Владимир Лорченков

Время ацтеков

– Сиди смирно и умрешь без мучений, – предупреждает она.

И стреляет в диван, на котором я было развалился.

– Понял? – спрашивает она.

Я киваю.

– Умрешь без мучений, – повторяет она.

– Будто во сне, – обещает она.

– Умрешь по высшему разряду, – обещает она еще раз.

Я замираю, словно мышь, заслышавшая шаги лисицы над головой. Полуодетый – с натянутым на левую ногу носком, но без штанов.

– Ага, смешно выглядишь, – улыбается она.

– Бога ради, не осложняй нам жизнь. Обоим, – просит она.

– Шевельнешься, я тебе прострелю все части тела, а голову – последней, – делится она планами.

– Что ты знаешь о любви? – спрашивает она.

– Что ты вообще знаешь? – вжимает она окурок в блюдце с раскисшим лимоном.

– Что. Ты. Знаешь, – чеканит она.

– Что. Ты. Вообще. Мать. Твою.

Я тупо, как в школе, когда не выучишь урок, а училка добивается ответа, который и так знает, молчу, глядя на нее и сквозь нее. Стараюсь почувствовать все так, как будто я не здесь.

– Но ты-то здесь, – усмехается она.

– Ты-то здесь, – ловит она мой взгляд.

– Как бы тебе ни хотелось обратного, – торжествует она.

– Провалиться к чертовой матери отсюда! – шипит она.

– Исчезнуть как… – теряется она.

– …Как привидение! – находит она точное, на ее взгляд, сравнение.

– Как гребаное привидение! – торжествует она.

– Долбаный Каспер! – ликует Света.

Наша песня хороша, начинай сначала. При всем уважении к тому, что она говорит, да и вообще, учитывая, что вся эта история имеет ко мне непосредственное отношение, я вынужден признать: она повторяется. Я бы зевнул, да мне страшно. Не хочется ее нервировать. В руках у нее пистолет. Не какой-нибудь там киношный «Магнум», которого я в глаза не видел. Не «Беретта» мафиози и не револьвер-«бульдог», из которого покинутые истеричные дамы, чьи лица скрыты вуалью, стреляют в любовников. Нет. Она целится в меня из обыкновенного пистолета Макарова, который девушке ее комплекции нужно держать двумя руками. Света так его и держит.

– Что ты знаешь о любви? – снова спрашивает она.

Я открываю рот, чтобы ответить, но она легким взмахом «макарова» дает мне знать, что необходимости в этом нет. Я закрываю рот, киваю и, увидев пятно на рубашке – оно ползет к вороту, – снова его раскрываю. Оказывается, это был не взмах, а отдача, которая слегка дернула ее руки. Судя по тому, что Света не выглядит удивленной, она понимала, что стреляет в меня.

– Како… – пытаюсь начать я.

– Заткнись, – на этот раз просто взмахивает пистолетом она.

Я затыкаюсь. Она до удивления убедительна. В правом плече побаливает.

– Что ты знаешь о любви? – говорит она.

– У меня был муж, представляешь? – иронично осведомляется она.

– Славный старый добрый муж, – нараспев говорит она, отходя к окну.

– Старше меня на пятнадцать лет, – садится она на стул лицом к спинке.

– Не пялься на мои ляжки, – самодовольно говорит она, нелогично разведя ноги.

– Он мне вдул, когда мне было всего пятнадцать. Представляешь? После вечеринки, где собрался весь наш дегенеративный класс. Боже. Там было мальчиков пять, которым я нравилась, но все они боялись ко мне подойти, потому что я была красивая. Чересчур. Поэтому меня трахнул старший брат одноклассницы. Ночевала я там же. Вот так. В первый же вечер. Ну, должна же я была поступить как блядь, если меня все так называли? – дрожит она.

– Мы и сошлись, и через полгода поженились, – рассказывает она.

– Но в тот вечер… Никакой боли, ничего. Он просто скользнул в меня. Раз. И все. Ого-го. Я подумала: ну и ну, когда эта штука в меня попала, – становится задумчивой она.

– Но знаешь, – улыбается она.

– Это оказалось вовсе не ого-го, когда я подросла и поняла, что бывают совершенно разные ого-го, – смеется она.

– А то ого-го оказалось таким лишь потому, что я ничего такого до этого раньше и не пробовала, – покачивает головой она.

– И оказалось, что как мужчина он так себе, трахал меня раз в два месяца, да и то это был праздник, – складывает она лицо в горькую маску.

– Да и денег у него оказалось мало, ведь то, что в пятнадцать лет кажется богатством, на самом деле – на два похода в бар, – вырывается у нее.

– Причем с другими бабами, как мне регулярно и не без доли сочувствия сообщали некоторые, как я предполагаю, из них же. Он был очень даже хорош.

Настолько, что сообщения на его телефон шли, как лемминги в океан. Толпами, – плачет она.

– Могу даже зачитать одно, – утирает глаза она рукой с пистолетом.

– Мой жеребец, хочу, чтобы проткнул меня сегодня вечером. Распори мои потроха, как сделал это вчера. В благодарность за это я надену свой жадный рот на твое великолепие, – медленно, наверное, потому, что сообщение написано на латинице, читает она.

– Медленно, потому что на латинице, – кивает она.

– Как и почему получилось, что этот огромный каменный рог в постели со мной превращался в нечто маловразумительное, я не знаю, – устало говорит она, и я вижу, что слезы высохли.

– Но ты не понимаешь, что значит принимать соболезнования от телок, которых пялит – и отменно – твой муж, соболезнования тому, что тебя-то он пялит слабенько и вовсе не собирается что-то менять, – горько перекатывает во рту слова она.

– Итак, он меня не удовлетворял, да и не собирался, – сухо говорит она.

– Причем разводиться не желал, потому что… зачем? – спрашивает она саму себя.

– Под рукой молодая глупая телка, удобная во всех смыслах и не способная вырваться и жить самостоятельно, – выносит она себе приговор.

– Потому что не умеет ничего делать и ни хрена из себя не представляет, – запрокидывает голову она.

– Кем я и была, – резюмирует она.

Я начинаю чувствовать головокружение. Под локтем хлюпает. У нее закрыты глаза, и я решаюсь попытать счастья.

– Не шевелись, у меня слух как у кошки, – говорит она.

– Шевельнешься – и ты покойник, – предупреждает она.

– Ты уже покойник, – говорит она.

– Но я продолжу, – продолжает она.

– Итак, я, дырка для редкой мастурбации, совершенно случайно нашла, кого бы вы могли подумать? – снова развеселилась она.

– Нашла тебя, – тыкает она в меня пистолетом, но я не вздрагиваю, потому что ослаб.

– О, мой король, – передразнивает она мои комплименты.

– Мой сладкий мальчик, – ласково говорит она.

– Мой ангел с апельсиново-пшенично-сладко-пахнущими-розами-волосами, – хлюпает она, но это, видимо, уже от спиртного.

– Ты трахал меня так, как никто в мире. Сколько раз ты натянул меня за восемь часов тогда? Н у, база отдыха?

– Десять, – удовлетворенно кивает она, глядя на мои растопыренные пальцы.

– А сколько часов ты трахал меня без перерыва тогда? Ну, парк, кусты, вечер?

– Пять, – улыбается она моей пятерне.

– Господи, да в первый раз я думала, ты мне все там раскурочишь, – плачет она.

– Разворотишь, – хихикает она.

– И только потом я поняла, что это не в тебе проблема была, а во мне, – признается она.

– Что меня и не трахали-то как надо.

Я с шумом перевожу дух и с удивлением понимаю, что мне все тяжелее дышать. Она улыбается мне призывно и переставляет стул. Теперь спинка за ее спиной. Света сидит, чуть расставив ноги, – шире не позволяет юбка, моя любимая, джинсовая мини, очень, страшно короткая. На ногах у нее чулки до колена – вообще-то это гетры, но для меня гетры навсегда связаны с чем-то охотничьим, поэтому чулки – цветные, делающие ее похожей на малолетку. Накрашена она соответственно, как всегда, когда я хотел увидеть алые губы в своем паху. Удивительно, но блузка на ней вполне пристойная. Обычно под этот наряд я просил ее напялить дешевую виниловую курточку – блестяще-красную, но сегодня она пренебрегла моей просьбой. На ней что-то наподобие рубахи средневековой дамы – с высокой талией, что приятно оттеняет ее немалую грудь. Прическа Светы выше всяких похвал: видимый беспорядок, за многочасовое наведение которого дорогие парикмахеры берут очень и очень много. Один локон, правда, не на своем месте даже в этом искусственном хаосе – он прилип к ее виску. Света выглядит на все двести, думаю я. Чего только? Баллов, проклятий или молний, возникающих от взвизга ширинки, а может, двухсот лет колдовского проклятия или двухсот ударов сердца того маловразумительного ужаса, который чувствует мужчина при виде ошалевшей вакханки с ножом?

Увидев ее при входе в комнату, я думал, что мы сейчас устроим дикий трах. Последний Дикий Трах. Увы. Света меня опередила.

Я осторожно пытаюсь увеличить объем вдоха хоть чуть-чуть. Расширяю грудную клетку осторожными кошачьими рывками. Запрокидываю голову и вижу, что туфли на ней – совершенно не подходящие к ансамблю. Босоножки, но не в тон одежде. К таким чулкам больше подошли бы ботиночки.

– Ну, а как же, милый. Сам виноват, надо было купить мне обувь под стать наряду, – кивает она.

– Потерпи немножко, осталось совсем чуть-чуть, – ласково говорит она.

– Итак, на горизонте появляешься ты, и мне плевать, что так часто говорят, н у, в том смысле, что это распространенный оборот, ты, умник хренов! – угрожающе говорит она.

– Попробуй только улыбнуться! – пристально глядит она на меня, и я не рискую пробовать, потому что хочу пожить еще, пусть всего каких-то пять-десять минут.

– Умница… Потрепала бы по щеке, да подходить не стану, – хвалит она меня.

– Считай, что потрепала, – улыбается она.

– И появление твое производит в моей жизни маленькую революцию, – вспоминает она.

– Потому что наши с тобой органы друг под друга шиты в какой-то небесной мастерской, – кривит губы Света.

– Уж мой-то под твой – наверняка, – признает она.

– И ни в какое сравнение с жалкой возней с моим так называемым мужем то великолепие, которым мы с тобой согревали глаза Бога, а Бог ведь любит хороший секс, ибо где хороший секс, там и любовь, – ни в какое сравнение не идет, – витиевато размышляет она.

– Ты разворотил мне там все на свете. По-настоящему я занялась сексом только с тобой, – нехотя сознается она.

– Но, хоть насчет потрахаться ты и мастак, мальчик, у тебя возникли определенные проблемы с тем, что мы называем любовью, – начинает заводиться Света.

– А именно – ты мне изменяешь, – чеканит она с ненавистью.

– И если я могла простить это своему муженьку, совратившему глупую телку-школьницу, если я могла это ему простить, потому что на его похождения мне было наплевать, то тебе простить это не могу.

– Ибо что есть любовь? – спрашивает она.

– Я тебя спрашиваю. Что. Есть. Любовь? – кричит она.

– Я тебя, мать твою так, последний раз спрашиваю: что такое любовь? – подходит она чуть ближе, и я чувствую запах ее недорогого «Дали».

– Не хочешь говорить, покажи, – шипит она.

Я онемевшими пальцами шарю в области ширинки. И, как опытный игрок, сумел просчитать почти все – если ты думаешь, что просчитал все без почти, то ты наверняка проиграл. Поэтому – почти все. Тут три аспекта. Первый: пальцы у меня настолько онемели, что я вряд ли справлюсь сам. Второй: если я не успею вытащить достаточно быстро, а я не смогу сделать это по причине пункта первого, то Свете хватит времени для того, чтобы по достоинству оценить мой ответ. Третий: я рассчитываю на чувство юмора, которое ей никогда – увы, в отличие от меня – не изменяло.

Как обычно, я угадываю. Она таращится секунды две на мою возню, потом начинает хохотать и легким взмахом – слава богу, без выстрела – дает мне понять, что шутка оценена по достоинству. Что же. Я подарил себе еще пару минут.

– Хотел бы, небось, еще? – спрашивает она, облизывая губу, и смотрит вниз, туда, где на ней нет, что вижу теперь и я, нижнего белья.

– Хотел бы, – довольно кивает она.

– Я хороша, талия есть, задница что надо, титьки свежие, ноги длинные, да и трахаюсь от души, да вдобавок доступна, как медицина при социализме, – допускает неуместное сравнение она и морщится.

– Не фиг морщиться, – взмахивает она пистолетом, и я снова чувствую боль, теперь уже в левом плече.

– Ты бы хотел меня? – смотрит она в мое лицо.

– Я вижу, – кивает она.

– В этом ваше отличие. Мужчины… – презрительно роняет она. – Трахаться любите меньше нас, но осознание того, что ты сделал это, занимает все ваше время, – грустно продолжает она.

– Люди слова, не дела, – выносит она приговор.

– То ли дело мы, – усмехается она.

– Помнишь, как мы пошли в этот долбаный театр, и я отсосала тебе на первом ряду, отчего этого вашего Лира чуть кондрашка не хватила? Бедный старик то и дело отворачивался. А прервать спектакль ему мешала эта ваша пресловутая мужская солидарность, – хохочет она.

– Ну и лицо у него было, когда я специально завершила все с таким шумом… А он все мычал какую-то чушь про коней, царство и каких-то там дочерей, которые его кинули, – от смеха держится она за живот, другой рукой, впрочем, все еще целясь в меня.

– Было хорошо, – переводит она дух.

– Особенно тебе, – сжимает она губы.

– Тебе не стоит жить, – извиняющимся тоном говорит она.

– Ведь ты все равно уже мертвец без моего тела, – полуспрашивает-полуутверждает она.

– Отлучение от моей постели и есть смерть для тебя, – объясняет она.

– Стало быть, тебе пора умирать, – кивает она.

– Я понимаю, что тебе хотелось последней сигареты, глотка вина, что там еще хотят приговоренные к смерти? А еще лучше, этого тела, – прикрывает она глаза.

– Но нет. Все, – задумывается она.

– Больше – нет, – пожимает она плечами.

– Ни хрена ты не получишь, – заводится она.

– Никогда больше, – шепчет она.

– Прощай, – говорит она.

Света поднимает пистолет. Если бы я был писатель, то сказал бы, что черный зрачок ствола заполняет тьмой комнату. Я не писатель. Скажу, что видел. А видел я немного. Она улыбается, целит прямо в меня, а потом случается то, что должно случиться.

Она поднимает ствол и стреляет в себя.

Я сижу в теплой ванне, прижав к себе Свету. Она в позе зародыша, разве что не на боку, а сидя, прижата ко мне. Я настолько большой, что она помещается внутри меня, когда и я сворачиваюсь. Мы сидим в почти пустой ванной, без света, и через открытую дверь смотрим в огромное окно кухни, по которому рассыпаны огни соседского дома. За ним – темнота, потому что ее дом находится на самом краю нашего города. Мы сидим в ванной, освещенной отсветами огней, отраженных в окнах, – в общем, мы получаем жалкие остатки света. Вода набирается страшно тихо, даже не журча, и Света спрашивает меня, не поворачиваясь:

– Что есть любовь?

Я молчу и глажу ее затылок. Он у нее приятный на ощупь, тяжелый, в мокрых от пота волосах – женская голова вообще преисполнена для меня загадки, тайны и вожделения. Где-то там в этом предмете есть Нечто, что заставляет ее ложиться со мной, ложиться с кем-либо еще, просто ложиться. Я крепко сжимаю ее, она чуть охает, и мягко толкаю Свету вперед, на колени. Вода вдруг резко остывает. Это горячую отключили. Или авария на водопроводе. Света в доме нет из-за аварии в доме. Ну что за город?

Приходится поднимать Свету и брать ее стоящей. Света постанывает. Тремя часами раньше я завалился к ней выпивший и долго лежал на диване, пока она меня не раздела и не сделала массаж, приговаривая: бедненький, ох ты, бедненький ты мой. Ее собачья покорность меня, конечно, тоже привлекала. Помимо внешности, само собой. Еще мне в ней нравилось то, что, без сомнения, было привито ей мужем, ну, или бывшим мужем, как вам угодно. Она всегда отменно и по часам готовила, в доме было чисто, и мои вещи были постоянно выглажены. Да, он тебя выдрессировал, говорил я ей временами, когда был не слишком уставшим для откровенных разговоров в постели, которые на самом-то деле утомительнее любого траха. Да, он меня выдрессировал, говорила она. Жалко, что мы не успели пожить подольше, внезапно думаю я. Всего-то пару месяцев. Я даже толком не знаю, развелась ли она со своим супругом официально. Да я, в общем, особо этим и не интересовался. Мне было удобно. Домой я приходил редко, трахал не только ее и жил так, как хотел. Ну, разве что раз в неделю выходил на денек в Национальную библиотеку порыться в трудах на тему ацтеков, которые (и труды, и ацтеки) должны были обеспечить мне кандидатскую диссертацию и довольно безбедное существование в институте, спонсируемом американцами.

Света особой изобретательностью в постели не отличалась, но мне все эти кульбиты и не были нужны. Меня возбуждал сам факт обладания телом. Сказать, что она была совершенством, значило польстить совершенству. Но я изменял ей потому, что, увы, я не моногамен.

– Я еле стою… – стонет она.

– Ну ты и вдул, – говорит она.

– Мой герой, – смеется она.

– Только предохраняйся, пожалуйста, – говорит она.

– Ну, когда ты не со мной.

– Я с тобой, – говорю я.

– Врун, – хихикает она.

– Не изменяй мне, – дышит она мне в шею.

– Пожалуйста.

– Ты же знаешь, я тебе не изменяю, – привычно вру я.

– Мммм, – говорит она.

Я самодовольно улыбаюсь и треплю ее по плечу. Внезапно в доме дают свет, и в квартире ярко вспыхивают все лампы. От неожиданности я падаю. Она властно берет меня за руку. Неожиданно властно для нее. Я морщусь, потом жалуюсь, наконец из моей груди с хрипом выходит стон. Я жмурюсь, потому что свет слепит меня, и прошу:

– Ну же, перестань, Света.

Она отвечает:

– Если бы Светлана могла сделать с вами хоть что-то, мой друг, это было бы чудо почище того, что случилось с Лазарем. Ведь Света мертва.

Я открываю глаза и вижу у своей постели высокого мужчину с умным лицом, чем-то смахивающим на доберманью морду. Он мягко улыбается мне, кивает, показывает документы, соболезнует и просит ответить на несколько формальных вопросов. После чего у меня учащается сердцебиение.

Ведь у него та же фамилия, что и у Светы.

– Судя по наличию в моих плечах двух пуль и отсутствию охраны, меня не обвиняют в убийстве, – шучу я.

– Все убийцы в дешевых, да и дорогих, детективах начинают разговор с полицией именно такой фразой, – шутит он.

– Надеюсь, у нас хотя бы дорогой детектив, – пытаюсь улыбнуться я.

– Вам не так больно, как вы хотите показать прежде всего себе, – говорит он.

– Я знаю толк в ранениях, эти раны неприятны, но не так уж ужасны, – объясняет он.

– Вы сейчас даже сможете пошевелить пальцами, – говорит он.

– А слабость – это всего лишь слабость из-за потери крови, – резюмирует он.

– Я совершенно ничего не боюсь, – улыбаюсь я.

– Потому что абсолютно ни в чем не виноват, – объясняю я.

– И, чувствуя это, я уверен в себе на все сто, – завершаю я.

Это чистая правда, за исключением одного «но». Я не боюсь расследования, потому что не убивал Свету. Но я боюсь ее экс-мужа, потому что это легавый, крупный, опасный, и вполне может разнервничаться из-за того, что я натягивал его жену. Покойную, как выясняется, жену. Ну, а я-то на что рассчитывал? На то, что Света пальнет себе в висок, а потом приготовит мне рататуй и бланманже, да и подаст с охлажденным белым вином 1992 года урожая? Эй, труп, подай мне закусок! Покойница, принесите салфеток и еще вина. Ммм, мертвенькая, твоя попка такая прохладная и ладная. Ладная-прохладная… Забавное было бы зрелище.

– Забавное было зрелище, – говорит он.

– Вы на диване, без трусов, со штаниной на одной ноге и в майке, без одного носка, – перечисляет он, как мне кажется, с удовольствием.

– С двумя дырками в плечах, весь в крови, с дурацкой улыбкой на губах и совершенно белый, – вспоминает он.

– И она у стула в наряде бляди, – улыбается он.

– Должен признать, не простой бляди, а изысканной – одетой под девочку, девочку-припевочку, – напевает он.

– Мне, пожалуй, дурно, – шепчу я.

– Да бросьте, – смеется он.

– Мы уже полгода как не жили вместе, если вы понимаете, о чем я, а вы, судя по тому, что пытаетесь изобразить умирающего жука, понимаете, о чем я, – с удовольствием конструирует он фразу.

– Послушайте, я… – начинаю я.

– Бросьте, – весело перебивает он.

– Эту фразу говорят все любовники обманутым мужьям во всех дешевых детективах, – подмигивает он.

– Вам удобно? – спрашивает он.

– О, да, – говорю я.

Он поправляет подо мной подушку, и я, пошевелив всем телом, с радостью понимаю, что легавый был прав. Не все так плохо. Что же, по крайней мере, мне хватит сил крикнуть, если он вдруг начнет меня душить. Но легавый заботлив, как должна быть заботлива мать в дешевом индийском фильме про разбогатевших бедняков. Он взбивает подо мной подушку – осторожненько – и делает все, чтобы я был словно Люси в небесах. Может, думаю я, и таблетку попросить.

– Эта идиотка застрелилась сама, – кивает он.

– Только идиот будет утверждать обратное, – пожимает он плечами.

– А я кто угодно, пусть даже рогоносец… – угрожающе произносит он.

– … но не идиот, – улыбка снова появляется на его тонких, но приятных губах.

– Давай определимся с кое-какими вещами сразу, – говорит он.

– Я в курсе, что ты пялил мою жену, – признает он.

– Но так как мы были в некотором роде в разводе, это уже не был адюльтер, – с сожалением говорит он.

– Иначе я бы тебе башку оторвал! – восклицает он.

– Но так как ты чист, – говорит он.

– Конечно, я имею в виду – чист в этом… – снова угрожает он.

– То мы проезжаем эту тему и выворачиваем на новый перекресток, – он, видимо, заядлый водитель.

– Кстати, права есть? – спрашивает он.

Я качаю головой. На его лице сожаление.

– Люблю, когда меня просто катают, хоть сам и умею водить – и недурно, – говорит он.

– Уверен, мы подружимся и проведем вместе еще немало приятных минут, – поднимает он голову, и я вслед за ним, потолок над нами в мелких трещинах.

– Словно морщинки, да? У нее от глаз уже начинались морщинки, – рассеянно говорит он.

– В общем, мы на новом перекрестке, и что же мы тут видим? – спрашивает он.

– Оп-па. Полицейского, который должен быстро оформить явное и ясное дело по явному и ясному самоубийству своей бывшей, но все-таки жены, – говорит он.

– Другие полицейские, а ведь это свора, – явно иронизирует он, – говорят ему: эй, парень, займись этим делом, утоли жажду мести, пришей этому придурку, ну, который был с твоей женой в тот вечер, что-нибудь.

– Например, убийство, – приподнимается он.

– Но я говорю себе, а на кой хрен? Разве не получил каждый из нас то, что хотел? – спрашивает он.

– Сколько тебе лет? – интересуется он.

– Тридцать? Совсем еще мальчик. Мне сорок пять, наверное, я был для нее староват, – признает он.

– Тем не менее раз уж ты так молод, мы на ты, – с огромным опозданием предлагает он.

– Разумеется, – соглашаюсь я, ведь спорить по мелочам смысла нет, все главное явно впереди.

У него длинные и сильные руки.

– Правда, зато не староват для постели, весь район перетрахал, она тебе рассказывала? – гордится собой он.

– Рассказывала, – хочу я сделать ему приятно.

– Ну вот, – улыбается он, – не будем мучить ни себя, ни тебя, ни кого-либо еще. Ибо ты не убийца, что ясно и ежу. Если, конечно, еж этот не заканчивал полицейскую академию, а я, слава богу, ее не заканчивал!

Он ржет, а я, тактично улыбаясь, жду конца этого приступа. Ненавижу весельчаков.

– Поэтому мы быстро все обсудим, – говорит он, – и закроем тему убийства. Это все, что я смогу для тебя сделать, мой друг.

– Тему убийства, – киваю я.

– Ну да, – кивает он, – у нас ведь явное самоубийство.

– Да уж, – вспоминаю я пистолет у ее виска, – куда уж явнее.

– Ты видел, как она это сделала? – жадно нагибается он ко мне.

– Да, – закрываю глаза я.

– Что она сказала перед этим? – спрашивает она.

Неожиданно палату заполняет запах опасности. Он перебивает ароматы побелки, лекарств и моего – видимо, я тут не первую неделю – пота. Запах опасности. Паленая шерсть. Надо реагировать, иначе, парализованный, ты погибнешь. Это страшно неприятно, но – пора.

– Она сказала, что никто никогда не брал ее так, как я, – медленно обдумываю я слова, – и что, напротив, никто и никогда не трахал ее так плохо, как ты.

– Так и сказала, «напротив»? – хмыкает он.

– Хомяки взбунтовались, – смеется он.

Несколько минут мы молчим.

– Ты нарываешься, пацан, – весело и просто говорит он.

– Впрочем, это свидетельствует о том, что ты, по крайней мере, не тупой и не конченый слабак, – делает он мне комплимент.

– Только не радуйся, потому что ты всего лишь полуконченый слабак, – дает он мне определение, с которым я в принципе согласен.

– Я не вижу смысла в этом сопротивлении, но раз ты этого хочешь… – говорит он.

– Чего ты добиваешься? – спрашивает он.

– Чтобы ты ушел, – отвечаю я. – Ты болтаешь без умолку. Допрос закончен?

– Ну что ты, – достает он блокнот. – Это была лишь беседа друзей. А сейчас мы займемся формальностями.

– Ты же сам сказал, – с трудом разлепляю я губы, – что это явное самоубийство. И знаешь это. И я знаю.

– Да, дружок, – печально соглашается он.

– Но ведь есть еще и такая интересная во всех смыслах, особенно для такого интеллектуала, как я… – говорит он…

– Ты ж, еп те, не думал, что интеллектуалы обитают только в ваших сраных институтах изучения перьев в заднице индейцев? – иронизирует он над моей улыбкой.

– Так вот, для такого интеллектуального легаша, как я, есть весьма интересная статья, как «доведение до самоубийства», – говорит он.

– Которую я тебе пришью, – обещает он.

– Крепко пришью, – говорит он.

– Ну, – устало говорю я, – хоть что-то ты умеешь делать крепко, легавый.

Я не знаю почему, но знаю, что мне нужно держать оборону. Вбивать все это в него, как подобранную в уличной драке доску – в пьяного громилу. Иначе он не остановится, и мне конец. Не то чтобы он был плох. Просто он громила, и он пьян. Что-то во внешности мужа Светланы давало мне понять, что он взведен и выпущен из ствола, и летит прямо ко мне, в мою голову, раздробить череп, взорвать мозги и бросить тело ничком на грязный пол. В общем, сделать все то, что сделала с головой его жены пуля из пистолета. Его, как я теперь понимаю, служебного пистолета.

Что в его лице намекает мне на это бескомпромиссное решение? Легкий изгиб губ вниз? Едва-едва, но мной различимое сощуренное левое веко? Запах печали и аскезы в его продолговатом лице, удивительно средневековом, точно с портретов постящихся аббатов и усмиряющих плоть отцов церкви? Так или иначе, я просто обязан сопротивляться.

– А может, это ты, мать твою, толкнул ее на это? – спрашиваю я.

– Да, и подсунул ей пистолет, – говорю я.

– Ну, тот, из которого она прострелила мне плечи, а потом застрелилась сама? – смакую слово «выстрел».

– Не исключено, что застрелилась из-за тебя, – предполагаю я.

– Как тебе это, Мегрэ? – улыбаюсь я.

Всю мою тираду он слушает, молча рассматривая свои руки. Потом, вопреки своему прежнему намерению, прячет блокнот. Встает и треплет меня, но не по плечу – о, спасибо, – а по подушке. Я ценю его жест.

– Это большая утрата для нас, – говорит он.

– Мы оба не в себе, – извиняется он.

– Я сожалею, – соболезнует он.

– Разумеется, вы не виноваты, – оправдывает он.

– Никто не виноват, – вздыхает он.

– И все виноваты, – поджимает он губы, и те совсем пропадают.

– Но в то же время не виноват никто, – разводит он руками.

– Тем не менее есть формальности, – снова извиняется он.

– И их надо блюсти, – пожимает он плечами.

– Поговорим позже, – предлагает он.

– Когда вам станет лучше, – надеется он.

– Всего лучшего, – прощается он.

И, уходя, окидывает мою палату быстрым и диким взглядом похороненного в зоопарке волка.

Я решаю перебраться домой как можно скорее.

Дело 1298-G (закрыто по приговору суда), 2005 год, архив МВД РМ. Страница 12 дела, вещественное доказательство № 34, страница 23 из дневника подозреваемого

«…Ах, Света, любовь всей моей жизни, которую я не любил, мое дитя, которое я никогда не рожал, побег кукурузы, которого я не открыл, твой рот пах моим семенем, как камни моего храма – кровью, Света, ты ушла к богам в колодец, ты спрашиваешь меня: что там, за темным и узким колодцем, полном воды, воды, густой от золотых слитков, пыльцы и драгоценных камней, что веками спускали в этот ритуальный колодец ацтеки, жестокий гордый народ. Их нет, говоришь ты, ацтеки погибли. Этот народ исчез.

О нет, говорю я тебе, милая Света, нет, народ – это не общность людей, объединенных кровью. Не будь глупой, ты, моя глупая женщина. Если бы было так, все люди планеты делились бы на четыре народа – народ первой группы крови, народ второй группы крови, а еще третьей и четвертой. Не смейся, тебе не идет делать это мертвой, у покойников губы не так мягки и податливы, как у нас, живущих.

Твоя улыбка напоминает мне оскал на тыкве, разрисованной маленьким мексиканцем ко Дню мертвых. Надеюсь, тебе уже рассказали Там, что День мертвых – это старинный праздник ацтеков, на который они забивали десятки тысяч пленников? А католическая мишура – это все веяния моды. И конкистадоров. Знаешь, Света, почему они уступили конкистадорам? Кучке наглецов? Говорят, собаки и кони. Чушь, Света, говорю тебе это как ацтек. Последний ацтек. Потому что этот народ передал в меня через воспоминания о себе всю свою суть. Я – квинтэссенция ацтеков.

…Света, Света, ты же теперь умерла, и потому тебе открыта вся сущность мира: так неужели же ты, в отличие от этих нелепых ученых, археологов, антропологов и прочего ученого дерьма, не видишь того, что лежит перед всеми? Сияющий шар Истины. И он говорит нам всем: что ацтеки, что майя, что снова ацтеки дали легко победить себя потому, что хотели быть побежденными. Они добровольно принесли себя в жертву, понимаешь, милая? Это было самоубийство – великое и ярое – всего народа. Они жаждали своей смерти и шли навстречу ей – как и ты, вот почему ты тоже женщина народа ацтеков.

…Света, Света, то был великий жестокий народ – ну, да что мне теперь расхваливать твоих соплеменников, с которыми ты играешь в мяч на ритуальном стадионе после чашки горячего и несладкого шоколада – на котором лежала печать предательства. Помнишь историю из Библии? Нет, я не пьян, и это не антидепрессанты, хотя, признаю, я употребил и то и другое, иначе я бы не писал тебе этого письма, которое зарою у твоей могилы, как ацтеки хоронили свои приношения богам в ритуальных колодцах. Но ты же поможешь мне? Ты передашь мои послания мертвым? Света, Света, они разбивали булавами головы пленным и вырывали сердца у живых женщин – но не потому, что были жестоки, нет, такое может сделать только очень грустный человек, ты же знаешь. Но все это не суть. Суть в том, что когда-то, как сказано в Библии, вострубил в рог какой-то иудей – вот народ, незаслуженно урвавший себе львиную долю истории! – и солнце застыло на небе. И целые сутки шло сражение, благодаря дневному свету выигранное иудеями, которые подвергли геноциду коренное население Иудеи же. Но об этих их жестокостях не вспоминают. Вспоминают варварство ацтеков! Мы-то с тобой знаем, что это не так…

…Так вот, Света, вспомни: наша планета круглая, как голова пленника, которую отрезали, выварили, и подшили веки верхние к нижним, и заштопали губы, и заткнули ноздри и уши… Закрыть врагу возможность видеть, слышать и обонять – есть ли унижение изысканнее? Планета круглая, и если где-то Солнце стоит на небе сутки, то соответственно на другой половине этой планеты – сутки длится ночь. И, любовь моя, воплощение женщины-ящерицы, эта ночь была над землями ацтеков. И с тех пор они поняли, что Солнце может отвернуться от них навсегда. Что оно их не любит. Что жизнь – это ужас. Паника. А радость – всего лишь слезы Солнца. И чтобы задобрить его, нужно совершать поистине страшные вещи.

С тех пор они стали жертвовать любимыми женщинами…»

– Я люблю тебя, – говорю я.

– Обожаю просто.

– Скажи только, где твои вещи.

– Я перенесу их к себе.

– Надеюсь, твои родители не против того, что мы сойдемся.

– То есть, я имею в виду, поженимся.

– Хотя какая разница: все будет как ты захочешь.

– Скажи только, как тебя зовут? – спрашиваю я.

Она смеется. Я увидел ее полчаса назад, и меня прорвало: впервые жизни – и я знакомлюсь с девушкой. Совсем не так, как делал это раньше. Мрачно, чуть печально, разгоняясь к концу, да так, что они не отказывали, опасаясь, видимо, чего-то электрического, что трещало в воздухе, когда мы подходили к финалу. Сейчас я жажду легкости, бытия, и лишь на секунду мысль о том, что это продиктовано животным страхом перед экс-мужем Светланы, который заставляет меня выплеснуть содержимое семенников и расплодиться как можно скорее, посещает меня, ошарашив. Я моментально покрываюсь водой, но она поворачивается ко мне задом, и я забываю обо всем на свете. В том числе и о Свете. Хочу предупредить сразу. Я забыл о ней не на минуту там или две. Нет. Я забыл о ней ВООБЩЕ.

Я вспоминаю о ней, только когда общаюсь с ее мужем. Неудачником-с-сильными-руками. Ха-ха. Ну, плевать. Я вижу ее потрясающую задницу, ее роскошные волосы, черные, блестящие, и спокойную, ровную, сильную спину и понимаю, что или уйду с этой женщиной из больницы или дам тлению запустения душевного возжечь во мне пожар.

Женя – а позже я узнаю, что ее зовут Женя, – проходит мимо меня, раскачиваясь так, будто ее нижняя половинка где-то на 48-й широте, где штормит в восемь баллов, а верхняя – у экватора, в штиль. Женя – крупная девушка, идеально сложенная, и у нее полные губы, настолько, что, не будь наша система здравоохранения дотационной, я бы подумал о ботексе, или силиконе, или что там еще запихивают себе в рот эти дуры. Ха. Нет чтобы запихнуть туда что-то действительно стоящее!

– Послушайте! – кричу я вслед медсестре, которая, покачивая задницей, по-настоящему покачивая, как в фильмах или книгах, как в клипах, в конце концов, увозит от меня столик с иглами и еще какой-то медицинской спиртопахнущей дрянью.

– Женщина в халате – мечта любого мужчины!

– Особенно меня!

– Я – символ всего мужского!

– Попробуйте, убедитесь!

Она вполоборота смотрит на меня, улыбается и продолжает уходить. Я с палкой – из-за потери крови приходится опираться – спешу за ней и успеваю вспрыгнуть на столик перед тем, как двери лифта между этажами закрываются.

– Лихой самец, – непроницаемо ее лицо.

– Во всем, – перевожу дух я.

– Смена заканчивается в шесть, – говорит она.

– Отвезешь меня в палату? – спрашиваю я.

– Ну ты и наглый, – улыбается наконец она.

– Зато какой нежный, – испытующе тяну я, – мммм…

– Нежный?..

Она внимательно – потому что выше ростом, да я еще и сижу – наклоняется ко мне и спокойно глядит мне в лицо несколько секунд. И выносит приговор, не колеблясь.

– А вот это, милый, вряд ли.

Она оказывается провидицей. С нежностью у нас никак. Может быть, все дело в размерах. Женя больше меня – просто крупнее, – и я не могу сгрести ее в себя, как проделывал это со Светой. Поэтому, а еще в силу некоторых Жениных предпочтений, о которых она меня сразу предупредила, мы проводим первый вечер в моем доме грязно ругаясь и оскорбляя друг друга.

– Пни меня, дрянь! – орет она.

– Сильнее, слабак!

– Да нет, толкай ты, чтоб тебя, ногой!

– А ударь ей!

– Прямо в задницу!

– Прямо в задницу?! – ору я.

– Прямо в задницу! – взывает она.

– Пнуть?! В эту, блин, долбаную задницу?! – шлепаю я по ягодице.

– В эту, блин, самую что ни на есть задницу! – шипит она.

Я бью ее ногой, и она переворачивается. На шее у Жени собачий ошейник, правда, поводка нет. Задохнусь еще, на фиг, говорит она, перед тем, как раздеться. Не беспокойся, говорю я. Ты связалась с нормальным мужчиной. Я не маньяк. Ой ли, спрашивает она и застегивает ошейник, глядя мне в глаза. Долго-долго.

– Знаешь, – я внезапно охрип, – а вот теперь я ни в чем не уверен.

Она кивает, мы барахтаемся в постели, и будь мы пьяны, похмелье бы выветрилось уже через час, но мы пошли на третий час, и, хлебнув воды из графина, она орет сильным, почти мужским голосом:

– Да пни же меня, так тебя, избей, ааррр!

– Получай, получай, подстилка! – ору я.

– Получай, потаскуха!

– Вззззз, – дребезжит телефон.

– Это кто здесь слабак, ты, тряпка?! – ору я.

– Нн-на! – реву я.

– О-о-о, – ухает она где-то из-под живота.

– Д-да, – продолжает она.

– Вззз, – верещит телефон.

– Ыых! – реву я.

– Оох, – меняет голоса Женя и жалобно пищит.

– Н-на! – радостно реву я.

– Вззззз!!!! – орет телефон.

– Да?! – срываю я трубку, задыхаясь.

В трубке молчат. Так долго, что я успеваю остыть. Но из Жени не выхожу. Наконец молчание прерывается незнакомым голосом.

– Лоринков? Здравствуйте. Вас беспокоит…

– …бывший муж Светланы, – впервые в жизни оказываюсь провидцем я.

– В качестве полицейского, – легко соглашается он. – Не могли бы мы встретиться?

– Запросто. За…

– Я бы подъехал.

– Сегодня?

– Вы так неожиданно выписались…

– Послушайте, – говорю я, – я еще не очень хорошо себя чувствую и…

– Отвезти вас в больницу?

– Да ну вас, – говорю я.

– Нужно поговорить. Просто поговорить, – объясняет он, – выяснить, почему именно она так сделала…

– Не знаю, – быстро говорю я, вспомнив ту часть монолога Светы, которая касалась моих измен, и поняв, что сказал это слишком быстро, хлопаю себя по лбу.

– Вы же знаете… в жизни всякое бывает… – мямлю я.

– Возможно, она была расстроена из-за вашего расставания? – пытаюсь нанести удар я, но моя стойка слишком слаба даже для самого страшного удара.

– А разве она вам не сказала? – вкрадчиво спрашивает он.

– Нет, – говорю я, припоминая что-то о доведении до самоубийства, но ведь я и не доводил в прямом смысле, мать вашу…

– Так я заеду? – мягко спрашивает он.

– Да, – говорю я.

Потом вспоминаю про то, где, собственно, нахожусь. Пять минут, и я воспрял. Быстро завершаю, соскакиваю с кровати и бегу в душ. Женя говорит вдогонку:

– Приготовить тебе хот-дог, милый?

Она не умеет готовить. Я горько вздыхаю и мылюсь. Так я и знал.

Не бывает же все настолько хорошо.

Бах! Я присаживаюсь на корточки и обхватываю голову руками. Потом оглядываюсь. Слава богу, на улице пусто, и никто не видит, что у меня сдали нервы. В переулке виднеются мамаша с ребенком, чей лопнувший воздушный шар и заставил меня присесть.

– Сяйка, сяйка! – кричит малец, и я трясущимися руками достаю из джинсов платок.

Поздно. Уже так поздно, что светофоры не работают. Какого хрена мамаша таскает малыша по улицам в такой час? А может, им негде переночевать? Я нервничаю, думая и об этом. Рядом с ними останавливается машина, и они садятся. Кто их взял? Отец? Любовник мамаши? Случайный водитель? Маньяк? Извращенец, мать его? Я кладу под язык таблетку антидепрессанта и втягиваю воздух сквозь зубы. Курить я бросил еще год назад, вот и приходится чем-то себя занимать. Интересно, что сейчас делает в моей квартире Евгения? Я трогаю себя через карман, и мне сводит скулы. Вот бы продолжить… Проклятый легавый!

Машина тормозит так мягко, что я не успеваю даже вздрогнуть. Дверь приоткрывается, и он кивком предлагает мне сесть. Пока он выруливает на проспект, я рассматриваю его лицо. Чуть продолговатое – что-то неуловимо лошадиное в нем, что-то от мира жвачных и копытных, и как это Света, любившая все красивое, с ним жила? – насмешливое лицо уверенного в себе мужчины.

– Вы служили в армии? – спрашиваю я.

– Мы же на ты, – ухмыляется он.

– Мы же на ты, дружище, – напевает он.

– Мы же на ты! – восклицает он и подмигивает мне.

– Следи за дорогой, – покрываюсь я потом.

– Давно на химии? – подмигивает он снова.

– Года полтора, – понимаю я бессмысленность любого сопротивления.

– И как, помогает? – озадаченно спрашивает он.

Выражение лица меняется у него так быстро, как поверхность озера в непогоду. Момент – и вода рябая. Еще момент – застыла. Лицо у него меняется со скоростью света. Ха. Муж Светы меняется со скоростью света. Я давлю в себе желание вытянуть из пузырька еще одну таблетку и перевожу дух.

– Ага, – кивает он.

– От этого дерьма потеешь, как сурок, – понимающе говорит он.

– Сраный сурок, – хохочет он.

– Когда мы с парнями отлеживались в Дубоссарах – это к твоему вопросу об армии, – объясняет он.

– И каждый день кого-то из нас выбивало, как бутылку в дешевом тире, – сжимает он губы.

– Некоторые переставали соображать хоть что-то и начинали жрать это дерьмо, – зло говорит он.

– Тем более что аптеки в городе были открыты для всех! – смеется он.

– Особенно для вооруженных бойцов! – хохочет он.

– Ну ты и псих, – зло говорю я.

– Хочешь меня подавить? – спрашиваю я.

– Мне насрать на твои военные похождения, – понимаю я, что высох.

– Засунь их себе! – бросаю я.

– Легче, – смеется он, подняв руки.

Мы молчим. На машину с нами наматывается трасса, соединяющая Кишинев с аэропортом. Обычно по ней ездят кортежи президентов, министров и прочих шишек. Я вспоминаю, как несколько лет назад мы со Светой – я вспоминаю ее из-за присутствия ее бывшего мужа – пошли прогуляться на холмы, окаймляющие эту трассу. Я был в белом свитере и весил еще недостаточно много, чтобы белое меня полнило, поэтому свитер мне шел. На Свете было ее любимое – под китайское – платье. И жемчужные бусы, которые я подарил ей с гранта, который получил на исследование мифов ацтеков, связанных с Долиной Смерти. Мы пили шампанское из горла, прямо из горла, жадно и чуть грустно, на одном из холмов и глядели, как по трассе между городом и городом самолетов снуют огоньки. А потом трахнулись прямо на земле, и, ей-богу…

– Трахал ее тут? – сухо, без эмоций, прерывает он молчание.

– По лицу видно, – объясняет он.

– Психолог, – презрительно бросаю я.

– Иногда ты можешь наезжать на меня, мужик, – примирительно говорит он.

– Но не забывай, что я правда прошел войну, причем так успешно, что как-нибудь, когда мы подружимся, а мы подружимся, я покажу тебе связку с ушами, ма-а-аленькими сушеными ушками, – говорит он.

– Когда-то они были большими, розовыми, а некоторые даже волосатыми, – улыбается он.

– Совсем как у тебя! – гогочет он.

– Но я отрезал их, предварительно убив тех, на ком росли эти прелестные ушки, – кривит он рот.

– И нанизал на ниточку, – вспоминает он.

– Вот они и высохли, – вздыхает он.

– И если ты, еп тебя, – психует он.

– Будешь хамить мне слишком часто, то я на эту ниточку не только твои уши повешу, – рычит он.

– Но и яйца твои туда пристрою! – хватает он меня за плечо.

Я думаю, что его гнев слишком наигран. И нисколько не сомневаюсь в том, что при желании этот психованный, трахнутый войной качок меня в землю по плечи вобьет. Но такие не предупреждают. Значит, гнев наигран. Я медленно высвобождаю руку и потираю бицепс.

– Больно? – спрашивает он.

– Хочешь? – спрашивает он и вытаскивает из бардачка плоскую бутылку.

– Куда мы едем? – спрашиваю я, отхлебнув.

– Все туда же, – мрачно говорит он.

– В квартиру, где случилось то, что должно было случиться, – пугает он меня внезапным озарением.

– Ты уверен, что это должно было случиться? – спрашиваю я.

– Кто знает, кто знает, – снова изображает он проницательного легавого.

– Ты собирался ее бросить? – спрашивает он.

– Да, – признаюсь я.

– Почему?

– Клевая телка, – объясняю я, – но чересчур ревнивая.

– Меня она не ревновала, – хмыкает он.

– Ты уверен, что тебя стоило ревновать? – мягко спрашиваю я.

– Туше, – искоса глядит он на меня и хихикает.

– Если бы я ее грохнул, вы бы меня закрыли через час, – устало говорю я.

– Прямо в палате наручники бы надели, – говорю я.

– Разве нет?

Он насвистывает что-то, потом делает радио погромче, и мы слушаем, как певец устало тянет: «Я часто вижу страх. В смотрящих на меня глазах…»

– Какого хрена ты хочешь? – спрашиваю я.

– Если ее кто и довел до самоубийства, – говорю я.

– То это муж-неудачник, у которого на нее не стояло. И любовник, который трахал не только ее и вот-вот собирался ее бросить, – каюсь я.

– Так или иначе, – размышляю я.

– Это вполне обычная, жизненная, как говорят нынче, ситуация, – логично размышляю я.

– Если бы в тюрьму сажали всех неверных любовников, мужей-неудачников, сварливых тещ, гнусных начальников, непослушных детей, в общем, всех тех, кто невольно становится спусковым механизмом такой страшной вещи, как самоубийство… – пожимаю я плечами.

– Мужик, чё ты мне втираешь? – ржет он.

– В смысле? – нехотя, но все же смеюсь я, потому что уж очень заразительно делает это он.

– В смысле, какая на хер страшная? – смеется он.

– Тебе было страшно? – наигранно ужасается он.

– Нет, – честно признаюсь я.

– Ну так, – говорит он.

– Все происходит быстро. Бац и все. Нету Светы, – рифмует он и озорно подмигивает мне.

– И я не хуже твоего знаю, что обстоятельства, которые ее доканали, доцент, – брезгливо меняется в лице он.

– Не содержатся в Уголовном кодексе, – заключает он.

– И возжелай какая-нибудь кошелка из Общества защиты женщин или еще какой фигни посадить за решетку тебя, меня или собачку Светы, которая гадила не там, где положено, и тем самым довела ее до гибели, то любой молдавский судья послал бы ее на хер! – свирепо заключает он.

Мы молчим. Я выпиваю еще, плюнув на таблетки. Какая разница.

– Помогает? – повторяет он вопрос.

– Когда как, – нехотя отвечаю я.

– Из-за этого дерьма мне все время хочется спать и жрать, – признаюсь я.

– Тем не менее мыслей о плохом уже нет, – отдаю я должное таблеткам.

– Как и мыслей о хорошем, – признаюсь я.

– Вообще сосредоточиться трудно, – улыбаюсь я.

– Что ж, это плата за жизнь, – пожимаю я плечами.

Он закуривает, и я с физиологическим наслаждением представляю, как дым от затяжки гладит горячей волной мои легкие. Мм-м-м…

– Дать затянуться? – спрашивает он, глядя на дорогу.

– Нет, – держусь я.

– Ну и дурак, – говорит он.

– Лучше вредить себе помаленьку вот так, чем гробить здоровье стрессами.

– Какими? – таблетки и алкоголь делают свое дело.

– Главный стресс… – поучительно говорит он и открывает окно.

– …это не получить то, чего хочешь, – щелчком, как положено бравому вояке, отправляет он окурок.

– В этих таблетках есть бром, – говорит он мне.

– Ты рискуешь, – ухмыляется он.

– Нет, – говорю я.

– Еще держусь, – пытаюсь улыбнуться я.

– Знаю, – становится серьезным он.

– Мужик ты хоть куда, я читал. Ну, в дневнике ее, – признается он. – Палка-стоялка. Уважаю.

– Зависит от женщины, – пожимаю я плечами.

– С одной ты царь горы, а с другой тряпочка без жилки, – говорю я.

– Кому как не тебе знать, – спрашиваю я.

– Ты же перетрахал весь район, – говорю я.

– Ну, за исключением своей жены, – улыбаюсь я.

– Да, – задумчиво кивает он.

– Кстати, – меня что-то раздражает, неуловимо, я пытаюсь вспомнить, что именно, и лишь усилием воли, потому что алкоголь и таблетки уже сработались, спелись, вытаскиваю это на поверхность.

– Дневник!

– Что за хрень? – спрашиваю я.

– Он уже в папочке? – интересуюсь я.

– Он фигурирует в деле? – спрашиваю я.

– Дай-ка угадаю, – поднимаю я руку.

– Не участвует.

Пока я говорю все это, он успевает выкурить еще одну сигарету и отправить ее – снова щелчком – за окно. Огонек улетает назад, сверху он наверняка такая же искорка, как и огни автомобиля, пусть и меньшая по размерам, но искорка. Я втягиваю в себя воздух с никотином и жалею, что бросил.

– Начать никогда не поздно, – ухмыляется он. – Скоро мы развернемся и поедем обратно.

– В город? – я вдруг понимаю, что устал.

– Ага, – кивает он. – Подружимся, научу тебя водить машину. Хочешь?

– Нет, – отвечаю я.

– Ни того ни другого.

– Ну и зря, – пожимает он плечами.

– Дело твое, – говорит он.

– Высадишь меня у дома, – забываю я об осторожности.

– Нет, – говорит он.

– Сначала мы посетим ее квартиру, – сообщает он.

– Посмотрим, что там да как, – грустно улыбается он.

– Дневник я сжег, – кивает он.

– Там не было ничего, что помогло бы расследованию. Так, пара записей, как ты классно ее трахаешь, еще какая-то чушь, что-то о детстве, в общем…

– Это улика, – говорю я.

– Расслабься, малыш, – говорит он.

– Улики – это когда дело серьезное, – объясняет он.

– А тут… – пожимает он плечами.

Все это начинает меня доставать. Дело то серьезное, то пустяковое. Эти качели меня раздражают. Я прикрываю глаза. Легавый начинает меня утомлять, но за миг до того, как я послал его, и послал матерно, он говорит мне:

– Дело-то не в тебе.

Наверное, я и правда выгляжу удивленным. Он кивает и говорит:

– Вся фишка в том, что ее и правда довели до самоубийства.

– Я знаю, – говорит он.

– У меня есть предположения, – объясняет он.

– Ух ты, – моментально трезвею я.

– Ух я, – он, кажется, и не пьянел, хотя выпил больше, чем я.

– Следи за дорогой, – вспоминаю об этом я.

– Случится то, что должно случиться, – говорит он.

– Она была нафарширована говном типа того, что жрешь ты, – говорит он.

– Подумаешь, – говорю я.

– Все мы жрем что-то в том или ином виде, – говорю я.

– Да, но не сто доз за один раз, – говорит он.

– Если бы она не застрелилась, то все равно умерла бы через несколько минут, – говорит он.

– И ей подсунули снимки, – говорит он. – Снимки и записи.

– Специально. Чтоб у нее крыша вообще поехала. Она ведь ревнивая была, – говорит он.

– Снимки-и-и-и, снимочки, – тянет он. – Записи, запис-с-сочки.

– Какие? – у меня мурашки бегут по ногам, это из-за неудобного сидения, я знаю.

– Твои, малыш, – грустно говорит он.

– Отличные, – говорит он.

– В смысле? – спрашиваю я.

Он скептически смотрит на меня, и я затыкаюсь.

Снимки и правда отличные.

– Становись тут! – говорит она.

– Вот так. А теперь упри руку в бок и гляди в камеру победителем! – говорит она.

– Ты уверена? – ухмыляюсь я.

– В чем? – мурлычет она. – В том, что ты победитель, парень? Если это не так, почему я перед тобой на карачках, а?

Она изворачивается так, чтобы смотреть мне прямо в глаза, и я едва сдерживаюсь. На мгновение мы слепнем: это сработала вспышка. Куда проще было бы задействовать современную кинокамеру – тем более что у меня есть, и я, ей-богу, умею ей пользоваться и люблю, поэтому, собственно, я дублирую все это на камеру. Но Оля, о нет, Оля предпочитает старую добрую фотокамеру со вспышкой, которой достаточно, чтобы ослепить противоракетную оборону США.

– Этой вспышки, – говорю я, – достаточно для того, чтобы ослепить всю противоракетную оборону США.

– Оооо, – стонет она и глядит мне в глаза.

– Надеюсь, мне не хватит кассеты, – хихикаю я.

– Ты припас вторую, – хихикает она.

– О-д-да, – соглашаемся мы одновременно.

К концу сета мы едва соображаем, что происходит. Если бы это происходило в бочке с дерьмом, мы бы глотали его, лишь бы продержаться на плаву еще пару минут. Еще пару часов. В паху я не чувствовал ничего, вообще ничего: да уж, стоит мне разойтись, и я хорош. Так я и сказал Оле перед тем, как мы отправились к ней, предварительно захватив мою камеру и купив пленки для ее фотоаппарата.

– А твоя девушка, – игриво потерлась она носом о воротник моего свитера, – твоя девушка ничего не скажет?

– Она ничего не узнает, – говорю я.

– Да и нет ее у меня, – объясняю я.

– Она просто женщина трудной судьбы, которая спит со мной, чтобы избавиться от невроза, который внушил ей ее муженек, – говорю я.

– Она ревнивая, – говорит Оля.

– Еще как, – снимаю я с нее бюстгальтер.

– Это не имеет значения, – говорю я.

– Я ей не принадлежу, – справедливо рассуждаю я.

– Она тебя убьет, – изворачивается она под моими руками.

– Или меня, – запускает она свои руки в меня.

– Или нас, – улыбаюсь я.

Камера уже включена.

С Олей мы знакомимся на вечеринке, которую устраивают в российском посольстве для представителей культурной и ученой элиты Молдавии. Поскольку я одной ногой на подножке этого поездка – осталось пару научных работ утвердить – и при этом совсем не похож на ходящий фикус, не ботаник и не сухарь, – меня любят и приглашают. Всегда приятно, когда в компании есть умница, да еще и рубаха-парень. Кое-какие мысли о несовместимости роли рубахи-парня с горстями антидепрессантов и литрами спиртного я благоразумно оставляю при себе. В конце концов, я же рубаха-парень! Оля – невысокая блондиночка двадцати трех лет из местного филиала то ли ООН, то ли ОБСЕ, задастая, с грудью пусть небольшой, но вполне себе сформированной – я лапаю ее после первого же танца, признаюсь ей в любви много раз, мы много смеемся.

– Ты псих, – говорит она.

– Ты сумасшедший, – говорит она.

– Ненормальный! – смеется она.

– Да, – говорю я.

– Угм, – лижу я ее губы.

– Я люблю тебя, – шепчу я.

На нас с неодобрением косится пресс-атташе, старый мудак, помешавшийся на русичах и русинах, и с одобрением посмеивается сам посол, мужик хоть куда. Он подмигивает мне, а я ему, но нам с Ольгой пора уходить. Главное, не переступить черту, за которой из милого шалопая ты превращаешься в безобразника, способного угробить любую вечеринку. Бац! Я снова слепну.

– Я не то чтобы бабник, – говорю я.

– Я слишком много выпил для того, чтобы говорить неправду, – смеюсь я.

– Но чересчур мало для того, чтобы перестать говорить, – говорю я.

– Получай, – иду вперед я.

– Аа-ах, – говорит она.

– Да, в некотором смысле я бабник, – признаюсь я.

– Но дело не в скальпах, – объясняю я, двигаясь медленно.

– Не в галочках, и не в количестве, – говорю я.

– Повернись, – просит она.

– О да, – механически подчиняюсь я, и мы уже сидим.

– Дело в том, что я люблю женщин, – объясняю я.

– Каждую. Каждую, с которой спал, – признаюсь я.

– Я люблю их всех, – тянусь я к шампанскому, проливаю его, и мы хихикаем.

– Дай мне любить всех женщин, и я буду любить тебя, женщина, так, что мало не покажется! – провозглашаю я.

– И меня раздражают женщины, которые не в состоянии этого понять, – пожимаю я плечами.

– Улыбнись! – командует Оля.

Камера работает. Бац! Я слепну, но нашариваю бутылку и пью.

– Ах ты, бабничек, – ласково, нараспев говорит Оля.

– Ба-б-ник, – слегка царапает она мне грудь.

– С целой теорией, – смеется она. – Бабничества.

– Улыбнись! – просит она.

– Извращенка! – улыбаюсь я.

– Бац! – хохочет она.

– У меня там все словно в новокаине, – ухмыляюсь я.

– Ого-го, – мурлычет она.

– Ты любишь ее? – спрашивает она. – Свету?

– Нет, – вру я.

– Врешь, – говорит она.

– Вру, – смеюсь я.

Вру, потому что истина не в том, что я ее не люблю, а в том, что я люблю ее, хотя и не только ее. И вот это-то «не только ее» портит Свете все… Бац! Вспышка! Шампанское заполняет мою гортань, как колючая вата.

– Мур! – говорю я.

– Мяу! – говорит она.

– Мур-мяу, – смеюсь я.

– Улыбнись, – говорит она.

Под утро, лежа на полу на искусственной шкуре тигра, я представляю себя Иродом. Иродом из «Страстей Христовых», к которому приводят Спасителя. Я хихикаю и притягиваю к себе Олю. У нее остренький носик, и вообще, утром она уже не кажется мне лучшей женщиной мира. Тем не менее… Я откидываюсь назад и позволяю ей исполнить мелодию нубийской невольницы, черногрудой крепконогой дочери материка Африка, жадногубой малолетки, растленной иудейским наместником. Я запускаю пальцы в ее волосы и пренебрегаю этикетом, вежливостью, да элементарной физиологией, мать ее. Оля давится, и уверен, будь у нее силы, она бы меня как минимум послала. Но сил не осталось. После на непослушных ногах я отправляюсь в ванную, по дороге подмигнув фотоаппарату.

Камера работает.

– Доброе утро, – он церемонно пожимает руку Жене и в нерешительности, удивительной для такого напористого легаша, застывает в прихожей.

– Проходите, – с удовольствием разыгрывает она роль хозяйки.

– Ага, – нехотя соглашаюсь я.

– Только недолго, – прошу я.

– Мы оба на ногах еле держимся, – объясняю я.

– Устали, – примирительно говорю я.

– Здравствуй, милая Женя! – говорю я.

Мы от души целуемся – мне приходится пригибать ее голову к себе, потому что она чуть выше, я вчера не ошибся. В коридоре серо, потому что утро только наступило. Мы провели в квартире Светы, где она прострелила мне плечи и вышибла себе сердце – как оказалось, она прицелилась сначала в лицо, а потом все же опустила ствол, женщины – эстеты, им непереносима мысль пусть даже о посмертном уродстве, объяснил он мне, – в тот самый последний вечер. Самое неприятное, с гнусным смешком подумал я про себя, когда мы переступили порог дома, что в тот вечер она мне не дала. А ведь знала, что мы больше никогда, никогда не переспим. Вот сучка!

– Вот сучка! – бросает он, заходя в кухню.

На полу множество следов, видимо, следственная бригада наследила. Дверь не опечатали, но весь порог был в специальных лентах с надписью «Муниципальная полиция». Это для людей как, типа, красные ленточки для волков, объяснил он мне. Сплошные понты.

– Видал красные флажки хоть раз? – спрашивает он.

– Так ты мало того что не служил, так еще и не охотник? – разочарованно спрашивает он.

– Хочешь, скажу, что ты собираешься вякнуть в ответ? – хитро спрашивает он.

– «У меня стояк что надо, поэтому я не нуждаюсь в том, чтобы быть настоящим мужиком в форме или на охоте», – оказывается проницательным он.

– Я не сержусь на тебя, – меланхолично кивает он.

– Но говорить так не надо, иначе я сломаю тебе шею, – говорит он.

– Хочешь кофе? – заваривает он кофе, хотя приличия для мог бы и подождать ответа.

– Ты не похож на человека, который пьет чай, – оказывается весьма проницательным он.

– Так вот, красные флажки – это красного словца ради, – пожимает он плечами.

– Там даже ничего красного нет. Просто тряпки, которые набросаны на веревку, – говорит он.

– Эта веревка тянется вдоль тропы, где могут пройти волки, – объясняет он.

– И фишка вовсе не в том, что это флажки, – говорит он.

– Да это и не флажки, а любое старье, хоть старые треники накинь, – смеется он.

– И не в цвете, – тычет он в меня пальцем.

– Все это старое говно может быть какого угодно цвета, – охотно делится он.

– Вся фишка в запахе, – торжествует он.

– От этого дерьма пахнет людьми, вот волки и боятся, – заканчивает он.

– Так и люди, стоит перед ними наклеить ленты с надписью «нельзя», останавливаются, словно вкопанные, – говорит он.

– Надписи у нас теперь вместо запаха, обоняние-то мы в городах просрали, – осуждающе произносит он. – Как, впрочем, и многое другое. Все мы просрали.

– А вот и твой кофе! – брякает он чашкой о стол.

Я осторожно присаживаюсь на краешек стула. В проем кухонной двери виден диван, на котором я, развалившись, слушал разглагольствования Светы. Сейчас я слушаю разглагольствования ее мужа. Страсть поговорить. Это у них семейное?

– Она тебя любила, – кивает он. – По-настоящему. А вот ты ее, увы, нет.

– Любил, – говорю я, – но по-своему. Я не моногамен.

– Ага, то есть не любил, – кивает он.

– Но дело-то в другом, – говорит он.

– Какой-то марамоец… – задумывается он.

– Подсунул ей записи твоих веселых бля-похождений, – в первый раз за все наше знакомство ругается он.

– И большую дозу всей этой хрени, которая в малых дозах призвана спасать мозги, а в больших их разрушает.

– Это не преступление, – говорит он, – ну, максимум год-два условно.

– Но, бля, за такие шутки надо наказывать, – рычит он.

– Ее напичкали насильно? – спрашиваю я.

– Нет, – пожимает он плечами. – Я предполагаю, что ей заменили дневную норму чем-то более сильнодействующим, что по объему выглядит как обычный… эээ… суточный рацион.

– Это я, – внезапно каюсь я.

– Это все я, – вздыхаю я.

– Я рассказал ей про это и убедил, что антидепрессанты вполне себе полезная вещь.

– Знаю, малыш, – кивает он.

– Осталось выяснить, какой засранец поменял ей лекарства и подсунул записи, которые сподвигли ее на то, чтобы вышибить себе сердце, – продолжает он.

– Само же дело о самоубийстве закрыто, малыш, – говорит он. – За отсутствием, бля, состава преступления.

– Потому что в ходе расследования столько дерьма всплывет, что мы оба в нем утонем, мон амур, – угрюмо улыбается он.

– Ты как легавый, а я как человек с репутацией в ученых кругах, – говорю я.

– Так точно, – козыряет он, но мы оба не смеемся.

Я наливаю себе еще кофе. Внезапно понимаю, что он еще от Светы остался. Становлюсь на карачки и под сочувственные прихлопывания по спине блюю в мусорное ведро. Блевотину спускаю в унитаз, мою ведро, умываюсь сам и плачу.

– Начнем с нас, – начинаю я, снова усевшись. – Где гарантии того, что это не сумасшедший легавый сунул своей жене записи с порнухой, где фигурирует ее дружок? Чтобы и ей отомстить, и дружку?

– Я любил ее, – спокойно, потому что это вполне предсказуемая версия, говорит он.

– Не доказательство, – говорю я. – Ты вполне мог рассчитывать на то, что после этого она просто вернется от меня к тебе.

– Кстати, записи, – отдает он мне кассету и несколько снимков.

– Оригинал, – говорит он, – завтра проверь.

– Ты отдаешь мне улики, – говорю я, – улики, которые вполне могут быть против тебя.

– Порасспрашивай свою подружку, с которой ты так славно кувыркался, – пьет он кофе с закрытыми глазами, – что да как? Может, она сумеет тебе объяснить, как это у нее пропало?

– Я спрошу, – спокоен я.

– Но давай выясним насчет тебя.

– Почему не тебя? – спрашивает он, и я закатываю глаза, после чего мы оба смеемся.

– Я знаю, что это не ты, – говорит он, – потому что, как и всякий ревнивый полудурок…

– Если ты ее ревновал, почему не трахал? – спрашиваю я.

– Все не так просто, – хмуро отвечает он.

– Если бы это сделал я, – объясняет он.

– …то запись вашего последнего разговора, – говорит он, – я бы приобщил к делу, и ты бы сел лет на семь за «доведение до самоубийства».

– Откуда… – начинаю я, но умолкаю.

– Ага, – говорит он, – люди, когда влюблены, способны на все. Особенно мужья-рогоносцы.

– Особенно влюбленные мужья-рогоносцы, – вздыхает он.

– Тут была прослушка, – говорит он.

– Поэтому я с первого дня знал, что не ты ее грохнул.

– Но ты рисковал, – говорит он.

– Потому что она до последнего не знала, кто из вас умрет, я это знаю, потому что знаю Свету.

– До самого последнего момента.

– И если бы она решила убить тебя, – тихо признается он.

– И пришла потом ко мне и рассказала бы все, – продолжает он.

– То я сделал бы все, чтобы замести следы, – признается он.

– Я хочу, чтобы ты знал, – мучительно долго для себя говорит он.

Мы слушаем запись. Мой и Светы – наши, но уже прибитые гвоздями к пленке – голоса перекидываются фразами, как шариком в пинг-понг. Вернее, она сама с собой перекидывается, а я так. Иногда приношу шарик, когда тот покидает территорию стола.

«…Он мне вдул, когда мне было всего пятнадцать. Представляешь? После вечеринки, где собрался весь наш дегенеративный класс. Боже. Там было мальчиков пять, которым я нравилась, но все они боялись ко мне подойти, потому что я была красивая. Чересчур. Поэтому меня трахнул старший брат одноклассницы. Ночевала я там же. Вот так. В первый же вечер. Ну, должна же я была поступить как блядь, если меня все так называли? Мы и сошлись и через полгода поженились, – рассказывает она. – Но в тот вечер… Никакой боли, ничего. Он просто скользнул в меня. Раз. И все. Ого-го. Я подумала, ну и н у, когда эта штука в меня попала… Но, знаешь…»

Мертвая Света присаживается рядом с нами на стол, и мы оба невольно любуемся ее обнажившейся ляжкой. Мы все молчим, и тихо плачет уже он.

– Говоришь, любил, но по-своему? – спрашивает он.

– Ну, да, – смотрю я в стену.

– Ну, хотя бы нравилась? – спрашивает он.

– Да, – честно отвечаю я.

– Так отомстим за нее, – хрипло предлагает он.

– Раз уж мы ни хрена не смогли сделать для этой женщины, пока она была жива… – говорит он.

– Так давай отдадим долги ей мертвой, – предлагает он.

Мне плевать на Свету. Но бывает так, что ты чувствуешь – нужно рассчитаться. Иначе покою не дадут. Света мягко кивает, и ее подбородок склоняется к развороченной груди. Я говорю:

– Я в доле.

Дело 1298-G (закрыто по приговору суда), 2005 год, архив МВД РМ. Страница 12 дела, вещественное доказательство № 34, страница 28 из дневника подозреваемого

«…Света, милая Света, что мы знаем об ацтеках? Нет, я спрашиваю тебя, что НА САМОМ деле мы знаем об ацтеках, а не что за чушь об этом великом племени-народе известна нашим так называемым ученым, которые всю жизнь тратят на протирание штанов в библиотеках, а сами не удосужились ни разу побывать на родине ацтеков? Да-да, я намекаю на нашего с тобой общего приятеля, который забил свою башку ненужными цифрами, выводами и так называемыми фактами. Я скажу тебе одно, милая, – и ты поймешь меня, потому что ты уже в их рядах, – нельзя понять, что это такое, не испытав Чувств ацтеков.

…Пойми то, что они Чувствовали, и ты поймешь народ. Рассуждайте сколько угодно о новшествах в армейском деле, введенных этим кошмарным монголом, но до тех пор, пока вы не промчитесь по степи без края, по степи-морю, не закружитесь головой от того, что небо и степь близнецы, близнецы-сестры, вы не поймете, почему Чингисхан покорил весь мир…

…Степью ацтеков, милая, было жертвоприношение. То самое, из-за которого недоумки-конкистадоры записали их в исчадия ада и дешевые романисты девятнадцатого века прославили Латинскую Америку местом, где идиоты прыгают вокруг онемевших от ужаса других идиотов – и все это с обсидиановыми ножами…

…Суть жертвоприношения не в обсидиане и не в ноже, не в топоре и не в булаве, суть лишь в одном – мрачной неумолимой жертвенности, которой исполнена сама жертва. Если этой готовности в жертве нет – будь она даже пленником или преступником, такая жертва лишена смысла. Да, их убивали, но это уже было не жертвоприношение, а обычная мясницкая…

…Господи, милая, люди годами ждали, чтобы их избрали для того, чтобы пойти навстречу Року, навстречу его игрушкам, богам. Девушки берегли себя, лишь бы их избрали для того, чтобы на рассвете, связанными, бросить в узкий колодец, полный мутной воды, которая расступалась перед ними и открывала прекрасную морду человека-ягуара. Юноши дрались за право лечь на камень, на котором они лишались сердца, и успевали еще увидеть, как оно трепещет и сжимается в скользких от подкожного жира руках жрецов. Дети мечтали о том, чтобы их отвели морозным утром высоко в горы и, напоив дурманящим напитком, оставили связанными в позе зародыша умирать в маленькой пещере от холода. Они шли навстречу судьбе, милая…

…Богам и судьбе не нужны жертвы, попавшие к ним в руки по оплошности этих жертв. Слишком уж невысокого мнения о Роке те, кто так думает. Стоит ему захотеть, как умрем все мы. Нет. Судьба жаждет от нас шага навстречу. Понимаешь? Ты должна ступить с края сама, и ТОЛЬКО если ты сделаешь это сама, край превратится в начало, а пропасть – в ступень в небеса…

Нужно лишь верить…

Верь своей Судьбе…

Верь ей…

Верь мне…

Верь…»

Мы пьем на кухне кофе – еще кофе, – и я вдруг ясно, как наступивший день, понимаю, что поспать не получится и сегодня. Женя улыбается мне призывно, и я чувствую, как бьет в мою голову кровь. Словно приливное море. А я, стало быть, побережье. Прибрежная черепушка, ха-ха. Я прижимаю Женю к себе, и легавый смотрит на нас с завистью. Пусть его. Я ввязываюсь в эту авантюру вовсе не для того, чтобы отомстить за Свету, у которой поехала крыша. Просто, разумно полагаю я, если кто-то хотел, чтобы она себя убила и этот кто-то есть на самом деле – а не в воображении трахнутого экс-муженька с ветвистыми рогами, – значит, этот человек может быть опасен. Маньяк какой-то, бля. Мысль об этом вызывает у меня днем и утром улыбку. Маньяки в наших краях редкость, да и детективы спросом не пользуются.

– Вы давно встречаетесь? – церемонно спрашивает легавый у Жени.

– Да вот уже сутки, – улыбается она.

– Поздравляю, – вежливо кивает он, и мы с ней прыскаем.

Вообще, муж Светы оказался довольно старомодным типом и упорно не пялится на грудь Жени, выпирающую из-под моей старой рубашки. С другой стороны, каким быть трахнутому войной типу, подавшемуся в легаши? Да он же классический ветеран Вьетнама: не удивлюсь, если он рубил головы пленникам большущим мачете. Раз это единственное большущее, что у него есть, ха-ха.

– Любовь, – серьезно говорит он, – это самое ценное, что есть в жизни.

– Я вам завидую по-хорошему, – говорит он.

– Ага, – говорит Женя и встает, чтобы достать с холодильника печенье.

– У вас собака? – спрашивает он, глядя на ошейник.

– Да, сучка, – хладнокровно кивает она, и я начинаю влюбляться в эту женщину.

– А-а-а-а-э? – он не успевает спросить, как она отвечает:

– В спальне. Нашей суке место в спальне.

– О, – кивает он с недоумением.

Женино лицо улыбается мне с высоты холодильника.

– Вам надо найти ту девушку, – устало говорит он мне.

– Теперь, когда у меня есть эта, – кокетничаю я, – мне не нужен никто другой.

– Я от всей души надеюсь, – смотрит он мне в глаза, – что вы узнаете, что же это такое. Любовь.

– Я на… – не успеваю пошутить я, как он меня перебивает.

– Та самая, когда любите и вы, а не только вас.

– Хорошо, сладкий, – все же отшучиваюсь я.

Он, не глядя на меня, благодарит за угощение и прощается в коридоре со мной и Женей, аккуратно пожимая ей руку. Говорит, глядя в стену:

– Найдите ее и будьте осторожны.

– Узнайте, только осторожно, кто бы мог взять записи. Не спрашивайте, кто просил. Наверняка этому человеку хватило мозгов их просто украсть, тайком взять на время. Поспрашивайте, с кем она общалась последнее время. Аккуратно так выведайте.

– Это в наших интересах, – говорит он.

Я говорю:

– Хватит о девушках, а то эта девушка решит, что я бабник.

– Он бабник, – говорит он Жене, и мне впервые хочется ему врезать.

– Я знаю, – кивает Женя, и мне впервые хочется ее обнять как сестру.

– Я не ревнива, – говорит Женя.

– Я безмятежна, – говорит Женя.

– Потому что начало романа всегда Рай, – улыбается Женя.

Он, задержавшись в дверях, смотрит на нее неодобрительно. Потом говорит:

– Алоха, обитатели Рая.

– Он жаждет крови того, кто толкнул ее на самоубийство, – говорю я.

– Боюсь, если мы не найдем его, легавый переключится на меня, – опасаюсь я.

– Боже, она едва не грохнула меня, – пугаюсь я.

– Я был на волосок от смерти, – дергается у меня веко.

– И сейчас все это очень некстати, – говорю я.

– Потому что… – мнусь я.

– Потому что у тебя новый роман, – смеется она.

Я был бы рад тому, что она развеселилась, если бы она выглядела чуть лучше. Но Оля похудела, а женщинам такого типа это не очень идет. И у нее круги под глазами. И дрожат пальцы. Она явно боится.

– Он тебя запугал? – резко перегибаюсь я через стол.

– О ком ты? – испуганно спрашивает она.

– Этот полицейский! – резко говорю я.

– Этот мент, – бросаю я.

– Легавый! – швыряю я в нее слово.

– Ты в порядке? – спрашивает она.

– Какой, к черту, легавый? – спрашивает она.

– Ты появляешься в моей жизни, мы трахаемся пару дней, снимаем все на камеру, потом проходит месяц, ты трахаешь меня еще разок, потом проходит полгода, ты трахаешь меня напоследок и с милой улыбкой пропадаешь, – говорит она.

– Самое страшное, что ты правда не бабник, – усмехается она.

– Самое страшное, что ты правда любишь женщин. Всех. Настолько, что каждая по отдельности для тебя большой ценности не представляет.

– Ох, милый, я от всей души желаю тебе влюбиться, – говорит она.

– Но при чем тут какой-то легавый? – спрашивает она.

– У тебя неприятности, я так понимаю, – говорит она, – но я не знаю никакого полицейского. Ты уверен, что в порядке?

– Да, – киваю я. – Прости, мне показалось.

– Ничего.

– Что у тебя? Ну, болезнь? – пробую я свои силы ясновидящего еще раз.

Она молчит, а потом пьет чай так, чтобы я не видел ее слез. Конечно, я вижу.

– Сделал ребенка и пропал, – глотая слезы, говорит она.

– Послушай… – замираю я.

– Да не ты, – плачет она.

Я мягко говорю:

– Расскажи, как он выглядит.

– Нет, – качает она головой. – Это мои проблемы, я сама разберусь.

– Послушай, – терпеливо говорю я, – это важно. Расскажи. Как. Он. Выглядит.

– Ну… – мнется она.

Я терпеливо выдыхаю. Нельзя показать ей, что мое желание узнать, как выглядит ее очередной любовник, продиктовано прежде всего моими интересами. Еще обидится. В то же время я не могу ждать. Сейчас, блин, как в настоящих детективах, какая-нибудь хрень упадет ей на голову, и все, пиши пропало.

– Он высокий, лицо похоже на лошадиное, у него длинные сильные руки? – быстро выпаливаю я.

– Нет, – удивленно мотает она головой, – с чего ты взял? Он совсем другой.

– Х-х-х, – облегченно выдыхаю я, – ну, уже что-то.

– Зря, – жалко улыбается она, – ты не захотел быть со мной.

– Ага, – говорю я.

– Я была бы тебе хорошей подругой, – снова давится она слезами.

– Я верю, – верю я.

– Тебе, конечно, не до этого.

– Ну, что ты, – вру я.

– Так как он выглядит? – напоминаю я.

– У меня есть его фотографии. Не понимаю только, зачем тебе это нужно.

– Нужно, – убедительно говорю я.

– Прошу тебя, – внезапно поддаюсь я какому-то озарению.

– Рожай, – говорю я то, что вдруг всплыло у меня в мозгу, не знаю откуда, но что-то сказало мне передать ей это.

– Ты спятил, – смеется, плача, она.

– Я серьезно, – не шучу я. – Мы всегда можем оформить отцовство на меня. Да и деньгами я помогу.

– Ты псих, – уже просто смеется она.

– Рожай, – прошу я.

– Нет, извини, – тихо говорит она, – все уже решено. Я отсюда в больницу. Только вот фотографии тебе по пути покажу.

– Не нужно, – голос меня не слушается, я чувствую, что если она сделает это, то с ней случится что-то плохое.

– Прошу тебя, НЕ НАДО, – громко говорю я, и на меня оглядываются.

– Стоп, – мягко поднимает она руку.

– Вот за это тебя и любят, – улыбается она.

– Каждая чувствует себя с тобой Самой Опекаемой и Любимой, – говорит она.

– Но только когда с тобой, а это бывает редко, верно? – спрашивает она.

– Не нужно, – говорю я.

– Стоп, – поднимает она руку снова.

И становится похожа на решительную, пухлую, знающую себе цену Блондинку, которую я когда-то закадрил. Что же. Я всегда доверял женщинам, а вот внутренний голос меня обманывал. Ладно. Мы поднимаемся, идем, но не к ней, а в больницу.

– Я потом провожу тебя домой, – говорю я.

– Будешь шататься, блин, – говорю я.

– Ты милый, – улыбается она.

– Я знаю, – знаю я.

– Давай сначала ко мне, – предлагает она.

– Нет, – говорю я. – Говорю же, провожу.

– Спасибо, – говорит она.

– Иди на хер, – говорю я.

– Мммм, – говорит она. – На твой?..

А, ну что мне стоит быть нормальным? Как все? Я бы носил эту женщину на руках. Я плачу, и она обнимает меня. Обнявшись, мы идем и идем. Под ноги нам падают серые листья, и я вспоминаю, что уже осень. Мы идем, а потом приходим, и я жду в коридоре. Внутренний голос не обманывает меня. Первый раз в жизни.

Оля умирает от безобидного наркоза.

Легавый трясет врача, медсестер, и всю больницу, и меня – на всякий случай. Трясет по-настоящему: кто-то увольняется, кто-то – а именно тот самый врач, – не выдержав потрясений, пытается надышаться хлороформом, но его откачивают. Все чисто. Перед операцией ее даже проверили на совместимость с наркозом. Что-то в организме просто не сработало на этот раз.

Мы хороним ее в складчину. Я и легавый. Молча стоим у могилы, потом так же молча расходимся. Он был прав, мать его. Мы сближаемся.

Уже после всего, оттрахав Женю по полной программе – с ней мы тоже сближаемся, – я вечером ухожу на пару часиков. Открываю дом Оли ключами, которые она дала мне перед тем, как навсегда уйти в белую дверь. Нахожу кучу фотографий с мужчинами. Но кто из них, кто?

Теперь не узнать.

– Я любил ее, она была первая и последняя женщина моей жизни, – говорит он.

– Да вы садитесь поближе к огню, – задумчив он.

– В детстве я садился как можно ближе, – улыбается он, – и произносил присказку, которая, как уверял меня отец, спасает от дыма.

– Дым, дым, я масла не ем, – говорит он, раскачиваясь.

– Я похож на шамана? – спрашивает он с улыбкой.

– Преимущество мужлана, который ничего в жизни не умеет, кроме как убивать да выживать на войне, состоит в том, что он может развести костер за две минуты, – усмехается он.

– В чем вы и убедились, обитатели Рая, – мрачнеет он.

– Ближе к огню и грейтесь, – говорит он.

Мы с Женей подтягиваемся к огню. В этом полузаброшенном кишиневском парке туманно – уже октябрь, но еще тепло – и безлюдно. Мы сидим вокруг костра, на костре решетка, на решетке мясо, над мясом дым, уходящий в небо, над небом, очевидно, черная дыра космоса, но нам она не видна, о нет. Я сажусь ближе к Жене и сжимаю ее руку.

– Ты обошелся со мной плохо, – говорит он, – но я не держу на тебя зла.

– Ты так устроен, что так обращаешься с женщинами, – говорит он.

– Таким был и мой отец, – нехотя признается он.

– Я же уважаю женщин, – говорит он.

– А я их люблю, – парирую я.

– Наверное, – кивает он.

– Послушай, – начинаю я, – ответь мне на один очень важный для меня вопрос… Только без обид…

– Валяй, – спокоен он.

Я тоже спокоен. После происшествия с Олей – все было совершенно чисто, мне даже от бессилия плакать хотелось – страх не покидал меня. Он сидел где-то на моем левом плече, и, когда я совсем уж забывал о нем, пощипывал меня за мочку уха. Но сейчас я был спокоен. Как ни странно, из-за легавого. Я изучил его послужной список – пользуясь кое-какими связями с МВД, – он впечатлил меня. Легавый и правда умел убивать. Поэтому мы с Женей могли не бояться. Если нам стоило кого-то бояться. Ольга погибла случайно, а Свету довел какой-то псих – что с тобой, что мы о нем не знали? Судя по всему, покойница обслуживала даже не два лотка.

– Ты говоришь, что любил ее, – обдумываю я слова.

– Да, – бесстрастно соглашается он.

– Но сам трахался направо и налево, – продолжаю я.

– Поимел всех ее подружек, – говорю я.

– Продолжать не стоит, – мягко говорит он, – я слышал запись вашего разговора.

– Ну да, – говорю я. – Так как же это сочетается с тем, что ты, как сам уверяешь, ее любил?

– Видишь ли, – говорит он, глядя в огонь и переворачивая мясо на решетке, – таких вещей не обсуждают при даме, но Евгения внушает мне полное доверие, и я смею надеяться, что могу считать себя ее другом…

– Валяй, – киваю я.

– Трудно признаться, – улыбается он, – но я попробую.

Легавый молчит пару минут, а потом быстро рассказывает все. Всего понемногу, как в хорошем китайском ресторане. Чуть того, чуть другого, чашечка этого, пара специй, и вот ты уже сыт.

Рассказывает об отце – бабнике, о матери, вырастившей рыцаря без страха и упрека, о кодексе чести юного джентльмена и о двух месяцах бойни в Дубоссарах. О вонючей яме, в которой лежал уже молодой, а не юный джентльмен, о том, как каждый день кого-то из тех, кто лежал рядом с ним, выбивало как бутылку в дешевом тире. О бессилии, охватившем сильных. О гордости и предубеждении, но это я, кажется, преувеличиваю. О жажде и стремлении этого роскошного тела – Света, он и впрямь любил тебя – и о редких случаях, когда это удавалось. Не то чтобы он совсем был не мужчина, кое-что иногда получалось, но не больше, и виной всему страх, который поселился у него в мозжечке со времен войны, потому что до нее он был парень ого-го. И трахал Светлану что надо, да вот какая незадача – слишком мало времени прошло с тех пор, как он присунул однокласснице сестренки, и войной, с которой он вернулся к этой однокласснице не мужчиной, но осколком. О презервативах, которые ты ищешь в мусорном ведре тайком от жены. О ее свиданиях с теми, кто ее трахает и трахает хорошо, в отличие от тебя, – о свиданиях, о которых ты догадываешься уже даже не по звонку или сообщению, а по ее задумчивому взгляду налево вверх. Ведь именно туда смотрит женщина, думающая о предстоящем соитии, учили их на курсах прикладной психологии в полицейской академии.

На нас падают листья, но мы даже не отмахиваемся от них, как отмахнулась когда-то от нелюбимого мужа женщина, прострелившая мне руки.

Помимо этого, легавый рассказал несколько интересных историй о том, как выживает муниципальный полицейский в районах, населенных люмпенами и быдлом, – о том, что на Старой Ботанике можно крышевать торговцев дурью, те продают прямо из окошечек на входной двери. А на Рышкановке – трясти производителей нелегального спиртного. О безграничной власти легавого над микрорайоном люмпенов. О том, что любую кошелку – он так и выразился – можно прижать за все, за что только можно прижать, и она сделает все, что ты пожелаешь. Особенно, если ты царь и бог района. И что любая телка, мужа которой ты можешь отправить в тюрьму лет на двадцать и оставить ее без денег на жизнь, а) отсосет тебе, б) расскажет, какой ты крутой мужик, если, конечно, ты сам пожелаешь, чтобы она об этом рассказала, причем твоей жене.

– А если это единственная возможность доказать жене, что ты мужчина, – завершает он, – то ты ей воспользуешься, воспользуешься, видит бог.

Женя улыбается и встает. У меня перехватывает в груди. Она говорит:

– Бог не видит.

Наклоняется к огню, и у меня перехватывает везде. Она добавляет:

– Бог чувствует.

– Надо быть как он, – говорит она.

– Чувствовать, а не смотреть, – объясняет она.

– И все будет хорошо, – обещает она.

Подходит к легавому и гладит его по голове. Я бы расстроился, если бы при этом она не облизала губы, глядя мне в глаза. Что же.

Будем чувствовать.

По пути из университета – я беру паузу и отправляюсь в академический отпуск – я снова захожу к Оле. Думаю о Жене и о том, что, кажется, влюбляюсь. Но вот незадача! Это не чревато ничем: Женя не ревнива, она не мучает меня, и я думаю о том, чтобы мы были вместе, пока нас не разлучит смерть.

Странно, но в квартире до сих пор пусто. Видимо, родственников у нее и правда не было, хоть я и думал, что она меня обманывает. Что же. Квартиру я оформлю на себя, а потом загоню. Мне деньги нужнее, не так ли? Я наконец позволяю себе оглядеться. И с самого начала у нас плохие новости. Нет, в квартире никого, насколько я могу судить, не было. Но…

На стене в спальне Оли висит календарь ацтеков.

Само собой, не настоящий календарь – каменный круг с высеченными на нем фигурами, знаками и символами, – а репродукция. Причем довольно большая. Я на всякий случай запоминаю, что надо бы узнать, где в городе продают такие довольно редкие для нас изображения. Мне-то казалось, что ацтеки – прерогатива бездельников и дармоедов типа меня или искусствоведов Академии наук. Да и то не нашей.

Настоящий календарь ацтеков весил 24 тонны. Больше дома, на стене которого висит его бумажная копия.

Разумеется, это копия не основного календаря – а их известно более ста, – а одной из его вариаций. В центре я вижу оскаленное и разукрашенное лицо. Если бы я не знал, что такая татуировка свойственна сословию воинов, то решил бы, что это жертвенная голова. Нет. Итак, голова воина. Над ним три сосуда с ритуальными сельскохозяйственными культурами. Маис, табак, перец. Они поставлены на голову, а сам диск вокруг нее поделен на 18 частей – месяцы, автоматически отмечаю я, – каждый из которых украшен соответствующим знаком. Месяцы поделены на четыре сезона. Вся фишка календаря в том, что он символизирует не только год. Но еще и вечность. Которая, как верили ацтеки, вполне себе законченная хреновина. Почувствовав запах табака, я вздрагиваю и коротко ору. После чего успокаиваюсь: что ж делать, это я закурил. Впервые за год, что ли. Сигарету из запасов Оли.

Четыре времени было, есть и будет на свете, считали ацтеки. Три периода уже прошли. Остался четвертый.

На всякий случай прихватив нож, я осматриваю всю квартиру. Нет, пусто.

Безусловно, Оля была знакома с кем-то, кто знал о моем существовании. Я снимаю календарь со стены и на обратной стороне, даже не удивившись, вижу свою фотографию. Кажется, я сам подарил ее Ольге. На ней я красив, молод и гляжу в сторону чуть задумчиво: на мне хороший костюм, это я защитил кандидатскую. Я знаю, что хорош, и потому выгляжу отлично.

На обратной стороне моей фотографии, спрятанной на обратной стороне календаря ацтеков, есть надпись.

«Приносящий себя в жертву дарит тепло Солнцу».

Меня охватывает озноб.

Чем страшнее, тем интереснее.

На всякий случай я бросаю пить антидепрессанты – жить становится совсем грустно и страшно, но по крайней мере я жив – и стараюсь пить меньше спиртного. Легавый предлагает мне достать пистолет, но я одержим бесом подозрительности, паники и страха – ацтеки зовут его Тескатлипока, – и мне кажется, что он хочет меня подставить. Я отказываюсь и сам с трудом достаю себе совершенно чистый ствол, который прячу в квартире тайком от Жени. Странно, но ее я не подозреваю. Хотя мысли о том, что это она, тоже приходили мне в голову. Но я следил за ней, и вроде как (я не могу быть уверенным ни в ком, даже в себе) она не при делах.

Еще я сходил к врачу, который под гипнозом выведывал у меня, не был ли я участником убийства. Старый знакомый. Мы вроде как сошлись на том, что если да, я участник, то он пойдет в ментовку не сразу, а даст мне трое суток, чтобы смыться. К счастью, он сказал – нет, ничего такого не видно в твоей башке, малыш. Ты просто устал, задерган, и тебе нужно отдохнуть. Мое личное мнение.

Тем не менее я не доверяю и ему, поэтому у меня под рубашкой припрятан диктофон, который я включаю перед тем, как зайти в кабинет. Мало ли, вдруг этот славный мудак – чью жену я, кстати, потрахивал тайком от него (уверен, он ничего не знает) пару месяцев – решит меня пожалеть? Но нет. Все чисто. Вечером, слушая пленку, я убеждаюсь, что и правда ничего такого не делал. Ну, разве что отношусь к одному проценту злодеев, которые умеют закосить под пушистых ангелов, мать их, даже под гипнозом.

Запись даже смешная. Очень.

Я узнаю много забавных подробностей, касающихся моего детства, которые я то ли специально вытеснил, то ли просто забыл. О некоторых из них доктор мне даже рассказал и дал исчерпывающие объяснения по поводу каждой. Я вспоминаю их и его объяснения, направляясь к его дому, чтобы еще раз трахнуть его жену: предварительно убедившись, что в коридоре полно пациентов по записи. Удивительно, но о его жене я умолчал.

Выясняется, что я:

а) выбросил с десятого этажа кошку, предварительно сжав ее в руках и почувствовав тепло этого маленького тела, кошка умерла не сразу, а лежала внизу в луже жидкости, но выяснить, кровь это или моча, я так и не решился;

* (Многим детям свойственен этот спонтанный импульс – жажда причинить боль, поломать, увидеть, что внутри игрушки, это не значит, что они безнадежны, объясняет мне милый доктор.)

** (Я звоню в дверь украдкой, стараясь не глядеть в глазки соседских дверей, не потому, что боюсь – как раз если не боишься, никогда не прогоришь, и она открывает мне, в коротком прозрачном платьице и с косичками, но это не выглядит по-дурацки, о нет.)

б) хотел трахнуть свою двоюродную тетку и почти осуществил намерение, да только в последний момент она передумала, ей было девятнадцать, мне одиннадцать. Мы ограничились петтингом;

* (Тут проблема не в тебе, объясняет мне доктор, а в ней, потому что для ребенка такого возраста нормально хотеть полового акта, особенно для рано созревшего мальчика, другой вопрос, какого хрена ты так рано созрел, мон ами, но это мы обсудим позже, не стесняйся, я же, ха-ха, твой доктор.)

** (Я захожу, и у меня, как всегда, учащается сердцебиение, так всегда, скольких бы ты ни трахал, кого бы ты ни трахал, какой бы раз ты ни трахал, все равно ты волнуешься, и что-то сжимает твое горло, что-то властное и молящее, словно рука двоюродной тетки на губах. Она задирает платьице, садится на корточки, и я вижу ее великолепие в зеркале. Она выгибает спину и говорит «мур». Я говорю «мяу».)

в) ненавидел реальность и представлял, что в небе живут маленькие человечки с сандалиями на ногах, таких я увидел на пенале и постарался забыть об этом на всю жизнь;

* (Это вообще ерунда, смеется он, вера в сверхъестественных существ, да ты просто маленький язычник, со временем это проходит, и место папы, мамы, человечков с сандалиями на ногах занимает старый добрый христианский Бог, ну, или, учитывая некоторые аспекты твоего происхождения, Иегова, а, старина? – подмигивает мне доктор.)

** (Я говорю «мяу», она говорит «мур» и снова садится на корточки, мой рогоносец будет занят еще часа три, улыбается она. Тссс, говорю я, ибо рогоносцы, они как силы, их нужно умасливать даже в их отсутствие. Она задирает платье – если это можно назвать платьем – до самого живота, она ласкает себя. На ней розовые туфли. Я отгоняю от себя мысли о том, что именно таких не хватало Свете в ее последний вечер, пани доктор от наслаждения охает и едва не падает. Слава богу, на ее пути стою я, и она ухватывается за мои бедра. Ммм, шепчет она, и мои одежды раскрываются, я закрываю глаза.)

г) стремился к смерти с поражавшим окружающих постоянством;

* (Причем, старина, с воодушевлением говорит доктор, ты делал все это великолепно, замаскировавшись просто-таки идеально! случаи, когда ты едва не погибал, были настолько естественными, что комар носа не подточит, уверяю тебя. Ну, еще бы! хрен заподозришь, старина, пятилетнего мальчика в стремлении к суициду, если он всего лишь прыгнул в бассейн, хотя еще толком не научился плавать, а потом сказал, что ему будто бы показалось, что он вот-вот поплывет, а? хрен поймешь, что ребенок хочет убить себя, если он всего лишь – ох уж это всего лишь, да? – ехал на велосипеде, да и заехал в строящийся дом, и покатался по четвертому этажу без стен, и чуть не сорвался. Ты был великий актер, старина, как все дети, впрочем, да и, ха-ха, доктора.)

** (Я увлажнен и весь в помаде, я люблю, когда много помады, надо будет спросить у доктора – ха-ха! – что это значит по его докторским понятиям? Странно: ощущение глубокого горла вызывает у меня совершенно явственное ощущение лжематки, что так, что этак. Она давится, но ей нравится. Наконец, когда я чувствую, что достигаю Того Самого Состояния, это когда спустить часа три не можешь, рывком снимаю с себя ее голову и за волосы веду на коленях в спальню. Ах ты…)

д) ненавидел свою мать;

* (Тут, старина, грустнеет доктор, два варианта: или тебя отталкивало ее подсознательное сексуальное влечение к тебе, или наоборот. Так что, ха-ха, выбирай то, что тебе больше нравится. Кстати, именно это причина твоего бабничества, которому ты, конечно, подвержен и от которого так упорно открещиваешься. Впрочем, у нас знаешь как? чем упорнее открещиваешься, тем глубже вязнешь, ха-ха.)

** (О да, я завяз, доктор, и еще как, я завяз в вашей жене по самый пах, я так глубоко, что глубже уже некуда, и она расширенными скорее от боли глазами смотрит прямо в меня, а потом обхватывает за шею и, дрожа, приникает к моей шее. Она дрожит, бедняжка. Она так дрожит. Когда мне нравится женщина, шепчу я, он огромный, фраза безотказная, она содрогается несколько раз, я не спеша оглядываюсь. Где-то в сотнях миль за моей спиной подрагивают ее жалкие прекрасные ноги, увенчанные нелепыми туфлями. Когда я вернусь в этот мир, то сниму их. Не сейчас. Я сжимаю ее грудь и продвигаюсь еще на миллиметр вперед, я расту вместе с любовью в ее глазах.)

е) что я игрок и в те и в эти ворота;

* (Эту новость доктор не комментирует, бедняжка думает, что это как-то нанесет ущерб моей мужественности. Наверное, единственное, что его утешает, – так это возможность утешить меня тем, что я ни в коем случае не пассивен, никогда и ни в чем. Забавный. Я узнаю об этом, лишь когда прослушиваю пленку, и это меня изрядно веселит, потому что я никогда не боялся оказаться таким, даром, что ли, воспитывался на прекрасном средиземноморском мифе. Хоть я и специалист по ацтекам, но, уверяю вас, доктор, все эти рассказы о том, что они жгли гомосеков, не больше чем миф испанцев, которые как раз жгли гомосеков. А, доктор?)

** (И это совершенно не секрет для его супруги, которая, исчерпав ресурс первого эшелона обороны, сдала второй. Мы слились еще медленнее, чем в первый раз и первым способом: она просила меня о чести довериться ее движениям, она морщилась, шипела, кривлялась, а я вспоминал лицо ее мужа, совершенно не привлекательного для меня мужчины, но тем не менее что-то чувствовал, наверное, обладая чьей-то женщиной, ты поедаешь печень ее мужчины. Впрочем, это уже из японистики. Итак, я чувствовал, что имею их обоих, а она шипела, как дурно воспитанная змея, и наконец последнюю треть пути мы прошли неожиданно легко. Она тихонько завыла, и я дал ей закусить платьем. Неужели я и правда хотел умереть в детстве?)

ё) по ночам я часто плачу, и у меня вот уже двадцать восемь – а мне тридцать два – лет один и тот же сон: я плачу и целую веснушчатое лицо красивой юной девушки, и она тоже плачет и смывает с меня слезами все-все-все, и я снова становлюсь невесомым и чистым.

* (Доктор не стал комментировать эту чушь. Никогда он не понимал этих пациентов. То шляется по черт знает кому, то веснушчатую девку ему подавай, женился бы, может, повезет в браке, как ему, доктору.)

** (Я содрогаюсь в жену доктора и чувствую чистоту и невесомость.)

*** (Но уже через мгновение все уходит, и мы возвращаемся в грязные и ощутимые тела.)

Как всегда перетрусив, я решаю сходить в церковь.

– Тут мало света, – говорит он.

– Впрочем, это даже хорошо, – улыбается он.

– Мировоззрение ацтеков было довольно мрачным, – говорит он.

– Несмотря на то что они любили Солнце, – разводит он руками.

– Очень мрачным, – улыбается он.

– Тем более с учетом некоторых особенностей культа, – хихикает он.

– Культа этого достойного народа, – покачивается он.

– На воспоминаниях о котором наш друг сделает себе имя, – хмыкает он. – Не так ли?

Священник молчит.

– Ну, по крайней мере, безбедную старость и комфортное существование, – кривится он.

– Существование растения, – гримаса искажает его лицо.

– Мясистого зеленого растения, которое до шестидесяти будет щипать студенток за жопы, – дергается у него губа.

Священник опускает глаза. Не лучшая идея была сказать «жопа» при священнике, а тем более католическом.

– Не лучшая идея сказать «жопа» при священнике, тем более католическом, – спохватывается он.

– Так что простите, падре, – смеется он.

– Православный хотя бы одну, но может потрогать, – хохочет он.

– Но вернемся к нашему другу, – становится серьезным он.

Священник вздыхает и молчит.

– Итак, до шестидесяти он будет разгуливать по дурно освещенным коридорам Академии наук, – говорит он.

– Да университета, куда станет выбираться, чтобы час-другой потрепаться с молодежью. Рассказать несколько анекдотов из мира, так сказать, науки. Переглянуться с симпатичной молодой дурой. Отечески потрепать по щечке другую молодую дуру, – говорит он.

– А в шестьдесят он получит вазу и уйдет на почетный отдых: будет раз в год ездить отдыхать в Прагу, раз в год в Крым и по выходным возиться в библиотеке, читая всякую дрянь, – губа дергается все сильнее.

– И щипая за задницы студенток, которые станут приходить к нему домой, – его лицо сама ненависть.

– А ацтеки как были для него непонятным словом на листе бумаги, так и останутся, – вздыхает он.

– И все это – вместо того чтобы прожить жизнь ацтека, – говорит он.

– Н у, разве не огорчительно?

– Воистину аминь, – хихикает он.

Священник опускает очи долу.

– Выпейте, отец мой, – говорит он и протягивает священнику чашу.

– Не кровь Христова, но воистину нечто лучшее, – смеется он.

– Прошу вас, – наклоняет он голову.

– Не отказывайте мне, не обижайте меня, – шутовски молит он.

– И у берущего возьми, – говорит он.

– И да не оттолкни руку дающего, – с удовольствием меняет он библейские фразы.

– Кстати, вам никогда не приходило в голову… – спрашивает он священника без всякого расчета на ответ.

– Как вы понимаете, я не рассчитываю на ответ! – хохочет он.

– Но это неважно. Так вот, вам никогда не приходило в голову, что, не приди мы в Латинскую Америку, они создали бы нечто, что потрясло бы мир?

– Я часто думаю, – присаживается на корточки он.

– Что было бы, не открой мы Америку, а наоборот, открой они нас… – грустит он.

– Представляю себе, как океан пересекают сотни тысяч огромных плотов, таких, на которых еще Инка путешествовал к Огненной Земле… – мечтает он.

– Сотни тысяч плотов, усеянных воинами с булавами в роскошных нарядах из птичьих перьев, – на глаз его набегает слеза.

– Воинов, поющих гимн Солнцу, воинов, которые при приближении земли соскакивают с плотов и по мелководью бредут к суше…

– И вся Европа становится огромным жертвенным камнем, – говорит он.

– Не правда ли, величественная картина? – спрашивает он.

– Выпейте, прошу вас, – мягко говорит он.

Священник тихо плачет, но пьет. Для этого ему приходится задрать голову, потому что руки у него связаны за спиной, да и сам он привязан к стулу. Священник сидит в углу церкви рядом со статуей Мадонны. Он выпивает все, что в чашке, и его лицо становится румяным.

– Не плачьте, прошу вас, – просит он священника.

– Сейчас вам станет хорошо, – обещает он.

– Это специальное зелье, пальчики оближешь, – смеется он.

– Если я расскажу вам, из чего я сварил его, вас стошнит, – предостерегает он.

– Впрочем, если хотите, могу прочитать вам небольшую лекцию, – говорит он.

– Лекцию на эту тему, – говорит он.

– Использование животных компонентов в зельях и магических обрядах уходит корнями… – пародирует он манеру лектора.

– …во времена ацтеков, – продолжает он.

– Именно в этих племенах получило широкое распространение человеческое жертвоприношение, – говорит он.

– То самое, которое из индейцев вытравила церковь вашего преосвященства, – говорит он.

– Каждый день на алтарь бога Уицилопочтли укладывали от пяти до десяти человек, – рассказывает он.

– Каждому из которых вырывали сердце, – говорит он.

– Сердце, вырванное у еще живого человека, должно было обагрить своей кровью каменную статую бога, – говорит он.

– Но что с вами? Вам дурно? – смеется он.

Священник мычит, потому что ему снова заклеили рот, и кивает. Ему и в самом деле дурно.

– Ерунда, – машет рукой он, – сейчас пройдет.

– У вас тут прохладно, – одобрительно кивает он.

– Так вот, заканчивая рассказ о жертвоприношениях, – вспоминает он.

– Дело в том, что они не были жестокими людьми, – объясняет он.

– Вся фишка в крови, – говорит он.

– Кровь – это магическая субстанция, и вот ее-то и нужно было ацтекам, – говорит он.

– А как достать ее из человека иначе, чем убив его? – спрашивает он.

– Увы, никак, – вздыхает он.

– Я понимаю, о чем вы думаете, – говорит он.

– Считаете меня психом, – грустно говорит он.

– Поверьте, это и правда, и неправда.

– Вы стали, отец, в некотором роде жертвой обстоятельств, – объясняет он.

– Ваша смерть станет Знаком для одного человека, – говорит он.

– Ну, а вдобавок Солнце получит вашу кровь, – ужасающе спокойно говорит он.

– Я вовсе не ретроград, который верит в каменных божков и считает, что можно возродить культ, погибший тысячу лет назад, – говорит он.

– В моем поклонении ацтекам есть здравое зерно, – пытается объяснить он.

– Меня устраивает подход, – объясняет он.

– Их подход, – уточняет он.

– Ацтеки были людьми, которые сами, добровольно – я бы хотел это подчеркнуть – шли на то, чтобы пожертвовать себя Солнцу. Понимаете? Можно не верить в Солнце, но нельзя не верить в самопожертвование этих людей, – задумывается он.

– Сейчас люди не такие, – разводит он руками.

– Вы можете представить себе современного человека, который пожертвует собой? – спрашивает он.

– А ведь этому учит и ваша религия, – подмигивает он.

– Так что никакой разницы между вашим богом, который сам полез на доски, к которым его приколотили, и ацтеками, ложившимися на камень, чтобы на нем им вырезали сердце, – нет совершенно! – говорит он.

– Больше того, – торжественно говорит он.

– Открою вам тайну, – шепчет он.

– Великую тайну, которую скрывали от всех нас сотни и тысячи лет, – говорит он.

– Иисус был ацтек, – медленно и отчетливо произносит он.

– И принес себя в жертву он именно как ацтек – не колеблясь, без размышлений и рефлексии, – говорит он.

– Но этот факт замолчали, – злится он.

Священник засыпает.

– Это зелье, – кивает он.

– Так и должно быть, – объясняет он.

– Это чтобы не было боли, – говорит он.

– Ацтеки не были садистами, – качает он головой.

– Иисус был ацтек, – повторяет он.

– Это замолчали его так называемые ученики, – кривится он.

– Петр и Павел, – презрительно хмыкает он.

– Конечно, они переругались, – хохочет он.

Священник моргает.

– Больше всего в Деяниях апостолов мне нравится ругань Павла с Петром, – смакует он.

– И если первый – этакий изнеженный глобалист с накрашенными ногтями, мечтающий о господстве над миром, то второй – типичный колхозник, которого вполне устроит контроль над Баварией и местной пивной, – снова смеется он.

– И знаете, мне иногда кажется… – присаживается он на лавку.

– Кстати, удобная штука, – смеется он, – вы молодцы, что придумали ставить скамейки в храме.

– Так о чем я? – морщит он лоб.

– Ах, да. Мне кажется иногда… – вспоминает он.

– …что если мы сделаем что-то экстраординарное, в духе ацтеков, – говорит он.

– …то эпоха прекрасной юности человечества вернется, – говорит он.

– …и мы будем жить, не зная ни сомнений, ни страха, – говорит он.

– …в раю, – поджимает он губы.

– …если каждый из нас станет лучше и чище… – грустит он.

– …то наступит великое время! – кричит он.

– …время ацтеков! – голос его гремит.

Он переводит дух и достает из дипломата кривой, остро отточенный нож. Священник всхрапывает и все же засыпает.

– Время ацтеков, – печально и торжественно произносит он. – Приди же, о время ацтеков.

Под крышей церкви раздается шум: это голуби.

– Приступим? – спрашивает он их.

Дело 1298-G (закрыто по приговору суда), 2005 год, архив МВД РМ. Страница 12 дела, вещественное доказательство № 34, страница 67 из дневника подозреваемого

«…Ты классическая ирландская стерва Мейлера, только сейчас я понимаю, почему твои эксы смотрят на тебя с испугом, – ты ведьма, твой лобок опален адом, ты продала душу дьяволу за власть над мужчинами, но уже, блядь, поздно что-то понимать. Уйти от тебя нереально – от героина не уходят. Трагедия еще и в том, что я хочу тебя не меньше, чем хотел тогда, завидев тебя у фонтана в центре города. Так не бывает, я знаю – все приедается, но ты нет – тут явно дело нечисто, стерва ты конченая. Я люблю тебя.

…Я не верю в будущее мира. У него был бы шанс, сохранись Средневековье. Ты опять скажешь, что я умничаю, поверь, нет. Средневековье и Возрождение. Вообще, с тех пор все только хуже и хуже. Началось все с гребаного Возрождения. Если бы Средневековье и все, что было достигнуто при нем, не было уничтожено и мы не пошли по гибельному пути так называемого возрождения и долбаного эгоцентризма, мир был бы намного лучше. Только люди Возрождения могли расправиться с целым континентом так, как они это сделали, уничтожив Латинскую Америку.

…Поверь, Средневековье было чудесной порой, эпохой настоящего, а не эгоистического – Гуманизма. Когда люди любили людей, осознавая и признавая, что человек – часть мира, прекрасная, но часть, когда для людей Бог был существом, которое находилось рядом. Когда тебя могли грохнуть – но ради спасения твоей же души. Кстати, у ацтеков был точно такой же подход к этим вопросам. Ты думаешь, при чем здесь все это? Сейчас объясню: дело в том, что все это касается и нас с тобой, любимая.

…О ацтеки, о Средневековье. Да, тебе могли вывернуть кишки наружу, но делали это учтиво и очень стильно, причем люди обычно ПОНИМАЛИ, на что идут, в отличие от этих педиков эпохи постмодерна – блевотины Возрождения и логичного ее продолжения, – для которых жизнь – это нечто виртуальное и несуществующее. Смешно, правда? Люди, которые вырвали другим людям сердца, отчетливо понимали, что такое смерть, а что жизнь, а те, кто много разглагольствует о гуманизме и любви к людям, относятся к ним как к чему-то мифическому.

…Поверь, Возрождение – страшная точка, поворот к гибели, переворот эгоистов. Начиная с него, человечество поимело гребаную зацикленность на себе, что привело к падению как нравов, так и уровня всех мыслимых достижений культуры. Все покатилось под гору и с тех пор только ускоряется. Ну, ты же не станешь утверждать, что электрическая кофеварка – это достижение культуры?

…Причем хоть я и не верю в заговоры, в случае с Возрождением и Средневековьем мы имеем дело с заговором. Средневековье обгадили осознанно, вбив в головы людей извращенные мифы о той поре…

…Например, сожжение ведьм, таких, как ты, милая. В Средневековье такие случаи были единичными. Массово людей по этому поводу стали кончать в XV–XVI веках, а это, кто не в курсе, Возрождение. В Средневековье же над верой в ведьм смеялись: франки даже издавали законы, согласно которым за болтовню о ведьмах сплетников и идиотов штрафовали. Тем не менее в сознании людей «костры Средневековья» имеют свою особую полочку. Кстати, ацтеки тоже не верили в ведьм. Мне кажется, это большая ошибка с их стороны, милая. Достаточно взглянуть на тебя, чтобы понять: они есть. Вы есть…

…И, конечно, о культуре. Особенно меня нервирует – я знаю, что тебя нервирует то, что меня нервирует все на свете, но что уж поделаешь, так уж я устроен, это судьба, – когда писателей Средневековья обзывают «творцами возрождения». Чушь все это. Вийон – та тонкая книжица, которую я читаю в ванной по утрам, – вовсе не «первый поэт Возрождения», он последний поэт Средневековья. Рабле – автор Средневековья, все хорошие писатели – писатели Средневековья.

…Вера и убеждения остались в Средневековье.

Бог остался в Средневековье…»

– Получается, единственные, кто все это дерьмо видел, голуби, – смеется легавый.

– Мне не до смеха, не до смеха мне.

– А кому сейчас до смеха, мой мальчик? – давится легавый, и мне хочется размазать его по стене.

Будь я сильнее, я бы так и сделал. Я начинаю жалеть о том, что не провел детство в тренировочном зале. В какой-нибудь спортивной школе. Был бы сейчас мужественным мужчиной с огромными бицепсами: мигом бы со всеми разобрался. С легавым. С маньяком. С ацтеками, наконец.

– Скрыть это дело нам вряд ли удастся, – говорит легавый.

– Ну и ну! – восклицает он.

– Вот это хрень! – искренне изумляется он.

– Заткнись, – меня тошнит.

– Послушай… – угрожающе начинает он, но, увидев мое лицо, затыкается.

Священник – единственный человек, с которым я мог иногда поговорить по душам, – сидит на стуле, свесив голову набок. То ли он заснул перед гибелью, то ли в этом повинен огромный разрез на его шее. Пол церкви буквально залит кровью. Бог ты мой, столько в одном человеке? Я успеваю выбежать на улицу, чтобы блевануть.

– Я такого насмотрелся на войне, – сочувственно говорит легавый.

– Не то чтобы мне это нравилось, – виновато объясняет он.

– Но привычка смотреть на такие вещи спокойно осталась.

– Отпечатков, конечно, нет, – говорит он.

– Гребаные детективы, что в книжках, что по телику! – зло бросает он.

– С тех пор как появился первый детектив, где было расписано все, что касается отпечатков пальцев, каждый засранец идет на дело в перчатках, – объясняет он.

– Сейчас… – пыхтит он.

– Что у него под рубашкой? – спрашивает он сам себя.

– Ого-го! – нервно хихикает он.

Под расстегнутой рубахой мы видим огромную дыру, в которой, как успеваю понять я – рассмотреть не успел, – нет сердца.

– Завязывай ты с этим делом, – просит легавый.

– Весь порог заблевал, – нервничает он.

– Я уберу, – виновато говорю я.

– Дело не в чистоте, – объясняет он.

– Дело в том, что человек, появляющийся на пороге церкви, чтобы блевануть, причем делающий это крайне регулярно, довольно подозрителен, – объясняет он.

– Как считаешь? – с иронией осведомляется он.

– О! – говорю я.

– А ведь и правда, – говорю я.

– Гос-споди, какой же ты лопух, – морщится он.

– Теперь я просто уверен, что ты не убийца, – говорит он.

– Ты даже если бы захотел, толком бы ничего не сделал, – презирает меня он.

– Полное ничтожество в делах, – вздыхает он.

– Неудивительно, что свою полную неприспособленность к жизни ты компенсируешь зверствами в постели, – вытирает он руки платком.

– Эй… – удивленно говорю я, забыл даже поблевать еще.

– Да ладно, – машет он рукой.

– Мы же друзья, – говорит он.

– А у друзей какие секреты? Мне Женя сказала, – смеется он.

– Каждый извращается, как может, – осуждающе поджимает он губы.

– Ну ты, так тебя… – злюсь я.

– Ну ты и извращенец! – выношу я приговор.

– Самый настоящий грязный извращенец! Именно ты, а не я! – говорю я.

– Только для настоящего извращенца пара матерных слов в постели да желание отстегать бабу – извращение! – говорю я.

– Гребаный пуританин! – кричу я.

– Да уж, – примирительно говорит он.

Священник, о котором мы забыли, падает набок вместе со стулом. Мы тупо смотрим на тело, после чего решаем, что делать дальше.

– У нас сейчас последние пятнадцать минут на то, чтобы вызвать полицию, – говорит легавый.

– Потом будет поздно, – предупреждает он.

– Что у нас тогда? – спрашиваю я.

– Тогда у нас двое подозреваемых, – говорит легавый.

– Один полицейский и один диссертант-недоучка, – улыбается легавый.

– Плюс самоубийство, плюс несчастный случай, чистый, но они ведь этого не знают, – пожимает он плечами.

– Они проверят нас, проверят обстоятельства смерти Ольги, найдут пленки – что те, что эти, – объясняет он.

– Мы ничего не теряем, если честно, – говорит он.

– Максимум год неприятностей, но потом все кончится, – говорит он.

– За исключением одного, – объясняет он.

– Маленького друга, который завалил святого отца и подсунул твоей подружке и моей бывшей жене фотографии, на которых ты ей изменяешь, – улыбается он.

– И тут уж как повезет, – пожимает плечами легавый.

– Или ему надоест, и он продолжит жить дальше, или он захочет пошалить еще и завалит тебя или меня, а еще лучше, и тебя и меня, – резюмирует легавый.

– Разве полиция нас не спасет? – спрашиваю я.

Он ржет как лошадь – долго и с удовольствием. Потом запирает двери церкви – я благодарю Бога за то, что сейчас время обеда.

– Полиция не спасет, но не потому, что она плохая, – объясняет легавый.

– Полиции проще работать с подозреваемыми, которые есть, – говорит он.

– А не с теми, которых надо искать, – раскрывает он мне секреты ремесла.

– Им проще колоть нас и, может, даже заставить сознаться, – улыбается он.

– А на остальное им плевать, – имеет он в виду, что для полиции главное раскрываемость.

– Да и давай откровенно, – предлагает он.

– Разве ты бы на их месте не заподозрил в первую очередь кого-то из нас? – спрашивает он.

– Согласен, – устало говорю я.

– Убедил, – соглашаюсь я.

– Постарайся вспомнить, – говорит он.

– Как все выглядело здесь, когда ты зашел? – спрашивает он.

Я вспоминаю. У церкви было пусто. Я постоял пару минут, почитал объявление про торжественную службу, которую отслужит в Риме сам, так его, Папа, поэтому в день службы нужно быть в церкви, чтобы душою… – улыбнулся этому и вошел внутрь. Тело на стуле было за колонной, поэтому я ничего не увидел. Опустил руку в чашу с водой, чуть отпил – я всегда так делаю, чего стыжусь, – перекрестился. Встал на колено, перекрестился.

– Цирк, да и только! – хмыкает легавый.

Так оно и есть. Перекрестившись два раза, я на коленях – никого нет, поэтому можно рискнуть – иду вперед по дорожке. К ступеням, на которых слева орган, а спереди – алтарь. В церкви пусто, но у меня в ноздрях отчетливый запах грозы, ладана и разгоряченных тел юных певчих, которые на Рождество парят у стен церкви белыми ангелочками. Так как я на коленях, а тело на стуле – слева, как я говорил, – я продолжаю не видеть священника. Ведь теперь обзор мне заслоняют скамьи.

– Кстати, а чего так? – спрашивает легавый.

– Наверное, проповеди раньше читали многочасовые, – пожимаю плечами я, – вот и начали слушать их сидя.

Постояв на коленях перед ликом Мадонны во всю стену, я едва не засыпаю.

– Ты рисковал, – серьезно говорит легавый.

– Старайся больше не оставаться один, – предостерегает он.

– Он запросто мог прикончить тебя здесь, – говорит он.

– И я бы лишился друга! – говорит он.

Я бросаю на легавого удивленный взгляд, и мы продолжаем. Прячем тело в мешок, который принес с собой легавый, когда я в полной панике звонил ему из церкви. Про себя я отмечаю, что тело было совсем теплым, когда я его нашел, а легавый добирался долго – значит, это один плюс в его актив не-маньяка. Наверное, единственный способ перестать подозревать друг друга – поймать этого ублюдка. Разобравшись с телом – мы выносим его через черный ход, – мы начинаем мыть полы. Итак, я долго стоял на коленях…

– О чем ты думал? – спрашивает меня легавый.

– Ты и правда веришь во все это дерьмо? – удивляется он.

– Наверное, да, – пытаюсь быть честным я.

– Я перестал, – говорит он.

– После войны, – сжимает он зубы.

– Ты уделяешь этому чересчур много внимания, – говорю я.

– Ты постоянно играешь на жалости к себе, – безжалостен я.

– Это тебя угробит, парень, – говорю я.

– И, кстати, я поговорил со знакомым врачом, который дал мне телефон специалиста, – вспоминаю я.

– Который тебе поможет, – завершаю я.

– К черту, – бурчит он, отвернувшись.

– Ничего не помогало, – признается он.

– К черту, – говорю я.

– Ты не трахаешься, поэтому у тебя мозги плавятся! – говорю я.

– Бери номер, а там разберемся, – категоричен я.

Мы выливаем на пол несколько ведер воды и собираем ее в тряпки. Мне плохо, меня тошнит, и болит все тело.

– Я встал, повернулся и увидел его, – заканчиваю вспоминать я.

– Это было так неожиданно, – у меня дергается глаз.

– Что я от испуга едва не заорал, – признаюсь я.

– Надо было сразу оглянуться, – хмуро говорит мент.

– Обычно нападают, откуда не ждешь, прости за банальность, – говорит он.

– Я и обернулся, – признаюсь я.

– Ты видел его?! – спрашивает он.

– Мельком, и не лицо, – говорю я.

– Не могу даже сказать, что уверен в этом, – признаюсь я.

– Может быть, показалось, – предполагаю я.

– В таком случае мне показалось, что в углу мелькнуло что-то темное, – вспоминаю я.

– Если это было, а не привиделось, то он – мужчина примерно моего роста, – говорю я.

– И это все, – сожалею я.

Он качает головой.

– Легче всего ошибиться в росте, – сообщает он мне.

– Поверь моему опыту легавого, – впервые называет себя легавым он.

– Нам нужно ждать, – говорит он.

– Ждать, когда он нападет, – размышляет он вслух, – и поймать на встречной.

– Что? – спрашиваю я.

– Боксерский термин, – поясняет он. – Ждешь, когда соперник пойдет в атаку, раскроется, и ловишь на встречной.

– Понятно, – говорю я.

– Ничего тебе не понятно, – смеется он.

– Всем не понятно, – говорит он.

– Пока движений нет в рефлексах, – объясняет он, – ничего ты не понимаешь.

– А движения в рефлексах, – сообщает он, заканчивая убирать, – это годы и годы.

– Дрессировка, – пожимает он плечами.

Меня очень интересует, что произойдет, когда священника найдут.

– А его не найдут, – пожимает плечами легавый.

– Я его сожгу на хрен, – говорит он.

– У меня племянник – учитель труда, и у него в кабинете печь для опытов. Типа, что происходит в камерах, где обжигают глину, – говорит он.

– О боже! – говорю я.

– Ага, крутая школа! – неверно истолковывает он мое восклицание.

– У них там и компьютерный класс! – восхищен он.

– Кто бы нам всю эту херню давал во времена нашей молодости, – грустит он.

– Какого дьявола… – растерян я.

– Ну да, конечно, придется… – снова неверно истолковывает он мое очередное восклицание.

– Придется тело распилить, – говорит он.

– Зато вопрос будет снят, – обещает он.

– Нет тела, нет уголовного дела, – говорит он.

– А нам не нужно тело, – говорит он.

– Потому что, когда оно появится, мы будем часами отвечать на вопросы, – хмурится он.

– А нам нужно их задавать, – поднимает он палец.

– Поэтому тело не появится, – улыбается он. – Мать его!

Мать его. Мы вытираем полы насухо. Я вздыхаю и говорю:

– Мало ли священников, разочаровавшись в безбрачии, сбегало куда-то начать новую жизнь?

– Наконец-то ты взял себя в руки, – с одобрением отвечает легавый.

– Мужик есть мужик, – кивает он.

– В мужике мужское не вытравишь, – говорит он.

– Пусть он даже мажет на ночь рожу кремом, жрет пятью вилками и трахается, напялив на женщину собачий ошейник, – говорит он.

– Ты завидуешь, – отвечаю я.

– Гребаный рогоносец! – говорю я.

– Бе-бе-бе, – показывает язык он, и мы смеемся.

– Покойный был тяжелым, – говорю я.

– Он еще есть, – отвечает легавый. – Вот сожжем, тогда и скажешь «был».

– Мы сожжем его сейчас? – спрашиваю я.

– Конечно, – выруливает он из дворика на дорогу и, оглянувшись, газует.

– Прямо сейчас, – кивает он.

– У них как раз урок труда, – смеется он.

– И мы научим детей, как сжигать трупы, – кивает он.

– Лопух, бля! – орет он.

Несколько минут я сижу красный, после чего завожусь и начинаю трястись.

– Заткнись! – ору я с ненавистью.

– Заткни пасть, мать твою! – кричу я.

– Останови машину! – ору я и хватаю его за горло.

Он останавливается. Несколько минут я душу его, а он пытается разжать мне руки. Потом я отпускаю их сам. Он смотрит на меня с некоторым уважением, и я тихо говорю:

– Будешь разговаривать со мной так, чтоб тебя, убью тебя на хрен, понял ты? Не смей изображать ветерана-вьетнамской-войны-спасающего-ботаника. Понял? Ты в этом дерьме так же глубоко, как и я.

– Проехали, – примирительно говорит он.

– Это нервы, – говорит он.

– Да, – говорю я.

– Я знаю, что ты сильнее, – говорю я, – но никто еще не умеет видеть спиной. Понял, да?

– Еп те, – сплевывает он.

– Куда яснее, – кивает он.

– Добро пожаловать в мир мужчин, – говорит он.

– Твой член да моя мужская сущность: из нас двоих получился бы отличный мужик, – смеется он.

Я закуриваю и гляжу на дорогу. Мимо нас торопливо сбегают к краю дороги обожженные молдавским летом тополя. В небе ни облака, осень прекрасна, и я постепенно успокаиваюсь.

– Почему он дал убить себя так легко? – спрашивает сам себя легавый.

– Как баран, – сплевывает легавый.

– Им так положено? – спрашивает он меня.

– Подставь щеку, и все такое? – интересуется он.

– Вряд ли католическая церковь располагает инструктажем на случай встречи священника с маньяком, – устало отвечаю я.

– Хватит иронизировать над моей верой, – говорю я.

– Ладно, прости, – поднимает он руки, и машина виляет.

– И за это тоже, – ловит он мой взгляд.

– Все дело в напитке, – я внезапно понимаю, как все это было.

– В смысле? – не понимает легавый.

– Он убил священника по обряду ацтеков, – объясняю я. – Конечно, не формально, а по сути. Формально ему пришлось бы положить жертву на камень. А тут камня не было, вот и пришлось орудовать над сидящим.

– Ну, и? – заинтересован легавый.

– Жертвоприношения у ацтеков, – нехотя говорю я, – часто были добровольными. Чтобы человек не особо понимал, что с ним происходит, ему за несколько дней до смерти начинали давать специальный отвар.

– Зелье? – присвистывает он.

– Типа того, – говорю я. – Человек был опьянен, послушен и вял. И не чувствовал боли.

– И он дал ему этого дерьма, – говорит легавый.

– Ну, да, – говорю я.

– То есть они не хотели, чтобы жертва мучилась? – спрашивает легавый.

– Так точно, мой генерал, – не хочу продолжать я.

– Уколол, – улыбается он, глядя на дорогу.

– Фехтовальщики в таких случаях говорят «туше», – сообщаю я.

– Ты фехтовал? – поднимает брови он.

– Нет, – поднимаю брови и я.

Он молчит, а потом недоуменно спрашивает:

– Так какого дьявола ты выпендриваешься?

И в самом деле… Я включаю радио и закрываюсь от звуков наушниками. Я часто вижу страх в смотрящих на меня глазах, печальным голосом поет какой-то русский рокер. Дурной сон. Хотелось бы мне проснуться сейчас, думаю я. Что же. В таком случае мне придется повторить то, что сделала Света.

Ведь жизнь – это и есть сон, не так ли?

– …ты себе представляешь? – говорит она.

– Ни хера себе! – поддерживает ее подружка.

– Во-во! – говорит он.

– А то! – видно, что подруге не впервой поддерживать беседу бессмысленными восклицаниями.

– Я, мол, тебя перееду как танк, и хрен ты что сделаешь! – восклицает она.

– Во мудак! – чеканит она.

– Стой, нам красный, – говорит подруга.

– Да и хрен с ним! – говорит она, но останавливается.

Девушки одеты в одинаковые розовые курточки, белые сапоги и розовые джинсы. В России так не одеваются уже лет пять, стало быть, в Кишиневе в самый раз.

– Хорошие сучки, – кивает мне легавый.

– Розовенькие, – смеется он.

– Следи за дорогой, – говорю я.

– Иди на хер, – говорит он.

– Угощайся, – говорит он.

– У нас в багажнике труп, – говорю я.

– А ты предлагаешь мне покурить травы? – иронизирую я.

– Да, – совершенно серьезно отвечает он.

– У нас в багажнике труп, и я предлагаю тебе хорошей травы, – говорит он.

– Да ты сдвинулся, так тебя, – говорю я, но протягиваю руку.

– Э, нет, – говорит он и затягивается еще раз.

– А вот теперь бери, мой мальчик, – говорит он.

– И, конечно, – говорю я, – курить тебя научили на войне, мой ветеран?

– Разумеется, – кивает он.

– Не говори ничего Жене, – просит он.

– Какого дьявола мне ей говорить? – удивляюсь я.

– Какого дьявола ей до какого-то легавого? – поражаюсь я.

– Да плевать ей на тебя, – говорю я.

– И держись от нее подальше, понял, ты?! – с яростью тычу окурком в пепельницу я.

– Я просто попросил, – грустно говорит он.

– Хорошо, – холодно отвечаю я.

– Я ничего не скажу Жене о травке, которую ты курил, – говорю я.

– Просто скажу, что мы отвезли одного жмурика в печь, но о траве ни слова, – смеюсь я.

Он хохочет, и мы оттаиваем.

– Почему мы стоим? – спрашиваю я.

– Мы стоим целую вечность, – спохватываюсь я.

– Чувствуешь запах дьявола? – спрашивает он.

– Ты обкурен до чертиков, – внезапно озаряет меня.

– Ну, да, – мямлит он.

– Мать твою, ты курил до того, как припереться в церковь? – спрашиваю я.

– Не отвечай! – прошу я.

– Потому что ты курил! – рычу я.

– Мать твою! – запрокидываю я его голову и смотрю в зрачки.

Белков у него нет. Это можно назвать разве что «красками». Я ругаюсь и открываю дверцу.

– Меняемся, – запоздало предлагает он.

– У меня нет прав, – сажусь я на его место. – Но лучше так, чем с тобой за рулем.

– Иди ты, – хихикает он.

– Береги Женю, – просит он.

– Это достойная женщина, – говорит он.

– Излишне достойная для такого извращенца, как ты, – хихикает он.

– Пардон, – глупо прижимает палец к губам он и прикрывает глаза, борясь со смехом.

Я, матерясь, вспоминаю, где там газ, где тормоз, и с четвертой попытки завожу машину. Если нас тормознет любой дорожный полицейский, нам конец. Ни один судья этого мира не отпустит двух накурившихся марихуаны придурков, которые едут без прав на машине, в багажнике которой валяется труп священника. Я вспоминаю, что мы даже стул от него не отвязали, и стону сквозь зубы. Внезапно до меня доходит. В городе пусто. Абсолютно. Такой пустой город я только в фильме видел, «Адвокат дьявола» называется. Людей, мать их, нет! Ветер кружит по пустым улицам.

– А как же, милый, – невнятно говорит легавый, усилием воли поднявший подбородок с груди.

– День вина, – говорит легавый.

– Весь город в поле у аэропорта, жрет вино и танцует национальные танцы, – мычит легавый.

– Трогай! – хохочет он.

Меня прошибает мерзкий пот. Машина с двумя уже описанными мной придурками, и две телки в розовых прикидах поодаль. Нужно трогать, иначе они обратят внимание на машину. А может, они решили, что мы их склеить хотим? Я таращусь в потолок, и легавый совершенно трезвым голосом говорит:

– Может, телки решили, что мы их склеить хотим?

– О нет, – говорю я.

– О да, – говорит он.

– Трогаем, – говорю я.

– Тормозни около них, – говорит он.

– Хватит! – прошу я.

– У меня шевелится, – смеется он.

– У меня член шевелится, – уточняет он.

– Прошу тебя, не уточняй, – прошу я.

– Я сейчас излечусь, – говорит он.

– Остановись, – говорю я. – Хватит.

– Хватит ныть, – говорит он.

– Хватит ханжу из себя строить, – подмигивает он.

– Дай руль, – просит он.

– Иди на хер, – вырываю я руль у него из рук.

– Он, бля, с утра до вечера только и делает, что жрет свое пиво, – говорит она.

– Они все такие, – говорит подружка.

– Мы их трахнем, – смеется легавый.

– Лишь бы трахаться, – говорит подружка.

– Да если бы трахал! – жалуется она.

– По очереди, на капоте, – подмигивает он.

– Прошу тебя, – говорю я.

– Прошу тебя, – говорит она.

– Прошу тебя, уедем, – говорю я.

– Прошу тебя, говорю я ему, хватит пить, начни что-то делать! – говорит она подружке.

– Начни что-то делать, – прошу я. – Нам нужно сваливать отсюда.

– Зачем?! – смеется он.

– Зачем ему?! – поддакивает подружка. – У него же есть пиво и дружки.

– Мы же друзья, – говорит он. – Настоящие.

– Да, – говорю я, – мы друзья. Как друг, прошу тебя…

– Ты же подружка, разве у меня есть кто ближе? – жалуется она.

– По идее, должен быть муж, – усмехается она.

– Муж и друг, – усмехается он. – Вот они, мои ипостаси.

– С меня довольно! – говорит она.

– С меня довольно, – говорю я.

– Давай перейдем дорогу, а то эти пьяные мудаки встали и треплются там о чем-то, – говорит подружка.

– Давай поедем, а то мы выглядим как пьяные мудаки, которые встали и треплются там о чем-то, – говорю я.

– Пошли, – говорит подружка.

– Поехали, – говорю я.

– Дай руку, – просит она.

– Дай руку, – просит меня легавый.

– Ох, будь ты мужчиной, – улыбается подружка.

– Будь мужчиной, – просит меня легавый.

– Ну, идем, – говорит она.

– Поехали! – жму на газ я.

– Стой, – говорит подружка.

– Стой! – хватает меня за руку легавый.

– Пусть проедут! – говорит она. – Меня словно толкнуло.

– Меня словно током ударило! – говорит легавый.

– Будто бы голос какой-то сказал – подождем, а то если мы пойдем сейчас, нас эта машина собьет, – говорит она.

– Ты решишь, что я псих, но внутренний голос сказал мне, что мы должны сбить этих телок, – говорит он.

– И так спасем себя. Ну, типа, выкупим, – объясняет он.

– Давай подождем, – говорит она.

– Ладно, – соглашается подружка.

– Даже если мы не захотим их сбить, мы их собьем, – говорит легавый, и глаза у него пустые, так выглядят глаза человека, который говорит то, что ему приказано.

– Ты сбрендил, – шиплю я.

Дожидаюсь, пока розовые пятна не уберутся на тротуар, и начинаю ехать. Мы разгоняемся – у него отличная машина – и проносимся мимо них, и метров через двадцать я торможу.

– Ну, как? – спрашиваю я.

– Должны сбить?! – спрашиваю я.

– Придурок, – шиплю я.

– Да ты и правда маньяк, – брызжу я слюной.

– Рано или поздно ты, бля, этим и кончишь! – ору я.

– Ты меня утомил, мать твою, – визжу я.

– Поехали, мать твою так! – кричу я.

– Ладно, – виновато говорит он.

Мы проезжаем по центральному проспекту Рышкановки – город пуст, совершенно пуст, меня это начинает нервировать, – и лишь через несколько минут нас оглушает. Это салют и фейерверк. На другом конце нашего города вспыхивают салюты, расцветают красные розы, зеленые хризантемы, звездочки, похожие на брызги огненного шампанского, и я удивленно понимаю, что уже темнеет. Салюты рвутся все чаще, кажется, что небо сейчас загорится и начнется великий огненный Потоп, я прибавляю газу и думаю о том, что надо бы сдать на права. Мужик же! А что, пора начинать… Получится ли у нас выбраться из дерьма? Я улыбаюсь себе, газую еще и на полном ходу сворачиваю к парку, за которым, как объяснил мне мирно посапывающий легавый, находится та самая школа. С печью и племянником – учителем труда. Поворот получается вполне себе лихо, хоть и аккуратно, если бы не одно «но» – легавый перестает посапывать и с диким криком, символизирующим, очевидно, веселье, толкает меня в плечо. Так сильно, что машину бросает в сторону.

Краем глаза я успеваю увидеть два розовых пятна, со стуком отлетающих от нашего автомобиля. Это девушки.

Решили срезать путь.

К счастью, легавый не забыл ключи. Он всегда их носит с собой, сказал он мне, на что я сказал ему, чтобы он заткнулся, что он меня утомил. После чего пристроил его в кабинете труда, задернул в нем шторы – слава богу, что для уроков труда здесь отдельная пристройка! – проверил, крепко ли спит сторож, и вернулся к машине.

– Ну что ж, – говорю я.

– А может, это испытание? – спрашиваю я.

– После которого я стану настоящим мужиком, – открываю я багажник.

– От которого несет псиной, у которого яйца железные и который ни хрена не боится и может сделать все, что угодно, – теоретизирую я.

– И, конечно, ничего не боится, – улыбаюсь я.

– Привет, девочки, – машу я рукой.

– Первая пошла, – вздыхаю я.

К счастью, девушка – я буду звать ее Первая – попалась легкая. Очень симпатичная, кстати. Я с сожалением подбрасываю ее на руках и быстро несу в помещение. Кладу в угол на газеты и иду за подружкой.

– А вот и Вторая, – говорю я.

– Привет, Вторая, – машу я.

– Мне жаль, – извиняюсь я.

– Если по существу, то виноват во всем этот козел, который сейчас спит там в одном кабинете с твоей подружкой, – говорю я Второй.

– Не сердись на меня, – прошу я.

– Я был нормальным человеком, – признаюсь я, – обывателем, каких много.

– Ого, – приседаю я.

– Ну, – пыхчу я, – бегал по бабам, а кто ж так не делает?

– И бегал бы себе так еще годы и годы, – говорю я.

– Ну, может, в институт какой устроился бы лектором, да щупал студенток за жопы, – с трудом дышу я.

Вторая оказывается явно тяжелее первой. Я обнимаю ее за грудь, чтобы привалить к Первой, и чувствую, что грудь-то ого-го!

– Стоп! – говорю я себе.

– Этого еще не хватало, – устало делаю я себе замечание.

– Продолжим, – говорю я.

– Простите, падре, что мы вас с дамами в одном тесном помещении везли, – извиняюсь я.

– Боюсь, мне придется тащить вас по земле, – извиняюсь я.

– Вот так, – хлопаю я его по плечу.

– Вот вы и снова вместе, – говорю я им.

Первая, Вторая и падре выглядят вполне умиротворенно. Их бы отмыть, картина была бы прямо, бля, идиллической. Привал пастухов. Дафнис и Хлоя. Или как оно там? Я, честно говоря, кроме периода ацтеков толком ни хрена не знаю. Легавый храпит, и мне в голову приходит мысль.

– Не убить ли его? – бормочу я.

– А что? – спрашиваю я себя.

– Когда не будет и его, все проблемы в принципе будут решены, – решаю я, пока на словах, свои проблемы.

– А на работе он все равно взял бессрочный отпуск, – вспоминаю я.

– Типа лечить сердце, разбитое неверной женой, – вспоминаю я Свету.

– Решат, что он уехал далеко-далеко, – представляю я.

– Легавый уехал лечить раны сердца, – соображаю я, – падре уехал нарушать обет безбрачия и спасаться от комплекса вины.

– Первая уехала от приятеля или мужа, – ласково глажу я по голове Первую.

– Вторая сбежала за табором, – смеюсь я.

– Получается, что все вы уехали, остался один я, – говорю я трупам и вырубившемуся легавому.

– Я буду писать вам письма, – улыбаюсь я.

– Нежные и печальные, как я сам, – обещаю я.

– Но если убивать легавого, – проверяю я печь, – то как?

– Мне ведь не приходилось этого делать, – виновато развожу я руками перед Второй, которая начинает мне нравится все больше.

– Разве что молотком? – спрашиваю я себя.

– Как хорошо, что мы в кабинете трудового воспитания, – смеюсь я.

– Как же я устал, – жалуюсь я.

Подружка Первая смотрит на меня с сочувствием, и я начинаю подумывать о том, чтобы предпочесть ее Второй. Священник лежит на боку. Все еще со стулом. Я вздыхаю и примериваюсь молотком к голове легавого. Раз-два-три! Репетиция проходит успешно. Я даже мысленно очерчиваю то место, куда надо бить, – макушка. Аккурат в родничок. Раз-два-три! Подумав, я откладываю молоток. Легавый всхрапывает, и я укладываю его к стене. Спи, бля, страж порядка.

Не то чтобы мне было жалко легавого или я передумал насчет того, что он – тоже источник моих проблем. Нет. Все так. Он источник проблем. В том числе двух трупов. И мне его не жалко. Его нужно убить.

Но у меня есть веская причина этого не делать.

Я – не убийца.

– Не боги горшки обжигают, – говорю я.

– Поехали, – решаюсь я.

– С богом! – говорю я.

– Будь мужиком! – даю я себе пощечину.

– Вот так! – торжествующе говорю я.

Печь уже включена и раскалена. Я сворачиваю Первую как могу. Получается этакий колобок. Из-за джинсов возникают проблемы с ногами. О боже. Нет, не это, прошу тебя. Но в кабинете тихо. Я прислушиваюсь к запахам. Гари не чувствуется. Что же, если отсутствие Дьявола можно считать санкцией Бога… Я разворачиваю Первую и стягиваю с нее джинсы. И вообще все.

– Милый, – говорит мне Первая, – где тебя носит?

– Я без тебя уже затрахалась, – говорит она.

– Если ты понимаешь, о чем я, – многозначительно говорит она.

– Хи-хи, – добавляет она.

Я сглатываю и сажусь на пол рядом с трупами. Ну, почему этот сильный мужчинистый мужчина, этот треклятый легавый вырубился именно в тот момент, когда его так называемые сила и бесстрашие нужны нам больше всего?

– Ми-и-и-лый, – зовет Первая.

– Я думала о тебе, ммммм, – призывно тянет она.

– Это ТАК приятно, – тяжело дышит она.

И я с облегчением понимаю, что у нее голос Жени. А потом до меня вовсе доходит, что случайно – гребаная привычка носить мобильный в кармане! – нажал громкую связь.

– Женя, – тихо говорю я.

– Она самая, милый, – говорит она.

– Где ты? – спрашивает она.

– Я жду тебя, – говорит она.

– Приезжай, – говорит она.

– Мур, – заигрывает она.

Я ошалело смотрю на голый труп у себя в ногах и неожиданно для себя отвечаю:

– Мяу.

Кажется, я влюблен.

Первая пошла.

Я целую Первую в щеку и трамбую ее поплотнее, после чего захлопываю дверь. Напоследок я вижу, как по ее лицу течет что-то красное. Видимо, кровь. Но я уже так устал, что мне не страшно. Нужно побыстрее избавиться от всего этого и проваливать, понимаю я.

Женя между тем беседует со мной, что-то щебеча насчет визита в гости, который мы наметили на следующую неделю. Она говорит мне, что я:

а) очень милый, и когда перестаю стесняться людей, то могу быть даже душой компании;

* (Ах, милая, что ты знаешь о компаниях и их зловонных душах. Если жизнь и душа одного человека потемки неизведанные и болото гниющее, то что уж о нескольких сказать? Мне всегда на попойках становится страшно, когда наступают сумерки и лица неизвестных мне людей расползаются по комнатам, будто нежить. Мне кажется, страх перед одиночеством концентрируется в такие минуты в мозжечке каждого из них. И чтобы побороть этот страх, я начинаю вести себя непоследовательно, странно и весело. В результате все напиваются, как жители деревушки, специализирующейся на ограблении погибших кораблей, – весело, жестоко и до безумия. Я выпускаю джина из их бутылок, вот почему они любят меня и боятся.)

** (Я совершенно не боюсь, повторяю, видимо, от усталости. Два часа проходит, пока Первая сгорает так, что от нее вообще ни хрена не остается. Вообще, мать вашу! Я думал, такое только в фантастических фильмах возможно. И тут наступает неприятный момент. Вторая. Я не могу бросить девку с такими сиськами в топку, а надо, черт побери. Я примеряюсь несколько раз, после чего кошусь на легавого – он по-прежнему в глубокой отключке, мудак! – и думаю, а вдруг проснется. Потом думаю, да какая разница, на хрен. Потом думаю, что из-за крови меня стошнит и все удовольствие будет испорчено. Вдобавок я думаю, а может, если это любовь, мы обойдемся одной женщиной, а, Вторая?)

б) я хорошо трахаюсь;

* (Женя, Женя, поверь, дело тут не в умении, тут учись не учись, бесполезно. На механике не выедешь. Главное ведь ощущение того, что ты делаешь. И желание человека, который рядом с тобой. Я могу быть суперменом линии атаки, а могу и презренным сто двадцать восьмым номером. Женя, поверь, я настолько хочу тебя трахать, что для меня даже трахаться с тобой не главное. Видимо, это и правда любовь. Я готов даже повенчаться с тобой в церкви.)

** (Как бы неприятно мне ни было, я вынужден снова взять в руки молоток. Священник гораздо крупнее печи. Пилу пускать в ход я бы не хотел, потому что это снова кровь, а кровь – это следы.

Вторая все еще в углу – я решил предать ее тело огню последним. Итак, я беру в руки молоток и, слушая, как Женя положительно отзывается о моих качествах – человеческих и мужских, – ломаю священнику руки и сворачиваю его в совершенно невозможный узел. Под конец меня все-таки тошнит, но я успеваю сделать это в подобающем для блевотины месте – на газету под ногами легавого.)

в) она купила новое платье;

* (Я всегда любил женщин за умение раствориться в мире вещей, пробежаться по магазину, испытать единение всего своего существа с каждым куском ткани на вешалке, с каждым блестящим, а иногда и тусклым предметом – я бы отдал многое за возможность подобного саморастворения, мне нравится, что Женя такая. Давно у меня не было женщины, внезапно понимаю я. Было много Дырок, были Рефлексирующие Супруги, Мятущиеся Девицы были, а вот женщины – просто моей женщины – не было, и довольно давно. Я со стоном оборачиваюсь на легавого, но он – задолбал, блин! – так и не приходит в себя, срань. Почему все мужественные мужики на самом деле такие конченые слабаки, а? Юбку бы ему. Кстати, юбка похожа на сутану.)

** (Между прочим, священника тоже не существует в этом мире в оболочке тела. Я гляжу на Вторую и понимаю, что пора прощаться. Я треплю ее по щеке, целую в лоб, тискаю грудь. Черт! Как же все-таки жалко. Ну, что мне стоило забыть о приличиях и нормах? А сейчас уже, наверное, поздно. Чтобы сунуть в печь Вторую, приходится ломать суставы и ей. Если бы не страх утра и того, что в восемь часов сюда забегут, галдя, мальчишки в коротких – или что там они сейчас носят – штанишках, я бы сдался. Но у меня нет выхода. О Боже. О Мадонна. О великий народ ацтеков. Я налегаю на руку, и та наконец-то ломается. Я бы присунул тебе, Вторая. Прости меня. Я жертва, как и ты. Обстоятельства убили тебя и насилуют мою душу. Я люблю тебя. Я захлопываю дверцу. И плачу, усевшись на пол. Это, конечно, истерика, и мне нужно взять себя в руки. Интересно, что бы подумали про меня ацтеки, если бы увидели меня – хоть один. И покатит ли то, что я сегодня сделал, как жертвоприношение? Если да, то кому? Духу марихуаны – две женщины, духу трусости – один мужчина. И, если бы хватило сил и злости замочить легавого, – еще один пошел бы духу безмятежности. Ну, он сегодня останется голодным, мы же решили.)

г) я прекрасно трахаюсь, мы словно созданы друг для друга, ну, в этом смысле, ну, я понимаю, что она имеет в виду, я же еще и умница, так вот, именно поэтому она хочет, чтобы я поскорее приехал.

* (Что я и делаю, растолкав легавого, который тупо моргает, везет меня домой, молчит всю дорогу, молчит, пока я рассказываю ему, что произошло за время его отключки, молчит, когда я прошу его быть осторожнее, и, так и не проронив ни слова, уезжает, напутствуемый моими настойчивыми просьбами избавиться от машины.)

** (Я решаю купить машину, чтобы нам с Женей было на чем выехать за город.)

*** (Конечно, потрахаться.)

**** (Ведь я – см. примечание*.)

– Вам нужно уехать, – говорит легавый.

– На пару недель, не больше, – садится он в кресло.

– Я за вас беспокоюсь, – отводит он от Жени глаза.

– Лучше бы ты отводил глаза от меня, – ехидно говорю я.

– Гомеопат хренов, – говорю я.

– Любитель трав и природы, – улыбаюсь я.

– Все чисто, – отводит глаза он.

– Машина уже в Румынии, ее там снова соберут по частям и продадут как новую, – говорит он.

– В школе тоже все в порядке, – уверяет он.

– О чем это вы, мальчики? – спрашивает Женя.

– А, ерунда, – гладит он ее взглядом, и я думаю, что нам с ней и правда не мешало бы уехать.

– А если он вычислит нас по дороге? – подразумеваю я преступника.

– Уедете быстро и тайком, – говорит легавый.

– Умчитесь на крыльях любви, – пошлит он.

– Я вам завидую, – становится он серьезным.

– Он милый, – улыбается мне Женя.

– Спасибо, – говорит легавый.

– Оно того не стоит, – польщен я.

– Да я не об этом, – пристально смотрит он на меня.

– А о чем? – спрашиваю я.

– Спасибо, что передумал, – многозначительно глядит он мне в глаза.

– Ну, с молотком, – углубляет он тему.

– Я по следам все понял, – улыбается он.

– Не забывай, ты же имеешь дело с легавым, – улыбается он.

– А я тут займусь ловлей на живца, – говорит он.

– Причем живцом буду я, – решительно настроен он.

– Вот было бы здорово, если бы он убил тебя, а ты его, – устало говорю я.

– Все проблемы были бы решены, – мечтаю я.

– Может, я и правда хочу умереть, – поджимает губы он.

– Найди себе телку помоложе и забудь обо всем, – говорю я.

– Прости, – прикусываю я язык.

– Ничего, – говорит он.

– Что ты знаешь о молодых телках, о том, что ты можешь дать меньше того, чем они хотят, и о желании все же обладать ими? – спрашивает он.

– Ничего, – примирительно поднимаю руки я.

– Проехали, – говорю я.

– Пожалуй, мы и правда уедем, – говорю я.

– Счастливого пути, – желает он счастливого пути и встает.

– Тот чемодан, что в коридоре, – вспоминает он.

– Ну, большой, с колесиками и ручкой, – уточняет он.

– Это подарок.

– Прямо свадебное путешествие, – говорит Женя.

– Почему бы вам не пожениться? – спрашивает легавый.

– Да он с ума сошел, – говорю я.

– Точно, – поддерживает меня Женя.

– Вы любите друг друга, – говорит легавый.

– Вот и вступайте в законный брак, – советует он.

– Браки часто бывают несчастливыми, – многозначителен теперь уже я.

– Это ничего, – не сдается он.

– Лишь бы мужчина оказался молодцом, – достойно парирует он.

– И порядочным! – завершает он.

– Мерзавцем, – завершает Женя.

Мы смеемся и, проводив легавого, собираем вещи.

Мысль о браке не покидает меня.

– Давай поженимся, – предлагаю я.

– Прямо здесь, – прошу я.

– На этой поляне? – смеется Женя.

– Ты понимаешь, о чем я, – запрокидываю я ей голову и долго целую.

– Удивительно, – говорю я.

– Ты первая женщина, которую мне хочется целовать, – признаюсь я.

– Это любовь, – улыбается она.

– И не только целовать, – сжимаю ее я.

– Ах, – говорит она.

Мы падаем навзничь и глядим в небо. На расстоянии двух вытянутых рук от нас оно – серое, горное, румынское – мельтешит карпатскими облаками. Они то белые, то желтые – смотря как падает свет. Мы на высоте двух километров, забирались на этот альпийский лужок часа два. Пришлось пройти мимо поваленных для лосей деревьев – чтобы кору жевали, объяснил пастух – и нескольких крестов, воткнутых в изголовье могил разбившихся альпинистов.

– С детства боюсь высоты, – признался я Жене.

Потом карабкались по крутому склону и наконец добрались до луга. Окаймленный соснами, поваленными прошлыми бурями, луг выглядит как зеленый пруд. Посреди, под огромной горой – они тут нагромождены друг на друга, как грязная посуда в раковине холостяка, – есть небольшая хибара. Две стены, поставленные друг к другу косо, чтобы хранить от дождя собранное сено. Вот и все. Женя, разувшись, бежит по лугу к сену.

Глядя ей вслед, я думаю, что у нее:

а) крупные, тяжелые губы; * (Тем не менее они не выглядят как тяжелые слитки ботекса или парафина, или какое там еще дерьмо сейчас принято заливать себе в губы, заливать, словно свинец в форму. Они крупны, но это видимая тяжесть воздушного шара. На деле стоит подуть ветерку, и он, вздрогнув, улетает. Так и твои губы, Евгения. Тяжелы по форме, легки по содержанию. Ты умеешь вздергивать верхнюю. Получается забавно и мило. Глядя на твои губы, я теперь думаю о том, что ведь даже несчастливый брак – это все же какой-никакой, но опыт, а когда ты улыбаешься, я вынимаю из себя сердце и дарю его Солнцу.)

б) широкая крепкая спина;

* (Я так понимаю, это результат занятий спортом. Ты как-то обмолвилась, что до поступления в медицинский колледж – ох уж этот медицинский колледж, мечта всякого уважающего свои мечты эротомана города, – играла в баскетбол за сборную республики. Играла да вылетела. Из-за роста. Забавно, учитывая, что ты на половину головы крупного мужчины выше меня и мне приходится тянуться к тебе, когда я хочу поцеловать твои прекрасные, сочные, мягко-шелковые губы. Еще, глядя на них, я вспоминаю почему-то волчицу – волчицу, вскормившую Ромула и Рема, убийцу и жертву.)

в) глубоко посаженные глаза и густые брови;

* (На мое счастье, ты не вырываешь их безжалостными щипцами – этим заменителем ножниц, – и я могу насладиться видом того, что в старину называли соболиными бровями. Они черны, блестящи и задумчивы. Каждая твоя бровь влетает стрелой в мои глаза и, совершив гибельное путешествие по моему телу, выходит, как разрывная пуля, из бока, разворотив мне все. Слава богу, сердца в моей груди уже нет: я подарил его тебе чуть раньше.)

г) длинные крепкие ноги;

* (Было время, когда я не любил такие. Что-то смутно опасное напоминали они мне, может быть, змея, искусившего иудеев, а за ними и ацтеков – только у ацтеков то был змей, покрытый птичьими перьями. Может быть, удавку на шее ночи напоминали они мне – светящуюся удавку утреннего созвездия Псов? Не знаю. Сейчас же я не могу отвести глаз от этих колонн и готов служить между ними вечно.)

д) плоский живот;

* (Да, я знаю, что эталоном красоты нам служит небольшой твердый животик, и в этом меня убедили все греческие статуи, которые я видел. Все римские копии греческих статуй, которые я видел, все картины, которых я не видел. Но и в этом случае, Женя, я капитулировал перед твоей неправильной красотой. Твой живот такой плоский, что лобок выпирает под ним. Я преклоню на них голову: на твои живот и лобок.)

е) тяжелая и всегда влажная грудь;

* (Не будь я Спиноза нынешних дней, мне все равно удалось бы сообразить, отчего это. Потому и влажная, что тяжелая. Я люблю ощущать сырость твоей груди – так не гармонирующей с плоским животом и выпирающими костями таза. Эта дисгармония так завораживает меня, она повергает меня в ступор, в оцепенение, и я становлюсь кроликом, мышью, зачарованной крысой. Тут-то твои ноги-удавы и овладевают мной, сладчайшая Евгения. Очнувшись, я уже понимаю, что поздно, потому что прихожу в себя лишь в тебе. Но позволь мне вернуться к груди. Она напоминает мне глухой мшистый лес: там, под низкими краями елей-скромниц, тихо шипят ядовитые источники. Там под ногами пружинит вода. Там куски тумана оседают на костях заблудившихся грибников. Где-то там на поляне, в самом центре, есть ад. И на краю примостился рай. Я, пожалуй, пойду поищу их.)

д) узкая и небритая мохнатка;

* (Природа и в этом сжалилась над ней. Шатенка Женя там, внизу, полная и совершенная блондинка. Недлинные тонкие волосы не видны на ее естестве – как не видны на Солнце пятна, если только вы не пожелаете взглянуть на светило через кусок засвеченной фотопленки. Я пытаюсь представить себе ее реакцию, если она увидит меня между ног с этой пленкой, но мой дар предвидения тут совершенно утрачивается. Я люблю смотреть на нее, когда она лежит на кровати в сумерках, раскинув ноги, подтянув их к себе, положив руки на колени, и смеется, глядя мне в лицо. Ах ты… я люблю тебя.)

е) удивительно плотный запах кожи.

* (Да, запах бывает редким, а бывает и плотным, как частокол, как ряды воинов, появившихся из зубов дракона, посеянных в Колхиде, которая ныне, как известно, в Грузии. Я вспоминаю, что дракон – это и есть пернатый змей, которого так ждали ацтеки. Ждали, ждали и дождались. Сантьяго! Сантьяго! Боевой клич испанцев вырвал их из ожидания пятого круга жизни и поселил в аду. Навсегда. Чем пахнет кожа Жени? Едким испугом, когда я хлещу ее по лицу, подмяв под себя, острым вожделением, когда, впившись в шею, дрожу на ней, вливая в нее все, что у меня есть, и все, чего у меня никогда не было. Диким криком, когда на четвертый час мы изнемогаем от соития, но нам не хватает смелости прервать его, потому что мы слышим его запах, запах нашего господина, нашего Эроса, нашего божка и нашего раба.)

Я догоняю Женю, а нас в это время догоняет Атлауа – ацтекский бог воды и дождя, – и мы спасаемся от него под навесом на сене, где я, совершенно счастливый, засыпаю у Жени на плече.

Во сне ко мне приходит Атлауа.

– Кап-кап, – говорит Атлауа.

– Что тебе нужно? – спрашиваю я.

– Как-кап, – твердит Атлауа.

– Думаешь, спрятался? – спрашивает Атлауа.

– Ох, оставь меня, – прошу я.

– Мне так хочется поспать еще, – признаюсь я.

– К рукам словно по камню привязали, – жалуюсь я.

– Не спал уже года три, – сетую я.

– Как-кап, – говорит Атлауа.

– А как же Пернатый Змей? – спрашивает Атлауа.

– Ох, отвянь, – говорю я.

– Пернатый Змей в мифологии ацтеков появился намного позже тебя, – говорю я.

– Вы, можно сказать, и не пересекались, – обвиняю я.

– Так какого хрена ты, Атлауа, меня разводишь? – спрашиваю я.

– Как-кап, – говорит Атлауа.

– Пернатый Змей просил передать тебе, – говорит Атлауа.

– …что, – передает Атлауа.

– …каждый год он ждал красивого юношу, который жил как царь весь этот год, – говорит Атлауа.

– …и, как-кап, – продолжает Атлауа, – юноша в срок, положенный ему, охотно шел на жертвенный камень, – сообщает Атлауа.

– Охотно, – подчеркивает Атлауа.

– И Пернатый Змей говорит, – продолжает Атлауа, – что…

– …как-кап, – заканчивает Атлауа, – тебе уже пора.

– Прекрасный юноша? – хохочу я.

– Жил как царь? – смеюсь я.

– Этот твой Пернатый Змей явно ошибся, – сожалею я.

– Пернатый Змей не ошибается, – говорит Атлауа.

– Не говори так, – просит он.

– А лучше приходи на жертвенный камень, – подмигивает он.

– Ага, щас, – говорю я.

– Разбежался и разлегся, – говорю я.

– Извини, но ты всего лишь сон, – успокаиваю себя я.

– А разве ты – нет? – спрашивает Атлауа.

– Иди ты, – устаю от него я.

– Сейчас, – говорит Атлауа.

– Это тебе, – тянет ко мне руку Атлауа.

– Спасибо, – хочу я отделаться от него побыстрее.

– Что там? – пытаюсь я взглянуть вниз, но шея отяжелела и не слушается.

– Увидишь, – улыбается Атлауа.

– До встречи, – машет Атлауа.

– Ты отдохнешь за годы вперед, – кричит мне издалека Атлауа.

– Ты проснешься новорожденным, – обещает он, исчезая.

– Как-кап, – прощается он.

Так и случается. Атлауа зануда – кап-кап, – но не обманщик. Я чувствую себя великолепно. Я просыпаюсь совершенно отдохнувшим и готовым ко всему.

Даже к тому, что в руке у меня – любимая брошь Светы.

– Станьте вместе, – командует он.

– Возьмитесь за руки, – говорит он.

– Повторяйте за мной, – говорит он.

Мы, покорные, как овечки, движемся медленно – медленнее даже, чем наши тени на стене этой старой румынской церкви. Теней много из-за свечей. Электрического освещения тут нет. Крестят редко, венчают еще реже, только отпевают, объяснил нам священник. Но, если гости желают, он готов пойти навстречу их богоугодному желанию. Мы покивали, и вот стоим в румынской церкви, готовясь к венчанию. Вернее, оно уже идет, а я все никак не привыкну. То-то легавый удивится! Огромная тень моей руки накрывает фигуру Жени на стене. Женя – в белом платье, которое мы нашли у румынской крестьянки, выходившей в нем замуж двадцать лет назад. Удивительно красивое платье должно принести нам удачу. По крайней мере, так обещала женщина, продавшая его. Лицо Жени скрыто вуалью, и я снова думаю, что влюбился. Я повторяю то, что говорит священник, и вдобавок молюсь про себя.

– Господи Боже наш, – говорит священник.

– Господи Боже наш, – говорит Женя.

– Господи Боже, боги всего мира и вселенной, все сверхъестественное, что только есть в этом мире, силы природы и разума, – думаю я.

– Во спасительном твоем смотрении, – говорит священник.

– Во спасительном твоем смотрении, – кротко повторяет моя овечка.

– Не ради меня, но ради этой кроткой, красивой и жизнерадостной женщины, созданной любить и отдавать все, что у нее есть, – думаю я.

– Сподобивый в Кане Галилей стей честной показати брак, – молит священник.

– Сподобивый в Кане Галилей стей честной показати брак, – с трудом повторяет Женя не очень понятные для нее слова.

– Ты, социалист, благословивший бракосочетание в Кане, – думаю я, – пришедший туда, чтобы есть и пить и утолить жажду общения, ты, милостивый, один ты или нет, но я прошу тебя, не ради меня, а ради нее, пожалей нас.

– Твоим пришествием, Сам ныне рабы Твоя, – нараспев читает священник.

– Твоим пришествием, Сам ныне рабы Твоя, – машинально повторяет Женя.

– Мы, два светлячка в твоем не самом любимом и наверняка не очень ухоженном парке, – думаю я.

– Говорите имена, – сурово требует батюшка.

– Евгения, – тихо говорит Женя.

– Владимир, – произношу я впервые за много лет свое имя.

– Евгения и Владимир, – повторяет уже священник.

– Яже благоволил еси сочетатися друг другу, – продолжает священник.

– Яже благоволил еси сочетатися друг другу, – говорит Женя.

– В конце концов, ты сам хотел, чтобы мы размножались и пели гимны в твою славу, и этим ты ничем не отличался от божеств ацтеков, да и любых других, – думаю я.

– Да и вообще люди для вас, богов, как тля для муравьев, – думаю я.

– Размножайтесь, чтобы курить фимиам, – горько думаю я.

– Прости меня, – пугаюсь я.

– Если и рассердишься, то лишь на меня, ладно? – спрашиваю я.

– В мире и единомыслии сохрани, честный их брак покажи, – поет священник.

– В мире и единомыслии сохрани, честный их брак покажи, – с удовольствием повторяет Женя, и я еще раз замечаю, как она красива.

– Честный брак, – думаю я, – это уже немного не для нас с тобой, милая, хотя мне плевать на то, что мы нагрешили на тысячи полторы лет ада, а может, нас с тобой простят за эту формальность?

– Нескверное их ложе соблюди, непорочное их сожительство пребывати благослови, – строго косит на нас священник, и я знаю, что он думает о том, что перед венчанием мы прожили пять дней в гостинице, само собой, не в разных же номерах.

– Нескверное их ложе соблюди, непорочное их сожительство пребывати благослови, – с милой улыбкой повторяет Женя, и я вижу, что моя без минуты жена унаследовала от Иисуса все самое лучшее и самое женское и что она и вправду умеет одним касанием превращать воду в вино, а грех – в святость.

– Нескверное их ложе соблюди, непорочное их сожительство пребывати благослови, – повторяю я, чувствуя необычную жажду ее тела.

– И сподобия к старости маститей достигнути, чистым сердцем делающе заповеди Твоя, – назидательным тоном говорит священник.

– И сподобия к старости маститей достигнути, чистым сердцем делающе заповеди Твоя, – словно обещание, произносит Женя, и лицо священника смягчается.

– Если я сумею выпутаться из всей этой истории, – даю я обет, – то буду блюсти все твои заповеди и, кажется, уже никогда не изменю этой женщине.

– Так сойдет? – спрашиваю я икону.

– Ты бо еси Бог наш, Бог еже миловати и спасати, и Тебе славу воссылаем, – завершает молитву священник.

– Ты бо еси Бог наш, Бог еже миловати и спасати, и Тебе славу воссылаем, – говорит Женя, приготовившись откидывать вуаль.

– Ты бо еси Бог наш, Бог еже миловати и спасати, и Тебе славу воссылаем, – говорю я, остро чувствуя запах моря, и вдруг понимаю, что гарью-то и не пахнет, неужели все это?!

– Со Безначальным Твоим Отцем, Всесвятым и Благим и Животворящим Твоим Духом, ныне и присно и во веки веков, – грозно рычит священник.

– Со Безначальным Твоим Отцем, Всесвятым и Благим и Животворящим Твоим Духом, ныне и присно и во веки веков, – пискнула Женя.

– Со Безначальным Твоим Отцем, Всесвятым и Благим и Животворящим Твоим Духом, ныне и присно и во веки веков, – искренне говорю я.

– Аминь! – восклицает священник.

– Аминь! – восклицает Женя.

– Аминь! – едва не кричу я.

– Все, – торжествует священник, – отныне вы муж и жена!

– Целуйтесь! – велит священник.

Нас начинает трясти. Я, ухватившись за руку Жени, снимаю вуаль с ее удивленного лица и целую ее очень долго.

Мы еле держимся на ногах.

– Это землетрясение, небольшое, – доносится до нас голос священника, – такое в горах случается часто.

– Хватит, – довольно говорит он.

– Дети мои, выйдем отсюда, – просит он.

– Я привык и чувствую, что опасности нет, – говорит он.

– Но из-за вас беспокоюсь, – говорит он.

– Н у, хватит целоваться! – смеется он.

Мы выбегаем из церкви как настоящие молодожены.

Смеемся и держимся за руки.

Дело 1298-G (закрыто по приговору суда), 2005 год, архив МВД РМ. Страница 12 дела, вещественное доказательство № 34, страница 98 из дневника подозреваемого

…Любимая, если бы ты знала, какую боль причиняют мне все твои измены. Страшные, словно раны, нанесенные бритвой наотмашь, не до кости, а так, чтобы вспороть как можно больше кожи, заставить страдать. Будь ты милосердна, как ацтек, ты бы сразу пронзила мою грудь длинным ножом, ты бы вырвала сердце, и я, вздохнув счастливым, умер бы. Ты же мучаешь меня и мучаешь – моя мука словно долгая песня для тебя в твоем странствии по постелям мужчин…

…Милая, как тебе известно, все женщины мира – это всего-навсего одна женщина. Мать-Богиня Тумана. Если бы я был засранцем из никому на хер не нужного института, я бы обязательно припомнил ее имя. Блеснул бы знанием культуры ацтеков. Хотя, конечно, никакое это не знание. По-настоящему надо чувствовать Женщину Тумана, а как ее зовут – не имеет значения. Ближе всех к разгадке был бразильский писатель Амаду, ну, книжки которого есть на полке каждой уважающей себя советской семьи. Апдайк, Воннегут, Фитцджеральд и Амаду. Так вот, Амаду знал, что во всем повинна Иеманжа – это так называли Женщину Тумана грязные бразильские негры, переселенные жить в Америку из своей зачуханной Африки. Краем

уха они услыхали от случайно уцелевших жрецов ацтеков про Женщину Тумана и сочинили сказки про Иеманжу, живущую в морях…

…Конечно, она живет на земле. Вот и сегодня она приняла твое обличье, чтобы еще раз нанести мне мучительную рану. Каждый раз, желая унизить, она меня отвергает и ложится под нового мужчину. Что она находит в них, глупых самцах, что они могут дать ей? Все эти выблядки. Богиня Тумана выбрала тебя не случайно. Поверь мне, она знает толк в женских телах. Она разбирается в этом не хуже любого бабника. Известно ли тебе, что Богиня Тумана предыдущим своим телом избрала женщину, не менее красивую, чем ты. Пусть красота ее и другая. Каждая из вас великая по-своему, но грудь у вас обеих была влажная. Я говорю – была, потому что скоро и ты перестанешь быть. Вини во всем не меня. И не Богиню Тумана. Вини во всем его, этого напыщенного мудака, мать его…

…Богиня Тумана, как и все женщины – и, соответственно, все женщины, потому что они Богиня Тумана, – обожает мучить мужчин. Наносить им шрамы. Излюбленный ее способ это сделать – лишить тебя силы и отдаться кому-нибудь у тебя на глазах. Помню, шестьсот лет назад, когда к нам пришли испанцы, она лишила сил мужчин всего нашего селения, и они за пятнадцать минут проиграли схватку бородачам, которых было в пять раз меньше нас. Они перебили почти всех мужчин, а немногих оставшихся привязали

к столбам у хижин. А женщин согнали в кучу – всех! – и перетрахали. О! ты бы помнила, как ты тогда вопила, как орала. Ты была счастлива, Богиня Тумана. Я ненавижу тебя, с-сука…

…После того случая все женщины понесли, правда, толку от этого не было никакого, потому что пришли еще испанцы и снова трахнули их всех – на этот раз мы смирились и даже не пытались воевать, просто сидели у столбов и слушали, как ты орешь от натуги, когда в твой пах бьются с двух сторон закованные в железо мужчины с дурным запахом изо рта. Потом пришли еще испанцы и еще – и всех нас погнали на работы. Связали всех одной веревкой – узлы брали под головы – и повели. Дети тоже были в этой муравьиной цепочке, Богиня Тумана, помнишь? И когда кто-то уставал, ему или ей одним взмахом палаша отрубали голову. Чтобы не замедлять движения. Эти люди пришли спасти нас от Солнца, которому мы приносили в жертву тех, кто сам хотел этого. Они убили сто женщин, семьдесят пять своих детей, и с тех пор я ослеп от ненависти. Я ненавижу не их, они всего лишь жертвенный нож. Я ненавижу тебя, Богиня Тумана…

…Сегодня она вселилась в тебя. В твои полные, легкие губы. В твои крепкие длинные ноги с полными ляжками. В большие влажные груди. В широкую спину и плоский живот с выпячивающими из-под низких джинсов косточками. Она выбрала тебя, потому что ты прекрасна. Она рассчитывает, что я снова

проиграю, потому что ты красива, как ее предыдущее тело, тело Светы, – но с меня довольно…

…На этот раз я не оплошаю и сделаю все так, чтобы Солнце воссияло и Богиня Тумана никогда, никогда больше не возобладала над миром. Пора победить сырость. Пора залить норы семенем. Пора ослепить Солнце радостью. Пора дать дождю время уйти. Пора раскрыть устье и закрыть створки. Пора вонзить нож и вынуть естество.

Я иду.

– Послушай, – говорит врач.

– Тебе может показаться странным, – мнется он.

– Но я тебя хочу заранее предупредить, – поднимает он руку.

– Врачебная тайна, все дела! – восклицает он.

– С другой стороны, мы же старые друзья! – убежден он.

– Учились вместе! Помнишь, как уроки прогуливали? – впадает он в маразм.

– И? – терпеливо жду я.

– В общем, мне кажется, что я пользую одного чувачка, который пользует твою жену, – говорит он.

– Что? – терпеливо жду я.

– Мне кажется, что я пользую одного чувачка, который пользует твою жену, – говорит он.

– О, прости, – говорит он.

– Да брось, – говорю я.

– Чушь какая, – смеюсь я.

– Серьезно, – говорит он серьезно.

– Этот чувак смахивает то ли на бандита, то ли на легавого, – говорит он.

– Будь осторожен, – просит он.

– У него проблемы с восприятием родителей и действительности, – говорит врач.

– И у него иногда проскальзывает, что он трахает какую-то Евгению, – виновато сообщает врач.

– По описанию очень похожа на твою жену, – кивает он.

– Зашибись, – говорю я.

– Как мы можем это проверить? – спрашиваю я.

– Сядешь в соседнем кабинете и послушаешь, – говорит он.

– Он своеобразный мужик, ну, этот, который… – говорит врач.

– …трахает мою жену, – заканчиваю я.

– Вот так здорово! – улыбаюсь я.

– Может, подружитесь? – спрашиваю я.

– Слушай, не бери в голову, – кладет он руку мне на плечо. – Они все такие.

– Это уж точно, – смеюсь я.

Это уж точно.

– У меня есть хомячок, – говорит легавый.

– Его зовут Кузьмич, – плачет он.

– Успокойся, – мягко кладет врач руку ему на плечо, и я подглядываю, – особо не скрываясь, потому что легавый, как объяснил мне друг в белом халате, под гипнозом в полной прострации, чтоб его.

– Мне хотелось назвать его как-то по-другому, например, просто – Хомячок, – жалуется легавый.

– Но никому, даже маме, эта идея не нравилась! – восклицает он, и мы с доктором едва со смеху не катимся, как два колобка.

– Тогда я дал ему имя Кузьмич. Он стал очень большим, и каждый день я кладу ему в два-три раза больше еды, чем требуется. То, что Кузьмич не съедает, он прячет под газету. Я забыл сказать, что хомяк живет в аквариуме, и мне его очень жалко, – сетует легавый.

– По ночам он прыгает, перебирает лапками по стеклу, и мне его очень жалко, – повторяется он.

– Но если я его выпущу, он заберется под диван или шкаф, я не смогу его найти, и он умрет. Тогда мне будет жаль его еще больше. Как-то раз он все-таки смог вылезти из аквариума, – с горечью говорит легавый.

– Расскажи мне, как это было, – просит врач.

– Я расскажу, как это было, – говорит, словно загипнотизированный. Загипнотизированный легавый.

Я сижу в другом кабинете, глядя на них в открытую дверь. Честно говоря, я даже не удивился, увидев его здесь. Но Женя… Изредка мы переглядываемся с врачом. Легавый полулежит на диване, рукава его рубахи закатаны, он говорит и говорит. Врач предупредил меня, что давить на него в таком состоянии бессмысленно: люди под гипнозом хуже сумасшедших, еще хитрее. Поэтому – терпение, сказал врач.

– Терпение, – говорит легавый.

– Сейчас расскажу, – всхлипывает он.

– Я так испугался, – говорит он горько.

– Вспоминай, – мягко велит врач.

– Я пришел поздно вечером, мать ничего не сказала, она вообще в последнее время со мной не разговаривает, думаю, она это из-за отца, хоть я точно и не знаю, и поменял ему, как всегда, газеты, – начинает легавый.

– Отца? – случайно переспрашивает врач.

– Они ссорились. Я собрал старые, мокрые и изгрызенные, выкинул их в мусорное ведро. Постелил совсем свежие. Наш сосед по лестничной клетке работает в газете, и у меня дома всегда есть несколько экземпляров. А потом я совершил ошибку – свернул ему в трубочку еще один номер, – пускай думает, что это его норка. Меня предупреждали, чтобы я так не делал, но в тот вечер мне почему-то показалось, что Кузьмич очень хочет спать в норке, а не в ворохе рваной бумаги, как обычно, – снова начинает плакать легавый.

– Потом я нарезал ему несколько кусочков огурца, персика, немного капусты и насыпал две ложки овсяных хлопьев, смешанных с изюмом, – сюсюкает он, и меня вот-вот стошнит.

– Налил свежей воды в блюдце. Запустил хомячка в аквариум (он все это время сидел у меня на плече), пожелал ему и маме спокойной ночи, почистил зубы, выключил свет и лег спать, – голосом ребенка, а он сейчас и есть ребенок, отчитывается легавый.

– Проснулся от громкого шороха и сразу понял, что хомячок выбрался. Он встал на трубочку (ту норку, помните) и сумел уцепиться лапками за край аквариума, после чего выбраться для него не составило труда.

– Я долго искал его на полу, даже поснимал доски снизу у шкафа – мама даже и не проснулась, – но все равно не мог найти Кузьмича.

– Тогда я подумал, что он уже сбежал из дома, и выключил свет.

– Я знаю, что похож на маньяка, – тихо говорит он.

– Н у, когда все это говорю, – говорит он.

– Знаете, такой тихий помешанный маньяк, который вдумчиво так говорит о своем хомячке или коллекции бабочек, или рыбках, а потом берет кухонный нож и перерезает случайному прохожему горло.

– Но, поверьте, это не так.

– Я АБСОЛЮТНО НОРМАЛЕН, если это то, что вы имеете в виду.

– У меня есть школа, дом, друзья и девочка, которая мне очень нравится…

– И я даже пригласил ее один раз в кино! – не связывай нас столько, я бы пожалел его.

– Она не согласилась, конечно, потому что рядом стояли ее подружки, и наверняка, если б она согласилась, они подняли бы ее на смех, но я видел: ей очень приятно, что я пригласил ее в кино.

– У меня есть родители, хоть папа и не живет сейчас с нами, но они с мамой женаты, не разведены, просто он работает далеко. У меня есть родители и новые кроссовки.

– Летом я езжу отдыхать на море.

– По вечерам иногда хожу в гости.

– Люблю читать книги.

– Я абсолютно нормален, вы же понимаете теперь это, потому что именно это вы и имели в виду, когда сомневались и, может быть, пытались понять, нормальный я или тихо помешанный.

– Да, и еще я очень жизнерадостный, – утирает он слезу.

– Просто когда я смотрю на своего хомяка, мне его очень жаль. Он несчастлив, наверное, в своем аквариуме.

– Но если я выпущу его оттуда, он будет еще несчастнее, потому что обязательно умрет где-нибудь под шкафом, застрянет и сдохнет от голода.

– Я очень несчастен, когда думаю о нем, и очень привязан к нему.

– Он такой маленький, у него такой маленький мозг, что он, наверное, и не понимает даже, что такое счастье.

– А я не могу ему объяснить, и оттого мне плохо.

– Но я очень к нему привязан.

– Ты всегда чувствуешь ответственность за слабых, да? – спрашивает доктор.

– Да, – плачет легавый.

– Ты виноват в том, что им плохо, – говорит врач.

– Да, – захлебывается легавый.

– А когда слабым хорошо, ты счастлив, – говорит доктор.

– Ну, конечно, – вытирает легавый слезы протянутым платком.

– А когда ты делаешь слабым хорошо? – спрашивает доктор.

– Могу я рассказать еще про хомячка? – спрашивает легавый, и я снова еле сдерживаю смех.

– Конечно, – улыбается доктор.

– Кстати, в ту ночь я смог найти его, – вспоминает легавый.

– Он снова сильно зашуршал, и меня осенило.

– Я подставил к шкафу стул, забрался на него и увидел, что Кузьмич бегает по крышке шкафа.

– Я сказал ему: подойди сюда, и он как будто понял мои слова и подошел, взялся за пальцы и ждал, пока я спущусь с ним вниз и верну его в аквариум.

– А мне стало жаль, очень жаль, я так и не понял чего, наверное, не только моего хомяка, я думаю теперь, что мне было очень жаль всех, кто несчастлив, и слишком мал, и может попасть под дождь или под машину, и в то же время я ведь знаю, что это слишком детские страхи, потому что никто из нас не застрахован от несчастья в жизни…

– Вот об этом-то я и печалился в ту ночь, – шепчет легавый с горечью.

На минуту и он, и гул голосов, и шум машин на улице смолкают, и я буквально чувствую шорох бумаги, где копошится хомяк. И чую запах, запах фиалок, смешанных с палеными тряпками.

– Не знаю, что со мной, но здесь, – наконец говорит себе лежащий легавый, указывая рукой на грудь.

– Здесь как будто прыгает кто-то и перебирает руками по стеклу. Прыгают и перебирают руками по стеклу.

– Хотя, наверное, я слишком маленький, и все это глупости, а мать плачет, и мне просто страшно в темной комнате, где иногда по потолку проносятся отблески фар машин.

– И я бы очень хотел, чтобы никто больше не прыгал у стекол, – говорит он.

– Я – мальчик. Стою у окна. На улице дождь. Воздух серый. Я живу, и жизнь мучает меня, – шепчет он.

Ну, это вопрос разрешимый.

– Ты сейчас у себя дома? – спрашивает врач.

– Ну да, – нехотя говорит легавый.

– Что ты видишь? – спрашивает доктор.

– Женщину, – помолчав, говорит человек на диване.

Врач отходит и выразительно смотрит на меня. Я киваю. Запах Светиной туалетной воды обжигает мне ноздри, и я вспоминаю ее гребаное предсмертное проклятие. Как там оно было? Чтоб и тебе влюбиться? Я подхожу к окну, чтобы вдохнуть немного дорожной пыли и гари.

– Как она выглядит? – спрашивает врач.

– Она молода, – говорит легавый.

– Она красива, – начинает он и после этого сыпет:

– …обаятельна…

– …умна…

– …тонкокожа…

– …у нее красивые длинные ноги…

– …чувственные губы…

– …стрижка каре…

– …ах, какая у нее грудь! – облизывает этот похабник мою жену.

– Зачем она пришла? – спрашивает врач.

– Зачем вам знать? – спрашивает легавый.

– Доверься мне, – говорит врач и берет его голову в руки, пристально глядя в его глаза.

Дальнейшая беседа не имеет ничего общего с разговором. Это пинг-понг, мать их.

– Она приходит сама? – подача.

– Да, – прием.

– Замужем? – прием.

– Недавно, – гасит.

– Она приходит надолго? – подача.

– В обед, – прием.

– Почему?

– Опасно больше.

– Опасно из-за тебя или?..

– Или.

– Она боится, что муж не застанет ее дома?

– Думаю, да.

– Почему думаешь?

– Она не говорила.

– Страх виден?

– Не страх.

– Что?

– Нежелание…

– Расстраивать?

– Наверное.

– Почему ты с ней?

– Я люблю ее.

– Почему она с тобой?

– Ее муж извращенец.

– Кто?

– Грязный извращенец.

– Почему?

– Потому что он грязно извращается.

– С тобой, стало быть, она не извращается?

– Нет. Мы любим друг друга чисто.

– Чисто?

– Чисто и нежно.

– Это как?

– Она говорит, я ласковый.

– Она говорит, я как шелк.

– Ей не хватает ласки?

– Конечно. Иначе разве она бы пришла?

– Как ты это делаешь? – спрашиваю я.

– Кто здесь еще? – спрашивает он.

– Мой друг, – говорит врач, делая страшные глаза, но мне плевать.

– Его друг, – говорю я.

– У тебя знакомый голос, – говорит легавый.

– Я работаю на радио, – говорю я первую пришедшую в голову глупость.

– А, – это его успокаивает.

– Ты расскажешь все это по радио? – спрашивает он.

– Нет, – говорю я.

– Я хочу тебе помочь, – говорю я.

– Спасибо, – всхлипывает он.

– Почему ты плачешь? – спрашиваю я.

– Я люблю ее, – жалуется он новому другу.

– Да ну? – спрашивает его новый друг, то есть я.

– Ну да, – говорит он.

– Ты любишь ее, она ходит к тебе, в чем же проблема? – спрашиваю я.

– В том, что она его не бросит, – сетует он.

– Почему? – спрашиваю я.

– Он грязный извращенец, – гасит подачу он.

– Женщины не могут от таких уйти, потому что они держат их чем-то постыдным и грязным, – сжимает он губы.

– Он унижает женщин, и им это нравится, – плачет он.

– Потому что в каждой женщине внутри есть комок грязи, – шепчет легавый.

– Ты прав, – он прав.

– Но она еще и человек, поэтому за любовью она приходит ко мне, – распрямляет он горделиво плечи.

– Я бы хотел, чтобы она была со мной всегда, – говорит он.

– Во веки веков, – говорю я.

– В горести, радости и печали, – говорит доктор.

– В бедности и в богатстве, – улыбается легавый.

– Старости и юности, в высоте и доле… – улыбаюсь я.

– И так – долгие, долгие годы, – улыбается доктор.

– Ну, да, – говорит легавый.

– Пока смерть не разлучит нас, – тянет он.

Ну, это вопрос разрешимый.

– Красивая девушка, – тянет она.

– Будто корабль в бутылке, – допускает она неуместное сравнение.

– Ну или отражение на стене, пропущенное через окно, – исправляется она.

– Так или иначе, – делает заключение она.

– Красавица, – подводит итог она.

Женя права. Девушка действительно очень красива – глядя на нее, я испытываю ревность, настоящую, и это действительно укол, ведь от укола ревности и правда немеет задница и неприятно покалывает где-то в пояснице. Все красавицы мира должны быть Евгениями, и соответственно Евгения – всеми красавицами мира. Мы выпиваем в баре в центре города – из тех баров, что безвкусицу выдают за последнюю моду, а отсутствие кондиционеров – за концептуальное решение. Женя блаженствует, и я внезапно понимаю, что никогда еще толком никуда ее не выводил.

– Я тебя так толком еще никуда и не выводил, – говорю я.

– Расслабься, – предлагает она.

– Пожалуйста, – просит она.

– Иначе у нас ничего не получится, – смеется она.

– Я так и загадала, – подмигивает она.

– Ох уж, эта мистика, – говорю я.

– Ну да, – говорит она.

– Милый, – подмигивает она.

– Ни дать ни взять тайны ацтеков, – смеется она.

У меня холодеет в груди.

– Что ты знаешь об ацтеках? – спрашиваю я.

– Правда, красивая? – снова глядит она на девушку.

– Ты бы, небось, хотел такую поиметь? – атакует она.

– Не красивее тебя, – говорю я.

– Ну, само собой, – признаюсь я.

– Всего лишь то… – говорит она.

– …что мой новый любовник-ботаник изучает тех самых ацтеков, которые бегали голышом по своей Аргентине, – улыбается она.

– Да и то, это гораздо менее интересно на самом деле, чем в фильмах или комиксах, – сообщает она.

– Вот так-то, – выпивает она.

– В Мексике, – говорю я. – Ацтеки жили в Мексике.

– Неважно, – говорит она.

– Единственное, что может заинтересовать в этой теме такого любителя, как я, – не обращает она внимания на мои реплики.

– Так это тема жертвоприношений, – говорит она.

– Ну, нам же, обывателям, подавай танцы Саломеи, отрезанные головы ацтеков да пророчества Нострадамуса, – смеется она.

– Тем не менее, – продолжает она.

– Я нашла у тебя монографию «Культы Латинской Америки», – доверительно сообщает она.

– И смею тебе сообщить, – с заговорщицким видом сообщает она.

– Что ты – гений! – восторженно хлопает она меня по плечу.

– Это еще почему? – выпиваю я еще один «Секс на пляже», и меня мутит, пора заказывать нормального чистого пойла.

– Потому что здоровый взрослый мужик, на котором, блин, пахать можно, который, блин, за сутки может обслужить с десяток лежачих больных, так вот, этот мужик в самом начале XXI века ни хрена не делает… – начинает она.

– …кроме того, что изучает изучения давно вымерших дикарей, да еще и не напрягаясь, – продолжает она.

– …и получает за это не самые большие, но вполне достаточные для благополучного существования деньги, – заканчивает она.

– …и этот мужик достоин восхищения, – смеется она, – потому что он ловкий пройдоха, – улыбается она, и ее «Секс» заканчивается вслед за моим.

– По твой логике, – пытаюсь я спорить с тем, что давно принял за истину, – никакая наука вообще не нужна!

– От математики до медицины, – прикрываюсь я научными достижениями человечества, зная, что это нечестно.

– Эй, эй, – смеется она.

– Ми-и-илый, – тянет она.

– Не стоит прикрываться научными достижениями человечества, – говорит она.

– Это нечестно! – восклицает она.

– Мы не рассматриваем необходимость науки как таковой, – безжалостна она.

– Я для этого чересчур глупа, я же обычная медсестра, помнишь? – смеется она.

– Мы говорим об одном, отдельно взятом молодом человеке, – говорит об одном, отдельно взятом молодом человеке она.

– Ничем толком не занятом, но вполне устроенном, – перечисляет она, – который даже не ученый!

– Ты даже не ученый, мать твою! – перевешивается она.

– Ты, мать твою, об этих своих ацтеках только в книжках и читал, – морщится она.

– Ну и что? – устало спрашиваю я.

– Да девяносто процентов моих сверстников мечтают о том, чтобы так устроиться, – говорю я.

– И устраиваются! – развожу руками я.

– Зато это дает мне возможность ЖИТЬ, – говорю я.

– Не тратить себя на восьмичасовой онанизм так называемой мыслительной работы или на восемь часов рабского труда медсестры, – пытаюсь я быть жестким.

– А жить, – ликую я, – гулять, думать о том, что мне интересно, разговаривать, смотреть, дышать, трахать, в конце концов, трахать тебя! – кричу я.

– Спасибо, – смеется она.

– Но мужчина, у которого нет цели, – говорит она.

– Тускнеет, – сожалеет она.

– Отсюда и эта твоя страсть к постелькам погорячее, – подмигивает она.

– Чем преснее жизнь, тем больше хочется подперчить ее, и там, – похлопывает она себя по лобку, – особенно. Правда?

– А, – машу я рукой.

– Мужчина без цели тускнеет, как меч, не вынутый из ножен, – суровеет она.

– Ну, или, возвращаясь к теме ацтеков, – говорит она, – как жертвенный нож, так и не попавший в грудную клетку человека.

– И ты сам это знаешь, – торжествует она.

– Я сам это знаю, – признаю я.

– Вполне возможно, мне еще предстоит узнать себя, – говорю я.

– Вполне возможно, – грею я «Отвертку», – я смогу писать.

– Или что-то в этом роде, – рассуждаю я.

– Я жила с писателем, ни черта у тебя не получится, – качает она головой.

– Проза – это ад, говорил он и, ей-богу, был прав, – вспоминает она.

– Только забывал добавить, что это ад для всех вокруг того, кто эту прозу пишет, – говорит она.

– Плевать, я для примера, – говорю я, – картинки рисовать, что-то делать в общем, а пока я ни черта не делаю, и меня это устраивает, – упрямо говорю я.

– Ох, – роняет она стакан.

Стекло осыпает ее башмаки, и я наклоняюсь, чтобы поцеловать носок Жениной туфли. Она с удовольствием подставляет ногу. Может быть, у меня получится научиться любить – как дело своей жизни, думаю я. Меня бы за стакан давно уже выгнали, но что-то в глазах Жени, что-то мерцающее, что-то от обсидиана, ножей и плясок у костров вокруг подножий пирамид, – что-то заставляет бармена скакать вокруг нее, источая запах желания.

– Ах, мальчики, – роняет она еще и слова.

– Вот из-за того, что вам нечем заняться, – сожалеет она.

– Вы и вырезаете друг другу сердца, – говорит она.

У меня сжимается сердце.

Бармен, мудак, смотрит на нее с обожанием, и я ревную.

– Я ревную, – сообщаю я ей.

– Это хорошо, – говорит она.

– Значит, ты еще не потерян, – сообщает она.

– Это ты о чем? – спрашиваю я.

– Пьяного скандала не избежать, – хихикает она.

– Извини, – говорит она и рукавом промокает губы.

– Говори уж, – прошу я.

– А разве ты сам не понимаешь? – улыбается она.

Я вдруг понимаю. Ты ненастоящий, мерцают ее глаза, и я очень отчетливо представляю себе полную Луну и понимаю, что наступило полнолуние. Наступило? Интуиция меня всегда подводила. Но не сегодня. Нет. Луна устроила прилив моей крови. Она поднимается все выше. Я сглатываю и чувствую соль на губах.

– Я-то ненастоящий? – почему-то вслух спрашиваю я, хотя она-то ничего такого не сказала, по крайней мере вслух.

– Конечно, – спокойно кивает она.

– И убеждаешь себя в обратном, – говорит она.

– Для ненастоящего я трахаю тебя чересчур задорно, – смеюсь я.

– Вот видишь, – спокойно говорит она.

– Пытаешься убедить, и еще как, – говорит она.

– Будь ты настоящим, ЖИВЫМ человеком из плоти и крови, с сердцем в груди, – объясняет она.

– Тебе бы не требовалось подстегивать себя всей этой эквилибристикой в постели, – говорит она.

– Которая есть не что иное, как стремление сесть на грудь другому живому существу и вырвать, пусть и образно, его сердце, – усмехается она.

– Еще тебе бы не было нужды в поясе из женских скальпов, – объясняет она.

– Ты ведь вовсе не бабник, – полуспрашивает она.

– Всего лишь пытаешься убедить себя в том, что ты такой, потому и носишься по бабам, – говорит она.

– А все почему? – спрашивает она.

– А все потому, – отвечает она.

– Что тебе нужны регулярные доказательства своего существования, потому что ты не уверен в том, что оно есть, – кивает она.

– Нужны, как прокаженному – боль, – сравнивает она.

– Как голодному еда, – ошибается она.

– Как вампиру кровь, – поправляется она.

– Как божеству жертва, – говорит она.

Я говорю:

– Между прочим, я тебе еще ни разу не изменил.

– Это временно, – машет рукой она.

– Пока не приелась, – объясняет она.

– А потом ты или будешь мне изменять, или я стану жить с совершенно ненастоящим человеком, – предсказывает наше будущее она, глядя в зеленый стакан как в жертвенное болото с ядовитыми испарениями.

– С вампиром, который типа бросил это грязное дело, – вещает она, – и принципиально пьет только крысиную кровь, – смеется она надо мной.

– Но вампиром от этого быть не перестает, – говорит она.

И качает головой, вглядываясь в стакан.

– О нет…

Она выпивает еще что-то и глядит в угол заведения, где та самая красивая девушка говорит в мобильный телефон что-то раздраженное и наверняка скучное. Она глупая, понимаю я, и успокаиваюсь.

– Я вот сейчас подойду к ней, – говорит Женя.

– Скажу кое-что на ушко, возьму за руку, – улыбается она.

– И уведу в дамскую комнату, – обещает Женя.

– Вот так, – многообещающе смотрит в угол она.

Девица глядит в ответ, и я понимаю, что сейчас Женя подойдет к ней, шепнет что-то на ушко, возьмет за руку и уведет в дамскую комнату. Вот так, да и шептать-то ничего не надо, дело на мази, думаю я, ха-ха.

– А ты подумай вот над чем, – предлагает она.

– Подумай над тем, что моя теория относительно тебя не так уж неверна, – говорит она.

– Если вспомнить, что значит это чертово слово «ацтеки», – говорит она и уходит в угол, чтобы забрать красивую девицу.

А я остаюсь у стойки размышлять над тем, что значит ацтек.

Кажется, «настоящий человек».

– Стань настоящим, – просит она.

– Я люблю тебя, – вдруг говорю я.

– Я знаю, – едва не плачет она.

– Дай же и мне тебя полюбить, – говорит она.

– Я бы полюбила тебя сильнее жизни, – говорит она.

– Но я прошу тебя, – умоляет она.

– Стань настоящим, – просит она.

– Любимый, – добавляет она.

И проводит рукой по моей щеке. Лицо мокрое. Смущенные, мы молчим. Это похоже на вспышку фосфора. Я снова пытаюсь ощутить то, что почувствовал, когда признался в любви. Что-то ярко-желтое, манящее, с треском прогорающее под ликующие крики китайских фейерверкеров и одобрительный гул толпы, ворох огней в небе, что-то прогорающее у тебя на глазах и в них самих. Так вот, что это такое – любовь?

Мы недоуменно глядим друг на друга, а потом переводим глаза на стойку, где лежат, сцепившись, какие-то два предмета.

Мы видим, что держимся за руки.

Пока моей возлюбленной, которой я собираюсь посвятить остаток своей жизни – в печали ли, радости, в жертвенном ли упоении, – нет в баре, я выпиваю еще и еще и пытаюсь анализировать ситуацию.

Если бы я хоть что-нибудь соображал в счетах, то непременно взял бы лист бумаги, разделил его на две части и в верхней написал бы все минусы своего положения, а в нижней – все плюсы. Подбил, блин, баланс.

– Но разве необходимо разбираться в счетах для того, чтобы взять лист бумаги, разделить его на две части и в одной вписать все минусы, а в другой все плюсы своего положения? – спрашиваю я бармена.

– Тебе чаю? – спрашивает меня бармен.

– Еще выпить, – прошу я и вытаскиваю из кармана мятый счет за электричество.

– Становись настоящим, – прошу я себя.

На обратной стороне я пишу:

Итак, минусы:

– два трупа, две девушки, сбитые на дороге легавым + (в смысле вдобавок, а не плюс как что-то положительное) труп священника; – самоубийство Светы и, самое важное и, признаюсь, неприятное, все это шалости не судьбы, а, судя по результатам, действия одного, вполне реально существующего человека; – а еще минусом можно считать то, что мне неизвестен этот человек, который, совершенно очевидно, устроил за мной охоту; – еще минус – даже зацепок никаких нет, чтобы найти этого мудака и оторвать ему башку на хрен;

– еще минус, легавый, который казался мне крутым парнем, таким и оказался. И, как и все крутые парни, оказался полным дерьмом в душе. Как и все Рембо в камуфляже, мой Настоящий Крутой Друг – баба и педик в душе. Целыми днями дует траву, ноет то мне, то Жене о том, как его не любила жена – и как он любил жену, да плачется, да скулит, дерьмо, в общем. Все это с тех пор, как мы вернулись из отпуска, где поженились;

– еще минус – легавый круто раскис, и с этим надо что-то делать. Он, видите ли, только сейчас осознал, что Света умерла. Ха-ха, бля.

Я подвожу черту и, пожалуй, правда, беру чаю. Только от горячего мое спиртное разливается по телу как река в половодье. Мне сносит все плотины. Я улыбаюсь и осознаю, что сейчас-то способен на убийство. Н у, урод, где же ты?!

Итак, плюсы:

+ вполне реальный маньяк (вы можете не видеть акулу, но по тому, как у вашего напарника по погружению пропала рука, и вместо нее – кровавые лохмотья, уже понимаете, что акула-то ЕСТЬ) на некоторое время прекратил танцы у жертвенных камней. Как видите, Мейлер был неправ, и крутые парни иногда очень даже танцуют. Взял, что ли, отпуск. И, как говорят легавые – тьфу! – лег на дно;

+ священник и две его подружки, которых я окрестил Первой и Второй, – все эти тела, повисшие на нас мертвым грузом, ха-ха, – испепелены, и даже пыли от них не осталось. Это делает невозможным открытие уголовного дела по убийству. Легавый мне объяснял. Эти дела отныне висяки;

+ таким образом, в плюсах у нас и отсутствие преследования со стороны полиции;

+ Евгения, женщина, которую я полюбил. Никакого отношения к этому делу она не имеет, так что с моей стороны даже как-то нечестно записывать это в плюсы, но я смошенничаю, ладно?

+ кажется, легавый все-таки собирается вернуться на работу, а это значит, что он придет в себя. Ведь такие болваны, как он, очутившись в родной среде, сразу начинают чувствовать себя лучше. Так точно, я служу родине, наша работа это не шутки, сынок, мы охраняем вас – все вот это дерьмо, оно, да еще и всевластие, приводит легавых в состояние обычной эйфории;

+ иногда я жалею, что не грохнул тогда легавого, но, поразмыслив, прихожу к выводу, что вряд ли смог бы сам избавиться от машины так профессионально, как это сделал он. Вся она была разобрана и продана по частям, причем не здесь, так что я правильно поступил, не грохнув легавого;

+ насчет девушек ни легавый, ни я не испытываем чувства вины. Все дело в орудии убийства, которое еще и невольным было! Это же автомобиль. Существо, в нашем мире совершенно одушевленное. Так что это автомобиль их сбил, а мы тут не очень-то и причем.

Я начинаю зачеркивать плюсы и минусы – взаимоуничтожать, причем на два плюса беру один минус, – и выясняю, что баланс нулевой. Ну, или как там у финансистов называется ничья?

– А ты помнишь, какое сегодня число? – спрашивает меня Женя.

– Познакомься, это Настя, – улыбается мне Женя, и я вижу, что на ее руке повисла растрепанная, но все такая же хорошенькая, девица.

– Четырнадцатое февраля, – говорит Женя.

– Твой день рождения, – напоминает она.

– Так что ты, милый, все же в плюсах, – говорит она.

– Давай, рисуй! – подбадривает она.

Я подчиняюсь: +

– Я люблю тебя, – говорю я.

– Да ну, – смеется она.

– Люблю больше жизни, – безуспешно пытаюсь я найти что-то новенькое.

– Хоть бы нашел что-то новенькое, – говорит она.

– К чему новые слова для старого, как мир, чувства? – спрашиваю я.

Мы танцуем посреди бара – на маленькой площадке, облюбованной самыми продвинутыми педиками этого, бля, грязного города. На ней – халатик медсестры – в таких сегодня пускали даром, еще бы, карнавал, День влюбленных, – и из-за алкоголя и громкой музыки я еле держусь на ногах. Но голова ясная. Бамц-бамц! Она извивается вроде у меня в руках, а вроде и нет. Вот за что я люблю крупных – но не толстых! – женщин.

– К чему новые слова для старого, как мир, чувства? – пытаюсь выкрутиться я.

– Пытаешься выкрутиться, – кричит она.

– Возможно, – говорю я.

– Мне близок подход древних греков, – кричу я.

– А? – кричит она.

– Сама любовь важнее объекта любви, – умничаю я.

– Не умничай, – говорит она.

– Ах, так, – притворно сержусь я.

Мы оба смеемся, а потом облизываем губы друг друга.

– Как я могу тебе верить? – снова танцует она.

– Я дам тебе честное слово, – говорю я, и мы оба хохочем.

– Послушай, – говорю я.

– Я люблю тебя, – прижимаю я руки к груди и верю в то, что говорю.

– Я не бабник, – говорю я.

– А как же твоя жена? – спрашивает она.

– С которой ты трахалась в туалете? – спрашиваю я.

Мы снова смеемся. Нам весело, тем более что Женя уехала домой, очень мило со мной попрощавшись. В том же самом туалете.

– Ну так как же твоя жена? – спрашивает она.

– Давай не будем об этом, – даю я единственно верный ответ.

– Ты даешь единственно верный ответ, – говорит она, прижимается ко мне щекой, и я чувствую, что она вспотела.

– Я вспотела, – сообщает она.

– Я чувствую, – сообщаю я.

– Идем умоемся, – предлагаю я.

– Идем умоемся, – соглашается она.

В туалете, прислонившись спиной к двери, я наощупь закрываю защелку и плещу себе водой в лицо. Прилив во мне достиг такой силы, что кровь вот-вот хлынет из ушей и глаз. Теперь эти гребаные наркоманы, думаю я, могут сюда хоть час стучать. И, конечно, они стучат.

– Мать вашу, – снова плещу я воду.

– Я не собираюсь, – мою я руки.

– Открывать вам двери! – рычу я.

– Чтобы вы, наркоманы сраные, могли здесь уколоться, – кричу я.

В дверь стучат. Я приоткрываю, сжав руку в кулак, но, вместо того чтобы ударить, протягиваю ее вперед, сгребаю Настю за халат и втаскиваю в кабинку. Потом захлопываю дверь и запираю защелку. Очередь из этих отбросов в виде рок-музыкантов и прочих, блин, бездельников – то ли дело молодые ученые типа меня, элита нации! – даже ртов открыть не успевает. Травы курить меньше надо, самодовольно думаю я и тычусь Насте в шею. Пускай обоссутся там все, ага, мрачно думаю я, расстегивая ей халатик. Нечего связываться с ацтеками, бля, думаю я и врубаюсь, что пьян неимоверно. Луна подмигивает мне сквозь стены.

– Да ты пьян неимоверно, – хихикает Настя.

– Отпусти, – говорит она.

– Послушай, – просит она.

– Ладно, – говорит она.

– Отпусти, – повторяет она.

– Я сама, – говорит она.

Опускается вниз, и я откидываюсь на стену, упираясь руками в умывальник и дверь.

– Твоя жена все предвидела, – мурлычет Настя откуда-то снизу, – так и сказала, не устоит. Да стой же, я саммм-мм-р…

Мне уже все равно. Я наматываю ее волосы на левую руку, закрываю глаза, и передо мной встает ослепительное Солнце.

– Могу я поговорить с тобой? – плачет легавый.

– Нет, – мягко отказываю я.

– Это еще почему? – всхлипывает он.

– Я в туалете ночного клуба, – говорю я.

– Мне делает минет девица, обалденно красивая, – доверительно сообщаю я и подавляю рукой, левой, намечающийся бунт на корабле.

– Почему тогда ты так спокоен? – от удивления он даже не плачет пару секунд.

– Минет меня не возбуждает, – удрученно признаюсь я и снова пускаю в ход левую руку.

Кажется, я переборщил, и Настя мычит от боли. Ничего, может, она из тех, кому это нравится, думаю я и еще думаю, что уж мне-то это точно нравится.

– Тогда какого… – начинает он.

– Может, меня возбуждает сама мысль о том, что мне его делают, – говорю я.

– Я собирался заканчивать, – говорю я.

– Как вдруг позвонил ты, – огорченно сообщаю я.

– И все передвинул, – расстроен я.

– Положи трубку, – прошу я.

– Почему ты сам этого не сделаешь? – удивляется он.

– Я чересчур пьян, я, блин, пошевелиться даже не могу, – говорю я.

– Боюсь спугнуть музу ширинки, – хихикаю я.

– Это, конечно, не мое дело… – начинает он.

– …но ты явно недостоин женщины, с которой живешь, – решительно выдыхает он.

– Это, конечно, не твое дело, – напоминаю я ему.

– Так в чем, мать твою, дело? – спрашиваю я и охаю, потому что Настя решила взяться за это дело, как за дело чести.

– Понимаешь, – говорит он.

– О, да, – говорю я.

– Мне всю жизнь снился один и тот же сон, – шепчет он.

– Да, – говорю я.

– Будто я вспоминаю, что давно убил человека, вспоминаю с подробностями, – говорит легавый.

– Да-да, – отвечаю я.

– Ты, мать твою, это хотя бы мне говоришь? – спрашивает он.

– Вам обоим, – честно отвечаю я.

– В общем, каждый раз я испытываю во сне ужас, – признается он, – и не из-за убийства даже. А из-за неотвратимости наказания.

– Этот сон снится мне с детства, – с горечью говорит он.

– Ложишься спать нормальным ребенком, – вспоминает он.

– А во сне просыпаешься гребаным убийцей, которого вот-вот схватят за задницу, – говорит он.

– А, – говорю я.

– Да, – говорю я.

– Еще, – говорю я.

– Что – еще? – спрашивает он с горечью. – Это все.

– Еще заключается в том, – говорит он, – что дурной сон – это и есть, оказывается, моя настоящая жизнь. А так называемый сон в сравнении с ней – это не больше чем ужастик для младших, бля, классов.

– Ты не представляешь себе, – говорю я.

– Какие сейчас ужастики снимают для младших классов, – делюсь я.

– Открывай, бля, двери! – орут из-за двери.

– Я? – недоуменно спрашивает легавый.

– И ты тоже, – говорю я.

– И я? – поднимает голову Настя.

– Продолжай! – говорю я.

– Я подумал, – продолжают они оба, и легавый снова плачет, – и решил, что мне не убежать.

– Что? – не понимаю я.

– Я бегу, бегу, бегу, – терпелив легавый, – всю жизнь во сне бегу.

– И конца этому не видно, и края, – говорит он.

– Один раз я, было, перестал убегать, – признается он.

– Но Светы не стало, и я снова побежал, – говорит он. – Бегу, снова бегу.

– Прям светофор, – говорю я.

– Какой светофор? – спрашивает легавый.

– Какой светофор? – спрашивает Настя.

– Продолжай, – рявкаю я.

– Светофор, который бежит, – говорю я и напеваю, – а светофор бежит, бежит, бежит… ах, светофор зеленый…

– Ну ты и бухой! – смеется легавый.

– Ну ты и бухой, – смеется Настя.

– Продолжай, – прошу я.

– Продолжаю, – говорит легавый и продолжает: – В общем, я решил остановиться.

– Каким образом? – тупо спрашиваю я.

– Встать, – говорит он.

– А конкретнее? – спрашиваю я.

– Конкретнее, – говорит он, и я мутно, но все же трезвею, – конкретнее я объясню при встрече.

– Ладно, – говорю я.

– Увидимся на выходных, – говорю я.

– Увидимся через час, – говорит он.

Мои ноздри вдруг обжигает запах прогорклого моря, протухших водорослей, опьяневших крабов, и слово «западня» проносится по кафелю туалета, словно тот самый, давно стухший краб, который вдруг ожил, да и решил сбацать развеселый танец бочком-бочком, слово «западня» мелькает так быстро, что даже следа не оставляет, а только запах, запах предупреждающий и настораживающий. Если он решил меня пришить, лучшего момента ему не найти. Я содрогаюсь, и Настя отфыркивается.

– Что ты ел?! – визгливо спрашивает она.

– Запеканку Дьявола, – говорю я, весь трясущийся, и все происходит как обычно: фея превращается в уставшую, с морщинкой под глазом девушку, все же ближе к тридцати, чем к двадцати, и она видит это в моих глазах так же ясно, как отражение кафеля.

– Если бы не твоя жена, – говорит она, – фиг бы все это случилось.

– Классная она у тебя тетка, – говорит она.

– Легче, – прошу я, – ей и тридцати нету.

– Мне двадцать, – говорит Настя.

– Отсасывай по бардакам в том же темпе, – говорю я, – и будешь выглядеть не на тридцать, как сейчас, а на сорок.

– От этого не стареют! – парирует она.

– Все дело в кислороде, – говорю я. – Его тут мало.

– Из-за таких, как ты! – говорит она.

– Она правильно сказала, что, мол, снять тебя дело минуты, – умывается она, протирает лицо салфеткой и начинает краситься, а я, как джентльмен, жду.

– И что трахаешься ты всегда грубо, потому что нормально у тебя не получается, – говорит она.

– Почему каждая шлюха после этого самого словно пытается тебе отомстить? – задумчиво спрашиваю я себя в зеркале.

Она замахивается, но я ускользаю и вываливаюсь на улицу. Застегиваясь дрожащими руками, замечаю, что в городе очень темно. Только огромные фиолетовые тени ночных каштанов да луна. Реши свои проблемы, говорит она. Я решу, говорю я. Слово «западня» снова мелькает где-то у моего левого плеча. Но когда предупрежден, вооружен, думаю я и чувствую себя на отряд рыцарей из сорока человек, отправляющихся воевать супостата в Иерусалим. «Западня» мелькает еще раз. Я успеваю заметить лишь легкое движение. Нужно вооружиться, думаю я. Сначала нужно получить благословение, напоминает луна. Ах, да. Священник и прекрасная дама, думаю я. Ну, со священником нелады… Я беру телефон и звоню Жене.

– С днем рождения, милый, – словно с луны, говорит она.

– Послушай… – начинаю я, но она меня перебивает:

– У тебя встреча.

– У меня встреча, – говорю я.

– Но тебе-то откуда знать? – спрашиваю я.

– Известия мелькают, словно крысы, – говорит она.

Мы молчим, я решаюсь первым.

– Почему ты уехала? – спрашиваю я.

– Не хотела прерывать твой праздник, – говорит она.

– Как блондиночка? – спрашивает она.

– Так себе, – говорю я.

– Почему ты за… – не успеваю спросить я, как она спрашивает сама:

– Послушай, милый, у тебя есть одна очень важная и большая проблема.

– Да, – говорю я, – у меня есть важная и большая проблема.

– Так поезжай и реши ее, милый, – говорит она.

– А уж потом займешься всеми остальными своими проблемами, – говорит она.

– Включая меня.

– Включая тебя, – киваю я.

– Включая ее, – кивает луна.

Мы с Женей прощаемся – молча, – и я пешком, на это уйдет еще немного сил, но луна подсказывает мне идти, не вызывать такси, иду к дому легавого. Луна осторожно переводит меня через дорогу, бережет меня от патрульных машин и хулиганов, в общем, охраняет как может. Я наэлектризован:

малейший повод для драки, и я сцеплюсь с кем угодно прямо на улице и не дойду до легавого. А ведь моя самая большая проблема там, шепчет луна. По дороге я, в который раз по подсказке луны, сказавшей мне – я ясно это слышал – «вооружайся», – устраиваю небольшой налет на арабский кафетерий. Плечом давлю на стекло, бегу по хрустящему стеклу к прилавку, хватаю что там лежит на поверхности и убегаю. Потом осматриваю трофеи. Три вилки, одни щипцы для горячих мясных шариков. Что-то огромное, кривое, массивное – кажется, лезвие на широкой деревянной ручке, что-то оно мне напоминает… Ах, да.

Жертвенный нож.

– Послушай, Женя, – говорю я.

– Я и правда люблю тебя, – говорю я.

– Плоть слаба, – признаю я.

– Но я люблю тебя, и плевать мне, что ты думаешь об этом, – говорю я.

– Я люблю тебя, – говорю я.

– И точка.

Потом включаю подсветку и вижу, что неправильно набрал номер. Луна смеется. В темном пятне, повисшем над и без того темной улицей – в доме легавого, – зажигается свет. Я без луны знаю, что это в его квартире. Эта ночь открыла мне предвидение. Телефон, луна, да окошко легавого – так они перемигиваются, ни дать ни взять трое влюбленных, блин.

Я швыряю телефон в кусты и поднимаюсь в подъезд. Пора, пора.

– Здравствуй, – стоит на площадке он.

– А это еще зачем? – глядит на нож он.

– Ночь, мать твою, – говорю я.

– И у тебя день рождения, – задумчиво говорит он.

– Поздравляю, – поздравляет он.

– С днем рождения, – обнимает он меня за плечи.

– Насмотрелся детективов и, обнимая, обыскиваешь, – говорю я.

– Насмотрелся детективов и, обнимая, обыскиваю, – кивает он.

– Ах, деточка, – поет он.

– Если бы ты знал, сколько в детективах правды, – задумчиво поет он.

– Я-то этим говном 20 лет занимался, – говорит он.

– Уж я-то знаю, что к чему и что почем, – хвастается он.

– Уж ты-то, – говорю я.

– Заходи, – спохватывается он.

Мы заходим в прихожую. Разуваясь, я кладу нож в ботинок. Луна шепчет мне, что пока оружие не нужно.

– Луна шепчет мне, что ты не опасен, – говорю я.

– Поэтому давай выпьем, – предлагаю я.

– Луна? – кривит губы он.

– Да, – киваю я. – Луна – это очень серьезно. Для ацтеков. Гораздо больше, чем Солнце. Хотя любили они больше Солнце.

– Объясни, – просит он.

– Читал Библию? – спрашиваю я.

– Не напрягайся, – говорю я. – История про Иисуса Навина. Ну, когда он заиграл на трубе, на чем они, древние евреи, играли по праздникам. Солнце встало, и за день евреи разгромили врага.

– Ага, – припоминает он.

– Припоминаю что-то в этом роде, – говорит он.

– Смотрел в утренних мультфильмах, ну, где истории из Библии доступно разжевывают, – допускает он тавтологию.

– Еще когда мы были со Светой, – грустит он.

– У меня по пятницам не было утренних дежурств, – вспоминает он, – я на цыпочках шел на кухню и смотрел это дерьмо по маленькому телевизору почти без звука, чтобы не разбудить горячо любимую жену, – вздыхает он.

– Ах, – говорю я.

– Выпьем, – говорю я.

Мы чокаемся и пьем залпом, и он сразу разливает еще. Мы так же не спеша закуриваем. Адова смесь. Но луна шепчет – оставайся.

– Так вот, – вспоминаю я.

– Этот гребаный миф оказался вовсе не мифом. Астрономы подбили баланс и выяснили, что в тот день какая-то комета пролетела так, что гребаное Солнце над нашим полушарием и правда зависло на сутки, – затягиваюсь я.

– Понятно, – задумчив он, – значит, над другим гребаным полушарием была ночь. Сутки.

– Верно, Спиноза, – выпиваю я.

– Это-то и определило мировоззрение ацтеков, – говорю я.

– Они умоляли Солнце вернуться и не покидать их больше, – говорю я, – они были дикари и перепугались, что мир покинет их, вот так возьмет и покинет. В буквальном смысле умоляли. Детей своих убивали ради этого.

– Но уверенности в том, что Солнце не кинет их еще раз, у ацтеков не было, – говорю я.

– Поэтому они смотрели на мир мрачно, – улыбаюсь я.

– Понимаешь? – спрашиваю я.

– Ага, – кивает он. – Устоявшийся порядок вещей, и все такое.

– Бинго, – говорю я и затягиваюсь.

– Все это очень интересно, – говорит он.

– Только не объясняет мне одного, – разводит руками он.

– А именно, почему ты это сделал, – говорит он.

– Зачем ты их всех убил? – искренне интересуется он.

И правда. Зачем я это сделал?

– Только прошу тебя, – говорит он.

– Не нужно дергаться, и прости, что эта фраза ну прям как из боевика, – говорит он.

– Стреляю я превосходно, – напоминает он.

– Полиция нам не помешает, – говорит он.

– Ведь это все же я сбил тех двух телок, – напоминает он.

– Хоть запросто могу повесить их на тебя, – улыбается он.

– Но это не проблема полиции, а наше с тобой дело. Давай разберемся с ним, – говорит он. – Я хочу знать, почему ты это сделал?

– Ладно, – говорю я.

– Зачем ты это сделал? – спрашивает он.

– Я о Свете, – уточняет он.

– Она тебе надоела? – спрашивает он.

– Но если это было так, – говорит он, то на хрена было устраивать весь этот цирк? Бросил бы ее, да и все.

– Я правда не понимаю, – вынимает он из буфета пистолет.

– Я еще ничего не решил, поэтому тебе нечего бояться, – говорит он.

– Но так как я все еще ничего не решил, то тебе стоит опасаться, – говорит он.

– Я общался с тобой почти год, – шевелит губами, подсчитывая, он.

– Ты явно не маньяк, – качает он головой.

– Так. Почему. Ты. Это. Сделал?

Я вижу, что он плачет.

– Может быть, я шизофреник? – осторожно спрашиваю я.

Он гневно трясет головой, и на меня сыплется штукатурка от выстрела. Ладно. Я киваю. Это был неправильный ответ.

– Не будем пока о тебе, – вздыхает он.

– Сказать тебе, почему ОНА это сделала? – спрашивает он.

– Валяй, – осторожно говорю я.

– Ты извини, – говорит он, – я обойдусь без всей этой высокопарной херни про ацтеков, вицлипуцли и Марии Кюри, – мешает он все в кучу.

– Обычная, без претензий, ладная бабенка несчастлива в браке, – монотонно перечисляет он.

– Особо ни хера не делает, работой не увлечена, подруг нет, с мужем несчастлива, – горько говорит он.

– И ей выпадает типа бабское счастье, – глядит он на меня. – Молодой трахарь с доходом на двоих, и вот он порет ее трижды в день, и она почти поверила, что так и будет всю жизнь, да вот незадача, трахарь-то наш бабник и не собирается с ней жить.

– Больше того, он даже и спать-то с ней уже не хочет, надоела, – говорит легавый.

– И вот пузырь-то пшик, и мечты разлетелись мыльными брызгами, после которых пальцы скользкие, будто ты дрочил в туалете, да и спустил сгоряча на руки, – говорит он.

– И никому ты, кроме мужа, опостылевшего мужа, не нужна, да еще и, получается, трахарь над тобой посмеялся, – сжимает он зубы.

– История стара, как мир, – допускает банальность он.

– Называется «разбитое бабье сердце», – говорит он.

– А когда это еще и на кризис возраста налагается, – говорит он.

– Волей-неволей возьмешься за пистолет, – рассуждает легавый.

И берется за пистолет.

– А ты не такой ишак, каким кажешься, – говорит он.

– Я и не знал, что отвар этого дерьма не дает крови сворачиваться, – говорит он.

– О чем это ты? – липким голосом спрашиваю я, но мы с луной уже знаем.

Луна подмигивает мне и фотографирует. Вспышка. Я захожу в кафе, с шуткой-прибауткой хлопаю официантку по заду и несу кофе своей даме. Той самой, которую через час будут резать. Сливаю по пути в чашку пузырек с отваром этой редкой дряни с латинским названием. Вспышка.

– Что-то вспомнил? – склоняется он ко мне.

– Ага, – устало говорю я.

– Как ты сказал? – припоминаю я.

– Мне всю жизнь снится, что я совершил убийство, а потом вдруг оказывается, что я его и правда совершил, – говорю я.

– Ну, да, – с пониманием кивает он. – И как ощущения?

– Ужас и облегчение, – признаюсь я.

– Слава богу, что ты догадался, – говорю я.

– Такой сон, длиной в жизнь, меня бы прикончил, – вздыхаю я.

– Я догадался в школе, – садится легавый.

– Когда притворялся вырубленным, а все ждал, ударишь ты меня или нет, попробуешь убить или нет.

– И вот когда ты не сделал этого, я понял, что ты и есть убийца, – говорит он.

– А ведь я почти поверил, что ты чист, – вздыхает он.

– Наверняка ты и сам поверил, – пожимает плечами он.

– Читай, – бросает он досье, но я его даже не открываю.

– Какой смысл отпираться? – спрашиваю я.

– Ну да, – кивает он.

– Ну и что мы будем делать с нашей не разрешимой пока проблемой? – спрашиваю его я.

Он улыбается, и луна, выползая из его рта, говорит:

– Разрешим ее.

И он решает ее. Правда решает.

– Пламп!!! – говорит он.

Но это позже. А сейчас он перекладывает пистолет в левую руку, а я не шевелюсь, и наливает нам еще.

– Твое здоровье, ацтек, бля, – говорит он.

– Ага, – говорю я.

– Сначала я хотел тебя сдать, – говорит он.

– Но это хлопотно, да и те две девки… – морщится он.

– Да и не хочу я, чтобы тебя судили и держали в дурдоме до конца жизни, слишком ты для этого хороший мужик, – неожиданно признается он.

– Солнце всегда изменяло ацтекам, – говорю я.

– Они веками убивали людей, а ведь всего-то и требовалось взять да и убить одного единственного изменника, Солнце, – говорю я.

– Вот тебя торкнуло! – смеется он.

– Возьми себя в руки, – просит он.

– Полиции не будет, обещаю, – обещает он.

Мы выпиваем, и я вижу, что над луной появляется слабое, но розоватое и все же видимое свечение. Не сразу, но до меня доходит, что это обещание. Луна обещает мне день. Что ж, вот-вот на небе появится солнце, которое сотни лет задабривали кровью, появится, чтобы исполнить свои обязательства.

– Ладно, оставим причины, – говорит он.

– Поговорим о деталях, – оживляется он.

– Почему самоубийство? – спрашивает он.

Я перевожу дух.

– Я любил Свету, – говорит он.

– Но обрадовался ее смерти, – признается он.

– Я подумал, вот здорово, вот выход из ситуации, она и от меня ушла, и никому не принадлежит, так что обе стороны удовлетворены, исключая Свету, конечно, – смеется он.

– Ее смерть меня устраивала, я это понял, – кается он.

– И вот эта-то моя подсознательная радость и стала, наверное, причиной того, что я не стал копать в ее самоубийстве очень уж сильно, – признается он.

– Хоть ты и маскировался, как мог, – признает он.

– Но, поверь, возьмись за тебя бригада из пяти оперов, двух палачей и трех аналитиков, да еще и сорока-пятидесяти патрульных и участковых для добычи улик, тебя бы раскололи, – уверяет он.

– Со всеми твоими сраными ацтеками, – кивает он.

– Так что можешь меня поблагодарить, – предлагает он.

– Спасибо, – говорю я, потому что луна кивает.

– Луна кивнула? – спрашивает он.

– У меня тоже крышу сносит, – жалуется он.

– В общем, – говорит он, – я спустил дело.

– И думал даже, что мы с тобой сблизимся, – делится он надеждами, – мне интересно было понять, что она в тебе нашла. Что это за человек, из-за которого она взяла пистолет, приставила к своей груди и выстрелила.

– И не нашел ответа, – признается он.

– Разве что ответ в том, что вы отлично трахались, но если это ответ, то я не желаю таких ответов, – поджимает он губы.

– Это не ответ, – утешаю его я.

– Знаешь, как иногда бывает, – делюсь я, – с одной ты чемпион, а с другой – улучшенная версия бревна, причем именно ты, а не твоя лучшая часть.

– Это все зависит от другого, – говорю я.

– От влечения, – объясняю я.

– Вот как? – говорит он.

– Ага, – говорю я, а он говорит:

– Пламп!!!

Вернее, это говорит его мужественный накачанный живот, и легавый, согнувшись, охает, а я выкручиваю ему руку и рву пистолет.

– Ох, – говорит он, свернувшись на полу.

– Я хотел в сердце, – говорит он.

– Как она, – пытается дышать он.

– Добей меня, – просит он.

– Спасибо, что пытался спасти, – шепчет он.

– Но я правда не хочу жить, – признается он.

– Зачем ты это сделал? – спрашиваю я.

– Без нее я все равно мертвый, – цедит он слова с кровью.

– Света, – зовет он и плачет.

Покачав головой, я сдвигаю в центр кухни стол и потихонечку взгромождаю на него легавого. Расстегиваю рубашку. Выглядит неаппетитно. Накидываю ему на живот скатерть и сажусь в угол. Я стараюсь двигаться аккуратно. Мне не хочется причинять ему боль.

– Мне жаль, что так получилось, – говорю я.

– Я сам виноват, – говорит он.

– Я о Свете, – говорю я.

– Ты маньяк? – спрашивает он.

– Разве я похож? – спрашиваю я в ответ.

– Нет, – с надеждой выдыхает он.

– Я не маньяк, – говорю я.

– Кстати, я боюсь не успеть, – говорит он, и по его болтливости я понимаю, что ранение самое что ни на есть смертельное, – поэтому извини.

– Я прерву, – хрипит он.

– Валяй, – киваю я.

– Я потрахивал Женю, – говорит он.

– Прости, – говорит он.

– Я уверен, вы разберетесь. Этого никто, кроме нас, не знал, – шепчет он. – Я думаю, мы, как мужчины, должны были и это выяснить.

– С год, – говорит он.

– Фактически с того дня, как она стала с тобой жить, – сообщает он.

– И знаешь, ей-богу, именно с ней я и понял то, о чем ты мне говорил, – улыбается он через силу.

– Ну, когда с одной ты так себе, а с другой чемпион, – выдыхает он и долго собирает воздух.

– С Женей я был чемпион, – говорит он.

– Пленки в спальне, – признается он.

– Знаешь, и это тоже помирило меня с тобой, – объясняет он, – только это не месть, просто я понял, что значит классный секс с женщиной, которую не любишь. Я понял, почему ты не захотел быть со Светой.

– Ага, – говорю я.

Кладу пистолет в буфет и подкладываю ему под голову подушечку, которую приношу из спальни через несколько минут, посмотрев пленки.

– Знаешь, иногда бывают женщины, которых трудно бросить, – говорю я. – Истерички, внушаемые, легко заводятся, убеждают себя, что ты обязан с ними быть, и преследуют тебя годами. Ну, телки из тех, что плещут в лицо твоей новой подружке серную кислоту.

– Да, – кряхтит он.

– Света была из этой породы, – говорю я.

– Лучший способ от нее избавиться, подумал я, – делюсь я с легавым, – и показался мне этот. Подсунуть ей какие-нибудь фото измены. Чтоб она рассвирепела и все закончилось.

– Но твоя жена оказалась баба с характером, – качаю я головой.

– Взяла да и убила себя, – пожимаю я плечами.

– А дальше, – говорю я, – мне пришлось лишь успевать за течением, потому что от меня уже ничего не зависело. Ни-че-го.

– Подружка, чьи фото с тобой подсунули, то есть ты подсунул? – спрашивает он.

– Ты мог узнать, что это я их спер, – говорю я.

– Священник? – спрашивает он.

– Ты будешь смеяться, – говорю я, – но я католик и выболтал ему все на исповеди.

Он смеется, содрогаясь от боли.

– Но почему так… жестоко? – шепчет он.

– Ну, это же маньяк убил, мать его, – улыбаюсь я.

– Ты же сам мне при первой нашей встрече сказал, что это маньяк какой-то подложил пленки, – напоминаю я.

– Это была версия, – по слогам хрипит он.

– Ну я ее и воспринял, – говорю я.

– Вот и пришлось грохнуть священника, как и полагается маньяку, – сожалею я.

– А не как хотелось бы, культурно и без шума, бля, – говорю я.

– Я даже дневник за этого маньяка стал вести, – говорю я.

– Чтоб, если что, подложить кому-нибудь, – улыбаюсь я.

– А почерк? – спрашивает он.

– Мы живем в эру компьютеров, – напоминаю я.

– Кстати, автором будешь ты, – сообщаю я.

– Если не выкарабкаешься, – говорю я.

– Разумно, – кивает он слегка, – вали все на мертвых.

– Ага, – говорю я.

– Милый, – говорит он.

Мы смеемся.

– Давай-ка покажи пузо, – говорю я.

– Брось, – шепчет он, – в домашних условиях такую рану не зашить и пулю не вынуть.

– Забавно, – говорю я.

– Что? – спрашивает он.

Я объясняю. Снимаешь себя с телкой, чтобы подсунуть пару фоток ревнивой любовнице, чтобы она от тебя свалила, а та берет да и устраивает выстрел в сердце. Ты, чтобы ревнивый легавый, ее муж, тебя не прибил, переводишь стрелки на какого-то парня, и легавый верит в этого парня. И ты, чтобы все это выглядело убедительно, время от времени делаешь то, что этот парень должен делать. В результате из обычной сорной любовной истории произрастает куст трупов. Легавый соглашается. Луна хихикает.

– Да еще и влюбляешься впервые в жизни, – говорю я.

– А тут, бля, такой облом, – признаю я.

– Выходит, она меня не очень-то и любит, – говорю я.

– Боюсь, не очень, – шепчет он.

– Все твои заморочки в постели, – говорит он, – ей не очень нравились.

– Ей больше нравится как нормальным людям, – сереет он.

– Старый добрый вверх-вниз, – выдыхает он.

– Не думаю, что вы будете вместе долго, – прогнозирует он, и меня разбирает смех: тоже мне, Кассандра с разорванным пузом.

– Она говорит, ей надоедает, – делится он.

Я закрываю глаза, припоминая все, что видел в спальне на экране. Легавый целомудренно ложится на Женю и делает старый добрый вверх-вниз. Полтора, бля, часа, я посмотрел на перемотке. Приходилось сматывать. За все время губы Жени шевелились всего два раза: это не считая того, когда она орала, а орала она с первой минуты.

– Не думаю, что буду с ним долго, – говорит она в первый раз на тридцатой минуте.

– Мне уже надоедает, – говорит она на семьдесят второй минуте.

Я снова иду в спальню и возвращаюсь с пленками. Он еще жив. Легавые живучи, как чернобыльские крысы. В моей руке нож. Я все-таки снимаю с него рубаху.

– Поздно, я холодею, – лязгает зубами он.

– Я уже мертвый, – прощается он.

– Ага, – говорю я.

– Но еще пара минут есть, – уверен я.

– Знаешь, – говорю я.

– Этот парень, – вздыхаю я.

– Ну, маньяк, – напоминаю я.

– Он бы непременно сделал с тобой что-нибудь этакое, – высказываю я предположение.

У него нет сил кричать, и несколько минут он подвывает, а я сижу, глядя на стену, и жду. Когда он почти вырубается и мелко предсмертно дрожит, на его грудь падают первые лучи Солнца.

Тогда я вырезаю у него сердце.

– Сиди смирно и умрешь без мучений, – предупреждаю я.

– Поняла? – спрашиваю я.

Она медленно кивает, сидя на диване полураздетая.

– Ага, смешно выглядишь, – улыбаюсь я.

– Бога ради, не осложняй нам жизнь. Обоим, – прошу я.

– Шевельнешься, я тебе прострелю все части тела, а голову – последней, – делюсь я планами.

– Что ты знаешь о любви? – спрашиваю я.

– Что ты вообще знаешь?

– Что. Ты. Знаешь, – чеканю я и плачу.

– Что. Ты. Вообще. Мать. Твою.

Она смотрит в сторону, и я чувствую бешенство. А еще ненависть и слабость. Я понимаю все. Что могу убить эту суку, но любить она меня больше не будет. Никогда.

– Что есть любовь? – спрашиваю я.

– Я тебя спрашиваю. Что. Есть. Любовь? – кричу я.

– Я тебя, мать твою так, последний раз спрашиваю, что такое любовь? – подхожу я.

– Не хочешь говорить, покажи, – захлебываюсь ненавистью я.

Она упрямо смотрит в сторону, и слабость окатывает меня физически. Слабость. Ненависть. Слабость… Контрастный душ. Я плачу, но оставаться мне здесь больше незачем.

– Что ты знаешь о любви?! – плачу я…

2008

Content

Владимир Лорченков
Время ацтеков