводу детей и родственников.

— Ясно.

— Мне как-то неловко даже и упоминать о разных мелких неприятностях, от которых они избавятся, например от угодничества бедняков перед богатыми, о трудностях и тяготах воспитания детей, об изыскании денежных средств, необходимых для содержания семьи, когда людям приходится то брать в долг, то отказывать другим, то, раздобыв любым способом денег, хранить их у жены или домочадцев, поручая им вести хозяйственные дела; словом, друг мой, тут не оберешься хлопот, это ясно, но не стоит говорить о таких низменных вещах.

— Да, это ясно и слепому, — согласился Пров.

— Избавившись от всего этого, наши стражи будут жить блаженной жизнью — более блаженной, чем победители на олимпийских играх.

— Это-то уж несомненно! — воскликнул Пров. — А правители-философы?

— А правители-философы начертят процветающее государство по божественному образцу. Сначала, взяв, словно доску, государство и нравы людей, они очистили бы их, что совсем нелегко. Но, как ты понимаешь, они с самого начала отличались бы от других тем, что не пожелали бы трогать ни частных лиц, ни государство и не стали бы вводить в государстве законы, пока не получили бы его чистым или сами не сделали его таковым. И я думаю, кое-что они будут стирать, кое-что рисовать снова, пока не сделают человеческие нравы, насколько это осуществимо, угодными Богу.

— Это была бы прекраснейшая картина, — согласился Пров.

— А тех, кто сомкнутым строем пойдет против нас, разве мы не убедим их, что именно таков начертатель государственных устройств, которого мы им раньше хвалили, а они негодовали, что мы вверили ему государство? Если бы они послушались нас сейчас, неужели они не смягчились бы?

— Значит, есть и такие несмышленыши?

— Есть. Их все еще приводят в ярость наши слова, что ни для государства, ни для граждан не будет конца несчастьям, пока владыкой государства не станет племя философов или пока не осуществится на деле тот государственный строй, который мы словесно обрисовали.

— Быть может, это их злит, хотя теперь уже меньше.

— Если ты не против, давай скажем, что они не только меньше злятся, но совсем уже стали кроткими и дали себя убедить, пусть только из стыдливости.

— Сущая правда. Мы это видели.

— Осмелюсь сказать, что и в качестве самых тщательных стражей следует ставить философов. А еще лучше сказать: наш страж — он и воин, и философ.

— Понимаю, Платон, — сказал Пров. — Ну а те, которые все же вынуждены пахать и обжигать горшки?

— А... Эти. Они живут и работают в трудовых колониях и трудовых коммунах. Правда, эта мысль не моя, а того самого Иванова-Ильина... Диалектика требует, чтобы все граждане жили в полном коммунизме, чтобы не было у них решительно ничего своего, ни внутри себя, ни вне себя, чтобы они все были идеальным воплощением стражи и больше ничего. Не должно быть ни богатых, ни бедных. Ленивого надо заставить работать. Пьяницу надо лишить возможности пьянствовать. Никакой личности, ни плохой, ни хорошей!

— Понимаю: ты говоришь о государстве, которое находится в области рассуждений, потому что на земле, я думаю, его нигде нет, — сказал Пров.

— Но быть может, есть на небе его образ, доступный каждому желающему; глядя на него, человек задумывается над тем, как бы это устроить самого себя. А есть ли такое государство на земле и будет ли оно — это совершенно неважно. Человек этот занялся бы делами такого — и только такого — государства. И такой человек есть, — это диалектик Ульянов, Иванов, Сидоров... Человек с тысячью имен. И мне его не остановить. Стар я... Стар...

71.

Мне казалось, что мы зря потратили время, разговаривая с Платоном. Конечно, лестно будет когда-нибудь рассказать, что видел и слышал самого основателя диалектики, но, во-первых, отсюда еще нужно было выбраться, а, во-вторых, весь этот мир был все-таки каким-то искусственным, созданным с определенной целью. Хотя я и не очень разбирался в истории, но все же знал, что Платон жил задолго до нашей эры. Смолокуровка нежилась в своих лесах где-то в двадцатом веке. Судя по одежде и событиям, здесь было какое-то нелепое смешение всех времен и народов. А для чего? Чтобы начать вторжение на Землю? А это, в свою очередь, для чего?

— Разберемся, — сказал мне Пров, когда мы уходили из опустевшей Академии. — Все равно разберемся.

Без помех  (все-таки нас хранил какой-то ангел или дьявол) мы добрались до строящегося здания на площади, обошли его раза два. Пров полез в ближайший оконный проем и начал какое-то исследование. Сосредоточенно шел он то в одну сторону, пока не натыкался на глухую стену, то в другую, осматривал плиты, даже стучал по ним пальцем зачем-то. Иногда он задирал голову, словно искал ориентир по солнцу. С моей точки зрения, мы блуждали бесцельно. Казалось, что мы обходим здание по второму кругу. Но Пров все рыскал, иногда останавливаясь, разглядывая пол, заваленный цементной крошкой, песком и прочим строительным мусором. Я ему не мешал и ни о чем не спрашивал. Его действия были похожи на те, когда он искал баллоны с кислородом в Чермете. После получаса поисков он, наконец, остановился перед какой-то дверью, присел на валявшуюся рядом металлическую балку, весело посмотрел на меня и облегченно вздохнул.

— Здесь.

— И что же?

— Вход в Космоцентр.

Заявление было бредовое и ничем пока не подтвержденное. Но, раз мир свихнулся, то все могло быть, поэтому я не очень и  удивился. Кроме того, я это каким-то образом знал и без него. Но это было не мое знание. Словно, мне кто-то подсказывал.

— Спроси меня, почему я так решил.

— А скажи-ка мне, Пров, почему ты так решил?

— Потому что для строящегося здания нужны стройматериалы.

— В самом деле, — согласился я.

— А строительные материалы должны откуда-то поступать.

— Логично.

— Извне к этом зданию ничего не подвозится. Никаких следов машин. Почти никаких... Оно стоит как на острове. Но стройматериалы, тем не менее, откуда-то поступают. Если они не возникают из ничего, то это можно сделать только изнутри. Механизмов здесь не очень много, и кое-что, даже многое, они тащат волоком. По этим следам мы и нашли с тобой Космоцентр Фундаментала.

Я присмотрелся. Кажется, он был прав. Вот здесь волокли что-то тяжелое, полоса в мусоре хоть и затоптана изрядно ногами строителей, но все же видна. Да и куч с песком и цементом здесь больше, чем в других помещениях.  Здесь, в одной из внутренних стен здания, была дверь, а с другой стороны стены никакой двери вовсе и не было. Но, чтобы понять это, нужно было изрядно поплутать по лабиринтам комнат и залов.

— Боюсь, что эта дверь не заперта, — сказал Пров.

— Действительно. Если она заперта, то нам бояться нечего.

— Не смейся, Мар. Мы прошли мир, созданный без-образным, а теперь стоим на пороге своего мира. И я не знаю, чем  нам грозит вступление в него. Да и ему самому...

— Если мне не изменяет память, мы последние дни только и делали, что куда-то вступали, не представляя себе последствий наших действий. Или ты полагаешь, что нас уже ничто не ведет и мы обладаем абсолютной свободой воли?

— Мне сложно это объяснить, Мар... Нас, конечно, кто-то опекает, направляет, но идти по этому направлению или нет, можем решить только мы сами.

— И что же ты решил?

— Пойдем, если ты не против.

— К чему весь этот разговор, Пров. Или ты знаешь больше меня, но не договариваешь, или наш разговор не имеет смысла.

— Я знаю и больше и меньше, так же, как и ты. Но мои скороспелые предположения подождут. Так что, открываем? Учти, что в этом Космоцентре я не ориентируюсь. А ты, наверняка, обошел его вдоль и поперек. Так что, веди.

Я подошел к двери и толкнул ее. Дверь скрипнула, подалась и открылась. Шум невероятного, невозможного города в последний раз ударил по ушам и все смолкло.

Мы с Провом очутились в абсолютной темноте. Можно было попридержать дверь открытой, но мой друг уже снова шел куда-то и, ориентируясь по его шагам, вытянув вперед руки, чтобы не наткнуться на что-нибудь, я осторожно двинулся за ним. Через несколько шагов я вынужден был остановиться, потому что шорохи шагов Прова раздавались то с одной стороны, то с другой. Окликать его я не стал, ведь он, наверняка, как всегда, знал, что делал.

И вот впереди возник свет, неяркий, искусственный. Он проникал через открытую дверь, чуть освещая нечто вроде пустого тамбура.

— Веди, — сказал Пров.

Я мигом очутился возле него и мы вошли в коридор. Пров закрыл дверь, изучил ее, оглядел косяки и притолоку и спросил:

— Запомним дверь?

— Таких дверей в Космоцентре я никогда не видел.

— Значит, запомним, — заключил Пров.

Я оглядел коридор, широкой дугой уходящий вправо и влево. Это был и тот и не тот коридор. Тот, потому что по внутренней дуге через равные промежутки видны были двери со знакомыми светящимися индикаторами. И не тот, потому что внешней дуги не было. Вообще ничего не было, кроме той двери, через которую мы вошли. На противоположной двери светилась надпись: "Здесь и только здесь!"

— Запомни, — показал мне на нее рукой Пров.

— Нет, это бесполезно, — сказал я. — Сейчас тут такая надпись, а через секунду может быть другая. Вот видишь: "Прямо по коридору и направо!" Это компьютер подсказывает, что нам делать.

— Откуда он нас знает?

— Ну, меня-то, по крайней мере, знает. Тут вот как все устроено. Вызывают тебя куда-то, ты идешь, а он, компьютер, информирует: "Дальше! Быстрее! Прошел! Вернись! Здесь!" А без него, во-первых, запутаешься, а, во-вторых, никуда не войдешь.

— Понятно. И куда же он нас приглашает?

— Не видишь, что ли? Прямо по коридору и направо.

— Если мы пойдем в одну сторону "прямо по коридору", то "направо" нам будут попадаться двери и, насколько я понял, на одной из них появиться приглашение: "Здесь!"

— Да, так.

— А если мы пойдем "прямо по коридору" в другую сторону, то "направо" будет вот только это "ничто". Так куда же нам идти?

— Сюда, — показал я рукой, — прямо и направо.

— Он, ваш компьютер, или что-то путает, или смысл информации сложнее, чем твое прямолинейное толкование.

— Не пойдешь же ты в это "ничто".

— Почему же... Если он советует...

— Да он нам советует идти в эту сторону.

— Почему же он тогда дает такой двусмысленный совет? Нет, я пойду в другую сторону.

— Не дури, Пров. Туда, куда ты хочешь идти, на самом деле идти некуда.

— Тогда ваш компьютер сдурел.

— Он сверхнадежен.

— Однажды мы уже столкнулись с его сверхнадежностью. Вот что, Мар. Сделаем так, как он советует... или приказывает. Но сначала договоримся, что встретимся у мотоцикла. Кто придет первым, тот будет ждать. Информацию оставлять в Академии Платона.

— Я что-то не очень понял. Ты что, хочешь, чтобы мы расстались?

— Да не хочу я, но ваш компьютер настоятельно советует. Давай проведем эксперимент. Отойди в выбранном тобою направлении шагов на двадцать.

Я подчинился, но с сомнением, не отсылает ли меня Пров, чтобы я не помешал ему совершить какое-то действие.

— Ну вот! — крикнул он. — Теперь компьютер советует мне идти по коридору против часовой стрелки, а потом свернуть направо. Но только ты этого не сможешь увидеть, потому что, как только ты подойдешь, надпись сменится.

Я все же подошел. Я не мог отделаться от мысли, что он разыгрывает меня или даже хочет избавиться. Надпись была прежняя. Коридор в продолжении всего нашего разговора был пуст. Но вот из одной двери вышел человек, двинулся в нашу сторону, поравнялся с нами.

— Привет, Мар, — сказал он. — Вернулся? Тут время от времени кто-нибудь возвращается или исчезает. Но тебя что-то уж очень долго не было.

— Привет, — ответил я. Этого человека я не помнил. Я, конечно, знал здесь многих, но далеко не всех.

— Информацию уже сдал?

— Нет еще, — ответил я, — Сейчас пойду...

Человек прошел по коридору еще метров пятьдесят, открыл какую-то дверь и исчез за ней. Прова он, словно, и не заметил.

— В случае чего, — сказал Пров, — возвращайся в Смолокуровку и совершай переход. Меня не жди.

— Браслеты... — напомнил я.

— Вот это и будет крайним сроком. А  я или узнаю что-то важное, именно то, ради чего мы сюда явились, или не вернусь вовсе.

— Пров, мы что, вот так просто расстанемся с тобой навсегда?

— На всякий случай... Мар. Прости, если что...

Мы даже не обнялись. Ударили ладонью о ладонь, и Пров пошел по коридору, посматривая на индикаторы дверей, а потом повернулся вправо, сделал еще несколько шагов и исчез.

72.

Странное чувство возникло у меня к этому человеку. Чем-то он был мне родственен и бесконечно чужд;  не мог существовать без меня и уже начинал понимать, что когда-нибудь убьет меня; тянулся ко мне и страшился; не доверял мне и знал, что без такого доверия ему не обойтись.

Пров шагнул в виртуальный мир и был ошарашен его величием и мощью. Он еще только почесывался, не зная, что скоро начнет обрастать дробями, дробиться. Это его тело, подсознательно уловив возможность быть всем и ничем, предпримет безуспешную попытку реализовать свои другие существования. Но, кроме мучений, это ему ничего не принесет. Он, как и все людо-человеки, слишком действителен, предельно определен и поэтому в другой возможности существовать не может.

Он испуганно оглядывал дом с улучшенной планировкой, бессчетное количество виртуальных людей, все еще штурмующих подъезды Вселенной. Он уже чувствовал неудобство своего пребывания здесь, но желание понять было сильнее.

— Что это? — спросил он.

— Виртуальный мир, — ответил я.

Конечно, он ничего не понял, Мой мир был для него собранием парадоксов и фокусов. Как я мог объяснить ему, что я — есть все сразу? Наивным образом преобразиться в Наполеона, гору Фудзи, в синее или добродетель? Он сначала с недоумением, а потом и со страхом, смотрел на свои пальцы, которые начали дробиться, пучиться, отпочковываться, причиняя ему и телесные и психические страдания.

— Что это? — еще раз спросил он.

— Это твое желание реализовать какую-нибудь другую свою возможность.

— Но я не хочу...

— Ты сам этого не знаешь. Любой людо-человек, имея жестко заданную определенность, в то же время хочет быть и кем-то другим, но чтобы при этом остаться именно самим собой. Тебя раздирают противоречия, которых нет в виртуальном мире. Ваше мышление предметно, образно. Вам все нужно увидеть, пощупать... Вот он Я — виртуальный человек, никто конкретно. Без-образный, как вы с Маром называете меня. А вот он Я — лагерь Красса перед горой Везувий.

— Весь лагерь? — не поверил он.

— Да, весь лагерь, но и каждый воин в отдельности, каждый меч, щит, лошадь, сбруя, палатки, земля, камни... все сразу. Но я и лагерь Спартака. И сам Спартак, и сам Красс.

— Но картины последовательны! — возразил он.

— Для тебя — да, иначе ты ничего не увидишь, не поймешь. Для меня же существует все сразу. Хочешь увидеть это так, как вижу я? Смотри.

Я знал, что он увидел. Свет без конца и края, абсолютная полнота и ослепляющая сила его. Бесчисленные смысловые возможности таятся в бездне абсолютного света, сверх-сущего света.

— Теперь представь себе, что этот абсолютный свет вошел во взаимодействие с тьмою. Тьма — ничто, ее нет, она не есть какой-нибудь факт наряду с фактом абсолютного света. Тьма начинает освещаться, а свет начинает меркнуть, охватываясь тьмою. Но при этом свет остается неизменно светом же, а тьма — тьмою. Затемнение света происходит вне его, то есть в том, что есть иное ему, и абсолютная тьма остается столь же не-сущей, не-фактичной, абсолютной тьмой, что и раньше, а просветление ее происходит вне ее, то есть в том, по отношению к чему она есть вечно иное. В результате получается некоторая степень освещенности, и всю сущность, весь абсолютный свет можно представить себе как систему отдельности, в восходящем или нисходящем порядке. Это значит, что сущность или, точнее, энергия сущности оформляется в материи. Получается то, что вы называете вещами.

Я чувствовал, что Пров меня не понимает. Наверное, вообще людо-человеки не в состоянии понять, что такое виртуальный мир. Единственное, что они ждут от виртуального мира — это чуда. Вот из ничего возникает город Сибирские Афины. Фундаменталу, например, это зачем-то нужно. Я создал такой город. И не понять им, что Сибирские Афины всегда были в возможности. В возможности есть все.

Пров уже сдирал с себя дроби, казавшиеся ему омерзительными. Да так оно и было. Эти полузадушенные желания людей быть кем-то еще не вызывали восторга даже у меня. Хотя, мне-то какое дело?

— Значит, — сказал Пров, — эти бессознательные и, быть может, беспокойные судьбы сущности в материи, вся пестрота, хаос и трагедия материи, со всеми возникающими из нее блистающими и кровавыми, прекрасными и ужасными мирами, есть не что иное, как невозмутимый покой вечной сущности в себе?

— Да, — ответил я. — Она ничего не получает и не теряет от этого, и вечное имя ее сияет незакатно.

И тут Пров задал вопрос, которого я от него не ожидал:

— Получается, что взаимодействие в виртуальном мире происходит с бесконечной скоростью?

— Мыслимо такое движение, которое является в результате бесконечной скорости тела.

— Что это значит для тела?

— Это значит, что тело находится сразу везде, во всех возможных местах, по которым оно только может проходить. Эти места, хотя бы их и было бесконечное количество, как бы уже не существуют для движущегося тела, так как оно имеет их сразу при себе. Следовательно, движение бесконечно скоро движущегося тела равносильно его покою, ибо нет такого места, в котором бы оно не вмещалось, и нет такого места, куда бы оно еще могло продвинуться. Тебе ведь ясно, что тело здесь движется и, одновременно, покоится? Ясно, что движение и покой здесь и различны между собой, и тождественны?

— И как же возможно существование подвижного покоя?

— Оно возможно только при отсутствии всяких пространственных и временных препятствий, вернее, при условии отсутствия самого пространства и времени, ибо даже бесконечно малое их наличие уже задерживало бы бесконечную подвижность тела.

— Понимаю, — сказал Пров. — Бесконечная скорость возможна только в вашем виртуальном мире, только в эйдосе Платона, только в умном мире.

— Да, да! Быстрота умная и есть такая подвижность смысла, когда он присутствует сразу везде и потому в себе покоится. Такая скорость, то есть такое отношение покоя и движения, недостижимо в вашем чувственном и вещном мире.

Вряд ли Пров мог все это осмыслить быстро. Дальнейшие вопросы он задаст не скоро. Но я ошибся. Я, который знал все, ошибся! Он не стал задавать вопросы, он, просто напросто, со мной не согласился.

— О теле, движущемся с бесконечной скоростью, говорить не имеет смысла. Таких тел, просто-напросто, нет. С бесконечной скоростью может происходить только взаимодействие.

— Скорость света, наибольшая скорость света в вашем мире, конечна, — напомнил я ему.

— Это постулат, — согласился Пров. — Но если бы скорость света была бесконечной, то мир стянулся бы в точку и все события в нем произошли бы в одно мгновение.

Мне было приятно, что он обо всем догадался сам. Мне было горько: теперь он знал, что делать. Пров продолжал бороться с дроблением своего тела на невозможные для него возможности. И я мог бы освободить его от этих мучений, приняв их на себя. Всего и нужно-то было — взять его за руку. Но он был Сам-по-себе и не позволил бы мне этого. Он не допускал никакого вмешательства в свою сущность, уж это-то я знал точно.

И тогда он задал глупый вопрос:

— А ты, без-образный, можешь стать динозавром или создать динозавра?

— Нет, конечно, — ответил я. — Возможности динозавра в виртуальном мире нет.

— Как же тогда с бесконечными возможностями?

— Возможности виртуального мира бесконечны, — подтвердил я.

— Понимаю, — сказал Пров. — Это, видимо, похоже на тот факт, что ряд нечетных чисел равен бесконечности и, тем не менее, четных чисел в нем нет.

— Аналогия не совсем верна...

— Тогда так... Возьмем мир, в котором не существует числа больше "десяти". Но иррациональных дробных чисел в нем все равно бесконечно много.

— Да, это ближе в истине, — согласился я.

Он забавлялся, предлагая мне стать то кроманьонцем, то первым в мире колесом, то сингулярностью Вселенной.

— Я и есть сингулярность, — сказал я.

— Но только не кроманьонец и не первое колесо?

— Так.

— Виртуальный мир — сингулярность. Я согласен, — сказал Пров. — Но это не сингулярность Вселенной. Это, как ни странно, какая-то ограниченная сингулярность.

Он знал много, но не мог рассчитать все последствия своего знания, для этого ему не хватало самой завалящей бесконечности, ну хоть какой-нибудь, даже самой маленькой. И все же он нравился мне. С ним интересно было бы говорить "у озера" на его конкретном, людо-человеческом языке. Интересно было бы вместе с ним искать истину, зная, что ее найти невозможно. Интересно было бы жить во времени. Но я еще так и не узнал, кто Я? Я надеялся, что и он не отказался бы поговорить со мной, сосредоточившись на какой-то одной мысли, подступая к ней с разных сторон, откатываясь в бессилии, настраивая себя, подстегивая, ощущая ее в виде точки, которую нужно развернуть в спираль.

— Есть душа в виртуальном мире? — спросил он.

— Душа — тело. Умное тело.

— А Бог?

— Бог — совершенное умное тело.

— Нет, — сказал он. — Бог — это нечто другое. Но Бога нет.

Я не стал спорить. Он сам не знал, о чем спрашивал. Все-таки мы разговаривали на разных языках и лишь иногда он опускался до моего уровня, сам того не подозревая. Но его интуиция меня восторгала. Например, он не спросил, что будет с ним? Ах, да... Это их, так называемая, свобода воли. Он выбрал и не хотел заранее знать, к чему приведет его выбор. Вернее, хотел... Но ни за что не спросил бы об этом у меня.

Мне следовало сделать ему подарок. И такой подарок у меня был; диковинка в оболочке. Тот самый пакет со временем, который я поднял на самом краю Вселенной. Быть может, этот пакет был единственным доказательством того, что я представляю собой не ущербную сингулярность. Да и зачем мне время? Это ведь они не могут обойтись без времени, хотя и проклинают его!

Я образовал себя возле барокамеры Космоцентра, вынул оттуда пакет со временем. Совершенная в своей законченной красоте Каллипига обвила мне шею своими руками. Самоснимающееся платье начало сползать с ее плеч.

— Что ты хочешь с ним делать? — спросила она испуганно.

— Хочу подарить Прову.

— Подари лучше Мару.

— Хорошо, Каллипига, я подарю его и Мару.

Я выскользнул из объятий самого совершенного существа во Вселенной. Я все еще стоял рядом с Провом. Неосуществимые возможности раздирали его тело. Но он терпел. Он даже не подавал виду, что страдает.

— Возьми, Пров. — Я протянул ему пакет.

— Что это?

— Время.

— Со знаком плюс или минус?

— Со знаком плюс, минус, равное нулю, бесконечности и постоянной величине.

— Как я им воспользуюсь?

— Никак. Но ты будешь знать, что оно есть и именно такое, как я сказал.

Пров не знал, что уже шел по кругу времен. И я не мог ему подсказать, потому что был непричастен к этому. Это было их, людо-человеческое дело. Мне-то что?

Небольшой пакет, перетянутый лентой, опустился на его пупырчатую ладонь. Непослушными пальцами размотал он ленту и обертку. Интересно, что он хотел там увидеть?

ТЕПЕРЬ ТЫ ЗНАЕШЬ,

расцвело огненными буквами, вспыхнуло, рассыпалось каскадами разноцветных искр, потухло, сжалось в ничто, которое есть все.

Неведомая мне сила выдернула Прова из виртуального мира и он исчез.

73.

Прова крутило и вертело, несло в кромешной мгле, и он лишь судорожно хватал ртом воздух, инстинктивно пытаясь за что-нибудь уцепиться. Он даже не успел испугаться. Полная потеря координации, отсутствие мыслей в голове, растерянность — вот что наполняло его, а, вернее, опустошало во время этого внезапного полета и падения. Он не мог определить, долго ли это продолжалось, да и продолжалось ли вообще.

Кончилось все внезапно, так же, как и началось. И теперь он лежал, а тьма рассеивалась, и уже можно было различить какое-то шевеление, звуки шаркающих шагов, томительные и тягостные вздохи. Запах горящих свечей коснулся его ноздрей. Чьи-то, точно знающие, что делать, руки без суеты и лишних движений раздели его, протерли влажной и теплой губкой. Ее прикосновение было особенно приятно после еще не прошедшего зуда от вздувающихся и шевелящихся дробей там, в виртуальном мире.

Способность думать, пусть пока еще и беспорядочно, возвращалась к нему. Окружающее Пров воспринимал, но не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. На него уже снова натягивали какую-то одежду. Потом несколько пар рук приподняли его и понесли. Он чувствовал извилистость пути, подъемы по ступенькам и спуски. Тьма понемногу начала рассеиваться, но кроме неопределенного, какого-то сумеречного и тихого сияния он, по-прежнему, ничего не видел. Несущие его зачем-то перегруппировались, это он чувствовал по тому, как менялось положение ладоней, поддерживающих его. Затем его положили на что-то мягкое, шелестящее, но тесноватое — локти упирались в какие-то борта. Мгновенно наступила черная тень и тьма снова скрыла все.

И тогда Пров заорал. Владение своим телом вернулось к нему и он застучал по тьме кулаком. Тьма оказалась какой-то крышкой, каменной, судя по боли в пальцах. Его погребли заживо! Такая дикая  мысль пронеслась в его сознании. Он колотил и колотил, бессвязно вопя. И это помогло. Крышка откатилась, и снова туманное сияние окружило его. Пров сел, ощупал то, в чем он только что лежал. Гроб! Каменный гроб! Вскочить и бежать ему не дали. Чьи-то руки мягко, но властно удержали его. Правда, оглядеться внимательно ничто не мешало. Светлело.

Пров находился внутри какого-то круглого каменного помещения, конусом уходящего вверх. Высокие люди в черных сутанах окружали его, безмолвные и странные. Каменные уступы кольцами обвивали стены. И что-то на них искрилось и сияло алмазами. Пальцы Прова сжимали гладкие стенки гроба, и искры алмазов вдруг бросились на них, вгрызаясь в камень. Пров почувствовал пальцами, как гладкая поверхность превращается в изъеденную, провел обеими ладонями по ней. И что-то шевельнулось в его испуганной памяти. Уже слышанные когда-то звуки "Кри-и-и-к... Кра-а-а-к..." заскрежетали в ушах. Снова сон? Или явь?

— Ты же взяла кольцо! — закричал Пров, — Что тебе еще надо?!

Неясное женское лицо с щупальцами волос прекрасными глазами уставилось на него, губы растянулись в усмешке.

— Не забудь поделиться с Маром временем...

А сияние летящих и впивающихся в камень стенок алмазов уже утихало.

"Информация стекла на стенки саркофага", — подумал Пров.

Это было. Было! Внезапное успокоение снизошло на Прова. "Надо пройти еще и это, — подумал он. — Значит, я иду по кругу. Сейчас я встречусь с Маром и передам ему "время", подаренное мне без-образным".

Сунув в плотно сжатые пальцы Прова свечу, властные руки вновь уложили его, крышка медленно надвинулась, уничтожив сияние. Раздалось пение. Грубые басы спокойно и легко вели свою партию. Слов он не мог разобрать, но мощь и слаженность хора внушали уважение и спокойствие, похожее на обреченность. Странное чувство овладело Провом. Его разбирал смех, ему было весело. Ничего не надо делать, все предопределено, все будет так, как уже было однажды: встреча с Маром, его растерянность, страх, записка...

По тому времени, в котором жил сейчас Пров, несли его недолго. Послышался резкий щелчок, и крышка саркофага резко откатилась назад. Демонстративно закинув босую ногу на ногу и смиренно сложив руки на груди, Пров смотрел на Мара, а рот его сам собой растягивался в ехидной и лукавой улыбке. "Вот так-то, брат, — подумал он, — приходится расплачиваться за проникновение в иные цивилизации". Свеча в его руках оплыла и горячий воск щекотал пальцы. Пров послюнил палец, погасил им свечу и аккуратно поставил ее на край саркофага. Мар старался держаться спокойным, но это ему удавалось с трудом. Ведь он только что оставил Прова с мотоциклом, и вот он уже здесь, в каком-то диком и несуразном спектакле. Не стоило затягивать мероприятие, у Мара еще много дел на сегодня. Пров засунул руку за пазуху, ища там записку, но та, словно, провалилась. Ах, да... Это должна быть не записка, а "время". И, как только Пров сообразил это, записка нашлась. Пряча в кулаке, Пров протянул ее Мару, заговорщицки подмигнул и улегся поудобнее с чувством выполненного долга. Как легко жилось по второму кругу времен!

Крышка саркофага захлопнулась, снова раздалось пение, похожее сквозь камень на органную музыку гдома. Пров блаженно улыбался. Все удалось. Да. Все удалось. Тут его райское настроение чуть надломилось. Что удалось? Передать время... А дальше? Дальше было что-то важное, настолько важное, что только оно и имело смысл. Да что же это? Что? Дальше Мар войдет в Смолокуровку, примет крещение. Они оба вернутся в ГЕОКОСОЛ, потом их снова направят в анклав, они пройдут весь круг, и Пров в установленное кем-то время возляжет в саркофаг, встретит Мара... Мар войдет в Смолокуровку... Вечный круг! Они с Маром попали в тот вечный круг, который образуется, если произвести какое-то изменение в прошлом! Да, сейчас он в прошлом... Ведь Мар еще только собирается войти в Смолокуровку. Но, с другой стороны, он в настоящем, ведь круг уже пройден, и Мар сейчас находится в Космоцентре! И там, и здесь... Их двое! И Провов — тоже двое! Один в саркофаге, другой чинит мотоцикл. Западня! Кому и для чего это нужно было, сейчас не понять. Но можно ли разорвать круг? Если можно, то,  как это сделать, знает лишь Солярион.

Кто-то жестоко сыграл с ними, даже не спросив, хотят ли они играть, и не объяснив правил этой ужасной игры.

Пров было вскочил, ударившись лбом о каменную крышку, застучал кулаком в стенки, завертелся, насколько это было возможно. Саркофаг закачался, выправился, но Пров продолжал дрыгаться и извиваться. Надо было дать понять, что ему надоело находиться в этой кромешной тьме. Саркофаг снова качнуло, потом перевернуло, так что крышка отлетела прочь, а сам Пров шлепнулся на траву, успев сообразить, что его сейчас придавит и расплющит, откатился в сторону... и замер.

Тишина вокруг, только слегка шумит соснячок, да терпко пахнет хвоей.

Пров встал, огляделся. Никого. Он был один. И чернецы, и саркофаг исчезли. Исчезла и его одежда. Пров стоял нагишом. В полукилометре виднелась деревня, вернее, ее начало: редкие домики, огороды. Первым делом нужно было достать одежду. Эта обыденная задача как-то сразу успокоила его. Не то, чтобы успокоила, но, во всяком случае, подсказала план ближайших действий. Да только как это сделать? В таком вот виде постучаться в первую попавшуюся избушку? Извините, мол, наг и сир, войдите в мое положение... штанишки бы мне какие-нибудь. А что можно было еще сделать? Ждать, когда штаны свалятся с неба? Не может быть, чтобы с ним поиграли и бросили... Нет. Игра, скорее всего, продолжается, и такой вот именно костюм актера выбран не случайно. Происходит что-то важное, хотя и непонятное... Из-за отсутствия штанов приостанавливать действие было нельзя.

Пров отломил ветку куста с багряными листьями, прикрылся ею и направился в деревню. Больше половины пути он прошел уверенно, но метров за сто до огородов шаг его начал замедляться, Как ни уверял он себя, что другого выхода нет, ноги сами поворачивали назад в лес, но через десяток-другой шагов он вновь возвращался к деревне, затем замедлял шаг и начинал топтаться на месте. "Так нельзя, — думал он. — Так нельзя".

Вечерело. Слышалось мычание коров, возвращавшихся с пастбища. Где-то хлопнула калитка. Редкие деревенские жители выходили из дворов. Но это там, дальше. Пров же пытался войти в деревню с огородов. Он и проклинал себя, и подбадривал, и подталкивал, и шел уже огородами параллельно улице. И тут он наткнулся на пугало. Пугало охраняло кусты с острыми листочками и крупными золотисто-желтыми ягодами. Пров остановился как вкопанный. Что-то, что раньше представляло собой разрозненную мозаику, сложилось в его голове в законченную картину.

"Это очевидно, — подумал Пров. — Вот почему "менестрель" показался мне знакомым!"

Пугало с тыквенной головой было одето в вылинявшую и рваную тельняшку. Не раздумывая, Пров ограбил несчастного. Тельняшка была тесновата, но Пров уже снова знал, что делать. Оглядевшись, он заметил неподалеку еще два чучела-пугала. С одного снял две разноцветные, каждая сама по себе, штанины, с другого — какую-то тряпку, из чего и сконструировал себе нечто, вроде штанов-шаровар, обмотав бедра тряпкой. Вид у него был дикий, но, наверное, именно такой и был у "менестреля", которого Мар встретил в деревне. Не запомнить человека в таком умопомрачительном наряде было нельзя. И Мар заметит его потом в городской толпе, а Пров подойдет и... получит указание, что делать дальше... от самого себя.

Вот так! Именно в этой точке, когда "менестрель" настроит Прову орган, а тот начнет петь по своей давней и неизбывной привычке, два круга времени соприкоснуться и снова разойдутся, чтобы продолжиться, повториться бесконечное число раз. И если можно что-то сделать, то только там и тогда...

Пров решительно шел к ближайшему домику. Что нужно еще? Гитару! А на ногах... На ногах у него, кажется, были лапти. Это все он достанет. Достанет, потому что все это уже было, вернее, будет, раз именно так видел Мар, то есть, все-таки, было... Фу! Пров чертыхнулся и постучал в досчатую дверь

— Каку холеру надо?! — было ему ответом.

— Воды испить, — сказал Пров, приглушая голос, но получилось все равно хрипло и глухо.

— Как же... Воды... Иди, вон, к Бушуихе, у нее как раз твоя вода поспела. Еще вчера перебродила.

— Да мне и в самом деле воды...

— До голыха пить стали! Видела я, как ты подкрадывался.

— А где эта Бушуиха?

— Память болезному отбило.

Дверь все же отворилась. Пожилая, но еще не старая женщина, появилась на пороге.

— Ну, запилась деревня! — в сердцах сказала она. — Господи! Пугал грабют!

— Гитару мне надо, — изменил свою просьбу Пров.

— У нее все найдется: и гитара, и рояля. Было бы чего взять с тебя... Ну как есть босой... — Она что-то поискала в сенцах, выкинула. — Обуй, других нету.

Пров вдел ноги в лапти, недоумевая, как в них можно ходить.

— Спасибо, мать... Так где, говоришь, Бушуиха эта живет?

— Живет... Так разве живут?.. Через три дома. Враз на скамеечке, наверное, и сидит. Таких, как ты, дожидается.

Бушуихи на скамейке не было, но адресат был указан точно. Здесь и ненастроенная гитара бренчала, и початое ведро браги стояло на столе, и какие-то объедки пищи  еще оставались, и сама хозяйка с необъятным задом и неподъемными грудями держала на коленях захмелевшего мужичонку.

— Ох, гости! — возрадовалась она. — Ишо и не видывались с таким. Откель?

— Оттель, — грубовато ответил Пров. — Угости, да гитару дай, на улице поиграю.

— Уж волью в кружечку... Тепловата только.

Пров выпил кружку браги, заел надкусанным соленым огурцом. Мужичонка полез было не то в драку, не то обниматься. Хозяйка оттащила его, тогда он мертвой хваткой вцепился в нее, глядя уже ничего не видящими глазами.

— Да враз он успокоится... Да не на долго его хватит... Да щас я!

Хозяйка затащила мужичонку за занавеску, там что-то засопело, зашуршало. Пров взял гитару и вышел на улицу, сел на скамеечку, осмотрелся. Когда пройдет Мар, он не знал и теперь желал мужичонке поболе сил и крепости. Настроить гитару не составляло трудов, хотя из-за ветхости своей лад она будет держать минут пятнадцать хорошей игры. Да Прову больше и не нужно было. Следовало еще решить вопрос о песне, которую он споет. Надо ведь, чтобы она совпала с той, которую услышал Мар. Но тут же Пров и поправил себя. Мар услышит и запомнит именно то, что он сейчас споет. Проблемы здесь никакой не было. И все же надо спеть такую, в которой был бы свой потаенный смысл.

Коровы, разбредающиеся по своим дворам, хозяйки, встречающие их. И все. Никаких прохожих, никакого постороннего движения. Пров все же время от времени посматривал в начало улицы. И вот он показался. Мар шел, осматриваясь по сторонам. Пров взял аккорд, сделал перебор, неуверенно, но все более успокаиваясь, запел:

Замшелые памяти пальцы

тревожат минувшего сон...

Преданья, преданья — скитальцы

по вечному кругу времен.

Мар будто споткнулся, застыл остолбенело, затем робко двинулся вперед. Обрадованный Пров запел громче, нахальней. Он пел дальше, уставившись на Мара отрешенным, отсутствующим взглядом. Побренчав еще на гитаре, пока его друг не отошел метров на сто, Пров встал и вошел в избу. Гитару можно было оставить и на лавочке, но хотелось что-нибудь съесть, хоть ломоть черствого хлеба. Брага Прову не понравилась, хотя крепость в ней была изрядная. Взяв кусок хлеба, действительно черствый, Пров принялся его жевать, заедая огурцом. Нашарил сало, нарезанное толстыми ломтями, зажевал и его. Мелькнула было мысль, позаимствовать штаны у мужичонки. Так они теперь, вроде бы, и ни к чему. И размер маловат, не налезут. А просить еще у кого-то не хотелось, да, видимо, и не следовало. Шорохи за занавеской сменились явным шумом, хозяйка в расстегнутой кофточке выплыла из-за нее.

— Уснет теперь до утра, — доложила она. — Выпьем бражки, да и за дело, матросик.

— Ухожу я, — решительно сказал Пров. — Дела у меня в городе. А за еду спасибо!

— Тю! Да кто же на ночь в город ходит. И не дойдешь ты, я тебе говорю.

— Может, подвезет кто?

— Да кто же тебя подвезет? Бензину нет, на самогоне ездют. Но к вечеру и этой горючки не достанешь. Оставайся, деться-то тебе, родимый, некуда.

— Огорчу я тебя, конечно, но уж больно срочные дела.

— Ха! Нажрался, напился и ноги в руки! — озлилась вдруг хозяйка.

— Виноват. Может, еще и отблагодарю, но только не сейчас.

— Благодарность у вас одна!

На счастье Прова из-за занавески показалось лицо мужичонки.

— Зашибу... — на всякий случай вяло сказал он испитым голосом.

— Молчи уж! — крикнула на него хозяйка.

— А что?.. Да я... Да таких... Да пачками... — Мужичонка снова исчез за занавеской, но из его слов следовало: меня не трожь!

— Прощай, хозяйка. Ты, может, сегодня мир спасла. Спасибо. — Пров решительно встал и вышел из избы. Некоторое время ему казалось, как Бушуиха успокаивает мужичонку, словно малого дитя, положив его голову на одну титьку и прикрыв другой. "А что, — подумал Пров, — по полпуда, наверное, будут... Повезло мужику".

Теперь следовало выйти из деревни так, чтобы не встретить никого из знакомых. Да, впрочем, и не узнал бы его в таком виде никто. Но все же... В лаптях идти было неудобно и, благополучно выйдя из деревни, Пров снял их, но не бросил.

"Может, повезет, и какой-нибудь попутчик догонит, — с надеждой думал он. — Или Мар догадается... А так ведь и за сутки не дойти. Давай, Мар!"

Постепенно он втянулся в ходьбу. Дорога была мягкая, ровная. Кирпично-красная луна давала достаточно света, чтобы не запнуться и не упасть. Мысли Прова ушли далеко-далеко, затем вернулись и оказалось, что он уже давно размышляет над разгадкой Соляриона, загадкой без-образного, и о Галине Вонифатьевне. Что-то уже складывалось у него в голове. Галина Вонифатьевна, конечно, не в счет, это другая история. Он знал, что уже знает все, но не может осмыслить это знание, не может вытащить его из своего подсознания.

Луна закатилась, стало прохладнее, а потом и вовсе холодно, но он все шел в кромешной тьме, разве что, медленнее, осторожнее. Потом стало сереть, а он все шел, и разгадка то подступала к самому порогу, то отступала в бесконечную даль.

74.

Я шел по знакомому коридору, посматривая на индикаторы и указатели. Все так же светились они разным цветом, направляя поведение людей. "Милый, жду-у-у!" "Отчет о проделанной работе сваливать в общую кучу". "Привет темпоральщикам!" Мимо иногда проходили работники Космоцентра, вяло посматривая на меня. Стерильно чистый воздух после пахнущего травами, землей, асфальтом и гарью воздуха города настраивал на четкие, целесообразные действия. Но что-то здесь изменилось. Конечно, нет одной стены коридора. Нет, не то... То есть, конечно, это — главное. Но что-то было еще. Общее настроение. Нет. Что-то похожее на болезнь, на нервный срыв, на легкое сумасшествие. Какое-то странное чувство несоответствия.

На втором круге я сообразил. "Ромашки спрятались, поникли лютики". Этот нелепый для данного места указатель навел меня на мысль, что главный компьютер или свихнулся, или играет в какую-то непонятную игру. Ведь я ждал, что меня направят или к Фундаменталу, или к Бэтээр; для дачи показаний, наконец. Но указатели лишь шутили. "Окстись, милок!" "Спеши, а то придешь раньше времени". "Нам пенсия строить и жить помогает!" Я остановил одного из работников Космоцентра, спросил:

— Как пройти к Фундаменталу?

— Да кто же это знает, — удивленно ответил тот и пошел дальше, тоже поглядывая на индикаторы, пока не скрылся за какой-то дверью. Информация указателей для него, вероятно, была вполне осмысленной.

"Ну что, Мар, достукался!" — остановила меня укоризненная надпись. Значит, компьютер знал, что я в Космоцентре, но мое присутствие здесь никого не интересовало. Я решил пристроиться к какому-нибудь сотруднику и проскользнуть вместе с ним в любое помещение. Но не тут-то было! "СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь — прямо по коридору". "СТР такой-то — здесь!" И пока я стоял с СТР таким-то, дверь не открывалась и для него.

— Сообщить всем, что в Космоцентре находится СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь, — начал просить я тех, кто попадался мне в коридоре.

— Это уже все знают, — отвечали мне и показывали на индикаторы, которые советовали мне идти дальше.

"Да что же это? — подумал я. — Кто и во что со мной снова играет?"

Людей в коридоре, между прочим, становилось все больше. Мне уже начинали сочувствовать, советовать идти туда-сюда, постоять на месте, не волноваться, отдохнуть, плюнуть на все, не сдаваться, написать завещание, выжить во что бы то ни стало, подумать, выбросить все мысли из головы, расслабиться, сосредоточиться...

— Да что же здесь происходит?! — уже в сердцах спросил я.

— Никто этого не знает.

— Сам знаешь, что.

— Ничего не происходит.

— Происходит происходящее.

Космоцентр свихнулся, это было очевидно. И снова бесконечный поход по коридору в сопровождении толпы поклонников.

"Надейся и жди!" "Тебе больше всех надо, да?" "Времени навалом!" "Всем разойтись!" Сотрудники Космоцентра с явным удовольствием начали расходиться, иные, впрочем, ободряюще похлопывали меня по плечу. И я снова шел по бесконечному коридору, уже один. Мелькнула мысль свернуть туда, куда ушел Пров, но тут же ближайший индикатор предупредил: "Не вздумай!"

— С чего бы это? — спросил я вслух. — Захочу и уйду!

"Еще немного, еще чуть-чуть", — пообещал компьютер. Я поверил и еще с час ходил по коридору. Теперь компьютер подлизывался ко мне: "Ждем-с, ждем-с!" "Прибавь, милый, шагу". "Томимся нетерпением". "Скорей бы уж встретиться".

— Уйду, — пообещал я.

Мне показалось, что компьютер испугался. "Проскочил!" — сообщил он мне. Я развернулся в другую сторону. Снова бесконечное шагание по коридору. "Опять проскочил!" Я послушался и теперь шел не по кругу, а болтался как маятник между двумя точками коридора.

"Вернусь в город и все", — решил я. Но дверь в город была где-то на противоположной точке кольца коридора. И я был уверен, что компьютер специально завел меня сюда, чтобы я не смог сбежать.

"Почти рядом". "Рядом". "Здесь".

Видимо моя мысленная угроза возымела действие. Я был взбешен поведением компьютера, обессилен многочасовым бесцельным блужданием по коридору, расстроен нелепым приемом, и мне уже ничего не хотелось: ни есть, ни пить, ни спасать мир, ни разгадывать загадки. Упасть и уснуть. Слишком многое, чего я не мог осмыслить, произошло за последнее время.

Дверь настойчиво приглашала открыть ее. И я вошел. Если кто-то в очередной раз хотел поразить меня, то он своего добился.

Я стоял в холле того самого особняка, где мы с Провом провели более суток. Да, это был тот же самый холл. Зеркала, парадная лестница. Стены огромного зала тлеют мягким светом. Многообразие и позолота лепных украшений, тонкий аромат цветов, стволы пальм. Все та же ленивая, изнеженная тишина, сыто лежащая на цветочных клумбах. Сонный покой бездумно взирал на меня с каждой вещи.

Все было то же до мельчайших подробностей. И я был уверен, что сейчас рядом со мной окажется Пров, а Орбитурал скажет: "Буду с вами откровенен, вы же надежные парни!" Я несколько раз повернулся на месте, уже без всякого удивления, но лишь с какой-то тоской в груди, ожидая этого момента. Но ни Прова, ни Орбитурала рядом не было. И я сдался. Никогда я не пойму, что происходит со мной и Провом. Невероятные события будут накручиваться друг на друга, не обещая разъяснений, и я все дальше и глубже буду втягиваться в их круговорот, пока не сойду с ума окончательно. А может быть, я уже свихнулся... и теперь обречен жить в своих невообразимых нормальному человеку фантазиях.

— Что же вы стоите у порога? — раздался голос. — Проходите в кабинет.

Чуть поодаль стоял Фундаментал. Я его узнал сразу. Мы, конечно, не были знакомы официально, но тем не менее, в лицо я его знал. А вот он меня вряд ли мог отличить даже всего среди нескольких человек.

— Проходите. Что же вы?.. Раз уж появились...

— Что здесь происходит? — спросил я.

— Где? — сделал он испуганное лицо. — Разве здесь что-нибудь происходит?

— Этот особняк... Я уже видел такой.

— Фу! Ну и напугали вы меня. Я уж и вправду подумал, что что-то происходит.

— Где мы находимся?

— В особняке, как вы изволили выразиться.

— А особняк?

— В Космоцентре. Где же ему еще быть?

— А Космоцентр?

— Вот этого не знаю. Сначала думал, что в виртуальном мире, а теперь понял, что ошибался.

— А второй особняк где находится?

— Понятия не имею. А по-вашему мнению?

— В ГЕОКОСОЛе.

— Вполне правдоподобная мысль. Да вы успокойтесь, успокойтесь.

Одной рукой указывая дорогу, другой крепко держа за плечо, он увлек меня в кабинет. Здесь был и компьютер, и диван, и круглый столик, правда, без обилия закусок и бутылок, почти пустой. Две чашки кофе лишь дымились на нем.

— Устраивайтесь поудобнее, — предложил Фундаментал. — Кофе из чистейшего глинозема. Такой сейчас редкость. Попробуйте и оцените вкус.

Я сел, отхлебнул из чашки, ощутил вполне привычный вкус, надоевший мне и в гдоме. И этот кофе чуть не уверил меня, что я нахожусь во вполне нормальном мире, где компьютеры не сходят с ума, где нет никаких без-образных, а есть только гдомы, ГЕОКОСОЛ, крейсер "Мерцающий", матушка-Земля, ну еще сам Космос со своими ста миллиардами галактик.

— Итак, — сказал Фундаментал. — Вы, наверное, хотите сказать мне, сколько будет "дважды два".

Бред, к сожалению., кажется, продолжался.

— Нет, — ответил я.

— Странно, — удивился Фундаментал. — Но вы хоть сами-то для себя знаете ответ?

— Сколько будет "дважды два"?

— Да.

— Четыре.

— Фу! Вы меня успокоили. А я уж было подумал... Тогда все в порядке. Слушаю вас. Сообщайте.

— Мы с СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре вышли прогуляться по Чермету, попали в Смолокуровку, затем в Сибирские Афины, а оттуда уже к вам, в Космоцентр.

— И долго отсутствовали?

— Где?

— Да в Космоцентре?

— В Космоцентре я не был два года.

— Это рекорд. Другие отсутствуют от нескольких дней до нескольких месяцев. Но, чтобы два года, такого еще не бывало. Вам следует отдохнуть, набраться сил. Недельку, другую, я думаю. Некоторым помогает. В основном же вернувшиеся сходят с ума. Да не волнуйтесь. Я же по лицу вижу, что вам ни за что не сойти с ума, не получится просто. Так что, пейте кофе.

За последние дни я как-то начал привыкать к естественной пище и питью. А этот кофе после каждого глотка так и норовил выскочить обратно. Кофе, впрочем, — далеко не самое главное.

— СТР сорок четыре — пятьсот восемьдесят пять, — я уже начал путать номер Прова, — шагнул в "никуда".

— Вернется, — отмахнулся Фундаментал. — Никуда он не денется.

— У меня такое ощущение, — сказал я, — что вам совершенно неинтересно, откуда мы сюда прибыли и зачем?

— Почему же... Очень даже интересно. Так откуда же?

— Из ГЕОКОСОЛа.

— Отлично, ребята. И мы оттуда же.

— Но мы не знаем, зачем мы сюда прибыли?

— Вот скукотища бы была, если бы вы все знали заранее.

— А вы знаете?

— Что?

— Да то самое: зачем мы сюда прибыли?

— Откуда же мне знать? Я вас не посылал.

— Мне сдается, что вам неинтересно со мной. Я, наверное, только зря отрываю вас от каких-нибудь важных дел?

— Да что вы! Очень приятно было познакомиться! Заходите еще, будет время.

Я ничего не понимал. Мы с Провом прошли через такое! Чтобы вызволить самого Фундаментала с его Космоцентром, чтобы спасти Землю, а он смотрит на меня, как на умалишенного, ничем не интересуется, а если и задает вопросы, то только бредовые. Или они здесь за два года все рехнулись, или... Но что может означать другое "или", я не знал. Разве что, собственное сумасшествие. Я предпринял последнюю попытку.

— Вы знакомы с проектом : "Возрождение"?

— Так он уже разработан?! — обрадовался Фундаментал.

— Разработан лично Солярионом.

— Ну, а то кем же... Только Солярион и может разработать такое. Встретите его, приглашайте ко мне в гости. Кофейку попьем.

— Где же я могу тут встретить Соляриона?! — не выдержал я. — Вы что, издеваетесь надо мной?!

— Да что вы... — начал успокаивать меня Фундаментал. — Ваши дела с Солярионом — это ваши дела. Хотя интересно было бы с ним познакомиться.

— Вы что, незнакомы с Солярионом? — удивился я.

— Нет, незнаком. С Галактионом знаком и очень даже хорошо. Даже с Метагалактионом приходилось встречаться. А с Солярионом — нет. Не повезло.

Своими последними словами он окончательно убедил меня, что весь Космоцентр сошел с ума. Занимая такой пост, Фундаментал не мог не знать Соляриона — высшего должностного лица Солнечной системы. Что касается какого-то там Метагалактиона, то это уже был явный бред. Земляне и свою-то Галактику освоили лишь с самого края, не обнаружив, кстати, не то что разума, а даже самой примитивной жизни.

— Так я пойду, пожалуй, — сказал я.

— Конечно, конечно. Вас проводить?

— Спасибо, сориентируюсь.

— Нет уж, позвольте проводить. А то вы ко мне полдня добирались.

Вот как! Оказывается, это я сам виноват, а не их сумасшедший компьютер.

— Что ж, проводите, если не трудно.

— Да какие тут труды? На каре и домчим.

Мы вышли из кабинета, но он повел меня не к выходу из холла, а куда-то вбок, коридорами, пока мы не очутились возле литой решетки, окружавшей особняк. И это место было мне знакомо! Вон там, за углом, лифты, на одном из которых мы поднимались в ГЕОКОСОЛ. Но заглянуть туда я не успел. К нам подкатил двуместный кар, Фундаментал усадил в него меня, устроился сам, и машина, сорвавшись с места, вкатила в туннель. Нас мотало из стороны в сторону еще не меньше часа. Наконец, кар остановился. Пошатываясь, я вышел из него, подождал, пока Фундаментал откроет дверцу и очутился в коридоре как раз напротив нужной мне двери.

— Бывайте здоровы, — пожал мне руку Фундаментал. — Привет Соляриону, если доведется встретиться.

— Непременно, — пообещал я. Мне хотелось поскорее вырваться из этого сумасшедшего дома. — Освещение сюда проведите, — посоветовал я.

— Ничего, ничего, я дверь попридержу, чтобы вам удобнее было.

Я, не мешкая, пересек тамбур. "Не удивительно, что и с Бэтээр не все в порядке", — подумал я, захлопнул за собой дверь и из тихого сумасшедшего дома попал в буйный.

Ночь уже наступила. Свет от прожекторов, там, на площади, рваными тенями метался по пустым помещениям огромного, недостроенного сооружения. Рев толпы за его стенами иногда смолкал, но только для того, чтобы разрядиться истеричными выкриками оратора. И снова согласный вопль толпы. Я осторожно выглянул в амбразуру окна. Море голов не вмещалось на площади и запрудило соседние улицы. Ладно... Меня это мало касалось. Я пробрался к стоянке, благо она была в стороне от беснующихся. Мотоцикл стоял на месте. Прова, конечно, здесь не было. Да и не стал бы он вот так просто сидеть и ждать меня. Судя по всему, не было и никакой записки от него, никакого условного знака, понятного только для меня.

А встретить Прова мне было крайне необходимо. Может быть, еще никогда в жизни я не хотел так сильно оказаться рядом с ним. Вынести этот бредовый мир в одиночку я не мог. Можно было сесть в седло и окольными путями, объезжая митингующих, прорваться в Смолокуровку. Ее блаженная тишина сулила душевное отдохновение. Но сначала все же следовало зайти в Академию, как мы с Провом и договаривались. Вдруг, он там...

В толпе митингующих на меня обращали внимание только тогда, когда я начинал спешить и продираться через нее слишком бесцеремонно. Митингующие были поглощены речью оратора. Я не очень-то и понял, о чем он вещал, не настроился, наверное. Что-то о всеобщем, равном и тайном счастье, о равноправии перед бесправием, о каком-то пресветлом будущем, которое вот-вот должно было стать настоящим. О малой малости, каких-то там разнесчастных десятках (всего-то!) миллионов, которых нужно было принести кому-то в жертву, о... Толпа стала пореже, а к Академии я подходил уже по совершенно пустой улице. В здании светилось лишь несколько окон. В комнате отдыха Платона Прова, конечно, не оказалось.

Сам Платон ходил из угла в угол с каким-то свитком в руках. За ним, умоляюще простирая руки к старику, следовал молодой еще человек.

— Вот, — сказал Платон, едва я вошел. — Великий оратор Исократ покончил с собой! Любимый ученик Дион убит! Демосфен тоже покончил с собой. Аристотель бежал! Солженицын выдворен! Надо, чтобы кто-то подписал это вот мое волеизъявление.

Платон протянул мне свиток и я прочитал:

"Прошу добровольно уйти меня из жизни, находясь в добром здравии и твердой памяти"

— Никто не подписывает. Спевсипп, племянник, и тот отказывается. Но ты-то чужеземец! Какая может быть причина у тебя не подписать этот документ?

— Справка нужна, — сказал я.

— Какая еще справка?

— Что ты, Платон, находишься в крепкой памяти. А выдать такую здесь уже никто не сможет.

Тяжело было оставлять его в тягостных стенаниях по поводу никак не приходящей к нему добровольной смерти, но я чувствовал, что еще немного, и я сам, без всякого заявления, кончусь здесь, что все-таки казалось мне слишком преждевременным.

Мне снова пришлось пробираться через толпу. которая теперь клеймила кого-то, проклинала, требовала всеобщей и явной смерти, угрожала и... Далее я не расслышал. Только бы мотоцикл оказался в своем уме. Большего мне сейчас не надо было. Когда я садился на него, мне показалось, что он спросил: "Куда?"

— В Смолокуровку, — сказал я и вырулил со стоянки.

75.

Я выехал с противоположной от митинга стороны площади. И сейчас главным было не натолкнуться на патруль стражей, от которых я не ждал ничего хорошего. И тут же чуть не натолкнулся на один из них. Примерное направление своей поездки я знал, но запутаться в лабиринте улиц, улочек и переулков ничего не стоило, особенно если объезжать стороной патрули. И тут в моей голове появилась карта города, даже не карта, я, как бы, видел его с высоты птичьего полета, а особенно четко и ярко были выделены места скопления "голубомундирников" Я знал и место своего нахождения в городе. Не снижая скорости, обходил я опасные кварталы, траектория моего движения была причудливой, но я все же благополучно вырвался из города.

По знакомой уже дороге мчался я в Смолокуровку, зная, что если даже и не встречу там Прова, то, во всяком случае, найду там приют, понимание и сочувствие. Посреди дороги в свете фары показалось какое-то чудовище, замахало руками, приказывая остановиться. Я поддал газу, намереваясь проскочить мимо него на большой скорости (встреч и приключений мне уже хватало!). но тут же резко и затормозил. Передо мной, устало улыбаясь, в каких-то невообразимых лохмотьях, но живой и здоровый, стоял Пров. На шее у него болтались лапти. Мотор зачихал и смолк.

— Здравствуй, Мар! Нисколько не сомневался, что подбросишь меня до города.

— Что с тобой, Пров?

— Да сейчас и расскажу. Согреться бы только немножко...

— Садись, домчим до Смолокуровки в один миг.

— Нет, в Смолокуровку нам сегодня нельзя.

— Да что случилось? — не на шутку встревожился я.

— Все расскажу. У тебя, похоже, тоже куча новостей?

— Да уж есть кое-что...

— Давай, Мар, куда-нибудь в сторонку. Костерок разведем. Погреемся, да поговорим.

Я развернул мотоцикл. Пров упал на заднее сидение. На малой скорости, вглядываясь в обочины, проехали мы метров четыреста. Едва заметная тропинка уходила в лес. Еще метров пятьсот мы катили по ней, пока Пров не коснулся моего плеча, как бы говоря: "Остановись".

Я отдал Прову свою кожаную куртку. Он не возражал, видимо, здорово продрог. Ходить по сухой хвое босиком, по-моему, было не очень приятно.

— Жди, — сказал я ему и пошел собирать сушняк, которого здесь оказалось предостаточно.

Пытаясь представить, как сделать так, чтобы не допустить лесного пожара, я каблуком сапога провел круг, но разжиганием костра занялся сам Пров. Он уже был обут в свои огромные лапти. Я присел рядом на корточки и ждал, когда язычки пламени побегут по сухим ветвям, и Пров, согреясь, разговорится. Каким-то образом ему удалось справиться с возжиганием огня. Костерок весело запылал, приятный дымок ненавязчиво полез в глотку. Пров еще повозился с костром, ломая и складывая ветки, потом присел рядом, спросил:

— Узнаешь маскарадный костюм?

— Конечно, — ответил я. — Во всяком случае, похож.

— Нет, он не похож, Мар. Он именно тот самый и есть. Твой "менестрель" — это я. Ты, входя в Смолокуровку, встретил именно меня. Это я сидел на лавочке с гитарой в руках и распевал песни.

— Зачем? — спросил я. Явь, похоже, становилась все бредовее.

— Попытаюсь рассказать коротко и понятно все, как было. А зачем все было, это уж другой вопрос. — Он помолчал, поправляя костер, заговорил, тщательно подбирая слова, видимо, действительно хотел быть кратким. — Мы с тобой расстались в коридоре Космоцентра. Я шагнул в никуда, которое оказалось каким-то странным миром. Все события в нем происходят в одно мгновение. Но об этом чуть позже. Там я встретил без-образного. Это его мир, а вернее, он сам и есть этот мир. Для человека же этот мир неуютен, болезнен, враждебен. Мы поговорили. Потом он подарил мне время.

— Время? — переспросил я.

— Да, это не предмет, не явление, даже не информация. Может, намек. Подарок состоял в словах: "Теперь ты знаешь". И этот подарок я должен передать и тебе. Мы, как бы, вдвоем владеем этим подарком. Так вот, Мар, я передаю  подарок без-образного и тебе: Теперь ты знаешь!

— Что я знаю? — Похоже, эпидемия сумасшествия коснулась и Прова.

— Что у тебя есть время, со знаком плюс, минус, равное нулю, бесконечности, а также какой-то постоянной величине.

— Ты хоть сам-то понимаешь, о чем говоришь?

— Нет, Мар, пока не понимаю. Но я делаю все так, как просил без-образный. Ты взял время?

— Да что брать-то?

— Время, подаренное без-образным.

— Ну, взял, если ты так хочешь...

— После этого меня выдернуло из мира без-образного и бросило в какой-то другой мир, где я лежал в саркофаге, а информация в виде алмазных блесток стекала на стенки и крышу саркофага. Затем встреча с тобой, записка, в которой, кстати, я должен был передать тебе сообщение о времени. Но, похоже, смысл записки кто-то изменил.

— Кто? — спросил я.

— Не знаю, Мар. Дальше меня просто выкинули из саркофага, не оставив даже одежды. Пришлось грабить пугала на огородах. И тут я сообразил, что одежда, которую я собираю, и есть одежда того самого "менестреля", которого ты видел в Смолокуровке и который в городе передал нам план дальнейших действий. Твой "менестрель" — это я и есть.

Я уже понял жуткую правду, но не перебивал Прова.

— Там, в городе, я передал нам план, следуя которому, мы оказались переброшенными в прошлое. Это, конечно, произошло, когда мы с тобой на миг вырвались из анклава и повернули назад. Помнишь?

— Помню, — ответил я. Какая-то апатия начала овладевать мной.

— Произошел уже ряд известных нам событий. И вот я сижу перед тобой и рассказываю. А дальше мы, вернее, я, встречу тебя и себя в городе, передам план, и с ними произойдет тот же ряд происшествий, что уже произошел с нами. И Пров снова встретит Мара, споет ему песню, потом направит в прошлое. Это будет происходить до бесконечности.

— Занятная ситуация, — согласился я — Со временем население этого анклава будет состоять в основном из Провов и Маров.

— Ты правильно ухватил суть ситуации. Прервать эти бесконечные круги можно, видимо, только при встрече с "менестрелем" в городе. А именно: дать Прову и Мару другое задание. Например, вернуться в гдом...

— Но если мы в начале второго путешествия вернемся в гдом, значит, мы не сможем вот так просто посидеть у костерка, — возразил я. — Этого события просто-напросто не будет. А раз его не будет, Пров и Мар получат план, который и приведет их к этому костру.

— Да, круг. Бесконечное скольжение по кругу. И как разорвать его, я не знаю, — сказал Пров, помолчал и добавил: — Поесть бы чего-нибудь...

Кое-что из съестного у нас еще оставалось, жаль только, что кончилось вино. Мы перекусили без всякого аппетита, просто потому, что нам надо было иметь силы для дальнейших "приключений", в неминуемом наступлении которых я нисколько не сомневался. Пров согрелся и, кажется, начал клевать носом. Ко мне сон не шел.

— А что у тебя? — спросил Пров. Оказывается, он и не собирался спать.

— Бред, — ответил я. — Компьютер Космоцентра сошел с ума, никто мною не заинтересовался, кабинет Фундаментала как две капли воды похож на тот особняк, в котором мы с тобой так приятно провели время.

— Вот как? — удивился Пров. — Интересно. Расскажи.

— Очень даже интересно, — согласился я и изложил свои злоключения подробнее.

Пров бросил в костер последние собранные мною палки. Пламя взвилось и загудело, но через некоторое время снова затрещало размеренно и успокоенно.

— Когда мы в первый раз проникали в этот анклав, — сказал Пров, — Орбитурал уверял нас, что нужно развить скорость не менее шестидесяти километров в час, чтобы пробить некое силовое поле. Второй раз мы совершили проникновение пешком. И о силовом поле никаких разговоров уже не было. Да и самого поля нет. Галактион, Солярион и Орбитурал знают что-то об этом анклаве, но никак не контролируют его. Тебе просто посчастливилось найти вход. Вернее, тебе кто-то любезно показал его. Но только кто? Еще один вход-выход мы обнаружили, когда ехали на мотоцикле по плану, подсунутому мной. Из той точки, правда, в гдом не добраться. Но, может быть, существуют и другие выходы?

— Что ты задумал, Пров?

— Хочу вернуться в ГЕОКОСОЛ и спросить кое о чем Галактиона и Соляриона. Видимо, только мы с тобой можем проникать в этот анклав. И они это знают. Поэтому и бросают нас сюда с какой-то только им одним известной целью. Все это несомненно связано с проектом "Возрождение", с попыткой произвести информационное воздействие на прошлое, с исчезновением Космоцентра.

— В Космоцентре мы были, — напомнил я.

— Да. Он находится в мире без-образного, то есть нигде. То есть — везде. Космоцентр должен быть везде, в том числе и в ГЕОКОСОЛе, но каким-то неявным образом. Кажется, вот-вот схвачу мысль, но она ускользает. Нужны точные вопросы, чтобы получить правильные ответы. Задавай, Мар!

— Да что тут задавать? Бред, да и только!.

— Согласен: бред. А что такое бред? Не с медицинской, а с информационной точки зрения... Дикая смесь информации. В бреду, с точки зрения бреда, все логично, все вместе, все перемешано, все есть сразу. Мгновенно! В мире без-образного все происходит мгновенно. Все события спрессованы в один миг... Бесконечная скорость взаимодействия... Так-так... Пространство такого мира стянуто в точку... Сингулярность... Сын проникает в прошлое и делает невозможной встречу своих родителей. Значит, он сам не рождается. В таком случае он не проникает в прошлое. Его отец и мать встречаются, зачинают сына, который проникает в прошлое и предотвращает... Мар! — Пров вскочил и зашлепал лаптями вокруг потухающего костра. — Мар! Этот сукин сын создает сингулярность! События: встреча отца с матерью, рождение и взросление сына, его проникновение в прошлое и предотвращение им встречи отца с матерью, а, значит, и его нерождение, встреча отца с матерью, рождение... — все, все это происходит в одно мгновение! События мира между этими двумя временными точками происходят в один миг. Временной интервал схлопывается в одну точку. И в реальном мире этих событий нет. Они есть только в возможном мире без-образного! Так, так... Понимаешь, Мар?

— Чего тут не понять? — Я уже был согласен на все. — Сукин сын в Космоцентре предотвратил путем проникновения в прошлое свое рождение и создал сингулярность во главе с без-образным.

— Правильно, Мар, правильно! — Пров все бегал и бегал и  являл сейчас собою фигуру не менее фантасмагорическую, чем сам без-образный. — Не обязательно отца и мать... Любое изменение. Любое! Они произвели это изменение и образовали сингулярность. Судя по этому анклаву, схлопнулось не менее двух с половиной тысяч лет истории Земли. Без-образный не может стать динозавром!

— Да ну! А при чем тут динозавры?

— Мар! Мар! Его возможный мир включает не все возможности, а только те, которые существовали в этом двух с половиной тысячелетнем отрезке. Я проверял. Он может стать Спартаком или создать Платона в этом анклаве. Но он не может стать кроманьонцем, потому что кроманьонцы жили раньше. Они не вошли в его сингулярность! И история Земли сейчас причудлива. Вслед за событиями, предположим, пятисотого года до новой эры, идут события нашего века! А две с половиной тысячи лет превратились в ноль!

— Стоп, стоп! — остановил я его. — Чермет-то из двадцатого — двадцать первого века!

— Они нас поэтому и вычислили! Только для нас с тобой существует связь времен!

— Тогда цивилизация наших гдомов должна развалиться.

— Она и разваливается. Более того, они в точности не знают, что происходит. И суть проекта "Возрождение" им неизвестна.

— Остановись на миг, — попросил я его. — Проект "Возрождение" мы с тобой изучали. Солярион знает, как решить парадокс, возникающий при попытке сукина сына изменить прошлое.

— Да, да... Это странно...

— А чем, кстати, мы с тобой, Пров, отличаемся от других людей, что нам выпала такая честь?

— Не знаю. Может, моими снами. Ведь я действительно живу в них другой жизнью. Доказательство — Галина Вонифатьевна.

— А я?

— Что-то есть и у тебя, покопаться только надо. Да сейчас времени нет. Но как-то оно проявляется, уверен.

Копаться в себе мне не хотелось. Но кто-то другой это уже сделал.

— Давай в город, Мар.

— Собраться недолго. Что там будем делать?

— Искать путь в ГЕОКОСОЛ. И именно в Космоцентре. Может, Фундаментал дал тебе подсказку. Тем более, уж Фундаментал должен кое-что знать. Если не о разгадке Соляриона, то, во всяком случае, о самом изменении. Да и не могли они начать этот эксперимент, не просчитав все последствия. Какой-то выход должен быть.

— Хоть намекни.

— Может, взорвать Космоцентр, может накренить его или раскрутить. Ведь его поместили в определенную точку пространства. И, видимо, очень точно. Должен быть выход, должен!

Собраться в путь нам ничего не стоило. Я тщательно затоптал потухший костер, развернул мотоцикл. Пров устроился на заднем сидении, и мы тронулись. Уже перед въездом в город начал накрапывать дождь.

76.

Какое-то чутье Мара позволило им без помех достичь площади. Усиливающийся дождь действовал на митингующих как вода на карбид. Толпа только еще больше шипела и бурлила. Сама стройка, видимо, переходила в разряд перманентных, но "путешественникам" это было только на руку. Лавчонки и супермаркеты по пути их следования были еще закрыты и, судя по всему, готовились к массовым грабежам. Так что Пров так и вошел в Космоцентр в своем неимоверном наряде.

— Найдем особняк? — спросил Пров.

— Надо, — ответил Мар. — Но приготовься к тому, что компьютер Космоцентра сошел с ума. Сейчас он такие нам указатели выдаст!

Предположение Мара подтвердилось немедленно. Не успели они закрыть за собой дверь, как на противоположной стене загорелось: "Не может быть! Не может быть!" Направления эта информация не указывала. Пров и Мар стояли в некоторой растерянности, затем Мар решительно пошел в одну сторону, помня, что вход в "особняк" был где-то на противоположном конце дуги коридора.

"Солярион! Солярион!" — кричали указатели и от их безмолвных воплей у Мара заломило в ушах. "Пришествие Соляриона!" "Спаситель мира!" "Хвала Соляриону!"

— Я же предупреждал тебя, — сказал Мар. — Сейчас он начнет водить нас за нос.

— А при чем здесь Солярион? — удивился Пров. — Разве он в Космоцентре?

"Солярион в Космоцентре!" "Солярион в Космоцентре!" — вопили указатели.

— Тогда я ничего не понимаю, — сказал Пров.

"Солярион все понимает! Солярион все понимает!"

В коридоре начали появляться люди. Они выходили из дверей и пугливо жались у стены, растерянно и восторженно глядя на "великолепную парочку".

"Только Солярион приведет нас к победе!" "Солярион укажет нам путь к спасению!"

— Спроси у кого-нибудь, — сказал Пров.

— Спроси сам и поймешь, что это бесполезно.

— Как пройти к Фундаменталу? — и в самом деле начал спрашивать Пров, но в ответ получал только испуганное: "Нахожусь при исполнении... Нахожусь при исполнении... Нахожусь при исполнении..."

— Что с ними?

— Я же говорил тебе, что здесь все — бред. Все сошли с ума, все! И наш с тобой черед наступает.

Людей в коридоре становилось все больше. Они уже являли собой некоего рода живой проход, но цель от этого не становилась ближе. Прову надоело шлепать в разношенных, да еще не по размеру больших лаптях и он снял их, завязал веревочки узлом, повесил на шею, чем вызвал еще больший безмолвный восторг встречающих.

— По второму кругу пошли, — доложил Мар.

— И долго нам еще так ходить?

— Часов пять — шесть, я думаю.

— Ну, уж нет! Фундаментал! Фундаментал! — трубным голосом заорал Пров.

— Здесь я, — послышался ответ. Метрах в пятидесяти, действительно, появился Фундаментал. С распростертыми объятьями спешил он им навстречу, не скрывая своей безграничной радости. Приблизившись, он начал лобызать Прова, приговаривая: "Господи... Спаситель... Отец родной..." Пров сначала увертывался от поцелуев, но потом сам так присосался к губам Фундаментала, что тот чуть не потерял сознания.

— Особняк! Холл! Кабинет! — приказал Пров.

— Конечно, конечно, — заволновался Фундаментал. — Сюда, сюда, прошу вас!

Так он и пятился перед ними еще круга два, иногда нашептывая в растерянности: "Да где же он? Как провалился... Да где же..."

— Он что, тоже заблудился? — спросил Пров Мара.

— Найдет, — успокоил его Мар. — Видишь, как радуется.

— А что, Солярион действительно в Космоцентре? — задал Пров вопрос Фундаменталу.

— А как же! В Космоцентре и есть!

— А можно с ним встретиться?

— В некотором смысле — да, а в некотором смысле — нет.

— Тогда мне бы в том, который — да.

— А, в этом! Тогда считайте, что уже встретились.

Они шли, а Солярион на их пути все не попадался. Наконец, компьютер, видимо. сжалился над Фундаменталом и зажег на одной из дверей надпись "Здесь!" Фундаментал попытался сдвинуть дверь, но та не поддавалась. "Только для высших должностных чинов", — пояснила дверь. К сожалению, Мар с Провом не подходили под это определение. Даже звание Орбитурала второго ранга далеко не дотягивало до того, чтобы Мара впустили. Бэтээр, радостно улыбаясь ему, протиснулась сквозь толпу. Это отвлекло Мара, а когда он снова обратился к двери, Фундаментала и Прова уже не было. Каким-то образом Пров сумел перехитрить компьютер. Бэтээр подхватила Мара под руку и молча повлекла по коридору, не переставая улыбаться и преданно заглядывать ему в глаза.

Пров действительно оказался в холле, который был точной копией однажды уже виденного им. Собственный вид в одном из зеркал слегка смутил его. Фундаментал заметил это и сказал:

— С одеждой у нас туговато...

— Я и не прошу, — ответил Пров. — Мне нужна срочная встреча с Солярионом.

— Да вы и есть Солярион, — просто сказал Фундаментал. — Я весь к вашим услугам. Приказывайте.

— Я не Солярион, а СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре.

— Компьютер не ошибается. Вы — Солярион. Несомненно, у вас есть идеи, могущие послужить на пользу Солнечной системе.

— Идеи действительно есть, — согласился Пров. — Но это мои идеи, и к Соляриону они не имеют отношения.

— Не спорьте, прошу вас. Вы — Солярион. Приказывайте. Глубокая инспекция?

— Я действительно Солярион?

— Да, Солярион.

— То, что компьютер присваивает номера разным СТР, БТР, МНС, ИТС и так далее, — я знал. Но что и Соляриона выбирает он, для меня новость.

— Компьютер не выбирает, Солярион. Он вычисляет наиболее вероятного человека, который именно в данный момент может наиболее полно защитить интересы Солнечной системы. Вам, как СТРу, это не нужно было знать. Солярион это знать обязан. Приказывайте.

— Мне нужно пробраться в ГЕОКОСОЛ.

— Это можно сделать, если у вас есть соответствующие способности, своего рода пропуск.

— Что за пропуск?

— Я не знаю, Солярион. Если бы такие способности или пропуск были у меня, я бы еще два года назад пробрался в ГЕОКОСОЛ.

— Мне кажется, что именно отсюда можно пробраться в ГЕОКОСОЛ. Там есть в точности такой же особняк.

— Да, этот "особняк", как вы выразились, точная копия "особняка", который находится в подвалах ГЕОКОСОЛа.

— Я попытаюсь, — сказал Пров.

— Да. Это необходимо. Космоцентр проваливается в прошлое все глубже. Эксперимент с проникновением в прошлое окончился катастрофой.

— Немного представляю. А что за информационное воздействие вы хотели произвести в прошлом?

— Информационное воздействие? Нет. О таком воздействии мне ничего не известно. Космоцентр должен был произвести прямое воздействие на прошлое. И, к сожалению, произвел его.

— Но я же сам изучал проект "Возрождение". Там говорится именно о информационном, а не прямом воздействии на прошлое!

— Тот проект, которым руководствовался я, предусматривал именно прямое воздействие, — твердо сказал Фундаментал.

— Вы что, не знали о парадоксе сына, который проникает в прошлое и предотвращает встречу своего отца со своей будущей матерью?

— Мы же не дети. Конечно, знали. Были произведены тщательнейшие расчеты, но, видимо, мы чего-то, все-таки, не учли.

— Все предусмотреть было нельзя.

— Теперь и я так считаю. Мы сделали трагическую ошибку. — Фундаментал замолчал. Лицо его было смято и трагично. Но держался он спокойно и с достоинством.

— О том, что двадцать пять веков спрессовались в один миг, вы, конечно, знаете? — спросил Пров.

— Да. Мы даже проводим исследование этого виртуального мира.

— Виртуального мира.

— Да, так называют свой мир виртуальные люди. Вернее, не люди. Они ведь являют собой сразу все. И даже не они, а он.

— Без-образный...

— Солярион, вы, наверное, имеете в виду виртуального человека?

— Да... Так терминологически правильнее. Анклав, Сибирские Афины, деревни, весь этот страшный, перемешанный мир...

— Да. Я знаю и об этом.

— Зачем он вам?

— Но что-то надо же делать!

— А что это за "Вторжение"?

— Попытка открыть границы анклава и хотя бы таким образом вернуть Земле когда-то существовавшие ландшафты. Солярион, вы полагаете, что еще что-то можно сделать?

— Это ваш компьютер, кажется, так полагает. Покажите мне вход в ГЕОКОСОЛ.

— С удовольствием. Хотя, вы его и так знаете.

— Знаю.

— Солярион, я готов поменяться с вами одеждой, если вы очень спешите.

— Настолько спешу, что, пожалуй, не буду этого делать.

— Извините, Солярион, но вид у вас сейчас несколько экзотичен.

— Плевать! Меня больше интересует вид Земли.

— Согласен. Лучше выйти черным ходом.

Фундаментал провел Прова коридорами к выходу из "особняка". Увидев литую решетку ограды, Пров тотчас же завернул за угол и приблизился к дверям лифта. Пропуск, что за пропуск должен предъявить он, думал Пров. Это уже не компьютер, это какая-то вневременная  и внепространственная система связи. Снова без-образный? Кто предусмотрел это? Снова игра? Пров пошарил по карманам кожаной куртки Мара. Несколько монет. Кольцо. Кольцо Мебиуса с излучающим свет камнем. Может, оно? Тем более, что досталось Мару весьма странным образом... Наверное, оно. А если бы он случайно не оказался в куртке, если бы погода была потеплее? Неужели все зависит от такой случайности?

— Возвращайтесь, — сказал Фундаментал.

— Непременно. Позаботьтесь о Маре, СТР...

— Да знаю я, знаю. Позаботимся.

Пров размышлял: нужно ли надеть кольцо на палец, или просто достаточно его иметь? Сжав кольцо в кулаке, он держал руку в кармане.

"Да слушаю, слушаю!" — раздраженно замигал индикатор на дверце лифта.

— В ГЕОКОСОЛ, — сказал Пров.

Дверцы лифта раскрылись, Пров вошел, повернулся лицом к Фундаменталу.

— Хоть лапти снимите с шеи и возьмите в руки или под мышку, — умоляюще сказал тот.

Пров не успел ответить. Дверцы лифта захлопнулись. Все исчезло. Пров не чувствовал своего тела, не ощущал движения, но и покоя — тоже. Какое-то неизъяснимое чувство счастья заполнило его сознание. Светлый мрак простирался вокруг. Но Пров воспринимал его не глазами, а каким-то внутренним, неизвестным ему ранее зрением. Радость слияния с миром казалась абсолютно полной. Темная точка света, ярко выделяющаяся на фоне светлого мрака, стремительно приблизилась к нему, разрослась в таинственное черное сияние, обволокла его, затуманила на миг сознание, потом мягко отпустила... и Пров, не удержавшись на ногах, упал на пол кабины, больно ударившись локтем так и не вынутой из кармана руки. Что-то лишнее нащупали его пальцы. Пров поднялся, вынул руку из кармана. На ладони лежало пять колец.

Двери лифта раздвинулись. Пров вошел в коридор ГЕОКОСОЛа мимо приветствовавшего его охранника, продолжая сжимать кольца в кулаке.

77.

В конце коридора появился человек, шел он спокойно, размеренно, и Пров узнал в нем Галактиона. Короткое рукопожатие, приветствия:

— Здравствуйте, Солярион!

— Здравствуйте, Галактион!

— Прошу за мной. Времени у нас мало. Сутки, двое, вам лучше знать. СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре и СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь уже вернулись из Смолокуровки и сейчас находятся в карантинном отсеке. Дальнейшие их поступки зависят от вас.

Пров еще плохо воспринимал свой неожиданный взлет и ответственность, внезапно свалившуюся на него. Сбивал с толку и никак не укладывался в голове тот факт, что вот он идет по коридору ГЕОКОСОЛа и в то же время находится на карантинной койке, пытаясь провести подслушивающие и подсматривающие устройства, разозлить Орбитурала, понять, что же с ним и с Маром происходит. А на самом деле для него, который сейчас кочевряжится перед Орбитуралом, все предопределено. И это предопределение создает он сам, тот, который идет сейчас по коридору ГЕОКОСОЛа. Возникла мысль о том, что он этого кому-то не простит. Но Пров задавил, выбросил ее из головы. Сейчас есть дела поважнее.

— Форму для Соляриона, — сказал Галактион в пустоту, но это относилось к кому-то из обслуживающего персонала.

— Лучше обычную, — попросил Пров.

— Цивильную одежду для Соляриона.

Сейчас Прова переоденут, может, даже предоставят возможность принять освежающий ионный душ, накормят естественными продуктами, которые, оказывается, на Земле еще существуют.

Когда они проходили через зал системы управления ГЕОКОСОЛом, Пров обратил внимание на поведение обслуживающего персонала. Они не работали, они только делали вид, что занимаются чем-то важным и полезным. Атмосфера безысходности, неминуемого краха, растерянности накрыла его. Знал, что делать, здесь, видимо, только один Галактион.

Комната для посетителей, приемная, но не та, в которой уже однажды был Пров, кабинет, тоже другой.

— Кабинет Соляриона, — сказал Галактион. — Компьютеры, секретари, связь со мной в любое время. Душ, спальня. Завтрак, обед, ужин вам будут приносить сюда. Что еще?

— А где предыдущий Солярион?

— Естественно, предыдущего Соляриона нет.

— Где же он?

— Казнен, — вполне серьезно ответил Галактион.

— Казни на Земле давно отменены! — не поверил Пров.

— Да, это так. Предыдущий Солярион отправился прогуляться через Чермет, но не захватил с собой запасного баллона с кислородом.

— Понимаю, — сказал Пров.

— Да, ерунда. Судьба предыдущего Соляриона никого не интересует. И вас не должна интересовать... Сейчас сюда принесут одежду. А эту утилизировать?

— Нет, она нужна. Без нее все сорвется.

— Хорошо, вам выдадут ее, когда вы будете возвращаться в Космоцентр.

— Да. Я непременно вернусь туда. Но откуда вы знаете мои намерения?

— Я знаю вас, Пров. Не будем сейчас это обсуждать. Я обязан дать вам полную информацию о положении на Земле. Она катастрофична. Нам еще удается создать видимость благополучия, но это может продлиться недолго. Надеюсь, вы уже знаете, что два года назад Космоцентр, транспортируемый крейсером "Мерцающим", произвел изменения в прошлом. Это была ошибка, но нет смысла объяснять, что мы исходили из самых лучших побуждений. Да, ошибка. Да, глупость. Теперь-то это очевидно, но тогда все казалось правильным. Это проникновение в прошлое с благими, повторяю, целями, привело к тому, что что-то произошло с историей земной цивилизации. Информация о ее почти трех тысячелетиях стерта из всех компьютеров. А других носителей информации, как то: книги, записи, устная передача от поколения к поколению, — не существует уже несколько десятков лет. Да и такого рода информация, как я предполагаю, все равно была бы стерта. Связи с Космоцентром, естественно, тоже нет. То, что записано в компьютерах о древних цивилизациях Земли, для нас значения не имеет. Мы все равно не можем выйти из гдомов и начать все заново. Нам еще здорово повезло. Космоцентр в момент производства изменения в прошлом находился в точке, которая удалена от Солнечной системы на расстояние, равное двухсотлетнему движению Земли в космическом пространстве. Вот этот небольшой промежуток времени, за который изменение, распространявшееся со скоростью света, дошло от Космоцентра до Земли, и спас нас, поскольку часть информации, в основном — оперативной, управляющей гдомами, постоянно перезаписывается. Нами утрачена информация не только о истории Земли, что еще можно было бы пережить, но, главное, информация об основных технологических процессах, на которых основана цивилизация гдомов. Оборудование, к сожалению, изнашивается. Мы предпринимаем чрезвычайные усилия, чтобы изобрести технологические идеи вновь, но на это нужно время. А времени у нас уже почти не остается.

— И вы не знаете даже своего личного прошлого?

— Не знаю. Никто не знает.

— Как же люди живут без прошлого?

— Да так и живут... Оно не очень-то и интересовало их. В принципе, может быть, даже более счастливо с нравственной точки зрения. Никакого груза прошлых ошибок и разочарований.

— Но я-то все помню! И свою жизнь, и историю Земли!

— Поэтому-то вас с СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь и нетрудно было вычислить. Впрочем, психика человека — загадочная штука. Кое-что помнят и другие... Но их память не идет ни в какое сравнение с вашей. Представьте себе книгу. Представляете?

— Да.

— Страницы с шестнадцатой, например, по пятисотую — вырваны, а пятьсот первая еще только пишется. Что бы вы могли сказать о развитии сюжета, если это был роман, или о биографии великого человека, если это было его жизнеописание?

— Очень мало. Согласен.

— Да практически ничего. Разве только то, что такой-то великий человек был. Да и то придется поверить на слово. Для вас с Маром... Ничего, если я для краткости буду называть вас так, как вы именуете себя сами? Так вот, для вас с Маром все прошлое существует, для остальной цивилизации Земли — нет. Теперь вы должны почувствовать всю свою ответственность за судьбу Солнечной системы. Только вы с Маром можете что-то сделать. И поскольку вы появились здесь, причем, раньше, чем отправитесь в очередной поход в Смолокуровку, я предполагаю, что вы что-то знаете и, более того, можете спасти Землю. Я не буду спрашивать вас, как и что вы собираетесь делать. Сделайте! А объяснять мне или нет — это уж ваше дело. Продумайте также, что делать с... теми Маром и Провом.

— Как что?

— Полагаю, что им все же придется совершить поход в Смолокуровку еще раз. Ведь вы же совершили такой поход. Я понимаю, что здесь тоже возник замкнутый круг. Но вы его разорвете. Да и сам этот круг чем-то отличается от того, который создал эксперимент Космоцентра. Я вам доверяю. Любая имеющаяся у нас информация к вашим услугам. Я сделаю все, что вы скажете. В любой момент  я в вашем распоряжении. Одним словом, не забывайте, что вы — Солярион. Все ваши распоряжения будут выполняться незамедлительно. Просите все, что угодно. Сообщайте мне все, что сочтете необходимым сообщить. А сейчас я удаляюсь. Сосредоточьтесь. Думайте. Действуйте.

Галактион подошел к двери, открыл ее, пропустил человека с пакетом в руках, подождал, пока тот положит пакет на стол и выйдет, кивнул Прову и удалился сам.

Пров развернул пакет. Вполне стандартная одежда, но размер и рост как раз те, какие нужны. Душ обычный, а не ионный, разовое полотенце. Пров натянул на себя цивильный костюм, проверил карманы кожаной куртки Мара. Странные монеты. Пусть лежат. Зажигалка. Пять обычных золотых колец вместо кольца Мебиуса. Что это значило? Было ли кольцо действительно пропуском? При входе в анклав его у них с Маром никто не спрашивал. Может, и нет и не нужно никакого пропуска? Или имеется в виду что-то другое? Кстати, Мару и Прову во второй поход дали именно пять золотых колец на тот случай, если за что-то придется расплачиваться. Те это кольца или не те?

"Чем занимаюсь?" — подумал Пров.

Обед тоже был вполне стандартен, голод утолял, но особого восторга своими вкусовыми качествами не вызывал. А, ерунда!

Пров сел за компьютер и затребовал проект "Возрождение". Информация о сути проекта отсутствовала. То есть, компьютер знал, что такой проект существовал, но никаких важных документов не сохранилось. Жаль. Хотелось бы узнать, что они такое натворили? Впрочем, Фундаментал должен был помнить. Отложить до встречи с ним. Пров попросил данные о времени подписания проекта. Таких данных, разумеется, не было. "Время записи остатков проекта на компьютер". Оказалось, что перезапись произведена в тот день, когда они вернулись из похода по Чермету! Именно в этот день! "Откуда она появилась?" Со слов Галактиона.

Пров вызвал Галактиона по компьютерной связи.

— Прошу прощения...

— Не извиняйтесь. Слушаю вас.

— Почему информация о проекте записана только несколько дней назад?

— Вы думаете, Солярион, так просто было собрать ее?

— Собрать из чего?

— Из второстепенных документов, воспоминаний работников, разрабатывавших этот проект, из моих собственных, наконец.

— Странно, что цели проекта изложены чрезвычайно подробно, а о сути проекта — практически ничего.

— Что нам хочется, мы всегда знаем лучше, чем то, как осуществить наши желания.

— И все же можно сделать вывод, что воздействие предполагалось информационное, а не прямое, материальное. Вы, Галактион, говорили мне именно о прямом изменении прошлого.

— Дело в том, что у любой информации должен быть носитель.

— Знаю. Человека можно убить словом, но можно и молотком. В проекте явно подразумевалось слово, хотя вы говорили о молотке.

— Молоток — это, наверное, что-то твердое и увесистое?

— Да.

— Тогда еще не все потеряно. Ваше право дополнить проект своими соображениями.

— Те... Пров и Мар прочтут проект в том виде, в котором мы с Маром его уже изучали.

— Согласен.

Пров выключил связь с Галактионом. Еще раз просмотрел то, что осталось от проекта "Возрождение". Не оставил ли он сам себе какую-нибудь подсказку? Нет. Если у него и появились какие-то мысли, то это результат встреч с без-образным. Одну проблему, а именно парадокс сына, путешествующего в прошлое с целью помешать встрече своих отца и матери, Пров теоретически мог объяснить. Но что для этого нужно сделать практически? Действительно взорвать Космоцентр? Надо подумать. Но вторая проблема: вмешательство будущих властителей в ход осуществления проекта, разгадке не поддавалась. В чем смысл ее решения? Предыдущий Солярион, похоже, ничего не знал о том, что в результате эксперимента почти тридцать веков истории Земли превратятся в один миг, не имеющий длительности, но решение второй проблемы было ему известно. Но как он хотел обойти парадокс путешествий в прошлое? Даже Галактион этого не знает. Единственным человеком, который должен был знать все, являлся Фундаментал. Но тот почему-то даже не заикнулся о сути проекта и быстренько спровадил его в ГЕОКОСОЛ. Хотя, не совсем так. В ГЕОКОСОЛ Пров рвался сам. И это оправдано. Предстоит ведь тяжелая встреча с самим собой и Маром. Теперь-то ему было понятно, почему в ту их встречу Солярион не проронил ни слова. Он был в темных очках. У Прова и Мара и мысли не могло возникнуть, что в кабинете Галактиона они могут встретить Прова. Но если бы Солярион-Пров сказал хотя бы одну фразу, Мар заподозрил бы что-то неладное. Свой голос Пров не мог изменить. Это выдало бы его. Так вот почему Солярион молчал!

Галактион в своей будущей беседе с теми Провом и Маром упомянет об операции "Вторжение". Что за цивилизация может грозить Земле, если в исследованной области Галактики не обнаружено даже примитивной жизни? Какая-то сверх-цивилизация? Будущие обитатели Земли? Если второе, то проблема, видимо, была решена предыдущим Солярионом. Но никаких существенных материалов в памяти компьютера Пров также не обнаружил.

Ничего существенного он здесь не найдет. Информация, если она есть, находится у Фундаментала в Космоцентре. Но Пров не мог возвратиться в Космоцентр немедленно. Предстояла необходимая встреча с Провом и Маром в кабинете Галактиона. И тщательнейшая подготовка второй экспедиции. Обязательно надо было выяснить также, правдиво ли грозное предупреждение Орбитурала о том, что через семь дней "браслеты" взорвутся. Хотя, Галактион вряд ли мог сейчас знать об этом. Ведь подготовка экспедиции еще не началась.

"Как необходимо иногда находиться сразу в двух местах, — подумал Пров. — Например, здесь, в ГЕОКОСОЛе, и в Космоцентре". Он был уверен, что как только начнется серьезный разговор с Фундаменталом, выяснится, что часть информации он может получить только от Галактиона.

Итак, подготовка экспедиции, встреча с Провом и Маром и немедленное возвращение в Космоцентр. Если только это возвращение осуществимо. Но именно на этом Пров и намерен был строить свои дальнейшие планы и действия. Если возвращение невозможно — впереди снова тьма неизвестного.

78.

Я для нее мог сделать все, но Каллипига ничего не просила. Разве что, цветочек, хорошую погоду, родничок с чистой водой. Ничего не просил Пров, еще не осознавший смысла и значения моего подарка. Фундаментал также ничего не просил, но еще и не приказывал, он просто говорил: "Надо создать анклав возле этого гдома". И прилагал список, насчитывающий несколько миллионов или десятков миллионов человеко-людей. Теперь-то я знал, для чего понадобилось Фундаменталу вселять виртуальных людей в дом с улучшенной планировкой и с обязательной пропиской в бюро Киральной симметрии. Это была своего рода перепись населения виртуального мира, составление списков человеко-людей, когда-то живших на Земле за две с половиной тысячи лет ее существования. Но меня в этих списках не было, хотя я был вселен в дом. Здесь у Фундаментала произошел какой-то сбой. Обязательным условием каждого такого творения было наличие в анклаве Иванова, Сидорова, Петрова, Ильина, остальных вождей, отцов, спасителей, а также их последователей и сподвижников. Создание анклавов представляло для меня некоторый интерес, но скорее потому, что количество нелепостей, ошибок, несоответствий в проектах Фундаментала катастрофически возрастало, и их исправление доставляло мне некоторое удовольствие. Мне казалось, что Фундаменталу требуются какие-то анклавы-однодневки. Тиражирование же вождей Государства навевало скуку и апатию. И это у меня ?! Да мне-то что...

В песках пустыни воскресал оазис. Среди ленивых и разморенных солнцем пальм чистотой алмаза сверкал глаз озера. Водочерпательные механизмы направляли воду по арыкам. Глинобитные хижины, каменные башни почти не давали тени. Но размеренная жизнь человеко-людей текла и под этими раскаленными лучами. Я не вникал в нее. Пусть орудуют мотыгами, плавятся на солнце, добывают себе хлеб в поте лица, если не умеют этого делать как-то иначе. Это их жизнь, нелепая с моей точки зрения. Пусть.

Такое затишье после творения длилось обычно час-два, иногда больше. Но вот неизбежно появлялся Ивановский, Ильин или другой отец и спаситель со своими последователями и начиналось изучение великого произведения "Государство и революция", со своей, правда, спецификой в разных анклавах.

— Так пишется история! Буржуазное государство не "умирает", по Энгельсу, а — "уничтожается" пролетариатом в революции. А из этого вытекает, что "особая сила для подавления" пролетариата буржуазией, миллиона трудящихся горсткой богачей должна смениться "особой силой для подавления" буржуазии пролетариатом, диктатурой пролетариата. В этом и состоит "уничтожение государства как государства" В этом и состоит "акт" взятия во владение средств производства от имени общества. И само собой очевидно, что такая смена одной (буржуазной) "особой силы" другою (пролетарскою) "особой силою" никак уже не может произойти в виде "отмирания".

Стекаются отовсюду людо-человеки, стоят, вначале ничего не понимая и разинув удивленно рты. Но вот среди них происходит какое-то неуловимое движение, какая-то общая мысль охватывает все увеличивающуюся толпу. Единение с оратором чувствуется все сильнее, все теснее смыкаются ряды, все ярче разгораются взгляды задавленных тяжелой работой людей. Но так ведь хотел Фундаментал...

Иванов-Ивановский продолжает:

— Так пишется история! Вот что говорил Энгельс: "Что насилие играет также в истории другую роль", кроме свершения зла, "именно революционную роль", что оно по словам Маркса, является повивальной бабкой всякого старого общества, когда оно беременно новым, что насилие является тем орудием, посредством которого общественное движение пролагает себе дорогу и ломает окаменевшие, омертвевшие политические формы, — обо всем этом ни слова у господина Платона. Лишь со вздохами и стонами допускает он возможность того, что для ниспровержения эксплуататорского хозяйничания понадобится, может быть, насилие — к сожалению, извольте видеть!, ибо всякое применение насилия деморализует, дескать, того, кто его применяет. И это говорится, несмотря на тот высокий нравственный и идейный подъем, который бывает следствием всякой победоносной революции! И это тусклое, дряблое, бессильное поповское мышление смеет предлагать себя революционной партии, какую только знает история?

— Смерть, смерть, смерть! — зажигается толпа.

— Учение Маркса и Энгельса о неизбежности насильственной революции относится к буржуазному государству. Оно смениться государством пролетарским — диктатурой пролетариата — не может путем "отмирания", может, по общему правилу, лишь насильственной революцией. Панегирик, цитируемый ей Энгельсом и вполне соответствующий многократным заявлениям Маркса — это панегирик отнюдь не "увлечение", отнюдь не декламация, не политическая выходка. Необходимость систематически воспитывать массы в таком и именно таком взгляде на насильственную революцию лежит в основе всего учения Маркса и Энгельса. Измена их учению господствующими ныне псевдо-диалектическими течениями особенно рельефно выражается в забвении такой пропаганды, такой агитации.

— Так! Так! Так! — вопит толпа.

— Государство, то есть организованный в господствующий класс пролетариат — это определение государства было именно забыто Платоном, так как оно совершенно непримиримо с реформизмом, оно бьет в лицо обычным оппортунистическим предрассудкам и мещанским иллюзиям насчет "мирного развития демократии".

— Да! Да! Да! — уже беснуется толпа.

— Учение о классовой борьбе, примененное Марксом к вопросу о Государстве и о социалистической революции, ведет необходимо к признанию политического господства пролетариата, его диктатуры, то есть власти, не разделяемой ни с кем и опирающейся непосредственно на вооруженную силу масс.

Толпа согласна. Оружие! Оружие! И уже раздаются боевые дубинки, титановые топоры, реактивные гранатометы, зазубренные ножи, трехлинейки и автоматы Калашникова. И уже человеко-людей пытаются строить в колонны, но они умеют ходить только толпой. Ничего — научатся! Энергия созидательного разрушения уже не может сдержать себя и вырывается наружу. Первое, что они делают — это вырубают пальмовую рощу, затем загаживают драгоценное озеро. Чуть поостывшие, они с интересом и удивлением взирают на плоды своего революционного энтузиазма. Получается. Получается! Получается!!

— К границам анклава! К границам анклава!

Я исправляю только то, что не предусмотрел в своем проекте Фундаментал. То, что делают сами людо-человеки, меня не касается. Конечно, в виртуальном мире предусмотрены и такие события... Но, в виртуальном мире есть все события! Их бесконечно много. Можно пробурить артезианские скважины и вытеснить пустыню к самым границам анклава, оставив ее для ночных медитаций человеко-людей, для любования ею из-под сени пальм. Ведь и пустыня изумительно красива! Особенно по вечерам, когда солнце скрывается за песчаными барханами и пять тысяч девятьсот сорок шесть звезд, видимых нормальным невооруженным людо-человеческим глазом, высыпают на черном небосклоне. Можно было бы... Их бесконечное количество, этих возможностей. Но людо-человеки выбирают одну. И тогда их окриками, бичами, выстрелами добровольно строят в колонну. Слизняков, оппортунистов, отщепенцев отводят куда-то в сторону.

— И как один умрем! — поют они и направляются к границам анклава по непроходимым и безводным пескам.

В своем виртуальном мире, когда я становился Аррианом, я писал о подобном походе Александра Македонского: "Кое-кто и уцелел, но большинство погибло в песках, утонув в них, словно в море".

Так писалась история человеко-людей...

И вот ведь что интересно... Людо-человеки знали, что они смертны, и не только стремились к своей смерти, но всеми силами толкали туда всех других, как будто те могли нечаянно стать бессмертными и тем самым нанести им непереносимую обиду. Как корчились они в огне, как истекали кровью от ран, как молили своего Бога о спасении, как призывали все кары на головы других!

А Фундаментал уже не конкретизировал своих просьб. Какой угодно анклав, но непременно с миллиардом людей. И уже не по списку, а беря любых наугад из виртуального мира, но обязательно все с теми же вождями. Мне-то что... Я творил прекрасные города, из камня и дерева, из стекла и алюминия, украшал их фонтанами и парками. Но на окраинах каким-то чудом возникали трущобы, голодные и отринутые устремлялись в центр города, где вождь уже вещал с трибуны, грузовичка или штабеля пустых ящиков:

— ... все прежние революции усовершенствовали государственную машину, а ее надо разбить, сломать. Этот вывод есть главное, основное в учении о Государстве. Ход событий вынуждает революцию "концентрировать все силы разрушения" против государственной власти, вынуждает поставить задачей не улучшение государственной машины, а разрушение, уничтожение ее.

Что за сила заключалась в этих словах? Можно было еще хоть как-то понять тех, кому, кроме, жизни, терять было нечего. Хотя и они не получали в итоге ничего. Но вот все новые и новые толпы уже вполне, до сего мига, довольных жизнью человеко-людей вливались на площадь. Какая-то яростная страсть разрушения овладевала ими. Раздавалось оружие, указывались направления, часть митингующих уходила на задания. Но желающих получить орудия убийства и разрушения становилось все больше.

Вождь цитировал Маркса:

— "Первым декретом Коммуны было уничтожение постоянного войска и замена его вооруженным народом". — И далее уже от себя: — Это требование стоит в программе всех, желающих называться социалистическими, партий. Но чего стоят их программы, лучше всего видно из поведения наших платоников и неоплатоников, на деле отказавшихся от проведения в жизнь этого требования!

— Смерть! Смерть! Смерть!

— А раз большинство народа само подавляет своих угнетателей, то "особой силы" для подавления уже не нужно!.. Отмена всяческих выдач денег на представительство, всяких денежных привилегий чиновникам, сведение платы всем должностным лицам в Государстве до уровня "заработной платы рабочего"!

И уже пылают небоскребы, утихают фонтаны, плавится стекло и асфальт.  Недозревших, то есть уже врагов, к стенке!

— Но переход к пресветлому будущему все же невозможен без известного возврата к "примитивному" демократизму. Ибо иначе как же перейти к выполнению государственных функций большинством населения и поголовно всем населением?

Ведь надо же... В виртуальном мире каждый из них был и царем, и президентом, и императором, и королем, и принцем, и премьер-министром, и поэтом, и художником, и композитором, и рабочим, и землепашцем. А здесь каждой кухарке обещают, что она станет министром. Поэтами и землепашцами они быть все поголовно (слово-то какое!) не хотят. Они согласны только на управление Государством! Но ведь это временной, а не виртуальный мир. Они что, хотят управлять по одной секунде в живую очередь? Или все сразу, скопом? Тогда, кем управлять? Ах, да... Это ведь их дело...

— Эти мероприятия касаются государственного, чисто политического переустройства общества, но они получают, разумеется, весь свой смысл и значение в связи с осуществляемой или подготовляемой "экспроприацией экспроприаторов".

Заветное слово сказано: грабь!

— Такие герои гнилого мещанства, как Платон и иже с ним, сумели и Советы испоганить по типу гнуснейшего парламентаризма, превратив их в пустые говорильни. В Советах господа "платонические" министры надувают доверчивых мужиков фразерством и резолюциями. В правительстве идет перманентный кадриль, с одной стороны, чтобы по очереди сажать "к пирогу" доходных и почетных местечек побольше идеалистических диалектиков, с другой, чтобы "занять внимание" народа. А в канцеляриях, в штабах "работают" "государственную работу". Занимаются политической проституцией! Парламентарии должны сами работать сами исполнять свои законы, сами проверять то, что получается в жизни, сами отвечать непосредственно перед самими собою! Мы хотим пресветлого настоящего с такими людьми, как теперь, которые без подчинения, без контроля, без "надсмотрщиков и бухгалтеров" не обойдутся.

— Нет, не обойдемся! Никак не обойдемся!.

— Начальствование государственных чиновников можно и должно тотчас же, с сегодня на завтра, начать заменять простыми функциями "надсмотрщиков и бухгалтеров", функциями, которые уже теперь доступны уровню развития горожан вообще и вполне выполнимы за "заработную плату рабочего". До тех пор, пока наступит "высшая" фаза коммунизма, социалисты требуют строжайшего контроля со стороны общества и со стороны Государства над мерой труда и мерой потребления, но только контроль этот должен начаться с экспроприации капиталистов, с контроля рабочих за капиталистами и проводиться не государственными чиновниками, а Государством вооруженных рабочих. Демократия означает равенство. Но демократия означает только формальное равенство. И тотчас вслед за осуществлением равенства всех членов общества по отношению к владению средствами производства, то есть равенства труда, равенства заработной платы, перед людо-человечеством неминуемо встанет вопрос о том, чтобы идти дальше, от формального равенства к фактическому, то есть к осуществлению правила: "Каждый по способностям, каждому по потребностям". Какими этапами, путем каких практических мероприятий пойдет человечество к этой высшей цели, мы не знаем и знать не можем.

— Не знаем! Не можем! Откуда нам это знать! Да и зачем нам это знать!

— К границам анклава!

— Смело мы в бой пойдем и как один умрем!

Почему они выбирают именно эту возможность? Самую трагичную из бесконечного множества других! Потому что помнят, что когда то были всем в виртуальном мире? Странен временной мир людо-человеков. Странен...

И Каллипиги нет со мной...

79.

Вторые сутки я находился в кварсеке Бэтээр. После того, как Пров исчез, оставив меня в Космоцентре одного, после воплей сошедшего с ума компьютера, упорно утверждающего, что Пров это и есть настоящий Солярион, после краткого разговора с Фундаменталом, подтвердившим этот бред, после увещеваний Бэтээр о том, что мне надо отдохнуть, после всего, что было, есть и будет со мной, после всего этого я погрузился в бред, который был явью. Бэтээр кормила меня с ложечки, вытирала пот со лба подолом своего платья, клала меня "под бочок", утешала, как могла, при этом, однако, умудряясь посматривать на монитор компьютера, который, похоже, не выключался никогда.

— Бредь спокойно, — говорила мне Бэтээр. — Опускайся в глубины своего бессознательного, милый. Не теряй сознания. Плыви спокойно и безвольно. Сожми свою волю в кулак. Все хорошо. Все так, как и должно быть. А должно быть все не так.

Противиться ей было невозможно. Бред-явь! Как хорошо, что я в этом не сомневаюсь.

Вот на экране монитора бородатый Энгельс (когда-то я с ним был крепко знаком) задает сам себе вопрос: "Как разрешить жилищный кризис?" И сам себе отвечает:

— Это осуществимо, разумеется, лишь посредством экспроприации теперешних владельцев и поселения в этих домах бездомных рабочих или рабочих, живущих теперь в слишком перенаселенных квартирах. И как только пролетариат завоюет политическую власть, подобная мера, предписываемая интересами общественной пользы, будет столь же легко выполнима, как и прочие экспроприации и занятие квартир современным государством.

— С кварсеками у нас, действительно, туговато, — говорит Бэтээр. — Выбирайся отсюда, Мар.

И я завожу мотоцикл, Пров-Солярион прыгает на заднее сидение. Мы мчимся, мы делаем уже второй круг, а знакомая, вроде бы, дорога от Смолокуровки через колдовской овраг, потом полянами до сосны-ориентира возвращает нас упорно назад на то место, где я видел Прова в саркофаге. Другой же дороги попросту нет. Кончалось горючее, кончалось время, кончалось все. Я старался не показать, что тихо паникую.

— Вот что, — хмуро сказал Пров на очередном заезде. — Похоже, я понял, в чем дело. Похоже, меня здесь ждут.

— Тебе-то что, у тебя браслета нет.

— Вот именно. Попробуй прорваться без меня. Я не пропаду, ты меня знаешь, а у тебя времени в обрез. С Богом.

Кажется, впервые он упомянул Бога без иронии.

Но что верно, то верно, рассуждать мне было некогда, я дал газу и помчался в последнем броске. Или — или!.. Снова овраг, поваленная береза, где мы распили бутылочку "Кагора", луга, — все воспринималось до мельчайших подробностей с болезненным неверием в успех. Неужели я так и не увижу жену и детей? Вот и сосна показалась из-за вершин других деревьев. Неужели... Так и есть! Мотор заглох, конвульсивно схватил снова, опять замолчал. И, лихорадочно соображая (аккумулятор сел, а скорее всего бензин кончился), я прокатил еще метров сто по инерции. Часы-браслет начали мигать красным зловещим светом. Я бросил мотоцикл и побежал...

Легким уже не хватало воздуха, я задыхался. Во рту было сухо и горько, грудь едва справлялась с непомерной нагрузкой, а неистово бьющееся сердце, готовое в любой момент разлететься на куски, работало на пределе. Мне казалось, оно подкатывает к самому горлу и вот-вот наглухо, как пробка, перекроет его и тогда... Во мне бушевало отчаяние, мыслей не было кроме одной, громадной, всепоглощающей — жить... Жить!

И я бежал, бежал из последних сил, с ужасом чувствуя над собой неумолимое приближение рока. За мной в темной траве стремительно вился темный след и так же стремительно надо мной накатывался другой, более широкий и нечеткий. Когда до спасительной сосны оставалось каких-нибудь тридцать метров, наступила зловещая пауза в мигании часов. Точно капли свинца грузно падали секунды: одна, друга. третья...

Сонная полуденная тишина испуганно вздрогнула, словно распоротая выстрелом, разбуженное эхо тревожно отозвалось в лесу. Радужный жемчуг росы, которым он так любил наслаждаться, искристым дождем сыпался на его рыжую бороду, неловко повернувшееся к солнцу лицо.

Я стоял рядом, опустошенно воспринимая картину собственной смерти. Мое тело лежало передо мной обезображенное взрывом, страшное, окровавленное. Левая рука хоть не видна... И одежда не та. Похожая, но не та. Я боялся к нему подойти. Я знал, что не существую, ведь дважды не умирают, а вот он существует, хотя и мертвый. И он был крещен, а я, значит, нет. Хорошо хоть, что гибель мгновенная. Похоронить бы, да лопаты нет. Да и не смогу... не смогу. Будь ты проклят, Орбитурал! Пров был прав. Меня не существует, как не существует Бэтээр и всего этого мира. Тем не менее, она была рядом и увещевала меня, как могла. Мы медленно шли к городу, и я рассказывал ей о своих бедах. Она обещала помогать всегда, вечно и даже подсказывала, как дальше действовать. Мы грустно посмеялись и она исчезла, нисколько этим меня не удивив.

Я был странно спокоен, ведь я не существовал и никому ничего не был должен. Я ощущал боль, но это была мнимая боль, я слышал свои шаги, но это была галлюцинация, я хотел, как и положено, жрать, но это было вызванное извне хотение. Если я умру, то это будет мнимая смерть, я через это уже прошел. А у того, второго "Я", что остался лежать в лесу, она была настоящая. Все у него было настоящим, а я теперь никому ничего не должен. А вот они мне должны по большому счету. Пусть я не существую, но я это сделаю.

Мне начали попадаться громкоговорящие мухоморы. Это звучали их голоса, голоса того мира, который был мне должен: Орбитурал, Солярион, Галактион, Фундаментал и длинная цепочка их предшественников.

— Видали ли они когда-нибудь революцию, эти господа? — спросил меня мухомор и представился: — Энгельс, материалистический до мозга костей диалектик.

Я пнул красивый красный, ядовитый гриб с белыми пупырышками. Но тут же другой тем же самым голосом, как ни в чем ни бывало, продолжил:

— Революция есть, несомненно, самая авторитарная вещь, которая только возможна. Революция есть акт, в котором часть населения навязывает свою волю другой части посредством ружей, штыков, пушек, то есть средств чрезвычайно авторитарных. И победившая партия по необходимости бывает вынуждена удерживать свое господство посредством того страха, который внушает реакционерам ее оружие. Если бы Парижская Коммуна не опиралась на авторитет вооруженного народа против буржуазии, то разве бы она продержалась дольше одного дня? Не вправе ли мы, наоборот, порицать Коммуну за то, что она слишком мало пользовалась этим авторитетом? Итак: или — или. Или авторитаристы не знают сами, что говорят, и в этом случае они сеют лишь путаницу. Или они это знают, и в этом случае они изменяют делу пролетариата. В обоих случаях они служат только реакции.

Я наступил на гриб каблуком и потом тщательно вытер сапог о траву. Но тут же другой мухомор спросил картавым голосом:

— И, ставя этот вопрос, Энгельс берет быка за рога: не следовало ли Коммуне больше пользоваться революционной властью государства, то есть вооруженного, организованного в господствующий класс пролетариата?

Я поддел гриб носком сапога, так что он взлетел вверх метров на десять.

— Диалектик Энгельс, — раздался сбоку в траве тот же голос, — на закате дней остается верен диалектике. У нас с Марксом, говорит он, было прекрасное, научно-точное, название партии, но не было действительной, то есть массовой партии. Теперь есть действительно партия, но ее название научно неверно. Ничего, "сойдет", лишь бы партия развивалась, лишь бы научная неточность ее названия не была от нее скрыта и не мешала ей развиваться в верном направлении. Пожалуй, иной шутник и нас, большевиков, стал бы утешать по-энгельсовски: у нас есть действительная партия, она развивается отлично, "сойдет" и такое бессмысленное, уродливое слово, как "большевик", не выражающее абсолютно ничего, кроме того, чисто случайного, обстоятельства, что на Брюссельско-Лондонском съезде мы имели большинство...

Я разыскал в траве мухомор и пнул его, что было силы. И дела мне никакого не было ни до Энгельса, ни до "большевиков", ни до их авторитаризма, но почему-то слушать их не хотелось.

— Экспроприация! — проскрипел еще один гриб с красной головкой.

— Коллективизация! — булькнул другой.

— Захват власти!

— Оружие! Штыки! Уничтожение! Очередной последний бой! Умрем! Разрушим до основания! Взорвем! Потопим в крови! Вырвем! Развеем! Сожжем в пламени мировой революции!

Голоса мухоморов раздавались отовсюду и я устал давить их. Мне было с ними не справиться. Да и зачем? Я побежал, падая и снова вскакивая, пока тишина леса не зазвенела в ушах легкой музыкой.

Похоже, я шел второй день, когда сзади заскрежетали тормоза, и за моей спиной раздалось:

— Эй, борода! Пешком шагаешь? Где же ты технику потерял и своего приятеля?

Из-под высунувшегося из окна кабины солдатского шлема на меня глядело ухмыляющееся лицо Рябого. Его сощуренные в хитрой усмешке глаза словно говорили: "Что, не узнаешь?" Вот так раз! Везет же мне на него! Можно подумать, что он специально мне встречается, уставился как на диковинку, и рожа смеется, точно миллион получил по наследству. Он вылез из кабины и не спеша, вразвалку, подошел ко мне вплотную.

— Говорил же, добром отдай, так нет... — покачиваясь на широко расставленных ногах, грубовато-насмешливо сказал он.

Я вдруг решил его испытать:

— Тебе-то какое дело? Кто, да что... Все равно до города не подбросишь.

Взгляд его посерьезнел.

— Двинул бы я тебя  по шее, чтобы голова отвалилась, да друг у тебя хороший, мне понятный. К вам по-человечески, а вы... Что тут, что там — привет один. Шлепай, не держу.

И с ожесточением плюнув в траву, он направился к машине.

— Да подожди ты!

Рябой только махнул рукой. В этом его взмахе было столько горечи и обиды, что мне стало стыдно.

— Постой! Сам не знаю, как получилось. Не в себе я.

Рябой не оглядывался. Я догнал его и повернул за плечо.

— Извини, в затмении ляпнул.

Его лицо прояснилось. Глядя в сторону, он сурово произнес:

— Извини... Кусаешь протянутую руку и не понимаешь того, что укусить можно больно.

— Убили меня. А я — не я. И мухоморы все стращают.

— Ты смотри-ка, действительно человек не в себе.

— Так подбросишь до города?

— Да ладно, помогу добраться, к одному уж...

— Слушай, Рябой... — обрадовано заговорил я.

— Опять — Рябой. Ла-ми-но-ур-хи-о!.

— Имя какое-то дикое. Лучше буду звать тебя Лам.

— Черт с тобой, зови. Пользуйся. Знаешь, что я не набью тебе морду. Ност! — Это относилось уже к его напарнику. — Я с ним в кузове. Поехали.

И вот мы уже трясемся с Рябым в пустом кузове военной машины, бешено летящей к городу. Не везло, не везло, а теперь так повезло, что только держись. Самое время начать разговор.

— Так где же твой приятель? — спросил Рябой.

— Можно сказать, сгинул, пропал без вести. Ушел за грань, как те... с парохода...

— Бывает. Сегодня он, завтра — ты...

— Я тоже едва унес ноги. Не я, вернее, а не-я. Я-то действительно сгинул. Похоронить даже не пришлось. Кто-то вертит нами, как хочет. И я почти знаю, кто и где... У тебя поесть что-нибудь найдется? — без всякого перехода добавил я. — Вторые сутки голодую.

— Почему же нет. Вы меня угощали.

Он засунул руку в ящик под скамьей, вынул банку тушенки, вскрыл ее ножом и протянул мне.

— Не обессудь, солдатский харч. Ешь, я-то сыт по горло. Рассказывай дальше.

Мгновение поколебавшись (а ведь другого выбора у меня и не было), я, будь что будет, коротко, без подробностей, рассказал ему все. И о гдоме, и о проникновении в этот мир, и о Космоцентре, как источнике зла, и сдвигах во времени. Рябой слушал серьезно, не перебивая. Когда я кончил, он, помолчав, спросил:

— Ну и что ты предлагаешь?

— Нужно нанести удар по центру всей системы, которая здесь, в Сибирских Афинах. Вывести ее из равновесия. Но только, что при этом произойдет, никому не известно.

— Забавная история... Взорвать?

— Взорвать! Уничтожить! Извести! Расстрелять! Слышал я уже такое. Старо и примитивно. А там хитрая штучка, вся на датчиках, на индикаторах; о тебе на подходе уже все знают. Взорвешь, да не то. Окажется, что это не Космоцентр, а Дворец Дискуссий.

— Тебе видней.

— А что означает та фраза, которую передал тебе отец: "Хоронги таллада ок"? — неожиданно для себя спросил я.

Рябой, как и тогда, на реке, сосредоточенно молчал, только белки глаз мрачно мерцали из-под шлема. Я не торопил его.

— Она означает... — неохотно пробормотал он, — примерно следующее: наступает конец света. Но я что-то не верю

— А зря. Твой отец мудр.

— Короче, что нужно, говори.

— Совсем немного, сущие пустяки. Бочку касторового масла.

Рябой заржал заразительно, показывая крепкие, здоровые зубы.

— Ну, ты даешь... Я-то развесил уши, слушаю... Будет тебе бочка с маслом. Мы из него тормозную жидкость делаем. Значит, Космоцентр затормаживать?

— Как раз наоборот: растормаживать. Еще бы одежонку какую поприличней. В этой шкуре меня там уже видели.

— Сделаем.

— Тогда завтра около десяти утра жду тебя на перекрестке улицы Слепой с Разбойничьей щелью. Устраивает? — Город я почему-то знал до тонкостей, до последнего переулка и тупичка.

— Подходяще. Бочку я сегодня ночью в грузовик заброшу. А теперь вылезай, город рядом, стражи могут проверить. А связываться с ними не хотелось бы.

Он постучал кулаком в кабину, машина остановилась, и мы вылезли из-под тента.

— До завтра.

— Можешь не сомневаться.

Я стоял, глядя вслед уходящей машине. Неизвестно, что из всего этого получится. Но почему-то я верил Рябому, странному солдату с мрачным лицом.

80.

— Погружайся, милый, в глубины бессознательного, — сказала Бэтээр и поцеловала меня в лоб.

Со стороны я представлялся, вероятно, этаким праздношатающимся хлыщем, с независимым видом взирающим на митинговую суету утреннего города, одетым в новенький светло-голубой костюм и ковбойскую ярко-желтую шляпу. Мое лицо, на котором ничего нет, кроме безграничного презрения к озабоченным демонстрантам, и являлось последним портретом Мара. Но изображать пресыщенного гуляку, конечно, не главное мое занятие. Ведь я должен был как можно осторожнее подобраться к площади, где в укромном закутке меня ждет Рябой.

Кроме речей ораторов, взывающих к разрушению и составлению проскрипционных списков, кроме одобрительных воплей восторженных слушателей, тут и там раздавались выкрики газетоносцев: "Вторжение! Вторжение!" Я увертывался, как мог, и от них и от митингующих, но меня все же отловили. Можно было попробовать отбиться от них, но невдалеке маячили стражи в голубых мундирах, а, может быть, это и были те самые вооруженные массы. Меня тащили неловко, волокли, роняли, и уже ковбойская шляпа отлетела куда-то в сторону, а светло-голубой костюм превратился в темно-серый. Потом меня начали поднимать на какой-то помост и я уже видел над своей головой топор или лезвие гильотины, Но меня всего лишь распяли на каменном кресте, на котором раньше висела табличка "Вакансия". "Теперь вакансия замещена", — с тоской подумал я. Ни вырваться, ни убежать я уже не мог. Восторженная толпа окружила крест, а сквозь нее волокли еще кого-то, потом остановились, ожидая свой очереди. Кажется, крест заработал вовсю. Я еще размышлял над тем, как они сумеют пробить каменный крест гвоздями, крещен я или не крещен, конец это или только начало, а они уже начали свою казнь.

Перед моим лицом развернули газету "Вторжение" и приказали читать вслух, стимулируя мой голос легкими пинками и толчками.

— "Государство и революция". Сочинение Отца всех времен и народов — Ивановского, — начал я. — На известной ступни развития демократии она, во-первых, сплачивает революционный против капиталистов класс — пролетариат и дает ему возможность разбить, сломать вдребезги, стереть с лица земли буржуазную армию, полицию, чиновничество, заменить их  б о л е е  демократической, но все еще государственной машиной в виде вооруженных рабочих масс, переходящих к поголовному участию народа в милиции.

Грамматически и синтаксически текст был вполне правилен, Словечки, вроде "поголовно" указывали на то, что в анклаве есть домашние животные, которых именно так и пересчитывают. Да я и сам видел их в Смолокуровке. Тут мне решительно напомнили, чтобы я продолжал.

— Здесь "количество переходит в качество"! — заорал я, что было мочи. — Такая степень демократизма связана с выходом из рамок буржуазного общества, с началом его социалистического переустройства. Если действительно все участвуют в управлении государством, тут уж капитализму не удержаться. — У меня даже злорадство какое-то в душе появилось: не удержаться капитализму, ни за какие коврижки не удержаться! Я продолжил чтение: — И развитие капитализма, в свою очередь, создает предпосылки для того, чтобы действительно "все" могли участвовать в управлении государством. К таким предпосылкам принадлежит поголовная грамотность, осуществленная уже рядом наиболее передовых капиталистических стран, затем "обучение и дисциплинирование" миллионов рабочих крупным, сложным обобществленным аппаратом почты, железных дорог, крупных фабрик, крупной торговли, банковского дела и т.д. и т.п.

— И тэ дэ и тэ пэ! — поддержали меня в народе. — И тэ дэ и тэ пэ!

— При таких экономических предпосылках вполне возможно немедленно, с завтра на сегодня, перейти к тому, чтобы свергнуть капиталистов и чиновников, заменить их  — в деле контроля за производством и распределением, в деле учета труда и продуктов — вооруженными рабочими, поголовно вооруженным народом. Не надо смешивать вопрос о контроле и учете с вопросом о научно образованном персонале инженеров, агрономов и прочих: эти господа работают сегодня, подчиняясь капиталистам, будут работать еще лучше завтра, подчиняясь вооруженным рабочим.

— Еще как будут работать! — единодушно поддержали меня. — Еще как!

"Эх, Прова бы сюда, — подумал я. — Его голосовых связок хватило бы кварталов на пять". Но передохнуть мне не давали.

— Учет и контроль — вот главное, что требуется для "налаживания", для правильного функционирования первой фазы коммунистического общества. Все граждане превращаются здесь в служащих по найму у Государства, каковым являются вооруженные рабочие. Все граждане становятся служащими и рабочими одного всенародного, государственного "синдиката". Все дело в том, чтобы они работали поровну, правильно соблюдая меру работы, и получали поровну. Учет этого, контроль за этим упрощен капитализмом до чрезвычайности, до необыкновенно простых, всякому грамотному человеку доступных операций наблюдения и записи, знания четырех действий арифметики и выдачи соответствующих расписок.

— Знаем! Знаем! Дважды два — четыре! Дважды два — четыре!

Я, видимо, исчерпал лимит времени на распятие, потому что на крест подталкивали уже другого потенциального оратора, а меня пытались стащить. Но я выворачивал шею, цеплялся глазами за текст программного документа. Мне было интересно, что там дальше.

— Когда большинство народа начнет производить самостоятельно и повсеместно такой учет, такой контроль за капиталистами, превращенными теперь в служащих, и за господами интеллигентиками, сохранившими капиталистические замашки, тогда этот контроль станет действительно универсальным, всеобщим, всенародным, тогда от него нельзя будет никак уклониться, "некуда будет деться".

— Достаточно! Принят! Принят! Давай следующего!

Я не давался в руки и все норовил схватить глазами еще хотя бы одну фразу.

— Все общество будет одной конторой, — успел я процитировать Отца, — и одной фабрикой с равенством труда и равенством оплаты!.

Меня стащили с помоста, я упал, но не расшибся. И уже другой посвящаемый в таинство коммунизма, сначала робким и дрожащим, но затем все более твердым и решительным голосом цитировал великое произведение Отца "Государство и революция".

— Ибо когда все научатся управлять и будут на самом деле управлять самостоятельно общественным производством, самостоятельно осуществлять учет и контроль тунеядцев, баричей, мошенников и тому подобных "хранителей традиций капитализма", — тогда уклонение от этого всенародного учета и контроля неизбежно сделается таким неимоверно трудным, таким редчайшим исключением, будет сопровождаться, вероятно, таким быстрым и серьезным наказанием, ибо вооруженные рабочие — люди практической жизни, а не сентиментальные интеллигентики, и шутить с собой не позволят, что необходимость соблюдать несложные, основные правила всякого людо-человеческого общежития очень скоро станет привычкой, инстинктом.

— Гвоздь марксизма!

— Верна-а-а!

— К сохе! К станку! К стенке!

Бочком, бочком, иногда даже пятясь, отходил я от митингующих в революционном экстазе. Вот и улица Временная. Она неширока, но благодаря низким зданиям кажется просторной. Я знаю, что это самая оживленная улица города. Здесь все еще множество всевозможных киосков, лотков, с которых торгуют овощами, разной снедью и дешевыми пестрыми книжонками; лавчонок, в которых кроме всего прочего можно и поесть и промочить горло; мелких, на пять — шесть мест открытых кафе, устроившихся под естественными навесами золотистых тополей. Здесь заключаются деловые и коммерческие сделки (в рамках возможностей окапиталистиченных пока еще граждан), ведется меновая торговля и просто обмен разнообразными новостями.

Я вглядываюсь в лица прохожих, стараясь угадать по ним мысли спешащих (мелкие служащие, интеллигентики), слоняющихся без дела (еще ничего не знающие о всенародном учете бродяги), степенно идущих (буржуазия средней руки). Есть среди них и особая категория, которая определяется при наличии известного опыта: тайные агенты, уже осуществляющие тотальный учет. Но, боюсь, что большая часть из них осталась для меня нераспознанной.

Я был почти у места, где можно было сбросить личину гуляющего и помятого пижона, как мне пришлось пережить несколько неприятных минут. Внезапно послышался вой сирен машин стражей, раздался топот солдатских ботинок. Группы автоматчиков в серых шлемах высыпались из бронетранспортеров и броневиков, перегораживая улицу. Противный холодок пополз по спине. Неужели они меня засекли? Солдаты врывались в дома, выбегали обратно и быстро продвигались к тому месту, где стоял я. Медлить нельзя было ни секунды. План города разом возник в моей голове. Проскочив двор ближайшего дома, я перемахнул несколько заборов и помчался по улице Слепой.

Улица Слепая — грязное, вонючее место. Она идет параллельно двум другим, на которые выходят фасады домов, а их "зады", лишенные окон, и образуют улицу Слепую. Сюда, на непроезжую и трудно проходимую территорию круглый год вываливаются отслужившие свою сверхдолгую службу вещи, выливаются помои; сюда же жители выбрасывают пустые бутылки, жестянки из-под консервов, дохлых кошек; здесь же пасутся бездомные собаки, страшно тощие.

Зато встреча с "голубомундирниками" здесь маловероятна. Ближе к площади Слепая улица стыковалась с Разбойной щелью.

— Лам! — уверенно позвал я и вышел из укрытия.

— Да здесь я, — отозвался он, подходя. — Бочка тут, за углом.

— Твое дело сделано. А дальше уж я сам...

— Сам с усам... Пошли вместе. Если что, я тебя конвоирую.

Едва я выкатил бочку на оживленную улицу Временную или Временную, тут сейчас ничего нельзя было понять, как он заорал на меня вполне натурально:

— А ну, пошевеливайся, дохлятина! Вперед и жива-а!.

Нам предстояло пересечь метров двести открытого пространства перед строящимся на площади зданием. Мало кто обращал на нас внимание. Катить бочку было нелегко, но я терпел, кроя про себя орбитуралов, виртуалов, фундаменталов, а заодно и капралов. Пот начал заливать глаза.

И вдруг все разом стихло. Мы невольно оглянулись. Города не было! Как тогда, ночью, когда он спас Прова, брови Рябого озадаченно полезли на лоб, рука мгновенно достала пистолет.

— Ты что-нибудь понимаешь? — спросил он оборачиваясь.

— Шуточки без-образного, наверное.

Тут со стороны стройки, а она оказалась на месте, показался Гераклит Эфесский с надгробной плитой на спине, намного тяжелее моей бочки, спросил:

— Мар, сын гдомский, на кого ты катишь бочку?

Я поведал, радуясь передышке, и он проник в мой замысел, бросил плиту и покатил бочку вместе со мной. Вот, наконец-то,  мы и перед незапертой, разумеется, дверью, в которую уже заходили с Провом. За ней — вторая, потом одностенный коридор с надписью: "Стой! Кто идет! Стрелять буду!"

— Центурион двадцать пятой когорты ордена Октавиана Августа и Краснознаменного триста шестьдесят второго отдельного гвардейского мотострелкового полка Ламиноурхио! — загнул Рябой.

Надпись погасла и не загоралась целую минуту. Компьютер обрабатывал информацию со скоростью миллиарда операций в наносекунду. Потом зажглось снова: "А еще кто?"

— Раб божий Мар с докладом к иудейскому царю Соломону о путешествии с Синая в Египет к ядреней Фене и примкнувший к нему Гераклит Эфесский.

Еще минута глубоких размышлений и снова: "А в бочке что?"

— Смазка для копий в вычислительном центре. Горят. Дымят.

Компьютер явно обалдел: "Проходи, не стесняйся!"

И мы вступили в Космоцентр. После улицы Слепой здесь сияла ослепительная чистота. "Ничего, устрою я вам тут профилакторий, — думал я, едва успевая за бочкой по дугообразным коридорам. — Будет вас и Вторжение и разложение". Мы поравнялись с пищеблоком. "Не сюда, не сюда!" — завопила в страхе надпись. Как раз сюда! Повар возвышался горой над котлами.

— Ты будешь первым, — приблизился к нему Рябой и двинул горчичным кулаком в животину по локоть.

Гигант рухнул и обложился. Не теряя ни секунды, я засунул в бочку шланг с надписью "Общий клистир" и надавил кнопку "Пуск". Больше всего я боялся сейчас, что компьютер сдуру отменит мою команду. Но насос сытно рявкнул и в считанные секунды выкачал 200 литров масла по назначению. "Пронесло", — с облегчением вздохнул я в прямом и переносном смысле этого слова. Да еще как пронесло!

Когда мы вышли в коридор прогуляться, там царило столпотворение. Людишки метались туда-сюда. И на фоне этой суеты я, неторопливый и спокойный, смотрелся потрясающе в своем когда-то новом и голубом костюме. Наступал момент истины. Под общую трескотню Космоцентр плыл в новые неведомые дали и времена. Надписи на дверях непрерывно и панически менялись: "Раздать всем аварийные горшки!", или "Не переводите добро на дерьмо". Но особенно мне понравилась одна, успокаивающая, философская: "Одно сущее ни что иное, как говно!"

Где-то с криками и грохотом кувалды срочно вводились в строй дополнительные площадя, но все равно их не хватало, и Космоцентр явно желтел, превращаясь во вселенских размеров сортир. Но вот раздались более упорядоченные крики, приблизились, и вдруг откуда ни возьмись заявился Фундаментал в изумительно белых штанах при такой-то всеобщей пачкотне.

— Ма-р-р-р! — издалека зарычал он. — Я все знаю. Это ваших рук грязное дело! Заточу! Замурую! — Но увидев Рябого осекся и затих.

— А сколько будет дважды два? — ядовито спросил я.

— Это уж как вам понравится...

— То-то же...

— Но вы хоть осознаете, что натворили? За сто лет теперь не отмоемся. Дайте хоть совет какой-нибудь, намек, что ли...

— Выдать всем пылесосы. Но, думаю, вряд ли поможет.

— Вам все шуточки... Дискуссии отменить! Медцентр закрепить, заклепать! Забить всем кляпы в ж...! Что делать, что делать?

Он был явно на грани срыва, что-то еще бормотал невнятное трясущимися губами и стал белее своих штанов.

— Иван Иванович, а почему вы уклоняетесь от всеобщей клистиризации? — строго спросил Гераклит из Эфеса. — Оторвались от народных масс, а еще меня кидать снег заставляли и жилья лишили.

— Вопрос поставлен корректно, — подтвердил я, — Отвечайте философу.

— Да я... Да мы... С Галактионом, конечно...

Рябой шмальнул из пистолета в потолок, и все дроби с Маргинала осыпались через штаны, после чего брюки приобрели тот же вполне отчетливый желтоватый оттенок.

— Так-то лучше, — деловито заметил Лам.

Фундаментал пошатнулся, схватился за дверь, и она тотчас отреагировала надписью: "Кусай локти, твою ...!"

— Ну, вы у меня еще поскользнетесь, — шипел он в ярости. — Вам отсюда не выбраться... В дерьме утоплю...

— Выкидывайте желтый флаг, милейший, — подвел я итог. — Ваш любимчик, виртуальный человечище, подвел к Космоцентру канализационную трубу от дома с бесконечным числом подъездов и квартир. Последствия легко предсказуемы. Перегруженный Центр даст крен вправо и ничто его уже не выправит. Смоет к чертовой матери!

Мы оставили Фундаментала в глубокой прострации и двинулись к выходу, выхода не было. Мир рушился. Встретился Платон, кажется, осознавший, что он бессмертен, с горькой усмешкой на губах. Мелькнул без-образный до боли знакомым лицом. Все проваливалось сквозь землю. А тех, кого земля не принимала, возлагали в мавзолеи. Абсолютная чернота оглушила и ослепила меня.

Потом я ощутил теплое колено Бэтээр. И чей-то голос, Бога, что ли, сказал:

— Но каков бред, а! Но каков бред! Какая фантазия! Какое проникновение в коллективное бессознательное. Ведь он знает и о виртуальном мире, и о Ивановском-Ильине! И способ уничтожения Космоцентра, в общем-то, правильный предложил, неосуществимый только.

— Спи, Мар, спи, — ласково сказала Бэтээр.

— Уникальные способности! Сколько информации! Боюсь, как бы и в самом деле Компьютер не сошел с ума, обрабатывая все, что тут набредил СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь.

Я чуть приоткрыл глаза. Передо мной сидел Фундаментал, живой и невредимый, поглаживая Бэтээр по другому колену.

— Очнулись? — ласково спросил он. — У-тю-тю... Славно-то как.

Я не успел ответить. Экран компьютера истерично заверещал. Оба они, и Фундаментал, и Бэтээр, тотчас обернулись к нему. Приподнялся на локтях и я. В висках ломило, а в глазах все плыло.

— Осада гдома в Междуречье войсками Александра Македонского! — объявил компьютер, а затем пошли уже виденные мною. в "особняке" ГЕОКОСОЛа кадры штурма гдома.

Это были те, те самые кадры!

— Что? Откуда? — испуганно спросил Фундаментал. — Снова ваш бред?! — Он повернулся ко мне и сообразил, что я чувствую себя более-менее нормально. — Это ваше?! — все же спросил он.

— Нет, — ответил я, — Это ваше.

— Не должно этого быть! — заорал он. — Рано! Рано! Кто? Это может быть только кто-то из вас двоих! Закрыть все выходы! Никого не впускать, никого не выпускать!

На экране неожиданно появилось:

ИНФОРМАТОР ИНФОРМАТИВНО ИНФОРМИРУЕТ:

ИНФОРМАТИВНАЯ ИНФОРМАЦИЯ ИНФОРМАТИВНА .

Текст сообщения вдруг как бы сдвинулся чьей-то рукой, возвратился назад, снова поехал в сторону, вернулся, задрожал, поупирался, поупирался, но не устоял перед какой-то непреодолимой силой и, сломав буквы, рассыпался. Вместо него появилось:

ЖУТЬ СТАЛА ЛУЧШЕ, ЖУТЬ СТАЛА ВЕСЕЛЕЕ.

Отец.

— Нет! Умоляю! Вы? — Он схватил меня за запястья и затряс их.

Я попытался вырвать руки и с ужасом заметил, что браслета с часами нет ни на одной из них. Так что, все это было правдой?

— Каллипига! — бросился Фундаментал на колени перед Бэтээр. — Ты?

— Ах, у вас только одно на уме, — ответила Бэтээр и поправила начавшее было спускаться с нее платье.

81.

Пров чувствовал себя неуютно, тяжело, словно бред и строгая логика перемешались в этом кабинете. Он сейчас делает все так, как было в первый раз, стараясь не изменить ход событий даже в самых незначительных деталях. Или это те Пров и Мар задают ему вереницу строго детерминированных поступков? Круг... В круге нельзя определить, где причина, а где следствие.

Странно было смотреть на себя самого со стороны, замечая в поведении ускользавшие ранее из сознания жесты, мимику, реакцию на слова Галактиона. Вот он, тот Пров, сидит, уверенный в себе, не терпящий ни малейшего давления, свободный, по крайней мере в своих мыслях, не подозревающий даже, что его поведение на несколько дней вперед уже предопределено.

Встреча прошла так, как и должна была пройти.

Подготовка к самой экспедиции не заняла много времени. Экипировка, снаряжение, припасы. Пять золотых колец, назначение которых так и осталось для Прова загадкой. Особый разговор произошел только о браслетах часов. Галактион выразил глубокое удивление по поводу заявления Орбитурала при том расставании. Нет, не может быть такого! В худшем случае — это глупая шутка. Орбитурал, тем не менее, был вызван и тщательно допрошен. По его изумленному виду можно было понять, что мысль о взрывающихся браслетах ему и в голову не приходила. И не Пров ли сейчас заронил в него абсурдное и страшное заявление? Шутка? Орбитурал способен шутить?

Перед расставанием между Провом и Галактионом произошел такой разговор.

— Я не спрашивал вас относительно ваших намерений, — сказал Галактион, — но теперь вынужден спросить.

— Не знаю, — ответил Пров. — Развернуть виртуальный мир в последовательность нормальных временных событий. Сдвинуть с места Космоцентр. Может, что-нибудь посоветует Фундаментал. Сколько еще могут продержаться гдомы?

— Год — два. Одни раньше, другие позже. Есть, правда, космические крейсеры, но не для миллиарда же человек... Да и они не вечны.

— Держитесь, Галактион. Мы с Маром сделаем все, что возможно. Не знаю, вернусь ли я? А тех... Прова и Мара встречайте дня через три-четыре.

— Вы намерены героически погибнуть там и в то же время остаться жить здесь?

— Примерно так, Галактион. Раз уж представилась возможность.

— Желательно, чтобы вы тоже остались жить.

— Это уж как повезет.

— И еще, Солярион... Выясните, кто такой Информатор?

— Разве это не ваш человек?

— Нет, не наш. Я даже не знаю, человек ли он?

— А Отец?

— Узнайте и про Отца, если будет возможность. Хотя, это, наверное, какой-нибудь местный вождь. Они так любят называть себя "отцами" отечества, родины, нации, Вселенной, всего мира.

Пров так и не отделался от мысли, что упустил что-то существенное, не спросил у Галактиона, но нужно было возвращаться в Космоцентр, если только пропуск его продолжал действовать.

Провожал Прова лишь один Галактион. Бесшумно раздвинулись двери лифта, сомкнулись, кабина ушла вниз. Пров ожидал, что с ним сейчас снова что-то произойдет: закрутит, завертит, охватит светлой тьмой. Но ничего странного не произошло. Лифт остановился, Пров увидел стену "особняка", с усмешкой подумал: "Привычка". Вот ведь и в березовую рощу они с Маром в первый раз проникали с тщательнейшими предосторожностями, с головокружением, странными видениями, а второй раз — шагнули и все. Значит, дело здесь было не в кольце Мебиуса, а в подарке без-образного, подарке, который начал действовать задолго до того, как был вручен.

С пакетом одежды "менестреля" под мышкой Пров вышел из лифта, и тут же начали вспыхивать надписи: "Солярион! Солярион вернулся!" "У Соляриона хорошие новости!" " Встречайте Соляриона!" Уж и Фундаментал с распростертыми объятиями приближался к Прову.

— Надежда наша! — Он чуть было и в самом деле не обнял Соляриона, но сдержался, замычал даже от переполнявших его чувств.

— Здравствуйте, Фундаментал! — сказал Пров. — Нам необходимо поговорить.

— Непременно, непременно. — Фундаментал все же коснулся Соляриона двумя вздрагивающими пальцами и увлек его в "особняк", коридорами провел к парадному входу. Они вышли через восторженно сияющую приветствиями дверь и оказались в коридоре.

— Где Мар? — спросил Пров.

— Здесь. Под надежной защитой Бэтээр.

— А что с ним? От кого его потребовалось защищать?

— Заболел от переутомления. Нервный срыв. Чудесный бред. Но опасения нам не внушает.

Последняя фраза была какой-то странной. Обычно говорят: здоровье больного не вызывает опасений. Но Фундаментал сказал, что именно сам Мар не внушает им опасения.

— Тогда ведите меня сначала к нему.

— А как же... К нему и ведем.

Мелькнули указатели: "Орбитурал второго ранга", "Вперед, к свободной неволе!",  "Лазутчики обезврежены!",  "Сюда, сюда!"

Фундаментал открыл дверь, и Пров вошел в стандартный одноместный кварсек. Мар полусидел-полулежал на кровати. Вид у него, действительно, был болезненный. Руки безвольно вытянуты вдоль тела. Но взгляд оживился, как только Пров подошел поближе. Бэтээр, сидевшая бочком рядом с Маром, встала, уступая место Прову.

— Пров! — протянул руки Мар. — Живой!

— Живой, живой, — ответил Пров, сел на место Бэтээр, сжал запястья своего друга, приободряя его, как бы отдавая ему свои силы и... почувствовал, что на левой руке Мара нет браслета с часами. Машинальный, удивленный взгляд. Да пустяки, сейчас не это главное.

— Я убит, Пров. Убит. Браслет все-таки взорвался. А я — вовсе не я.

— Успокойся, успокойся, Мар. Все будет нормально. Мы же теперь снова вдвоем.

— Да, вдвоем. Но ты все же поверь мне. Вспомни, что здесь с нами происходило. Рассказать кому — явный бред. Но ведь все это было, было!

— Я верю, Мар, верю. Успокойся. Мы во всем разберемся.

Короткая, аккуратная рыжая бородка, которой раньше у Мара не было. Браслет, который снять нельзя. Что-то здесь произошло? Неужели Галактион обманул его? Или это сделал все-таки Орбитурал?

— Не в себе ваш друг, не в себе. Пусть отдыхает, а мы, тем временем, побеседуем.

— Не верь ему, Пров, не верь!

— Ваше право, — согласился Фундаментал. — Если всем верить, то наверняка останешься в дураках. С этим я согласен.

— И не оставляй меня одного, Пров!

— Смотри-ка, — обиженно сказала Бэтээр. — Одинокая женщина для него — пустое место! Один он, видите ли, был!

— Насколько я понимаю, — сказал Пров, — скрыть в Космоцентре какую-нибудь тайну невозможно. Все равно подслушаете, подсмотрите, вычислите.

— Да, это так, — со вздохом согласился Фундаментал.

— Тогда  я не буду ничего скрывать. Но Мар будет все время находится со мной. У меня от него нет тайн. Да, думаю, и у вас не должно быть тайн от нас. Кое-что мне нужно у вас выяснить, а потом приниматься за неотложные дела. Может, поговорим в каком-нибудь другом месте?

— Конечно, прошу в мой кабинет.

— А я? — обиженно спросила Бэтээр.

— А ты, Каллипига, останешься здесь, — ответил Фундаментал. — Не скучай. Впрочем, сейчас к тебе наверняка виртуальный человек заявится. Они с Маром в некотором смысле взаимозаменяемы.

Упоминание о без-образном аж передернуло Мара, но он уже вставал с кровати, натягивал брюки, нашаривал сапоги. Потом, внешне вполне готовый к дальнейшим походам в неизвестное, снова сел на кровать и спросил у Фундаментала:

— Почему вы назвали Бэтээр Каллипигой?

— Для кого Бэтээр, а для кого — Каллипига. Что тут особенного?

— Понятно, — сказал Мар. — Я готов. — И встал с кровати.

Они шли по притихшему, с потухшими световыми указателями коридору и, как показалось Прову, завершали уже не один круг. Впрочем, ориентироваться здесь можно было только по одинокой двери с навесным замком, которая вела в недостроенный Дворец Дискуссий. Все остальные двери были абсолютно одинаковыми. Фундаментал толкнул одну из них, другую. И какая-то, на втором десятке, сначала отошла вглубь, а потом откатилась в сторону.

— Входите, — предложил Фундаментал.

Пров и Мар оказались в таком же кварсеке, из какого вышли несколько минут назад. Кровать, стол с компьютером, два стула.

— Располагайтесь, — сказал Фундаментал и сам сел на кровать. — Слушаю вас.

— Для начала я хотел бы послушать вас, Фундаментал, — попросил Пров. — Вы знаете, что сейчас творится на Земле?

— Откуда же мне знать? Это вы только что вернулись оттуда. А я не был на Земле более двух лет.

— Ну, хоть представляете?

— Да, представляю.

— Расскажите.

— Пожалуйста. Если я в чем-нибудь ошибусь, вы уж меня поправьте. Земля, если можно так выразиться, потеряла память. И Галактион со всем ГЕОКОСОЛом по крупицам собирает информацию, чтобы как можно дольше продлить жизнедеятельность гдомов. Но это ему удается с трудом.

— Так, значит, вы предполагали, что именно таков будет результат вашего эксперимента?

— Во-первых, это не мой эксперимент. Я — лицо подчиненное. Проект разрабатывал Солярион. Пусть земля ему будет пухом... Во-вторых, результат эксперимента предполагался все-таки другим. Но, что вышло, то вышло. Теперь вы спросите, что я намерен предпринять?

— Нет, сначала я спрошу, в чем суть прямого воздействия на прошлое? Галактион этого не помнит. Но вы-то должны знать!

— Как не знать? Конечно, знаю.

— Так в чем же?

— Мы должны были забросить БТР триста тысяч сто одиннадцать во вторую половину двадцатого века.

— Зачем? — спросил Пров.

— Этого я не знаю, Спросите у Соляриона. Напоминаю, я лишь исполнитель.

— Соляриона нет, значит, теперь и спросить не у кого и не с кого?

— Да, так. Что вас еще интересует?

— Вы должны были и вы сделали это?

— Разумеется. Правда, сначала означенная БТР исчезла из Космоцентра. После чего, кстати, списался с крейсера "Мерцающего" некий СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь. Не слышали о таком?

— Слышали, — сказал Пров. — Дальше.

— Затем она вновь появилась в Космоцентре и, будучи, заброшенной-таки в прошлое, продолжала оставаться в Космоцентре.

— Не понимаю, — сказал Пров.

— Разумеется. Тут надо знать диалектику, а выучиться ей — трудное дело. Но так и было, вернее, так и есть. Проведя эксперимент, мы создали сингулярность — виртуальный мир. Время схлопнулось. Таким образом мы, как бы, обошли парадокс "сына и родителей". Вы, конечно. слышали о таком...

— Да.

— И, насколько я понял, тоже знаете его решение.

— Знаю.

— Это хорошо. Сами догадались?

— Сам.

— Это еще лучше.

— Так что вы намерены делать, Фундаментал?

— Уничтожить виртуальный мир.

— Это возможно?

— Да.

— Расскажите.

— Нет, этого я не сделаю.

— Я — Солярион. И я приказываю вам.

— Да, вы — Солярион. Но я вам не подчинюсь.

— Компьютер заставит вас сделать это.

— Компьютер отключен. Вы уж не обижайтесь на меня, но лучше вам ничего не предпринимать. У вас ничего не выйдет. Я предусмотрел все.

— Но какой смысл? Мы ведь хотим вам помочь! Для этого нас сюда и "забросили"!

— Кто вам это сказал? Галактион?

— Никто не говорил. Но это ясно и без того.

— Нисколько не ясно. Вполне возможно, что вас "забросили" сюда совсем с другой целью. Оставим это. И не пытайтесь бить меня. Предусмотрен и такой ход событий.

Скулы у Прова заострились, рот сжался. Мар видел, что Пров закипает, сдерживает себя, молниеносно соображает, что делать, и не находит выхода.

— А теперь я у вас, Пров, спрошу, — сказал Фундаментал. — Там, в ГЕОКОСОЛе принимали какое-нибудь странное сообщение?

— А если я не отвечу.

— План, как спасти Землю, есть у меня, а не у вас. Так как же?

— Компьютер воспроизвел сцены вторжения на Землю и осады гдома.

— Галактион знает, кто передал это сообщение?

— Мне он сказал, что нет. Я ему поверил. Но теперь понимаю, что верить ему и вам было опрометчиво с нашей стороны.

— Да не знает он, не знает! Даже я не знаю, хотя и предполагаю.

— Тоже тайна?

— В данном случае — нет. Это или Бэтээр, или Мар.

— Бред, — даже не удивился Мар.

— Но Бэтээр слишком глупа...

Мар было полез с кулаками на Фундаментала, но Пров его осадил.

— Виноват, конечно... — извинился Фундаментал. — Бэтээр, как бы это помягче выразиться, простовата. Круг ее интересов не выходит за пределы посте... Ах, извините! Да вы и сами это знаете, Мар. Впрочем, проблема Информатора сейчас не самая главная. Пусть Информатор информирует, если ему так хочется. Хотя, в дальнейшем это может стать очень важным. Еще вопросы есть?

— Вторжение, которое готовится в Сибирских Афинах, это то самое вторжение, о котором мне говорил Галактион?

— Откуда я знаю, что он вам говорил?

— Это вторжение было предусмотрено программой проекта?

— Да: как запасной вариант.

— А теперь оно — основной вариант?

— Да... Ну, засиделся я с вами. Отдыхайте. Питание трехразовое.

— Мы что, арестованы?

— Можно и так сказать, но лучше — проходите карантин.

— Больше от нас вы ничего не хотите услышать?

— Говорите, время есть.

— Может, это вас образумит. Мы проникли в анклав, въехали в город и там встретили самих себя, затем нас кто-то перебросил в прошлое и вот, после ряда событий, мы здесь. Но там, на Земле, нас только собираются забросить в анклав. И это произойдет, иначе бы мы сейчас не сидели здесь. Нам нужно встретить тех Прова и Мара и отправить их обратно на Землю. Иначе здесь появится еще одна такая же парочка. Нужно разорвать круг! Если этого не сделать, мы так и будем ходить по кругу, множась в числе.

— Множьтесь на здоровье. В анклаве со временем, действительно, черт знает что творится!

— Вы хотите сказать, что мы отсюда не выйдем.

— Не только хочу, но и говорю прямо: вы отсюда не выйдете, пока это не понадобится. Дорогие мои, ну неужели не поняли, что вы сделали то, что должны были сделать! Партия откладывается на некоторое время. Двери прошу не ломать. Все равно вам идти некуда.

Мар подумал было, что Пров сейчас набросится на Фундаментала, но тот, не дожидаясь, пока Фундаментал уйдет, лег на кровать, сложил руки на груди, а ногу закинул на ногу и уставился невидящим взглядом в потолок.

— Я рад, — сказал Фундаментал и вышел.

82.

Мотоцикл шел легко, дорога ровно стелилась под колесами, по сторонам проносились сосны, свежий ветер обвевал лицо. После разговора с Провом какая-то умиротворенность поселилась в моей душе. Все будет хорошо. Осмотрим город, соберем в случайных разговорах с его жителями какую-нибудь информацию. Поживем в Смолокуровке. Еще почти неделя впереди, если даже Орбитурал и говорил правду, а не просто стращал нас. И как это люди позволили сменять эту красоту живой природы на мертвенный порядок гдомов? Я бы ни за что не променял. Самой черной работой готов заниматься, лишь бы дышать этим воздухом, ходить по траве, любоваться деревьями.

Вкатив на небольшой взгорок, я заметил впереди пелену пыли, подползающую к дороге. Сбавив обороты, мотоцикл замедлил ход. Мне хотелось узнать, что там происходит. И вот с лесной дороги на шоссе вырвалось стальное чудовище, закачало своим хоботом, загрохотало гусеницами, развернулось и помчалось по направлению к городу. За ним вылезло второе, третье. Уже несколько десятков их рвалось в город, а они все выползали и выползали. Солдаты с автоматами сидели на броне танков. Веселые лица, грохот, пыль, стремительное движение, очевидная мощь и неустрашимость машин.

Я заглушил мотор и растерянно посмотрел на Прова.

— Однако, — пробасил он.

— Маневры, — предположил я. — Обыкновенные мирные маневры.

— Хорошо бы. Но раз есть войска, значит, есть и враг.

— Что будем делать?

— Подождем, пока пыль уляжется и двинем дальше. Больше нам ничего не остается.

Настроение мое резко изменилось. Я хотел тишины, мягкого шелеста леса, покоя. А вместо этого — грохот стальных машин. Выждав, пока хвост колонны скроется за дальним поворотом, я осторожно тронул мотоцикл вперед. Отдаленный грохот слышался еще вполне отчетливо. Но вокруг уже все изменилось. Потускнело солнце, воздух пах гарью. Казалось, что на яркую, сочную картину кто-то выплеснул ведро с помоями. Так и ехали мы еще минут двадцать и мне все время хотелось развернуть мотоцикл и помчаться в Смолокуровку. Там был рай, а впереди — неизвестность.

По всем признакам мы уже приближались к городу. Больше стало дорог, вливающихся в ту, по которой ехали мы, лес разошелся в стороны и сменился унылыми полями, какие-то, еще далекие строения показались на горизонте. А неизвестность неожиданно разрешилась шлагбаумом и группой автоматчиков. Я остановил мотоцикл, мотор тихо тарахтел на холостых оборотах.

— Документы! — спокойно, но явно недоброжелательно обратился к нам один, здоровенный, кряжистый. У него в руках и автомат казался игрушкой.

Никаких документов у нас  не было.

— Дак... — сказал Пров. — На крестины ездили... Ну и пропьянствовали неделю. Какие ж тут документы?

— Откуда едете?

— Из Смолокуровки.

— Там что, церковь есть?

— Есть, есть, — обрадовано закивал я.

— Цела еще?

— А как же! Что ей сделается?

— Ну, хоть мандат какой-нибудь есть?

Пров зашарил по карманам, нашел что-то, протянул солдату. И уже другие с интересом окружили нас.

— Ха-ха-ха! Ну, вы даете! Смотри-ка, мандат какой: "Привет от тети Моти!"

Солдаты дружно загоготали.

— Эх, опохмелиться бы... — с тоской в голосе сказал Пров.

— А назад в Смолокуровку прокатиться не желаете?

— Да можно, — нехотя ответил Пров.

— Заодно и декрет батюшке отвезете.

— Декрет-то уж, конечно, отвезем, — согласился Пров. Его, кажется, начинало тошнить.

— Ност, тащи бумагу, — приказал кряжистый. — Все нам не ехать. — Оспины на его лице блестели потом, глаза зыркали скрытой усмешкой и угрозой.

Один из солдат, долговязый, нескладный, сбегал в будку, принес мятый лист. Пров, не читая, свернул его и сунул в карман.

— Что-то мне рожа твоя, как бы, знакома, — сказал кряжистый. — Не подскажешь, где встречались?

— Может, где и встречались, — с отрыжкой сказал Пров. — Мир широк...

— Широк... Это для кого как. Ладно... Катитесь, но постарайтесь мне больше не встречаться.

— Да и нам что за радость, — согласился Пров.

Глаза рябого начали темнеть.

— Поехали мы, — сказал я и развернул мотоцикл. Мне хватило ума не рвать с места, а раскатиться спокойно. Я боялся, что какое-нибудь наше неловкое действие или слово все испортит. Да и в город мне ехать уже не хотелось. И точно, сзади полосонула автоматная очередь, я вильнул рулем. Противный пот прокатился по спине.

— Пугают, — спокойно пробасил Пров над ухом.

Я все же выжал из мотоцикла все, что мог, и успокоился только километров через пять. Пров тронул меня за плечо:

— Остановись.

Я остановился и посмотрел на него вопросительно.

— Что происходит?

— Изучим декрет, может, что и поймем.

Я перекинул ногу через седло, чтобы сидеть к Прову боком. Пров развернул лист, и мне можно было читать. Вот что было на этом листе.

"Вчера опубликован декрет о полном отделении церкви от государства и конфискации всех церковных имуществ.

Пролетарская диктатура должна неуклонно осуществлять фактическое освобождение трудящихся масс от религиозных предрассудков, добиваясь этого посредством пропаганды и повышения сознания масс, вместе с тем заботливо избегая всякого оскорбления чувств верующей части населения и закрепления религиозного фанатизма.

Население, после долгого опыта с попами, помогает нам их скинуть.

Бог есть (исторически и житейски) прежде всего комплекс идей, порожденных тупой придавленностью человека и внешней природой и классовым гнетом, — идей, закрепляющих эту придавленность, усыпляющих классовую борьбу.

"Народное" понятие о боженьке и божецком есть "народная" тупость, забитость, темнота, совершенно такая же, как "народное представление" о царе, о таскании жен за волосы.

Всякая религиозная идея, всякая идея о всяком боженьке, всякое кокетничание с боженькой есть невыразимая мерзость. Миллион грехов, пакостей, насилий и зараз физических гораздо легче раскрываются толпой и потому гораздо менее опасны, чем тонкая, духовная, приодетая в самые нарядные "идейные" костюмы идея боженьки.

Я уверен, что мне не хотят приписать мысли, будто я когда-нибудь предлагал жечь молитвенники. Само собой разумеется, что я никогда этой вещи не предлагал и предложить не мог. Вы знаете, что по основному закону нашего Государства, свобода духовная насчет религии за каждым безусловно обеспечена.

Из числа книг, пускаемых в свободную продажу, изъять порнографию и книги духовного содержания, отдав их в Главбум на бумагу.

Немедленно пошлите от имени Цека шифрованную телеграмму всем губкомам о том, чтобы делегаты на партийный съезд привезли с собой возможно более подробные данные и материалы об имеющихся в церквах и монастырях ценностях и о ходе работ по изъятию их.

Отец."

— Что бы это значило? — спросил я.

— Тебе лучше знать, темнота и забитость. Грабить будут, не видишь разве.

— Да как можно грабить храмы?

— Не знаю... Но ведь все разграбили, разрушили. Может, этот декрет и есть начало уничтожения христианской религии, а затем и всех других. Поехали. Вручишь сию грамотку отцу Иоанну, он и возрадуется.

— Не кощунствуй, Пров. Тут что-то творится неладное. Не просто так стоят автоматчики и танковые колонны туда-сюда шастают. А в деревне ничего не знают, иначе предупредили бы.

— Может, к себе в гдом возвратимся? — закинул удочку Пров.

— Нет. Мы ничего не узнали, ничего не выяснили. Да и шутишь ты.

— Шучу, но мне легче.

— А откуда у тебя мандат с приветом от тети Моти взялся? Ты что, на всякий случай носишь такие записочки?

— Угадал. Ношу на всякий случай. Как талисман. А записочка это та самая, которую я тебе в прошлый раз подкинул.

С записочкой я не стал разбираться. Декрет — другое дело. Мы катили уже по знакомой дороге, но красота уходящего лета, с ее буйством золотисто-желтых красок, с еще зеленой травой и ясной тишиной, меня уже не радовала. Не знаю, что здесь происходит, но деревянной церквушке, в которой я крещен, грозит опасность. Я должен ее защитить. Как это нужно делать, я не представлял. Драться? Молиться? Терпеть? Дорога была пустынна, за весь путь, туда и обратно, мы не встретили ни одного человека, ни пешего, ни конного, ни моторизованного, за исключением солдат, разумеется. Какое-то затишье перед бурей.

Сонная деревня была ненамного оживленней. Лузгала семечки на той самой скамейке, где сидел и пел "менестрель", здоровущая, в два обхвата, баба. Она помахала нам рукой. На крылечке сельпо сидели вполне трезвые мужики и что-то обсуждали. Редко в каком огороде копошилась согнутая фигура человека с лопатой или вилами в руках. Стайка ребятишек прыснула во все стороны перед мотоциклом. Я ехал медленно, чтобы не поднимать всю пыль. Показалась церквушка, и тут до меня дошло, что мы въехали в деревню не с той стороны, как должно было быть. Но с дороги я нигде не сворачивал, да и развилок таких, чтобы сбиться с пути, не встречалось. Не знаю, заметил ли это Пров. Выяснять я не стал и подрулил прямо к церкви. Отца Иоанна мы нашли внутри ее. Он что-то делал, не то протирал иконы, не то снимал нагар со свечей. Наше неожиданное возвращение его явно обеспокоило.

— Что-то случилось?

— С нами нет, но вот с вами, вернее, с церковью что-то может случится.

Мы вышли на солнечный свет, я вкратце пересказал наши встречи, а Пров протянул листок бумаги. Подслеповато щурясь, священник, как мне показалось, два раза прочитал декрет, перекрестился и сказал:

— Господи, помилуй.

— Что это значит? — спросил я.

— Грабить будут, — спокойно ответил отец Иоанн.

— Как это — грабить?! — возмутился я. — Это же церковь! Святое место.

— Святое место для чистых душ. Не впервой уж.

— И вы им позволите? Ничего не скажите?

— Позволения они не будут спрашивать. А сказать... как же, скажу.

— Что?

— Чтобы Господь простил их, ибо они не ведают, что творят. Перекрещу. Господь милостив.

— А что же он, и не поможет вам, Господь этот? — хмуро спросил Пров.

— Пути Господни неисповедимы. У каждого человека есть душа. И что станет с этой душой, знает только Господь, Отец наш.

— Вот, вот, — подхватил Пров уже раздраженно. — Вас убивать будут, а вы — молиться за убийц. Не пойму я эту христианскую мораль. Не в первый раз уже сталкиваюсь с ней.

— Храни тебя Христос. В гневе говоришь... А убивать будут, так что же: и мне убивать? Так только зло возвеличится. А его и без нас хватает.

— Да зачем же ваш Бог создал такой несовершенный мир? Ведь он всемогущ, мог бы и получше.

— А создал Бог мир наилучший. Человек же возжелал быть вольным. И Бог, в доброте своей, дал ему эту волю.

— Свободу выбора, — вставил я.

— А уж как человек распорядится своей волей, это его дело. Но и отвечает за все он сам, а не Бог. К Богу приходят добровольно.

— Тогда зачем церковь?

— Церковь помогает найти путь к Богу. Наставляет, утешает.

— Ну, а вот сейчас-то вы что будете делать? — с издевкой спросил Пров. — Декрет исполнять?

— Иконки попрячем, — сказал Отец Иоанн. — А крест все равно скинут.

— Ну, мораль! Ну, Бог!

Тут уж и народ стал подходить. Заохала, запричитала Варвара Филипповна. Темным огнем смотрела на Прова Галина Вонифатьевна. Три мужика, послюнив самокрутки, пустились в рассуждения: "Ежели сожгут, то сухие бревна у Митьки Пряхина есть, если порушат, то..., ежели Бог пронесет..."

— Да ладно тебе, Пров, — пытался успокоить я друга.

— Пров, можно мне с вами поговорить, — позвала Галина Вонифатьевна.

Пров сразу стих, сжался, медленно сошел с крыльца. Галина Вонифатьевна повернулась и направилась к церковной ограде, к выходу. Я виде, как Пров шел за ней. В душе он рвался за ней, останавливался, возвращался, снова догонял, отставал... Для всех других он, просто, шел очень медленно.

Я думал, что верующие сразу же начнут разбирать иконостас, прятать по избам иконы, литые подсвечники, библию. Но ничего такого не произошло. Деревенские еще немного посудачили о декрете, плавно перешли к погоде на зиму, Васькиному запою, к засыпанной в погребах картошке и закончили квасом. Народ вполне спокойно расходился. Я не знал, что мне делать, прогуляться по деревне, что ли? И я пошел за теми тремя мужиками, что рассуждали о вариантах разрушения церкви. Они остановились, подождали меня, а один сказал:

— В аккурат четвертого надо.

— Ну, — подтвердили двое других.

83.

Прову показалось, что Галина Вонифатьевна сейчас спросит: "Опять у тебя нелады с Богом?" Но женщина шла молча, чуть впереди, мимо палисадников и скамеек, на которых уже кое-где шушукались старушки, провожая их понимающими и в то же время любопытными взглядами.

— Не знаю, что привело меня сюда, не знаю, что тут у вас происходит, но это я. Я.

— Чем вы докажете, что вы именно тот человек?

— А хотя бы вот этим:

Волосам твоим, Савская, вечное чудо не лить...

Помните? Откуда я знаю вашу фамилию? Ведь я бы никогда не унизился до расспросов на стороне. У вас были длинные-длинные волосы, заплетенные в косу. Разве не так? Я могу и продолжить:

В водопаде волос не пытайтесь меня утопить.

На лице женщины отразилось замешательство.

— Так что же? Насладились в полной мере свободой? У вас жена, дети?

— Увы, увы... Ничего этого нет. А у вас? Была попытка обрести свое счастье?

— Да, я была замужем, но неудачно.

— Без благословения свыше говорить о вероятности счастья есть пустословие. Мы повенчаны до гробовой доски на небесах.

— Вот бы раньше вам, да столько ума.

— Поедемте на Камень.

— Куда?

Это полностью, подумал Пров, в ее манере: притворяться, что она ничего не понимает. И повторялось это при их прошлых, в каком-то другом мире, встречах каждый раз.

— На речку, тут неподалеку. Где мы с вами встречали и провожали закаты и восходы. Наше любимое место. Поговорим спокойно, там нам никто не помешает. Я возьму у Мара мотоцикл, тряхну стариной.

— Неужели вы думаете, что я поеду с вами?

— Я почти уверен. И я полностью уверен, что вы — продолжение той женщины из Усть-Тыма, а я — продолжение того мужчины из Тымска. Когда-то мы не поладили и остались одиночками на всю жизнь.

— С незнакомым мужчиной... на мотоцикле. Что скажут люди?

— Вот-вот. Всегда вы жили в страхе перед людьми и канонами церкви. В этом, можно сказать, и состоит драма вашей жизни. Вместо того, чтобы отдаться влечению судьбы, ниспосланной Богом...

— Да вам ли говорить о Боге! Вот вы жили без канонов. И каков итог?

— Так мы едем или нет? Я бы хотел допеть свой романс до конца.

— Очень стыдно, но, пожалуй, поеду. Чтобы все стало ясно. Я пока что не верю, что вы — это ты.

Они вернулись к дому, Галина Вонифатьевна юркнула в калитку, оставив Прова на улице, а когда вышла снова, на ней был легкий вязаный жакет — поверх тонкой блузки и узкая юбка чуть выше колен.

— Вы можете объяснить, как я поеду на мотоцикле в таком виде?

— Вам же не впервой. Сядете боком, ноги на багажник и держитесь за меня.

Он все время боялся, что она передумает.

Это было километрах в четырех от деревни. Речка Смолокуровка петляла здесь между высоких холмов, поросших соснами и кедрами. В крутой излучине реки, огражденной с противоположного берега разломом скальных пород, на котором, словно в карауле, стояли высокие кедры, на небольшом мыске и покоился тот самый валун, называемый "Камнем". Прозрачная чистая вода ласково журчала, преодолевая каменистую отмель. Все здесь было по-прежнему, и время, казалось, обошло это место стороной. Вечернее багровое солнце садилось на вершины крутой гривы, и прохладная тень крутояра уже достигла камня.

— Я не ошибся? — дрогнувшим голосом спросил Пров.

Она стояла перед ним напряженная, как натянутая струна, и все слова были излишни, потерялись где-то перед красотой этой минуты. Темный склон, темная лежащая тень от него, темные широко открытые глаза Галины Вонифатьевны исключали всякое объяснение. Он привлек ее к себе. И все заныло в нем от близости ее тела. Она притворно отстранялась, прятала губы, но он поймал их, единственные и желанные, каких не встречал с тех пор ни у одной женщины мира. Знакомый и давно забытый аромат ее волос будоражил кровь, в поцелуях она разгоралась, как вечерняя заря, или это багровый отсвет солнца пылал румянцем на ее щеках. Слабая борьба служила ей как бы оправданием самой себя, сопротивлением греху, и он уже ласкал ее обнаженные груди. Тут он понял, для чего ей понадобилась крепкая узкая юбка без единой застежки. Ее стремительные руки перекрывали ему дальнейший путь, и в конце концов он сломался сам по себе и лежал теперь на песке, опустошенный борьбой и каким-то диким, звериным успокоением.

— Боже мой, что я скажу маме? Я такая растрепанная.

— Все то же: что скажет мама, что скажет Бог?

Она была рядом, он еще не надышался ею, да, вероятно, не надышался бы никогда, и этот вечер был ему бесконечно дорог.

— Не волнуйся, это не повторится. Но я узнала, что ты есть ты.

Эти слова прозвучали убийственно для него после вспыхнувших с такой силой надежд, и он знал, что это не пустые слова, не просто игра, и за ними что-то кроется, но не стал затевать дальнейшего разговора из-за боязни спугнуть свое счастье.

— А теперь поехали, мама будет беспокоиться. Темнеет.

Подсвеченные закатным солнцем, легкие облака вспыхивали над лесом последним застенчивым румянцем.

Пров сидел в сторожке при свете керосиновой лампы. Какая-то зачитанная, без обложки, книжонка попала ему в руки. Пров раскрыл книгу и прочитал: "Один, воззрев на женскую красоту, прославил при сем Творца и от единого взора погрузился в любовь Божию и в источник слез. И чудно было видеть, — что для другого послужило бы рвом гибели, то для него сверхъестественно стало венцом".

Пришел Мар, неумело перекрестился на образа.

— В деревню сегодня никто не приезжал, — сказал он.

— И что это значит?

— Никто не знает.

— Но и узнавать не захочет, — сказал Пров. — Перекрестится чаркой...

— Не надо, Пров, Не суди их строго.

— Мне это ни к чему. Ладно, давай спать. Утром что-нибудь сообразим.

Пров долго не мог уснуть, Чудились ему далекие раскаты грома, но небо было чисто и сверкало чужими звездами.

84.

Утром Мар вышел готовить мотоцикл к поездке, тетя Дуся отлучилась куда-то по хозяйству, а Пров еще допивал свой чай. В комнату вошла Галина Вонифатьевна и было в лице ее что-то такое, от чего Прову сразу стало не по себе. Какое-то предчувствие беды возникло в нем и он встревоженною спросил:

— Что-нибудь не так? Мы здесь лишние?

— Я очень жалею, что согласилась вчера ехать с тобой на Камень. Я просто места себе не нахожу.

"На "ты" хотя бы", — подумал Пров.

— А в чем дело? Ведь ничего такого... и не было.

— Я потеряла свой крестик. Нет, ты только подумай: крестик, который еще в детстве надела на меня мама. Это вообразить себе невозможно! Ты содрал его с меня, медведь нечесаный.

"Нечесаный медведь" ему чем-то понравился.

— Хорошая примета, — улыбнулся он, всем видом показывая, что не собирается делать из этого трагедию. — К изменению в жизни... Успокойся, поедем вместе и поищем там, у Камня, никуда он не денется.

— Я не знаю, что с тобой сделаю, если ты его не найдешь! Я возьму с собой сито просеивать песок.

— У меня тут небольшое дельце, думаю, часа на два. А потом и покатим.

— Буду ждать.

Вздорную, хотя и лестную для него мысль, что она ищет предлог для свидания, он сразу же отбросил.

Мар согласился подвезти его до кузни, но участвовать в истирании браслета категорически отказался. Нашли в скорости и кузнеца, именуемого Володей — божьим человеком, по прозвищу Корень, на вид неказистого и приземистого. Однако, когда он пожал Прову руку, тому показалось, что она побывала в тисках. В закопченной и заваленной железяками кузне приступили к древнему точилу, наподобие жернова, приводимому в движение кривой рукояткой. Под браслет удалось подсунуть пластинку, поставили медную перемычку на случай разъединения частей, в короб под точилом налили воды для охлаждения.

Володя, ни секунды не сомневаясь в нужности и важности задуманного дела, начал крутить ручку с удовольствием самозабвения, и где-то после часа трения на браслете появились едва заметные риски. Ни в малой степени это не обескуражило божьего человека и, восторгаясь качеству стали, тем паче и протяжению труда, он продолжал крутить. Мар, прикрывающий свое запястье платком, плюнул и уехал искать бензин по деревне, а вернулся только после обеда и слегка "поддатый", заявив, что заправил мотоцикл самогоном-первачом совершенно забесплатно, и теперь мотор тянет хуже, но мягче. На браслете к тому времени появилась-таки небольшая ущербина. Корень, казалось, только входил в настоящую силу. Мар выругался неприлично, сказал, что его пригласили на рыбалку, и снова уехал. По всему было видно, он становился своим человеком в деревне.

Корень, словно заведенный, крутил и крутил, и тогда Пров понял, почему к Володькиному имени прибавляют "божий человек". Такого труда никто бы не выдержал. Под вечер, когда снова приехал Мар, еще более "поддатый", но без рыбы, браслет лежал на наковальне, а Корень вытирал первый пот. Все трое сопереживающе взирали на концентрат человеческих мыслищ и умелостей: Корень в сладкой истоме от завершенной работы; Мар с тихой грустью и завистью, что не способен на такое; Пров в осознании праздника свободы.

— Разбирать их я бы не советовал, — сказал Мар.

— Так нанесем завершающий удар, — торжественно пробасил Пров. — Прошу всех выйти.

Мар и Корень молча повиновались. Пров прикрылся до пояса снизу листом железа, взял кувалду средней тяжести, поплевал на руки и, вспомнив нехорошим словом Орбитурала, с выдохом урезал по часам. От грянувшего взрыва зазвенело в ушах. Ввалившиеся Мар и Корень убедились, что Пров жив и невредим.

— А ты говорил, Орбитурал блефует, — едва выговорил Мар и отхлебнул самогона из литровой квадратной бутылки.

Потрясенный Корень искал и не мог найти кувалду.

— Этот божественный напиток для тебя вреден, — сказал Пров и протянул бутыль Володе. — А ему так в самый раз. Держи, Корешок, век тебя не забуду. Истинно Божий человек.

Мар в миг доставил Прова к дому Савских.

— Где же вы потерялись? — очень холодно встретила их Галина Вонифатьевна.

— Освобождались от оков. Приношу свои извинения, — ответил Пров и посмотрел на Мара. — Мы вчера одну вещицу потеряли. Одолжи мотоцикл.

— Вас понял. Перехожу на автопилот. — И Мар поплелся отдыхать на сеновал.

Так уж получилось, что Пров и Галина Вонифатьевна приехали на Камень в то же самое время, что и вчера. Багряный закат полыхал за вершинами кедрача, но на сей раз в нем обозначалось нечто кроваво-зловещее, и тень крутояра лежала на мыске тяжело и угрюмо. Довольно-таки грустные мысли теснились в голове Прова. Потеря крестика, как он понимал, символизировала для Галины Вонифатьевны чуть ли не потерю веры, что было для него пустяком, для нее же — почти трагедией. И он сам был если не виновником, то уж, во всяком случае, причиной. Поэтому ни о каких объятиях и поцелуях не могло быть и речи, разве что от радости после находки.

Внимательнейшим образом изучил он следы мотоцикла и свои, определил место, где они стояли, но, увы, крестик не находился. Галина Вонифатьевна озабоченно пересыпала песок через сито, а Пров уселся на валун, наблюдая за ней и удивляясь чисто женскому терпению и настойчивости, с которыми она продолжала свои безуспешные попытки. Он прекрасно понимал, что крестик мог потеряться и где-нибудь в дороге и тогда вероятность найти его равнялась нулю. Чтобы немного разрядить гнетущее молчание, он начал:

— А что... Вы были обвенчаны с тем счастливцем, с которым не пожилось?

— Ты думаешь, я согласилась бы жить с человеком без венчания?

— Но ведь со мной-то...

Ох, зря он затеял этот разговор. Она перестала просеивать песок и уставилась на него темными, как стоящий позади кедрач, глазами.

— С тобой, не скрою, у нас была настоящая любовь. Я грешила в надежде, что ты покроешь грех крещением и венчанием. Но тебе твое гордое независимое "Я" было всего дороже. Даже перед Богом ты не согласился бы преклонить колени.

— Ты же знаешь, для тебя одной я берег сокровища своего сердца.

— Так что же ты их не отдал. Ты как безумный богатый скупец, желающий подать грош нищему, дрожал над другим сокровищем: потерять свободу и друзей, на которых ты меня разменивал. Я устала собирать крохи твоей любви, которую ты иногда дарил мне походя.

Пров молчал. В чем-то она была права. Вспомнились и другие ночи, и девицы и женщины, уже после их разрыва, но оказалось, из случайных заплат-увлечений не сошьешь одеяло настоящей любви. Он вспыхивал как порох и так же быстро угасал. И вот она, долгожданная новь встречи, и бунтует в крови прежний жар, но все отравлено прошлым, сама кровь заражена в незадачливом сердце пережитыми воспоминаниями, и любить теперь, в сорок — медленно выпивать чашу с ядом. Он смотрел на нее и не мог понять, что в ней такого особенного, исключительного, что она мучает его всю жизнь.

А потом чуть не подскочил: какое прошлое, какая жизнь, если он прибыл сюда из гдома, из будущего отравленной Земли! Но ведь помнит же он все... И она помнит... Что же это? Но мысль ушла, заглушенная обидой.

— Я виноват, не спорю, — сказал он. — Но так безжалостно растоптать мои чувства тогда, в самые счастливые годы... Прогнать, можно сказать, в шею... Мы прекрасно жили без всяких условностей, и не случайно твое искусственное замужество было неудачным. Оно и не могло быть удачным, потому что ты оставалась со мной. А если бы у нас был бы еще и ребенок... Клянусь, я бы никуда не делся.

Она поднялась с колен и выпрямилась, глаза ее засверкали гневом. Пров и сам умел говорить в такие минуты, но тут в страхе почувствовал, что она сейчас скажет нечто убийственное.

— Так вот знай: у нас был ребенок. И я изгнала его из своего тела.

— Врешь... — непроизвольно сползая на землю, пробормотал он. Ледяной холод останавливал сердце. — Врешь...

— Не вру.

Он понимал, что это чистая правда, но упорно твердил свое для какого-то самооправдания.

— Врешь... Как ты могла... Как ты посмела... — в невыразимом горе стонал он. — Ты же верующая... Как ты могла...

Слезы катились по его щекам. Все терялось и кружилось перед ним. Она казнила его словами как самый жестокий палач.

— Смогла.

— Ты же убила свое будущее... тварь... мерзавка... и мое...

— Да, я великая грешница. Когда я убивала дитя, я совершила еще более ужасный грех: я прокляла Бога.

Пров уже ничего не мог вымолвить. Он зарылся лицом в землю, жизнь из него уходила, как уходили в песок его слезы.

— И я понесла наказание, свой крест. Оно несопоставимо с моим преступлением. Но все же Бог сжалился и наказал меня. Все мое тело покрылось коростами, кожа осыпалась шелухой. Я молилась день и ночь о прощании грехов моих, и Бог в своем милосердии простил меня... Вот что ты со мной сделал.

Жуткий рев его голоса заметался эхом в скалистом разломе, пронесся по лесу.

— Тебе не будет прощения! Я снял с тебя этот крест!

Даже кедры, казалось, застыли изваяниями от этого вопля.

— С кем? С кем ты осталась?

С рыданиями он снова упал на землю.

— С Богом, — был тихий ответ, но Галины Вонифатьевны подле него уже не было.

Кругом было темно, на небе высыпали звезды. Чужие, незнакомые. Еле угадывался хребет крутояра. Убаюкивающе журчала вода на камнях. Он поднялся с трудом, окунулся головой в поток. Сразу полегчало. С трудом припомнил происшедшее, с трудом оседлал мотоцикл. Безотказный БМВ дотащил его до деревни. Мар, конечно, был у Савских. Он выскочил на крыльцо, едва заслышались хлопки двигателя. Весь хмель из него давно вышел.

— Собирались уж тебя разыскивать, — проговорил он облегченно, но вопросов деликатно задавать не стал.

Пров вошел в комнату, на свет.

— Провушка, да на тебе лица нет! — охнула тетя Дуся, поднимаясь навстречу. — На-ка, выпей вина, согрейся с дороги. Галочка, должно, наврала, что у тебя мотоцикл сломался. Так долго тебя не было.

— Я бы чего-нибудь покрепче... — невнятно пробурчал Пров.

— Да вот еще бутылка водки осталась, — засуетился протрезвевший Мар. — А я с Галиной Вонифатьевной выпью красного.

Она сидела за столом спокойная, будто ничего и не случилось. Для нее все давно было пережито. Пров опрокинул рюмку, не закусывая; молча потупился

— Так что, завтра... — заикнулся Мар.

— Едем, — коротко отрубил Пров и хлопнул вторую.

— Так ты же, вроде, собирался...

— Человек предполагает, а Бог располагает.

— Вот это верно, верно, Провушка, — сказала тетя Дуся. — Дай тебе Бог здоровья.

Меж Галиной Вонифатьевной и раскрасневшимся Маром пошла оживленная беседа, они как бы уединились, сидя рядышком. Пров в гордом одиночестве глушил водку и сознание постепенно прояснялось. Начали складываться строчки стихов.

Нет, он еще не убит, в нем еще жив поэт!

— Извините, помешаю вашей приятной беседе, — обратил он, наконец, внимание на премилую парочку, — мне бы бумагу и карандаш. Накатило кое-что написать, будет жалко, если потеряется.

Мар с поспешной готовностью предоставил переданные тетей Дусей карандаш и тетрадь, и Пров начал быстро набрасывать на бумаге летящие строки. Мар притих, стараясь не мешать великой минуте творения и, когда Пров закончил, робко произнес:

— Может, исполнишь, поделишься? В такую чудную ночь. Ведь в прошлый раз ты не допел свой романс.

— Что ж, пожалуй. Недопеть, все равно, что недопить, недолюбить. Давай гитару.

Не буди безутешную память

отзвучавшей мелодии дней,

не ласкать ей, не петь ей, не ранить,

ранить каждою нотой своей.

Еще пылом страстей неостывших

бродит в жилах горячая кровь,

еще в сердце, обид не простившем,

боль таится. И ты не готовь

эти старые лунные сети,

для других ты их лучше оставь.

Жить былым слишком тяжко на свете,

от тревог и страданий устав.

И печальные эти просторы,

напоенные соком любви,

смотрят в душу мне горьким укором,

как глаза золотые твои.

Каждый шорох здесь прошлое будит,

даже палые листья и те,

нашу молодость, кажется, судят

в неподкупном и строгом суде.

В нем свидетелем — месяц высокий,

ствол осины, да рыжие мхи

и валун у реки в повороте, -

это наши с тобою грехи.

Крутояр — это зал заседаний,

крест судьбы — обвинительный акт.

Как граница лег проседью ранней

между нами заброшенный  тракт.

По ту сторону тракта осталась

лебединая песня моя.

Лебедь, лебедь, ты где потерялась?

Улетела в какие края?

Кто вернет мне тебя, кто заменит?

Песня-лебедь, хоть ты мне ответь!

Мир молчит. Только прошлого тени

прячет листьев намокшая медь.

Было слышно, как угасает последний аккорд гитары. Все задумались, каждый о своем, все было конкретно, до избытка понятно. Пров шевельнулся, пошарил в карманах куртки.

— А это вам, Галина Вонифатьевна, взамен утраты и на добрую память. Пусть ваш новый крест будет таким же золотым и... не тяжелым.

На скатерть стола с тонким звоном упали пять золотых колец.

85.

Отец сидел в глубоком кожаном кресле за широким столом, заваленном бумагами, под желтым абажуром. Главная мысль появится из под его пера сейчас. И покатились в историю Безвременья и Времен мелкие, но решительные строчки.

"История не простит промедления революционерам, которые могли победить сегодня (и наверняка победят сегодня), рискуя потерять много завтра, рискуя потерять все.

Взятие власти есть дело Вторжения; его политическая цель выяснится после взятия.

Безвременье  и Времена колеблются. Надо добить их во что бы то ни стало.

Промедление в выступлении смерти подобно".

Светало черным, кровавым.

"Кто теперь усомнится, — подумал Отец, — что жуть стала лучше, что жуть стала веселее? — Бросил ненужное перо, потянулся и мысленно добавил: — Приятнее и полезнее "опыт революции" проделывать, чем о нем писать".

86.

На все мои просьбы объяснить, что он думает по поводу нашего "пленения", Пров отвечал односложно, коротко, нехотя: "Не знаю". Его покорное лежание на койке, с пустым взором, устремленным в потолок, начинало меня раздражать. Понятно, что и я не кипел бурной деятельностью, запертый в этом тесном кварсеке, но, по крайней мере, я хотел что-нибудь сделать, если бы только у меня появилась возможность. Пров же, похоже, впал в депрессию, что на него было очень непохоже.

Я томился неопределенностью и мучился бездельем. Ни одной подходящей мысли не было в моей голове. Не знал я, не знал, что делать! Вид покорного Прова уже бесил меня. Ведь он всегда был генератором идей. Время тянулось томительно. Экран компьютера не вспыхнул ни разу. Правда, нас кормили. В установленные часы из ниши в стене выдвигался поднос с вполне гдомовским набором кушаний. Мне было противно смотреть на эти питательные, но безвкусные пасты и напитки. Пров же съедал все без остатка, не оживляясь, впрочем, и при процедуре принятия пищи.

Шли, наверное, вторые сутки нашего заточения. Сначала я еще спрашивал у Прова, который час, но он лишь молча поднимал руку циферблатом в мою сторону. Потом и об этом я уже не стал его просить. Не раз я начинал и сам обдумывать наше положение. Идея, родившаяся у меня в бреду, теоретически казалась вполне приемлемой: "стронуть", сдвинуть Космоцентр с места, но как осуществить ее на практике, я не представлял. Из этого кварсека, по крайней мере, сделать это было невозможно.

Я попытался представить себе, что сейчас делают те Пров и Мар. Менестрель-Пров не встретил их при въезде в город. События для них пошли по другому сценарию. Вернулись ли они в гдом, путешествуют ли по анклаву, что разузнали и к  каким пришли выводам, что намерены делать, всего этого я не мог знать. Я мысленно молил тех Прова и Мара что-нибудь придумать. Но ведь я и сам не знал, что делать. И даже если бы у нас с ними появилась телепатическая связь, ни нам, ни Земле это не помогло бы. Разве что, они смогли бы придумать нечто такое, до чего не додумались мы с Провом здесь. Но я понимал, что они находятся в анклаве еще не очень долго и, если с ними не произошла цепочка "невероятных" событий, подтолкнувших их к генерации идей, то вряд ли они осознают, что с ними происходит и в какой мир они попали.

Странно было думать о самом себе, как о постороннем существе.

Пров продолжал сверлить потолок взглядом, как вдруг произошло событие, побудившее моего друга действовать. Он, лежавший до этого таким образом, что его рука подпирала затылок, слегка изменил позу, и браслет на его запястье беззвучно распался. Я не успел ничего сказать, как Пров вскочил, сгреб половинки браслета и часы в горсть, толкнул дверь душевой и бросил их в унитаз, тут же молниеносно захлопнул дверь, толкнул меня на койку, упал сам и замер.

— Ты что?! — прохрипел я.

— Жду взрыва.

Несколько минут мы лежали не шелохнувшись, но за стеной все было тихо, а потом рвануло с такой силой, что выломало дверь. Потянуло запахом горелого пластика, но пожара не возникло. Автоматика сделал все, что надо. И когда мы заглянули в проем, в душевой все было разворочено, на полу растекалась лужа, но из искореженного душа и унитаза вода уже не текла.

— Действуют они, Мар, действуют!

— Кто? Часы?

В кварсек ворвался расстроенный чем-то Фундаментал.

— Ну, вас ни на минутку нельзя оставить одних, — сказал он. — Что-нибудь да натворите! Что произошло?

— Пытались взорвать Космоцентр, — пояснил Пров с интонациями в голосе вполне серьезными и даже сожалеющими, что эффект взрыва оказался столь незначительным.

— Вы же могли погибнуть! — ужаснулся Фундаментал.

— А что, это не входило в ваши планы? — спросил Пров.

— Нет, не входило. Вы мне дороже всего на свете.

— Это видно. Добрейшей вы души человек, Фундаментал. — Похоже, Пров снова начал задираться.

— И ни одного свободного кварсека! Куда мне теперь вас поселить?

— Отпустите, — посоветовал я.

— Ну, нет. Пойдемте со мной. А попытку к бегству оставьте на другой раз. Да и некуда, некуда бежать. Разве что в виртуальный мир, так ведь не позавидуешь человеку, попавшему туда. Пров знает.

— Солярион, — поправил я.

— Не напоминайте мне, пожалуйста, что я нарушаю субординацию. Думаете, это легко?

Мы шли по пустому коридору без всяких опознавательных знаков на дверях. Фундаментал впереди, мы — чуть поотстав. Я мигнул Прову, как бы говоря: может, действительно уйдем в виртуальный мир? Но Пров отрицательно покачал головой. Фундаментал и сам путался в этом коридоре, торкался в двери, останавливался, соображал, куда идти дальше, возвращался, снова припускал вперед. Наконец, он, видимо, нашел нужную дверь.

— И как только жили люди без компьютеров? — раздраженно сказал он, пропуская нас.

Мы оказались в огромной полусфере, посреди которой стояло несколько кресел. Фундаментал предложил нам сесть. Несколько минут он сосредоточенно молчал. Рассматривать здесь особенно было нечего. Я все же повертел головой, но только окончательно убедился в этом.

— Эксперимент вступает в заключительную фазу, — неожиданно сказал Фундаментал. — Гордитесь. Только из-за моего исключительного расположения к вам вы увидите это.

Он явно ждал наводящих вопросов, но Пров молчал. Ничего не спросил и я. Полусфера внезапно вспыхнула светом, и мы оказались в гуще какого-то странного войска.

— Гдом сто тридцать, — негромко сказал Фундаментал.

Шли солдаты в камуфляжной форме с автоматами. Вперемежку с ними — греческие тяжеловооруженные воины-гоплиты в панцирях, шлемах с плюмажами, со щитами и копьями, короткими мечами у пояса.

Раннее утреннее солнце расцвечивало картину фантастически красивыми красками. Наши кресла сорвались с места и рванулись вперед, обгоняя солдат. Отсюда, с небольшой высоты, мы обозревали беспредельное море движущихся к какой-то своей цели людей. Всадники-степняки на небольших, но крепких лошадях, в меховых шапках; колонны танков, бронетранспортеров, боевых колесниц; "молниеносный" легион римлян со значками; обозы с пушками и ядрами, штурмовые лестницы, катапульты, баллисты, ракетные установки, штурмовики на бреющем полете.

Все это стремилось к какому-то краю, обрезу, пределу, похожему на тот, куда уплыл неуправляемый корабль с философами.

"Зачем? — подумал я. — Зачем было возрождать из небытия все это, если оно через несколько минут низринется туда снова?"

Но "предел" вдруг сдвинулся с места, медленно пополз вперед, метрах в ста перед самой мощной в истории Земли группировкой войск всех времен и народов. Словно из ничего начали возникать заломы и холмы Чермета. Воины монотонно, без всякого энтузиазма и, как мне показалось, мысли начали преодолевать их. Они просто лезли вперед, срываясь и снова цепляясь за проржавевший металл, постепенно разрушая эти горы, превращая их в еще более непроходимые холмы. Они гибли под завалами. Гибли! Но ни у кого из идущих сзади это не вызывало никаких чувств или дополнительных, скоррелированных действий. Словно покорные автоматы ползли и ползли они вперед, заполняя своими телами ниши, выемки, проходы. И уже какие-то сотые или тысячные ряды продвигались быстрее и успешнее по утрамбованным головам шедших только что впереди.

— Знаю, — сказал Фундаментал. — Сейчас вы обвините меня в негуманности. Дескать, люди гибнут, а я ничего не предпринимаю. Но взгляните на это, так сказать, с высоты своего интеллекта и памяти. Три тысячи лет человеческой истории спрессованы здесь. Этих людей уже давно нет. Они умерли. Умерли все. И многие из них, если не большинство, были именно убиты, раздавлены, взорваны, застрелены, пронзены, удушены и так далее. Уверен, что вы нисколько не страдаете, когда, переворачивая страницы исторических хроник или романов, встречаете сообщение о том, что такой-то город был вырезан поголовно, войско разбито наголову, в походе погибло сто тысяч человек, при взрыве атомной бомбы уничтожено пятьдесят пять тысяч, а еще триста умерло от последствий этого взрыва. Миллиарды людей погибли не своей, а насильственной смертью. А те, что умерли, так сказать, "своей" смертью, их что, не подталкивали к ней? Вспомните тех, кто умер с голоду, от жажды, жары, холода. Вспомните всех... Я понимаю, это невозможно. Так уж устроена человеческая память. Сожаление, даже жалость. Может быть, протест. Но, вспоминая все это, вы с удовольствием можете прихлебывать кофе из глинозема и закусывать питательной пастой. Все это было, было! Ничего не изменить. Поэтому и ваша реакция на все убийства в истории Земли столь слаба, неадекватна, заторможена. Да иначе и жить нельзя было бы. Сами-то вы, пожалуй, никого не убивали и даже не присутствовали при убийстве. Так в чем дело?! Почему вид этих вот раздавленных, изуродованных миллионов должен привести к иной реакции? Отнеситесь ко всему спокойно. Их нет. А вас это не касается.

Одно дело — знать, другое — видеть. У меня уже не было сил. И я хотел только одного — убить Фундаментала.

— Ну вот, видите, — сказал он укоризненно. — Вы уже и до убийства дозрели. Может, теперь что-нибудь и поймете.

— Зачем все это? — не выдержал я. — Вторжение?!

— Хороший вопрос. Отвечу так: ради будущего Земли. Молчун Пров, видимо, уже все понял. А вам я вкратце расскажу. Мы произвели прямое изменение в прошлом Земли. В соответствии с парадоксом "отец — сын", назовем его так, тридцать веков человеческой истории замкнулись в сингулярность, возник виртуальный мир. Возможности виртуального мира безграничны. Виртуальный мир (или виртуальный человек, если вам будет угодно) создает по моей просьбе тысячу анклавов, по одному возле каждого гдома. Все, когда-либо жившие на Земле, люди собраны в эти резервации. Они вооружены. В нужный час анклавы откроются. Гдомы будут разгромлены, а поскольку в атмосфере Земли жить никто не может, погибнут все, и люди, когда-то жившие, и люди, живущие сейчас в гдомах. Таким образом будет прервана связь между настоящим временем и будущими поколениями. Будущее не сможет вмешаться в наши действия. Виртуальный мир исчерпает себя, Безвременье превратится в линейное время, вновь возникнет история Земли.

— А жители гдомов?

— А... Вы, наверное, беспокоитесь о своей жене и детях? Ничего с ними не случится. Ведь история Земли повторит себя. Вернее, даже не повторит. Слово "повторит" предполагает, что что-то происходит во второй раз, но точно так же, как и в первый. А здесь и будет тот самый "первый раз". Так что ваши родственники останутся целыми и невредимыми.

— Тогда в чем смысл всего этого?

— В информационном воздействии на прошлое. Вы разве еще не поняли?

— Вы все время говорили о прямом воздействии.

— А... Вот вы о чем. Прямое воздействие нам было нужно для того, чтобы с его помощью осуществить информационное.

— А экологическое возрождение...

— Это вряд ли. Вряд ли. Можно даже с уверенностью сказать, что никакого экологического возрождения не произойдет. Может, впоследствии...

От нечего делать, что ли, Фундаментал иногда каким-то образом переключал "картинки". Миллиарды возможных людей шли в снегах, песках, горах, долинах и болотах, плыли на кораблях, лодках, плотах, послушные как роботы и безучастные как камни. "Стены" анклавов перемещались и окружали гдомы.

Мною овладело какое-то запредельное торможение. Если бы я увидел одно убийство, организованное Фундаменталом, я бы, по крайней мере, попытался придушить его, Фундаментала. Но когда на моих глазах совершались миллиарды убийств, я ничего не мог сделать. Я просто отказывался поверить в это. Я знал, что все это правда, и в то же время отказывался верить виденному. А Пров все обвисал в своем кресле, клонил голову на грудь, и мне казалось, что он умирает.

Впервые я понял, как люди сходят с ума от безысходности.

Фундаментал молчал, лишь иногда переключая картинки на полусферическом экране. Забавляло его это, что ли? Анклавы растягивались в ширину, охватывали гдомы кольцом. Нет, самих гдомов не было видно. Какое-то силовое поле или пленку магополиса уберут в последнюю минуту. Что будет твориться в гдомах? Какой ужас охватит их обитателей, когда они увидят под своими стенами полчища внезапно и ниоткуда взявшихся завоевателей? Но ведь Галактион предупрежден кем-то? Была уже такая картинка в ГЕОКОСОЛе. Ну и что? Что может сделать Галактион? Гдомы не способны выдержать осаду и тысячи хорошо вооруженных людей. Просто их раньше не от кого было защищать. А потом мучительная смерть в отравленной атмосфере всех живших когда-то на Земле поколений и ныне живущего. А потом возрождение? Какое после всего этого возрождение!

— Конечно, — неожиданно сказал Фундаментал, — в подсознании людей это останется. Кошмарики разные по ночам, сошествие с ума граждан с неустойчивой психикой, самоубийства, наркомания, пьянство с целью уйти от этого неосознаваемого ужаса. Да, ужаса! Вы думаете, мне приятно на все это смотреть? Да нисколько! Но надо, надо...

Он, наверное, уже сошел с ума или всегда был сумасшедшим.

— Я, Солярион, приказываю Компьютеру открыть эту дверь, — вдруг сказал Пров, голосом твердым и не терпящим ослушания.

— Нет, нет! — закричал Фундаментал. — Солярион арестован! Его распоряжения не имеют силы!

— Я слагаю с себя обязанности Соляриона после выполнения этого требования.

Значит, Пров понял, что компьютер включен. Это именно он, по приказу Фундаментала, менял изображения, переносил нас от одного гдома к другому. Дверь медленно поползла в сторону.

— Нет, не открывать! — крикнул Фундаментал.

— Я — Солярион! Приказываю открыть дверь!

— Вы не уйдете! — третий раз выкрикнул Фундаментал.

— Я остаюсь, — сказал Пров. — Продолжим наши беседы, Фундаментал. Мар, а ты иди... Встретишь Прова, расскажи ему все. Прощай. Наверное, мы больше не увидимся.

— Уходим, Пров, вместе!

— Нет, Мар, мое место здесь.

— Ты что-то задумал?

— Задумал, но еще сам не знаю, что...

Дверь пребывала в нерешительности, полуоткрытая.

И я пошел, не подав Прову руки, не оглядываясь. Я не верил, что мы больше никогда не увидимся.

— Солярион! Вы срываете эксперимент! — услышал я за своей спиной.

— Я больше не Солярион. У меня нет идей, способных спасти Солнечную систему. Компьютер подтвердит это.

Я выскочил в коридор, чуть не натолкнувшись на без-образного, несшего на своих несуразных руках Бэтээр, с мерзостным чувством отпрянул от него и побежал по коридору. "Ату его, ату!" — кричали надписи на стенах, перемежаясь плачем: "Солярион почил!", "Нет больше с нами Соляриона!", "Что делать-то теперь будем без Батюшки?"

Я, конечно же, побежал не в ту сторону. Когда я увидел впереди заветную дверь, возле нее уже стояла Бэтээр, нисколько не запыхавшаяся, разве что чуть раскрасневшаяся. Ключ! У меня же не было ключа от этого огромного амбарного замка! Я не знал, зачем бежал, куда бежал? Что делать после того, как я уйду в город? Нет, не вырваться мне из Космоцентра!

Бэтээр подождала, пока я подойду, поплевала на свои изящные ладони, уперлась ногой в косяк, так что подол платья с треском разорвался, дернула замок и он вылетел вместе с пробоем. Толкнув ногой же дверь, она пропустила меня вперед, попридержала створку, пока я пройду пустой тамбур и нашарю ручку второй двери, замурлыкала что-то. Я вырвался на солнечный свет, ослепивший меня на миг. Бэтээр, широко размахнувшись, запустила куда-то замок, подхватила меня под руку и потащила вперед, из недостроенного Дворца Дискуссий.

Город был пуст. Абсолютно пуст! Это чувствовалось. Ни одного человека, кошки, собаки или птицы не было в нем, разве что тараканы... Странное ощущение мертвого города. Солнце выписывало на небе восьмерки, а тени от домов качались как пьяные.

— Надо что-то делать, — сказал я.

— Мар, — ответила она укоризненно. — Ну не здесь же... Найдем подходящую квартирку...

Мы уже шли по улице Временной  или Временной, как вдруг в этом пустом и безмолвном городе возник звук, сначала тонкий, затем перешедший в рев. Точка превратилась в пятнышко, а пятнышко в мотоциклиста, мчавшегося, похоже, ничего не замечая по сторонам. Мотоцикл сходу взял земляное возвышение, въехал внутрь здания. Еще некоторое время звук мотора рвался из стен, потом все смолкло.

— Хорошо-то как, — сказала Бэтээр.

87.

Всю ночь за деревней что-то бухало, ревело и рычало. А чуть рассвело, деревня почти вся высыпала на улицу. Первыми принесли известия ребятишки: вокруг деревни идут какие-то армейские учения. Одни из деревенских полезли на крыши, другие вернулись по избам, часть наиболее нетерпеливых пошла полюбопытствовать огородами.

Мотоцикл наш, заправленный первачом, был готов к очередной поездке в город. Но, помня о позавчерашней неудаче, мы с Провом тоже решили посмотреть, что же происходит вокруг деревни. Пройдя с полкилометра, мы заметили, как более расторопные и опередившие нас сельчане как-то слепо и неуверенно тычутся на одном месте, шаря в воздухе руками и не продвигаясь вперед. Знакомый, еле слышный звук "тиу-тиу" разносился в еще прохладном и чистом воздухе. Взобравшись на бугор, мы подошли к мужикам. Те ошарашенною вертели головами и оживленно жестикулировали. Ошалеть и впрямь было от чего. Поваленный, на сколько хватал глаз, лес, растерзанная земля, перемолотые стволы деревьев. Несколько замерших в неподвижности стальных чудовищ, сожженных или с распоротыми внутренностями и безжизненно вытянутыми языками траков. Бессмысленность картины поражала воображение. Тысячи смертоносных машин почему-то хотели пройти прямиком через лес.

Мужики бойко, хотя и испуганно, обсуждали происшествие, мяли пальцами воздух. Я протянул руку вперед и ощутил податливую ткань пленки магополиса. Она слегка полоскалась на чуть дующем ветерке, выскальзывала, пружинила, была приятна на ощупь. Развороченная земля вплотную подступала к ней, видны были следы траков, несколько вывороченных с корнем сосен навалились на пленку и теперь медленно покачивались, не падая. Ясно было, что машины шли как бы вслепую, не видя пленки, натыкались на нее, пытались прорвать невидимое препятствие, отступали, бросались вновь, но вынуждены были обходить ее стороной.

А я-то, выйдя из Чермета, хотел прорезать магополис карманным ножом!

— Что-нибудь понимаешь. Пров? — спросил я.

— Наверное, то самое "вторжение", которого боялся Галактион. Только зачем и кто? Бессмыслица какая-то...

— А если бы они прошли ночью через нашу деревню? Представляешь, что бы от нас осталось?

— Видно, Бог зачем-то миловал. — Пров прошел вдоль невидимой стены, иногда защипывая пленку пальцами и оттягивая ее, разбежался даже и бросился вперед; и видно было, как, словно в чем-то вязком, погасла скорость его тела, и оно отлетело назад. Пров устоял на ногах, но попыток прорвать пленку таким простейшим способом больше не предпринимал.

— Че делать-то, мужики, будем? — спросил у нас один из деревенских.

Пров пожал плечами.

— Да откель он знает, — сказал другой.

А третий вдруг прытко побежал в деревню. Мужики устремились за ним. Мне тоже хотелось припустить, но Пров не спешил.

— Вот что, Мар, никакой это не заповедник старины. Это что-то другое.

— Что? — спросил я и сам почувствовал, какая надежда прозвучала в моем голосе.

— Не знаю. Надо бы прорваться в город.., если только это возможно. Пошли.

Возле церкви толпился народ, не столь перепуганный, сколько возбужденный. Старушки перед крыльцом обсуждали модели "многолистной" Вселенной.

— Бог-то как страницы листает все, что создал...

— Да не Бог, а дьявол...

— Ну, дьявол...

Пров протолкался в церковку, я за ним. Отец Иоанн крестился сам и осенял крестом людей:

— Отче наш, Сущий на небесах! да святиться имя Твое; да приидет Царствие Твое; да будет воля Твоя и на земле, как на небе; хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избави нас от лукавого; ибо Твое есть Царствие и сила и слава во веки. Аминь.

Тихо было в церкви, лишь чуть потрескивали свечи. Отец Иоанн помолчал и снова начал: "Отче наш..." Я перекрестился. Я не мог лгать сам себе. Я хотел верить в Бога. Хотел! Но чувствовал, что это мне не удается. Тяжесть лежала в душе тяжелым камнем. Я понимал, что если бы я искренне верил в Бога, то эта тяжесть исчезла бы. Помоги мне, господи, укрепиться в вере. Помоги... Но ничего не изменилось.

Пров разыскал глазами Галину Вонифатьевну. Я понял, что для этого он и зашел в церковь. Женщина оглянулась. Пров повернулся и начал пробираться к выходу. Она — за ним. Вышел и я.

— Мы уезжаем, — сказал Пров.

— Поезжайте, — тихо ответила Галина Вонифатьевна. Она сложила руки на груди ладонями вместе, и я чувствовал, что она хочет перекрестить Прова, но не решается.

— Кто-то подшутил над нами. Все это не настоящее. Это все чья-то игра. А зачем — не понимаю.

— Может, дал еще одну возможность? — сказала женщина.

— Возможность?.. Возможность и действительность — разные вещи. Все. Уезжаем. Прощай, Галина Вонифатьевна.

Он повернулся и пошел, а она осталась стоять у ограды, держась за нее рукой, и я видел, как она хотела вернуть его. Вот сейчас. Только сейчас! И больше никогда! Но миг прошел... Галина Вонифатьевна перекрестила меня и я тоже попрощался с ней.

— Куда? — спросил я, когда мы оседлали мотоцикл.

— В город! — зло ответил Пров.

Ладно, в город, так в город. Я разогнал машину. Выезд из деревни был тут рядом. Впереди будет пленка, понимал я. А Орбитурал тогда настоятельно советовал держаться скорости в шестьдесят километров. Правда, никакой пленки тогда перед нами уже не было. А второй раз мы вообще преодолели барьер пешком. Но будь, что будет. Солнечные блики я заметил метров за сто.

— Держись! — крикнул я Прову и врезался в упругую преграду. Нас качнуло и отбросило назад. Хорошо, что дорога была пыльной, земляной. Мы не расшиблись, да и мотоцикл не пострадал. Я похлопал себя, стряхивая пыль. Ловко упали, ни одной царапины.

— Давай в обратную сторону, к сосне, — сказал Пров.

Мы промчались по всей деревне, поднимая клубы пыли, выскочили в поля. Ничто не держало нас. Вот и та поляна, где я встретил Прова в саркофаге. Пока все нормально. И тут я снова поймал глазами блики. Второй раз упасть так удачно могло и не повезти. Я притормозил, надавливая колесом на пленку. Не проехать. А там, за нею, снова лежал изуродованный лес.

— Не вырваться, — сказал я. — Да и не проехать, если даже вырвемся. Тут и пешком-то не пройти.

— Давай в деревню. — Пров, похоже, успокоился.

Деревенские уже смотрели на наши заезды с не меньшим интересом и страхом, чем на вывороченный вокруг деревни лес.

Галина Вонифатьевна стояла на том же месте и, как мне показалось, в той же позе. Глаза ее сухо блестели. Пров не сразу слез с седла. Его и тянуло к ней и что-то останавливало. Наконец, он пересилил себя, подошел, взял ее за руку, сказал:

— Прости...

Прихожане, толпившиеся возле церкви, образовали вокруг них пустой круг, я тоже отвернулся, но слышал их короткий разговор.

— Я из другого мира, Галина Вонифатьевна. Ты мне снилась... всю жизнь.

— Ты тоже мне снился, Пров.

Она вышла из церковной ограды, направляясь к дороге, ведущей в город. Пров плелся за ней. Чуть затарахтел и стронулся с места и мой мотоцикл. Галина Вонифатьевна шла не спеша, спокойно, словно прогуливалась ради хорошего здоровья ранним утром. Вот уже и блики солнечного света приблизились к ней. Я заглушил мотор. Она что-то достала из кармана вязаной кофты, подняла его на ладони и слегка дунула.

— Твой подарок, Пров...

Это было золотое колечко, отражающее солнечные лучи во все стороны. Оно сияло ослепительно и чисто и, как бы, вращалось, выворачиваясь, проваливаясь и возносясь само в себя. Колечко медленно поплыло вперед к невидимой преграде, прогнуло ее, что стало заметно по изменившимся солнечным бликам, потянуло пленку магополиса на себя, скручивая ее, как обмотку на тор. Кольцо удалялось, не меняясь в видимых размерах. Солнечные блики тянулись за ним все быстрее и быстрее и все стремительнее наматываясь на кольцо. Тонкие звуки "тиу-тиу" неслись со всех сторон. Ощущение было такое, словно со Смолокуровки стаскивали сияющую плащаницу. Да так оно и было! Последний раз золотистые искры вспыхнули вокруг нас, и сияющее кольцо исчезло в лучах еще низко стоящего солнца.

Что это было? Не понять... Галина Вонифатьевна уже отошла от нас. Я думал, что Пров бросится ее догонять, но он только буркнул:

— Поехали...

Что ж... Прощание уже было позади. Я завел мотоцикл и, сначала осторожно, а потом все увереннее, повел мотоцикл по дороге в город. Что дальше, я не знал. Это дело Прова. Задумался я, что ли? Но только мы ехали поляной, где меня остановила процессия чернецов. Но ведь поляна была с другой стороны деревни, и дать такой круг я не мог, потому что все время ехал прямо, по дороге, вовсе не похожей на проселочную. Я развернулся, снова промчался деревней. На нас уже смотрели без любопытства, привыкли. И через пять минут оказался на том же самом месте. Заколдованный круг!

Мы делали уже третью попытку, а знакомая, вроде бы, дорога из Смолокуровки в город упорно возвращала нас на ту же самую поляну. Я начинал закипать.

— Вот что, — хмуро сказал Пров на очередном заезде. — Похоже, я понял, в чем дело. Похоже, меня отсюда не выпускают. Попробуй прорваться без меня. Я не пропаду, ты меня знаешь.

— Значит, в город?

— Да, Мар.

— А зачем?

— Ты узнаешь. Я уверен, узнаешь. Если что, встретимся в Смолокуровке. А пока делай то, что сочтешь нужным. Делай сам.

— Пока, — сказал я и в какой уже раз погнал мотоцикл через деревню. Странно, но я действительно знал, что делать и куда ехать. И это знание было настолько очевидным и простым, что я только удивился тому, почему это не пришло нам в голову раньше.

Еще зеленый, но уже умирающий, раздавленный и растоптанный лес проносился мимо. Дорога, разбитая траками и колесами, не смущала меня. Я выжимал из своего БМВ все, что мог. А когда впереди показался город, я уже знал все его улицы и переулки, да мне и не надо было плутать, путь мой был прям и ровен. Жуткий, пустынный город встретил меня ледяной тишиной, которую я явственно чувствовал сквозь ровный рокот мотора. Я не смотрел по сторонам; то, что мне нужно было, находилось впереди, и оно, как магнитом, тянуло меня.

Вот огромная площадь с земляным возвышением посредине. Недостроенное здание с зияющими проломами окон и дверей, лабиринт бетонных помещений с никому не нужными механизмами, горами песка, цемента, строительный мусор. Рассохшаяся, какая-то деревянная дверь, тамбур, вторая дверь, отлетевшая в сторону от удара колеса.

Я оказался в коридоре, длинным полукругом уходящим в обе стороны. На стене и дверях его засветились переполошенные надписи: "Караул! Убивают!", "Спасайся, кто может!" Но коридор был пуст, и никто не выскакивал в панике из дверей и не пытался спастись.

Внешней стороны коридора не было. На ее месте вообще ничего не было, кроме двери, болтающейся на одной петле, через которую я и въехал в Космоцентр.

Да, это был Космоцентр, только вымерший, как и все в этом мире. Я прикинул, на сколько мне хватит самогона, залитого в бак. Выходило, что еще километров на пятьдесят. Порядок! Нормально.

В какую сторону ехать, значения не имело. Я тронулся с места. Держать направление было легче легкого. Мотоцикл шел ровно, двери Космоцентра слились в одну сплошную полосу и лишь слева периодически мелькала непохожая ни на что, одинокая дверь. Меня охватил восторг, опьянение какой-то радостью снизошло на меня, подспудное знание рвалось в мой мозг. Я сделал это! Я сделал это! Уже и перегаром самогона воняло в этом коридоре, уже слева, кроме двери, проносилось и исчезало еще что-то, а я все мчал и мчал.

Странные видения проносились в моей голове и запечатлевались в памяти. Но я не вдумывался. Все после, после! Сейчас вперед, вперед! Вперед по нескончаемому кругу! Что-то менялось в мире. Что-то возникало в нем. Но некогда было анализировать это изменение. Вперед, пока в баке есть самогон!

Я не считал круги, но вот мотоцикл начал чихать, а через полминуты и вовсе заглох. Я бросил мотоцикл и пошел по коридору, по обеим сторонам которого через неравные промежутки располагались знакомые двери. Человек ждал меня впереди. Я подошел к нему и упал.

— Здравствуй, Мар! — сказал Пров.

— Начадили тут, — раздался еще чей-то голос.

88.

После нескольких безуспешных попыток вернуться в Смолокуровку Пров понял, что ничего не остается, как ждать.  Он порядком устал от всех этих поисков и скитаний, им овладело откровенное безразличие ко всему на свете, к миру, в котором он ничего не может изменить, но который постоянно меняется по чьему-то произволу, бессмысленно и непонятно, и Пров просто хотел забыться без всяких желаний в усталой душе. В тени раскидистой березы (сбылась мечта!) сонная одурь незаметно вползла в его мозг. Чернецов что-то не видно, а то поговорили бы... В голове возникали и уносились очень четкие и до мельчайших подробностей реальные видения из тымской жизни, из похода в Чермет, выплывали из забытья старые встречи и лица. Непостижимым образом года укладывались в секунды.

Но вот неподвижное тело Прова вздрогнуло, точно по нему пробежал слабый ток. Под истертой, местами уже порванной курткой напряглись крепкие мускулы, противясь какой-то властной, непонятной силе. Пров чувствовал, как эта, грузно навалившаяся на него сила своей необъяснимой тяжестью придавливает его к земле, и инстинктивно, еще не осознавая случившегося, он внутренне сопротивлялся ей.

По-видимому, он спал. Разлившаяся по телу тяжесть разбудила его. Пров приподнял голову и вдруг, как распрямившаяся стальная пружина, со скрытым усилием, но стремительно, вскочил на ноги, готовый лицом к лицу встретить неожиданную опасность. Широкое лезвие выкидного ножа тусклой молнией сверкнуло в его руке, загоревшиеся гневом темные глаза напряженно искали врага. Весь — отчаянная решимость, Пров замер в ожидании.

Но ничего не произошло.

Он был один. Только бескрайний мир, кутающийся в сумеречную синь, спокойно лежал перед ним, мирно купая близкие вершины в лучах заходящего солнца. Гневные искорки медленно погасли в удивленно раскрывшихся глазах Прова, уступив в них место растерянности, смешанной с разочарованием, долго сдерживаемый вздох облегчения слетел с подрагивающих губ, рука, сжимающая нож, расслабленно опустилась.

И все же враг оставался здесь, где-то совсем рядом. Пров чувствовал это по все возрастающей в нем тяжести. И он увидел его.

Но было поздно.

Плотная волна воздуха, вдруг обрушившаяся откуда-то сверху, со страшной силой ударила его в грудь, свалила и словно невесомую пушинку сначала подняла, а потом швырнула с двухсотметровой высоты на торчащие внизу развалины Лара. И уже теряя сознание, в тот миг, когда сорвавшийся вслед за ним камень, настиг его, сквозь туманную пелену наступающего мрака, Пров увидел неясные очертания того — головы без глаз, без кожного покрова, только череп, покрытый невообразимой вязью узлов, со зловещим оскалом бузгубого рта, застывшего в таинственной, сатанинской улыбке.

Безвременье было... И вот его нет.

Чьей жертвой он в каменный Лар?

Обрушился в мир и в лиловый рассвет

тяжелый громовый удар.

Рассек, развалил, словно жралища для

на адском пиру... И три дня

пылала, до скал выгорая земля,

и камень жгла ярость огня.

Он плавился, корчась, в кипящей воде.

Все — смерть и спасенье — нигде.

Но канувшим в лету и бездну вослед,

ни смерти, ни старости нет.

...В бездонном небе народился новый месяц.

Удивительным было страстное убеждение Фундаментала в том, что можно исчерпать виртуальный мир. Дела людей меня мало интересовали. Жизнь — смерть, это одно и то же. Путь вверх, путь вниз один и тот же. Все есть оно и не-оно в один и тот же миг и в одном и том же отношении.

Во временном мире Фундаментала был какой-то рубеж, когда я должен был открыть анклавы. Закрыть — открыть... и это одно и то же.

Я сидел в кресле рядом с Фундаменталом и Провом. Оба они молчали. Пров мог попросить меня о чем угодно, и я исполнил бы его просьбу, не исполняя ее. Или: не исполнил, исполняя. Но его мысли были далеко, и я не мог проникнуть в них.

Я сидел здесь, но был также везде. В Виртуальном мире произошли изменения. Дом с улучшенной планировкой рассыпался, его бесконечное число подъездов и квартир стремилось к нулю. Никто уже не тащил свои судьбы, не штурмовал подъезды. Но виртуальный мир не стал от этого малочисленнее или меньше, ведь в нем были все возможности и он был равен нулю.

Цвет без цвета, количество без числа, качество без градаций; противоречия, уравновешивающие друг друга; неморальная нравственность; мгновенная длительность; происшествия без событий; смертная жизнь и жизненная смерть; все, которое есть ничто; ничто, которое есть все... Виртуальный мир все равно оставался во мне, я все равно оставался в виртуальном мире, сколько бы миллиардов людей не пытался уничтожить Фундаментал.

Его затея была бессмысленной.

Что-то вдруг начало происходить со мной, чего не могло быть. Я хотел, я мечтал, ждал и надеялся. Посторонний звук наполнял меня, страх и радость рушились со всех сторон, солнечные лучи пронзали мое бестелесное тело, звезды сорвались с мест и организовали безумный хоровод, первоматерия и эйдосы соединялись и разъединялись в каком-то бессмысленном порядке.

Одно сущее распадалось. Это было невозможно и жутко. Но какая сладость жила в этом ужасе. Я никогда не испытывал страха. Я исчезал. Я знал, что смогу преодолеть свой страх. Я рождался. Запах времени и цвет пространства почувствовал я. Любовь и ненависть охватили меня. Я уже знал, кого я люблю, а кого — ненавижу. Противоречивые чувства раздирали меня и не было прежнего их абсолютного и нераздельного единства. Боль и отчаяние, восторг и радость.

Никогда не будет прежнего покоя и безмятежности. Я умирал. Что за чувства раздирали мою душу. Я рождался. Исчезают города, которые я создал по воле, нет, по просьбе Фундаментала. Нет лесов, травы и цветов. Лишь безбрежная серо-коричневая пустыня на их месте. Это я умираю. Но сами собой, без моего вмешательства, расцветают цветы, пахнут росные травы, шумит ветер в ветвях деревьев. Я рождаюсь. Миллиарды людей. которых я вызвал жить в одно время, истаивают. Я умираю. Миллиарды людей выстраиваются в цепочки образующегося линейного времени. Я рождаюсь. Ведь должно быть и для меня место в этой череде человеческих жизней и судеб... Я этого хотел, но не мог. Я искал себя, но не находил. Неужели судьба не сжалится надо мной?!

Я был всемогущим. Я умираю. Да и зачем мне это всемогущество, если я не знал, кто я? Я становлюсь беспомощным, но я уже знаю, знаю, кто я! Я буду беспомощным, но у меня будет любовь, у меня будет друг...

В последний раз я увидел все сразу. Виртуальный мир пал.

В таинственной и беспутной истории людей родился новый человек.

89.

Лично.

Крайне секретно.

Минуя память Компьютера.

Фундаментал Галактиону шлет привет!

Эксперимент завершен и основная часть его выполнена. Информационное воздействие на прошлое произведено. Мы правильно сделали ставку на СТР пятьдесят пять — четыреста восемьдесят четыре (Пров) и СТР сто тридцать семь — сто тридцать семь (Мар). Теперь двое из них находятся в прошлом (середина двадцатого столетия), а двое в Космоцентре, направляясь с крейсером "Мерцающим" к Земле. Мар-2, как мы и предполагали, вырвался из анклава, произвел нужное действие (было три варианта, но он избрал самый легкий) и теперь с Провом-1 ждет своей участи, проводя время в разговорах со своим другом и со мной. Если по прибытии на Землю их предоставить самим себе, они так и будут беседовать друг с другом до своей естественной смерти. Я предложил бы поставить их в какие-нибудь экстремальные, невыносимые условия, тогда они начнут действовать. Особенно это касается Прова-1. Не беда, если даже мы их на некоторое время упустим из виду. Они вернутся. Пров-2 и Мар-1, как я уже говорил, находятся в прошлом. То есть эти два субъекта и находились в прошлом, но теперь у них появится память о будущем, что и предполагалось нашим планом. Через некоторое время они начнут действовать. Есть все основания считать, что связь между субъектами "1" и "2" появится очень скоро. Готовую информацию мы получим от Прова-1 и Мара-2.

Прервать связь нашего времени с будущим в истории цивилизации Земли не удалось, поскольку катаклизм с уничтожением нынешней цивилизации был внезапно прекращен. Тут нам еще предстоит разобраться, является ли это чьим-то вмешательством или простым следствием становления виртуального мира (образовавшегося в результате нашего прямого воздействия на прошлое) в действительный мир человеческой цивилизации на Земле. Некоторые факты позволяют предположить, что такое вмешательство могло быть: нарушение компьютерной системы, образование анклава в анклаве (Смолокуровка), "менестрель" и ряд других мелочей, взаимно исключающих друг друга, что практически не укладывается в выбранную нами схему. Возможным кандидатом на эту роль является БТР триста тысяч сто одиннадцать, известная также под кличкой "Каллипига". В пользу этого говорит исчезновение означенной БТР. Но, с другой стороны, именно Каллипига способствовала моему сближению с виртуальным человеком (по сути дела, всем виртуальным миром), что, в итоге, и привело к возможности информационного воздействия на прошлое. Необходимо предпринять всегалактический розыск БТР триста тысяч сто одиннадцать. Хотя, я уверен, что к положительному результату это не приведет. Но, во всяком случае, мы знаем, что в ее поведении есть какая-то необъяснимая странность.

Теперь несколько соображений по поводу самого виртуального мира, который мне удалось изучить довольно хорошо. Основное отличие его от нашего мира — мгновенное взаимодействие между всеми его частями. То есть, это и означает, что никаких частей в нем нет. Философия и логика этого мира — диалектика. Так вот, построение истинно коммунистического общества теоретически возможно, но только в одной отдельно взятой точке, не имеющей размеров, и в один единственный миг, не имеющий длительности.

Другими словами, коммунизм возможен в некоторой сингулярности. Великие диалектики, не побоюсь этого слова, Платон, Прокл, Плотин и некоторые другие как раз и разрабатывали свою диалектику именно для такой абстрактной сингулярности. Поскольку все события в ней происходят в один миг, то отсюда следует, что возможные обитатели этого мира не бедны и не богаты, все личное, частное является в то же время и общим, общественным, включая собственность, жен, мужей, детей, мысли, поведение, все, все, все... Необходимым следствием такой сингулярности является полное подавление личности, абсолютное растворение ее в общественном. Из всех великих диалектиков лишь Платон, правда, чисто теоретически, в своем знаменитом "Государстве" пытался применить выводы диалектики к миру, в котором существует время. Важных следствий для истории человечества это не имело.

В девятнадцатом и двадцатом веках переделывать временной мир, основываясь на положениях, которые могут существовать только в сингулярности, принялись некоторые люди, называвшие себя диалектиками. Их великое множество и кое-кого ты, должно быть, читал и еще помнишь. К счастью (или, напротив, к несчастью) эти деятели в настоящей диалектике разбирались плохо, хотя и называли себя диалектиками, причем еще и материалистическими.

Должен признать, что диалектика, как философия и логика, безумно интересна, но чрезвычайно сложна. Это и понятно: ведь она предназначена для вневременного мира и выразить ее на языке, основанном на временных соотношениях, чрезвычайно трудно. Деятели, пытавшиеся переделать мир на принципах сингулярности, не разбираясь в диалектике, кое-что, тем не менее чисто интуитивно схватывали верно. Например, закрытие границ своих государств, прекращение почти всех связей с внешним миром. Конечно, до создания одной отдельно взятой точки, не имеющей размеров, здесь еще очень далеко, но все же... Или постоянная угроза войны. Прекрасное изобретение! Пусть хоть так, как есть, лишь бы не было войны. Да и сами войны! Это отличный способ сделать из личности общественное животное, которому хочется не жить, а только выжить. Величайшей интуитивной догадкой коммунистических правителей было осознание того факта, что нужно незамедлительное и полное уничтожение всех религий, христианской, в первую очередь, поскольку христианский бог наделяет человека свободой воли.

Безуспешные попытки улучшить экологическую обстановку в коммунистических странах на самом деле были и не нужны. Куда, милый мой Галактион, побежит из гдома какой-нибудь СТР или МНС? Чем хуже экологическая обстановка, тем больше коммунизма. Но в середине двадцатого века у коммунистических правителей была и чудовищная ошибка: неприятие компьютеризации. Полагаю, что это от низкого интеллектуального уровня Отцов. Кибернетика считалась лженаукой. Надо же? Чем большее число людей охвачено компьютеризацией, чем выше быстродействие машин, тем быстрее, именно в информационном смысле, человеческое общество превращается в точку. Если бы можно было довести быстродействие компьютеров до скорости бесконечного числа операций в один, не имеющий длительности, миг, коммунизм, мало чем отличающийся от истинного, наступил бы мгновенно. Мы могли бы не только именно мгновенно знать все о поведении, настроении и мыслях людей, но и так же мгновенно корректировать это их поведение, настроение и мысли. Средство вряд ли достижимое, но и то, что мы имеем, вполне справляется с задачами, которые мы на него возлагаем.

Согласен, что хоть и на одну миллионную, но все же неполный контроль над человеком, позволяет иногда появиться личностям вроде Прова и Мара. Но это даже и хорошо! Небольшое число личностей, не подозревающих, что они находятся под "колпаком", нам даже необходимо. Ведь генерируют идеи только личности! Нас двоих (или троих, если Компьютер подберет нового подходящего Соляриона) мало. Но делить власть еще с какими-то личностями было бы глупо и преступно. Использовать их мысли — другое дело.

Наша цель, может быть, даже ближе, чем мы полагаем. Облагодетельствовано будет все, что существует, без всякого выбора с его стороны. У меня захватывает дух при мысли о том, что мы сделаем. И даже кофе из глинозема и кремнезема не расстраивает меня. И даже самые прекрасные девушки не возбуждают меня. Все же приготовь к моему прибытию "особняк" с парой девиц, старым вином и солеными грибочками. Надеюсь, память вернулась к тебе в полной мере. Что забыл, напомню.

Но как сияет цель! Какую тьму света излучает она! Какое счастье охватывает меня при мысли о ней!

Когда-то в молодости Компьютер разрешил мне прочитать "Нравственные письма к Луцилию" Сенеки. В конце каждого письма Сенека потчевал своего адресата цитатами из древних уже и для него самого мудрецов. Вот и для тебя прекрасное изречение из Платона, которого я некоторое время знал лично: "Уж кому-кому, а правителям государства надлежит применять ложь как против неприятеля, так и ради своих сограждан — для пользы своего государства, но всем остальным к ней прибегать нельзя. Если частное лицо станет лгать собственным правителям, мы будем считать это таким же — и даже худшим поступком, чем ложь больного врачу, или когда занимающийся гимнастическими упражнениями не говорит учителю правды о состоянии своего тела, или когда гребец сообщает кормчему о корабле и гребцах не то, что на самом деле происходит с ним и с другими гребцами. Значит, если правитель уличит во лжи какого-нибудь гражданина из числа тех,

"кто нужен на дело:

Или гадателей, или врачей, иль искусников зодчих...",

он подвергнет его наказанию за то, что тот вводит гибельный обычай, переворачивающий государство, как корабль".

Наивный Платон!

Некто Ильин (впрочем, у него было около ста пятидесяти кличек), с которым я тоже познакомился в виртуальном мире, писал прямее и трезвее. В своей работе "Детская болезнь "левизны" в коммунизме" он наказывал английским коммунистам "пойти на всяческие уловки, хитрости, нелегальные приемы, умолчания, сокрытие правды, лишь бы проникнуть в профсоюзы, остаться в них, вести в них во что бы то ни стало коммунистическую работу".

Вот так-то!

Будь здоров!

90.

Некоторое время я сидел на кровати, очумело тряся головой. Перебрал вчера, что ли? И надо же мне было сунуться со своей картиной в комиссию выставкома. И знал ведь, знал, что из этой затеи ничего хорошего не получится. Жена все... И сюжет картины подкинула, и позировала, и на этот чертов выставком вытащила. Стоп, однако... Мы же с Провом через Чермет шли в скафах и шарошлемах. Потом в Смолокуровке время хорошо провели. А еще я по Космоцентру на мотоцикле катался. Фу! Какой Космоцентр, какой Чермет?! Может и есть где Космоцентр, под Москвой или возле, как его... Байконура, да только мне там делать нечего. Секретность, первый отдел, охрана. Бред! Бред, да и только. Тут красок купить — денег нет. И этот заклятый друг, Вышивалов... Вышибалов... А! Вышиваев. И вот ведь что интересно... Все на выставком подталкивали. Хвалили. Оригинально! Интересная идея! Теперь-то я понимаю. Скучно жить. Скандальчик нужен. И врагов нет, одни сочувствующие. Но как он сказал, с какой болью за Родину! "Вы что, секс хотите протащить в социалистическую действительность?" А кто-то там еще: "Как вы относитесь к продовольственной программе партии?"  "Одобряете ли ввод ограниченного контингента войск в Афганистан?" Как будто можно ввести неограниченный. "Да никак..."  "Оно и чувствуется. Идеологически вы очень неустойчивый человек". "Мало сказать — неустойчивый! Не наш человек!" Может, и не ваш. Да и не хочу быть ничьим человеком. Самим собой хочу быть... Да не всегда удается... И все же я мчался из Смолокуровки в Сибирские Афины. Выдумали назвать Тымск Сибирскими Афинами! А как же... Университет, пять вузов, отделение Академии... Мотоцикла у меня никогда не было. У Прова был мотоцикл. Постой-ка, а кто такой Пров и где эта самая Смолокуровка? И главное — не пил я вчера, друзья даже удивлялись.

Я встал, натянул брюки, толстый свитер, босыми ногами зашлепал к окну. "Привет передовикам производства!" Метель завывает, дует из всех щелей огромного, во всю стену окна. Своей мастерской у меня не было. Их получали только члены Союза художников. А я членом не был, да и, кажется, не скоро теперь стану. Это Фролов уступил, пока у него нога не срастется. С месяц, наверняка, еще проваляется в больнице. Мы тут с женой и ночевали последние недели. И ели, и пили, и все прочее, друзей тут же принимали. А пустые бутылки сдать некому.

Натянув носки и тапочки, я подошел к своей злополучной картине, сдвинул шторки, включил нижний свет. Северная Африка, Средиземное море, Европа, Скандинавия, даже Кавказ. На картине я изобразил часть земного шара. Пышнотелая женщина, в духе Тициана (так уж хотелось Бэтээр), лежала, заложив руки за голову. Чувствовалось, как остудило ее холодное прикосновение вод северного Ледовитого Океана. Огненные волосы накрыли Шпицберген. Левая нога была полусогнута в колене, пальцы погружены в бирюзовые теплые воды Средиземного моря где-то между Карфагеном и Сицилией. Правая нога, расслабленно вытянутая, изнывала от зноя Сахары и тропических ливней Нигерии. Целые страны и континенты попирала она своим тяжелым телом. Около нее полусидел — полулежал мужчина, уставший, но гордый, тоже обнаженный. Лицо женщины я изобразил со всевозможной тщательностью, не в смысле сходства с Бэтээр, а в смысле прорисовки всех деталей лица. Лицо же мужчины хотя и имело нос, глаза, рот, уши, но было неопределенным. Не то, чтобы размытым, а именно неопределенным. Нельзя было сказать, белокур он или черноволос, кареглаз или синеок, горбонос или имеет нос картошкой. Я долго бился над этим лицом. Я не хотел, чтобы оно имело конкретные черты. Оно не имело образа. Я так и назвал его: "без-образный". Эйфелева башня высилась возле ноги женщины. Останкинская — возле бедра мужчины. Да и другие города, давно исчезнувшие с лица Земли, современные, будущие в виде огромных обрубков-колонн. Даже параллели и меридианы изобразил я твердой рукой, хотя они могли и не совпадать с общепринятыми в науке. И миллионы людей, но уже маленьких, шли и бежали по этой Земле. Тут была и демонстрация протеста против нищенского уровня жизни населения Лондона. И митинг в защиту Уилмингтонской десятки, и корабли Колумба, отплывающие открывать Индию, но натолкнувшиеся случайно на Америку, и плавка стали, и бои на Африканском роге, и взрыв водородной бомбы на Новой Земле. Тяжелый "Конкорд" шел на посадку в Орли. Комбайны, как по линейке, наступали на хлебные нивы Кубани. Нитки газо- и нефтепроводов перерезали реки, школьники радостно поднимали руки на каком-то уроке, некий Сидоров пил пиво, Цезарь закрывал голову тогой под ударами мечей своих друзей. Император Николай III проводил очередной пленум Коммунистической партии Великой России. Шли поезда, шумели леса и города. Люди боролись, выполняли и перевыполняли, восставали и умирали, отдыхали и бездельничали, пели и плясали, с упоением убивали, а эти двое, огромные и прекрасные в своей наготе, не видели ничего, кроме друг друга.

"Люди работают, а эти чем занимаются?'  "Это что, символика?"  "Буржуазное растленное влияние!"  "И что же вы проповедуете этими двумя голыми телами, поправшими многострадальный земной шар?"  "Пропаганда секса!"  "Извращение!"  "Социалистический реализм тут где?!"  "А если сам увидит?"

Да ну их всех к черту! С выставкомом я сглупил. Но то, что картину нарисовал именно я, меня все еще радовало. Что-то в ней было, чего я не хотел осознавать, но лишь только чувствовал, без слов, без объяснений. Картину я назвал "Сознание и подсознание", что тоже вызвало нападки комиссии. Подсознание в ее понимание ассоциировалось с чем-то темным и неприличным.

— Смели кофе, — сказала жена, не отрывая голову от подушки.

Старый, полуразвалившийся диван, раскладывающийся на ночь, полушубок поверх одеяла для тепла.

"Фигу! — подумал я. — Где его возьмешь, кофе?" Но все же пошарил на столе. Хм... Кто-то из гостей, наверное, принес. Почему я что-то помню, а что-то путается в голове? Кофе я все же смолол. Помню вот, как однажды в Москве, в магазине напротив Почтамта я попросил взвесить мне двести граммов кофе и опешил, когда меня спросили: "Какого?" Я-то в Тымске думал, что кофе — это просто кофе. А тут был колумбийский, арабика и еще сорта три. Я в панике назвал ближайший ко мне, а вечером от друзей с облегчением узнал, что его обычно добавляют к другим сортам для улучшения цвета.

Когда запах кофе, впрочем, дрянного, распространился по мастерской, жена окончательно проснулась, выпрыгнула было из постели нагишом, но тут же напялила на себя полушубок, затолкала ноги в валенки и в таком виде подсела к столу, уголок которого я очистил для кофепития. Вид ее, в отличие от моего, был свежим и цветущим. Впрочем, я никогда не видел ее уставшей. Она отхлебнула из щербатой чашки, отщипнула корочку засохшего хлеба, спросила:

— Тебя как зовут?

Я поперхнулся, выпучил глаза, сказал с трудом:

— Ты что? Маром меня зовут. Мар я!

— А-а... А меня как?

— Бэтээр, — сказал я. Что она опять задумала? Или не хочет, чтобы я заводил разговор о вчерашнем выставкоме?

— Все Бэтээр, да Бэтээр. Зови уж лучше меня бульдозером!

— Да чем тебе не нравится это имя?

— Таких имен не бывает. Это кличка какая-то. Ты слышал, чтобы еще какую-нибудь женщину звали Бэтээром?

— Не Бэтээром, а Бэтээрой...

— Все равно!

-  Вообще-то не припомню. Да в чем дело?

— А в том, что бэтээры в армии есть. А у меня должно быть женское имя.

— Какое же? — спросил я.

— Ну, Бэти... Бэт, на худой конец.

Причуд у нее всегда было много, пора бы уж мне и привыкнуть.

— Как хочешь. Пусть будет Бэти...

— Не так!

— А как?

— Сообрази!

Я крутанул своими тяжело двигающимися мозгами.

— Бэт, милая, пей кофе, а то оно остынет.

— Ну, уже лучше, — согласилась она.

А о вчерашнем выставкоме ни слова. Да мне и самому не хотелось вспоминать. Денег бы раздобыть.

Мы еще немного поговорили о разных мелочах, и я пошел в ванную-сортир почистить зубы и умыться. Все-таки с моей головой творилось что-то непонятное. Может, я упал вчера на улице? Да нет, вроде... "Космические" мысли роились в голове: корабли, планеты. А-а... Ну, понятно. Где-то в подсознании созревает сюжет новой картины! Несколько дней, недель, а может быть, и месяцев, будет продолжаться это мучение, а потом меня подхватит и бросит к мольберту. И я начну писать, сам не зная что. Осознание придет потом. Значит, снова не для выставкома... Ладно... А я уж испугался. Просто, раньше меня космическая тематика никогда не интересовала.

Я вышел из ванной. Бэтээр... Бэт, то есть, стало жарко в этакой холодрыге. Она стояла перед зеркалом шифоньера босиком, в одной юбке и что-то примеряла на шее. Я бы и не обратил на это внимания, но, проходя мимо, взглянул на ее отображение в зеркале. Потом снова на саму Бэт... Сначала я ничего не понял, потом понял и, наконец, вовсе запутался. Спиной ко мне стояла Бэтээр в одной коротенькой черной юбке. Правая ее рука была поднята к волосам, левая чуть придерживала грудь. Бэт смотрела в зеркало. Отражение в зеркале было видно не полностью, она чуть загораживала его. Но... но в зеркале Бэт уже была в одной белой кофточке. И там ее рука поддерживала грудь. Теперь я понял. То есть понял, что вот стоит женщина, молодая, красивая, стройная, в одной коротенькой черной юбке. А в зеркале отражается она же, но уже в кружевной белой кофточке. По частям все было просто и ясно. А вот вместе — нет.

Я подошел поближе, положил руку на ее голое плечо. В зеркале же я сжал пальцами кружева ее кофточки.

— Не помни, — миролюбиво сказала Бэт.

— Что это? — спросил я.

— Где?

— В зеркале!

Я повернул ее лицом к себе, а сам смотрел в зеркало. Ее голые груди жгли меня через свитер. А там, в зеркале, белая кофточка едва опускалась на ее крепкие ягодицы. Еще один разворот.

— Да что с тобой, Мар?

Я чуть отпрянул от Бэт, глядя то на ее спину, то на кружева в зеркале. Она что, сама не видит этого? И тут по ее спине побежали какие-то мурашки, точки, крапинки, закружились хороводом, сгруппировались, и я прочел:

НЕ ВЕРЬ МНЕ, НО ВО ВСЕМ СО МНОЙ СОГЛАШАЙСЯ.

— Что у тебя на спине?! — заорал я.

— Где? — перепугалась она и сама повернулась спиной к зеркалу, выгнула шею, стараясь рассмотреть то, что так переполошило меня, но увидела лишь кружева. — Ну вот, помял все-таки...

Я разворачиваю Бэт спиной к себе, смотрю на зловещее сообщение и начинаю вспоминать. Это было, было! Я тру ее спину рукавом свитера, надписи распадаются на точки, которые еще некоторое время движутся в беспорядке, потом осыпаются, и я сдуваю их.

— Надо разыскать Прова, — бормочу я.

— Давно пора, — соглашается она. — Только сначала принеси воды из скважины.

Notes

1

Стихи Юрия Марушкина.

2

Здесь и далее стихи Бориса Целинского.

Content

Виктор Колупаев, Юрий Марушкин
БЕЗВРЕМЕНЬЕ

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

11.

12.

13.

14.

15.

16.

17.

18.

19.

20.

21.

22.

23.

24.

25.

26.

27.

28.

29.

30.

31.

32.

33.

34.

35.

36.

37.

38.

39.

40.

41.

42.

43.

44.

45.

46.

47.

48.

49.

50.

51.

52.

53.

54.

55.

56.

57.

58.

59.

60.

61.

62.

63.

64.

65.

66.

67.

68.

69.

70.

71.

72.

73.

74.

75.

76.

77.

78.

79.

80.

81.

82.

83.

84.

85.

86.

87.

88.

89.

90.

Notes