Н. Чемезов

Измена

Эта история приключилась давно, когда я был еще молод. Мы с женой и крохотной дочкой жили, в глухой таежной деревушке, на берегу прекрасной реки Бирюсы. Меня, начинающего учителя, завела в те края неодолимая страсть к охоте и рыбалке, из-за которой я немало поколесил по Сибири, порой забираясь в самые отдаленные, мало обжитые места.

Мой отец, сельский учитель, как и большинство коренных сибиряков заядлый охотник и рыбак, ушел из жизни, когда мне было десять, а сестре восемь лет. Попавшая в нужду мама, тоже учительница, променяла на два пуда пшеницы его превосходную немецкую двустволку, за бесценок продала чистокровного сеттера Боба, о чем потом не один раз пожалела. Однако кое-что из отцовских богатств досталось и мне: рыболовные крючки, лески, изрядный запас пороха, пистонов, дроби и, самое главное, старенькая одноствольная курковка двадцать четвертого калибра с двенадцатью медными гильзами. Я по сей день благодарен этой облезлой и расхлябанной переломочке. Как она нас выручала в те тяжелые времена!

Зверя, птицы во время войны развелось в наших краях видимо-невидимо. Все охотники ушли на фронт, и дичь никто, кроме мальчишек вроде меня да стариков, не тревожил. Я, ростом со свое ружье, в иные вечера по весне приносил с окрестных болот и озер по два-три диких гуся. Про косачей, уток, рябчиков и говорить нечего. Добывал и зверя. Зимой ловил зайцев, в теплую пору не раз скарауливал на болотных тропах косуль.

Собаки у меня, конечно, не было. Какая уж там собака, когда самим нечего есть! Охотился с помощью петель, с подхода или из скрада, из-под самодельных чучел. И до того наторел, что лучше не надо. Знал, когда и куда мне идти со своей переломочкой, что и как делать, чтобы не вернуться домой пустым. И так продолжалось до переезда на Бирюсу.

А тут, не раз и не два увидев, как добычливы местные охотники, ведущие промысел из-под лаек, тоже решил обзавестись четвероногим помощником. По соседству с нами жил со своей большой семьей знатный охотник и рыбак Кузьма Суратов, человек немолодой, по характеру сдержанный и молчаливый. Он держал трех собак, слава о которых шла по всей округе. Две из них работали только по зверю — медведю и соболю, а третья, маленькая ростом, шустрая и звонкоголосая Пальма, была незаменима в охоте на белку, соболя, боровую и водоплавающую дичь. От Суратовых я и принес темным декабрьским вечером беспомощного, величиной с рукавицу щенка, дочь Пальмы.

Жена всегда отличалась любовью к животным. Она окрестила сучонку Чайкой и заботилась о ней так, как это могут делать лишь женщины. Из лоскута старого полушубка сделала ей в углу мягкую подстилку, ночами поила ее теплым молоком, специально поставленным на шесток русской печи, а когда собачонка мерзла и начинала визжать, брала ее к себе в постель.

К августу Чайка стала одной из самых красивых лаек в деревне. Небольшая, как мать, серо-пегого окраса, с загнутым в калач хвостом, прекрасными карими глазами, острыми треугольными ушами, она была подвижна и голосиста.

Чайка, что, впрочем, в той или иной мере присуще всем лайкам, отличалась сдержанным, я бы сказал — суровым характером. Не улыбалась во весь рот, не лизалась и не прыгала от радости при виде хозяина, как это делают легавые. Скупо вильнет хвостом, позволит потрепать себя по спине, почесать за ухом и отойдет прочь со спокойным, полным достоинства видом. Волнение и явное нетерпение она выказывала лишь тогда, когда я появлялся на низком крыльце в охотничьем снаряжении с ружьем за плечами. Жена частенько обижалась на нее:

— Вспоила, вскормила, а она и приласкаться не хочет! Ни капельки благодарности! Как чужая!

А мне собачка пришлась по душе. Выйдешь на крыльцо покурить, а она тут же выбежит из-под навеса. Посмотрит на тебя блестящими человеческими глазами, для приличия вильнет хвостом и, не проявляя иных эмоций, уляжется у твоих ног. Всем видом дает знать, что готова служить верой и правдой, но без лишнего изъявления чувств и пустой суетни.

Весну я охотился привычным способом — Чайка была еще мала, а летом стал брать ее с собой на рыбалку. Приятно видеть рядом с собой живое существо, которое вместе с тобой посматривает на поплавки, вскакивает, когда ты хватаешься за удочку, и, кажется, огорчается не меньше тебя, если рыба сходит с крючка. Вместе перекусить вкусной горбушкой с холодным вареным мясом, вместе испить студеной водицы из прозрачной реки, вместе возвращаться знакомой тропой домой, а иной раз и чем-то поделиться со своим верным безответным другом.

По незнанию я ничему не учил Чайку. Ей были неведомы команды «Ко мне!», «Лежать!», «Ищи!», «Подай!» и прочие. Натаскать собаку помог Кузьма. В августе он несколько раз брал ее на охоту по птице, и она, видимо, научилась всему нужному у Пальмы.

— Всех денег стоит твоя Чайка, — с оттенком зависти говорил Суратов. — Кабы знал, что такая вырастет, ни за что бы не отдал. Береги ее, паря, пуще правого глаза!

В Чайке проснулся и до конца жизни не угасал великий охотничий инстинкт. Хотя по первости было не без казусов. Окажемся в тайге, и моя молоденькая собачка, сверкая белыми как снег пежинами среди деревьев, идет кругами. Нападет на бурундука и тут же загонит его на осину. Покрутится под деревом, зорко следя за шерьком, и зальется звонким, чистым лаем, призывая на помощь меня.

— Зачем ты его загнала, глупая? — ворчал я, радуясь серебряной звонкости голоса. Это же не соболь, не белка! За бурундуками мы с тобой не будем охотиться никогда. Пошли!

Куда там! И слушать не хочет! Неотрывно глядит вверх горящими глазами, возбужденно мечется с места на место и заливается в лае. Приходится брать за ошейник да оттаскивать от осины. Идет рядом и все оглядывается, а на морде написано великое огорчение. Так старалась — и вот тебе раз!

Ниже нашей деревни в пойме реки было широкое и длинное, не меньше чем на полкилометра, Чертово озеро с густым ельником по берегам. В нем, изрядно заросшем камышом, кувшинками и ряской, уток водилось до пропасти. И чирков, и шилохвостей, и тяжелых жирных крякв. В один из августовских вечеров, разгоревшись желанием отведать утятинки, а также опробовать собаку, я пошел на озеро и именно тогда понял, чего стоит моя умница Чайка.

Она с ходу ринулась на мелководье и пошла в поиск, только шевелились камыши. Увидела крякву, настигла! Резкий, прыжок, и утка взмыла вверх. Мне оставалось только взять ее на мушку и срезать выстрелом. Добыча упала на чистую воду в глубокое место. Чайка торпедой поплыла за ней и через пару минут положила птицу на берег. Не поднесла, не отдала в руки, а положила там, откуда я мог взять ее без всяких препятствий. Я был без ума от радости и манил собаку к себе:

— Чаенька! Да ты просто золото! Иди сюда, моя красавица, я тебя расцелую!

Укоризненно поглядела на меня своими карими глазами — нашел, мол, время для нежностей! — и опять нырнула в камыши.

Особенно мне понравилась охота с ней на косачей, когда выводки еще не рассеялись и были непугаными. На Ивановом мысу, километрах в полутора от деревни, среди березняков лежали небольшие хлебные поля и веселые лужайки, а в редком сосняке по ближним гривам рос брусничник. Косачей в этих благодатных для них местах в конце лета было очень много.

Мы приходили на Иванов мыс задолго до восхода солнца. Славное было время! Мы бродили по лугам и лесам в чудную пору, когда начинает рассеиваться сумрак и нарождается новый летний день? За лесистым хребтом растет и ширится алая заря.

Кругом безмятежный покой. Где-то за темными кустами в болоте, совсем недалеко, благодушно покрякивают утки, желая друг другу доброго утра, заиграли в свои звонкие трубы журавли, каждый куст стремится щедро брызнуть на тебя прохладной водой, высокая сочная трава, поседевшая от росы, так и норовит обвить твои мокрые сапоги. В густом смородиннике россыпью черных бус тускло поблескивают крупные ягоды, а на мшистых полянках из-под гладких темно-зеленых листьев доверчиво и приветливо поглядывают на мир красные глаза брусники. Воздух влажен, чист, дышится легко и сладко. Нет, об этом не расскажешь словами, это надо увидеть и прочувствовать!

Впереди чуткая, настороженная собака, вся мокрая от росы, за ней ты, крепко сжимающий в руках ружье, готовый к любой неожиданности. И вдруг перед тобой на траве и мхе возникают птичьи наброды в виде петляющих крестиков. Стоп! Тихо, тихо! Где-то рядом таятся тетерева! Чайка нервно вздрогнула, прильнула к земле, крадется, вытянув вперед острую морду, а потом не выдерживает и делает стремительный прыжок. Вслед за испуганным чернышом поднимается весь или почти весь выводок и, немного пролетев, рассаживается на старой раскидистой березе. Собака подбегает к дереву, и, повиляв хвостом-калачиком, стоя или сидя, отчаянно лает. Я, почти неслышно переступая по траве и таясь за кустами, подкрадываюсь к березе со стороны собачьей головы, на которую завороженно смотрят птицы, и сваливаю одного из краснобровых красавцев к ногам Чайки. А она, мягко прихватив добычу зубами, подносит ее мне и в знак поощрения за хорошую работу, чему научил меня Суратов, получает угощение в виде птичьей лапки. Не мешкая, мы начинаем поиск невзлетевших косачей или другого выводка и бродим по ягодникам и перелескам до тех пор, пока не припечет солнце и не высохнет роса.

Шесть косачей! — изумляется жена. — И вся заслуга принадлежит Чайке? Иди сюда, добытчица, я тебе накормлю вкусным супом!..

Собака стала мне другом, без которого я не мыслил своего существования.

Именно в то лето произошел случай, при воспоминании о котором меня и сейчас начинает глодать совесть. К девяти утра к нашей деревне должен был подойти с низовьев катер с баржей, на которой мы, учителя, решили плыть в неблизкий районный центр на августовскую учительскую конференцию. Собравшись в путь заранее, я надумал с утра пробежаться на Холодный ключ и пострелять в ягодниках рябчиков. Что значит для молодых ног пять-шесть километров! Прогулка! Тем более что погода стояла чудеснейшая. Убив четырех рябчиков, которые на первом году жизни бывают, как известно, на удивление любопытны и доверчивы, я сел на валежину покурить. Чайка же, увлеченная охотой, ушла по заваленному буреломом осиннику к вершине ключа.

Мне пора было возвращаться домой, и я резким свистом позвал собаку. Подождал несколько минут, засвистел опять. Чайка не шла. Раньше ничего подобного с ней не случалось. Я принялся снова свистеть, звать ее голосом. Лайки не было. Во мне закипела злость. Времени остается в обрез, вот-вот затарахтит катер, а тут такой выверт! Неужели бросила меня и убежала домой? Спотыкаясь о валежины и чертыхаясь, я прошел метров двести по ключу. Кричал, свистел, но все было напрасно. Кругом стояло полное безмолвие. Ушла, негодница!

— Да пропади ты пропадом! — ругался я. — Леший меня связал с тобой! Только попадись мне в руки!

Выругавшись от всего сердца, я плюнул и решительно зашагал к деревне с мыслью о том, что накажу собаку самым беспощадным образом.

— А где Чайка? — спросила жена, приняв рябчиков.

— Разве она не пришла?

— Нет.

— Вот мерзавка! Значит, где-то блудит, прибежит потом. Всыпь ей по первое число за такую повадку! Бросить хозяина в тайге!

— Неужели бросила? — огорчилась жена. — Куда она могла уйти?

— А я больно знаю? Как в воду канула!

Расстроенный, недовольный собой и собакой, я уехал на конференцию. Слушал выступления заведующего районо, директоров школ, учителей, вел беседы с товарищами, ходил в кино, а на душе не гасло чувство беспокойства и смутной тревоги. Вернулась ли Чайка домой? Что с ней могло приключиться в тех буреломных местах?

Поделился своей бедой с одним из директоров, старым, опытным охотником и большим знатоком охотничьих собак.

— Сам виноват, друг! — как ножом по сердцу резанул он. — Не она тебя бросила, а ты ее! Лайка никогда и ни при каких обстоятельствах не оставит хозяина в тайге.

Такого не может быть! Надо было искать. Случись такое с моей Омегой, я бы не пошел домой до тех пор, пока не нашел ее. На конференцию бы опоздал или совсем не поехал, но собаку в беде не оставил бы ни за что! Попала твоя Чайка в какой-то переплет. Может, петлю кто над зверовой тропой навесил или наладил самострел. Мало ли таких мастаков на свете!

После этого разговора я и вовсе ходил сам не свой, а ночами ворочался на кровати без сна. Убивала совесть! И как только я умудрился так оплошать! Тоже охотник, черт подери! В голову лезли беспокойные, гнетущие мысли, перед глазами рисовались ужасающие картины. Чайка, истекая кровью, с развороченным самострелом животом лежит на тропе и тщетно ждет помощи от своего неверного хозяина. Чайка бьется в петле, умирая от жажды и голода. Она жива еще. Заступила лапой за петлю, и та обвила ее за шею и грудь. А хозяина рядом нет…

Мы приплыли домой под вечер на пятый день.

— Пришла? — был первый мой вопрос жене.

— Нет! — хмуро ответила она и, добрая, заботливая по натуре, с горьким укором добавила: — Собака ли виновата, а может, охотник?…

И так я извелся, а тут еще подливают масла в огонь!

В скором времени к нам пришел Кузьма Суратов, как всегда суровый, неспешный в словах и движениях.

— Услышал катер, подумал, что ты приехал, и решил завернуть, — степенно произнес он, пронзив меня внимательным взглядом умных синих глаз. — Тебя, паря, однако, из-за Чайки в заботу бросило? Я позавчера шел на шесте от Сергеевской старицы и слышал, что выла собака. Где-то в вершине Холодного ключа, у барсучьих ям, по-моему. Глухо так, вроде как из-под земли. Не Чайка ли в нору завезла и застряла в ней? Хоть вроде и мала и не для нее это дело — не норная собака… В какое время она от тебя убежала?

— Да только-только выглянуло солнце.

— Тогда так и есть! Пошла за барсуком и сгоряча забурилась в нору. Возьми лопату да взверши ключ. Может, еще жива…

На барсучьих ямах я бывал не раз. Колония этих зверей находилась среди редких берез и сосен на сухом склоне высокой гряды неподалеку от звонкого истока Холодного. Там было пять или шесть нор, расположенных в полусотне шагов друг от друга.

Мигом переодевшись, сунув в карман кусок хлеба и пару соленых огурцов, я взял лопату и самым скорым шагом направился в указанное место.

У барсучьих ям было тихо, если не считать стрекотания любопытных сорок и мелодичного журчания ключа в ближнем ельнике. Я подошел к первой из нор, присел перед главным входом на корточки и в полный голос позвал:

— Чайка! Чайка!..

Молчание. Могильной тишиной отозвались мне вторая и третья ямы. А у четвертой, заставив меня затрепетать от радости, в ответ на мой зов раздались глухие хрипы потерявшей голос собаки. Чайка была жива!

— Чайка, — милая моя собачка! — бормотал я, дрожа от волнения и торопливо сбрасывая с себя куртку и верхнюю рубаху. — Потерпи маленько, потерпи! Сейчас я тебя откопаю!..

В ход пошла острая штыковая лопата. С таким остервенением я не работал ни разу в жизни. Тут же вспотев, стащил я с себя нижнюю рубашку и безостановочно, не разгибаясь, бросал и бросал в сторону тяжелую песчаную землю.

— Потерпи, Чаечка, потерпи!..

Вот он, серый собачий хвост! Через пять минут я взял Чайку за задние лапы, вытащил ее из норы и бережно положил на траву. Грязная, с крапчатыми от налипшей земли пежинами, она лежала на боку, редко и глубоко дышала, широко открыв пасть с подергивающимся сухим языком и глядя на белый свет затуманенными глазами.

— Тебе воды надо, бедненькая? — прерывисто хрипел я, едва сдерживая слезы. — Сейчас!..

Я взял ее, беспомощную, почти невесомую, на руки и торопливо понес к ключу. Она не в силах была лакать и лежала на моих коленях, уронив прекрасную голову. Пришлось черпать воду ладонями и вливать ей в пасть.

Наконец Чайка стала приходить в себя. Повернулась на живот, с трудом подползла к воде и долго с остановками лакала…

Content

Н. Чемезов
Измена