Шурупов Владимир

Захарова Лариса

Сиренко Владимир

Тихонов Юрий

Ритчи Джек

Искатель. 1984. Выпуск №1

ИСКАТЕЛЬ № 1 1984

№ 139

ОСНОВАН В 1961 ГОДУ

«Искатель», 1984, № 1, 1–128, издательство «Молодая гвардия».

Выходит 6 раз в год. Распространяется только по рознице.

© «Искатель», 1984 г.

Владимир ШУРУПОВ — Рисунки углем 2.

Л.ЗАХАРОВА, В.СИРЕНКО — Планета заезды Эпсилон 15.

Юрий ТИХОНОВ — Третий выстрел 70.

Джек РИТЧИ — Не позже чем через десять минут 117.

II стр. обложки

Владимир ШУРУПОВ

РИСУНКИ УГЛЕМ

Рассказ

Дорога была глубоко врезана в грунт. Случись встречная машина, пришлось бы задним ходом возвращаться к подножию холма или той забираться задним ходом к стенам монастыря.

— Не дорога, а мышеловка! — Шофер остановил машину и взглянул на Гаврилова — Тут танковую колонну двумя гранатами запереть можно…

Лейтенант настороженно осмотрелся.

— Посмотри, нельзя ли прямо по склону двинуть, — сказал он шоферу.

— Есть посмотреть…

Женский монастырь, по данным разведки, был давно покинут. Лейтенант получил приказ занять его взводом автоматчиков и приготовить к расквартировке. В этом монастыре можно было с удобствами разместить полк — все здания целы и невредимы, внутри три колодца с чистейшей водой.

— Можно стороной, товарищ лейтенант. — Шофер деловито постучал по потрепанным скатам, хлопнул ладонью по борту, словно проверял надежность досок.

— Что, Сашок, боишься развалиться? — спросил кто-то из кузова.

— Не. Тыщи верст не развалилась, теперь не имеет права, теперь просто не положено… Едем, товарищ командир? — обратился он к Гаврилову.

— Давай. Помаленьку давай.

Натужно подвывая, «газик» поехал по чахлой прошлогодней траве, прореженной яркой новой зеленью. Дорога как широкая и глубокая траншея все время ползла рядом, и солдаты в кузове и сидящий в кабине Гаврилов одновременно увидели завал. Шофер остановил машину. Гаврилов приоткрыл дверцу, глянул вниз. Похоже было, что взрыв произведен совсем недавно. Острые камни и земля прочно закупорили дорогу.

Все молчали. Все думали об одном: не ошиблась ли разведка?

Лейтенант встал на подножку, оглядел солдат, кивнул на завал.

— Вопросы есть?

Никто не ответил, но все поняли, что от них требуется: освободили место для правой руки, поправили автоматы.

— Вопросов нет, — продолжал Гаврилов. — Тогда вперед. Помаленьку. Ясно?

Шофер хорошо знал командира и дал полную нагрузку «газику», понимая, что сейчас «помаленьку» означает только особую осторожность и внимательность.

Монастырские стены, казалось, росли сами собой и, когда «газик» притормозил невдалеке от ворот, заполнили полнеба.

Монастырь нависал над машинами мощными, старой кладки, каменными стенами.

— Газаев!

— Здесь Газаев, товарищ лейтенант.

— Бери отделение и осмотри тут все.

Солдаты по одному проскочили в ворота и так же, по одному, охватывая двор по периметру, исчезли в боковых галереях.

Гаврилов любил Газаева, хоть и трудноват был солдат в быту своей дотошностью. Даже приказы командир старался ему отдавать не так, как другим, а более подробно и точно. Хотя бы для того, чтобы ограничить его темперамент. Но когда дело касалось разведки, ему вообще ничего не надо было разжевывать: Володя Газаев возвращался только тогда, когда мог обрисовать каждый метр обследованного пространства. Его ловкость сочеталась с осторожностью и выносливостью. На него можно было положиться полностью, это знали все, кто бывал с ним в деле. На вопрос: «Почему ты такой?» — Газаев отвечал коротко: «Горы научили».

Весенние апрельские дни, теплые и безветренные, легкая дымка, затягивающая дальние холмы, молодая трава и листья были щемяще ласковыми, и никому не хотелось думать, что после четырех лет ада здесь, на чужой земле, можно не дожить до мирной жизни, вот такой — солнечной, тихой, только набирающей летнюю силу.

Монастырь был большой, с собором посредине, с несколькими зданиями, назначения которых лейтенант не знал.

Старательного Газаева командир скоро не ждал, поэтому закурил, облокотясь о крыло «газика», рассматривая непривычную для глаза местность. Эта земля немного напоминала недавно пройденную Венгрию — холмами, каменистыми дорогами, отдельными островками деревьев, виноградниками. Вспоминать о Венгрии Гаврилову не хотелось: большая часть его взвода осталась там.

Тишина была непривычной. Поэтому Гаврилов даже вздрогнул, когда ее нарушил резкий стук солдатских подковок о каменные плиты, звук все усиливающийся, тревожный.

Взвод рассыпался вдоль монастырских стен.

Из ворот выскочил Кузьмин, огляделся и кинулся к командиру. Гаврилов сразу отметил, что автомат у него висит за спиной, значит, особой опасности нет. Но солдат был взволнован, даже напуган чем-то и, подбежав к командиру, запыхавшись, только и выдохнул одно слово:

— Есть!..

— Что — есть? — строго спросил Гаврилов.

— Есть… — замялся, подыскивая слова, Кузьмин, — как бы это сказать… Население в монастыре есть… Вешаться хотят…

— Как вешаться?!

— Обыкновенно.

— Много?

— Не успел сосчитать… Плохо видно… Темно там…

Леонид Кузьмин, прозванный за внешность Цыганом, был старше командира лет на десять, опытнее его, но сейчас толком ничего не мог объяснить.

— Машину ближе к воротам, — скомандовал Гаврилов, — второе отделение — вдоль левой, третье — вдоль правой стены. Грибов с пулеметом остается у машины… Занять все точки, без моего приказа не высовываться… Бегом… Леня, показывай…

Он бросился к воротам, зная, что Цыган хотя и старше его, но такой легкий и стремительный, что быстро догонит.

Они пробежали правой галереей и оказались у одноэтажного здания с высокой красной черепичной крышей.

— Сюда, в трапезную, — на бегу крикнул Кузьмин, — сам все увидишь… Чертовщина какая-то…

Цыган даже не запыхался и говорил чисто и внятно, будто и не бежал рядом с командиром.

Гаврилов подивился, откуда Кузьмин знает про трапезную, но ходу не сбавил.

Дверь была приотворена, возле нее расположился солдат из отделения Газаева.

— Пока тихо… — быстро сказал он подбежавшему командиру.

У лестницы стоял еще один солдат из отделения Газаева. Кузьмин зашагал по ней через две ступеньки, затем побежал по другой узкой лестнице, ведущей на чердак. Здесь перед дверью была небольшая площадка, на ней сидели Га заев и все его отделение.

— Василий, — шепотом наставлял командира Цыган, — ты это… — он показал глазами на автомат, — не надо… Открывай… Только потихоньку…

Цыган осторожно приоткрыл дверь, и едва Гаврилов просунул в щель голову, как раздался истошный женский крик. От неожиданности Гаврилов отпрянул и распахнул дверь настежь.

Он стоял в дверях и не шевелился. Может, эта неподвижность и успокоила кричавших, наступила тишина.

Глаза не сразу привыкли к полумраку чердака. Гаврилов увидел ряды стропил, связанных балками. Первая балка проходила метрах в десяти от двери, и под ней Гаврилов разглядел женские фигуры, вернее, по крику он понял, что женские, а так, на глаз — просто шесть фигур. Шесть одетых во что-то одинаковое, светлое. Самым нелепым было то, что фигуры, казалось, парили в воздухе. Следующее открытие еще более повергло его в изумление. Не парили эти фигуры! Гаврилов разглядел веревки, тянувшиеся от каждой головы вверх к балке.

Но кто же кричал?

Приглядевшись к веревкам, Гаврилов понял: веревки не были натянуты. Разглядел он и табуреты, на которых стояли эти фигуры.

Гаврилов сделал шаг вперед, и те же крики ужаса и мольбы оглушили его. Он отступил к двери — крики смолкли… Снова сделал шаг вперед… И снова отошел. Он понял, что кричат совсем молоденькие девчонки, почти дети.

Прикрыв дверь, Гаврилов жестом позвал солдат за собой вниз по лестнице.

— Ошиблась разведка, — ни к кому не обращаясь, сказал он.

— Похоже, ошиблась, товарищ лейтенант! — Газаев подошел ближе, и все повернулись к нему. Они, не сговариваясь, перешли почти на шепот. — Тут в стене есть другие ворота, поменьше, вроде черного хода. За воротами — следы от машины. Мало приметны, но там, где машина разворачивалась, — след от пробуксовки, трава стерта. Следы недавние — думаю, утренние. Может, это их привезли? — Газаев показал глазами наверх. — Разведка-то вчера была.

— Кто они такие? — спросил молодой, из нового пополнения, Леша Фомин.

— Бабы, — тяжело вставил Савицкий, старый солдат.

— Монашки, — уверенно поправил его Цыган. — Монашки-послушницы.

— Какого черта они здесь?

— Вешаться собрались.

— Сам вижу, не слепой. Зачем вешаться-то?

— Тебя, дурака, боятся.

— А чего меня бояться? Я добрый…

Лейтенант не перебивал, слушал.

— Не больно хотят вешаться… Хотели бы, нас не ждали.

— Видал-миндал, а не хотели бы — давно деру дали.

— А может, у них приказ такой — повеситься.

— Вот что, хлопцы, — сказал Гаврилов, — дело тут неясное… Приказ такой!.. Этих бедолаг как-то снять надо. Или уговорить, чтобы сами вышли…

— А што с ними царамоница? Хотят вешаца, пусть вешаца, паскуды! — Петр Савицкий угрюмо смотрел на командира.

Гаврилов знал, что Савицкому некому писать письма и ему никто не пишет: вся его семья погибла на пожарище в родной белорусской деревушке.

— Не хотят они вешаться.

— Почему так решил, командир?

— Ты видел их? Хорошо видел? Да у них же руки связаны…

Все растерянно замолчали.

— Вот что получается. Видно, их недавно привезли, зная, что мы вот-вот явимся. Застращали. В штабе насчет местного населения как предупреждали? Чтоб миром, только миром. Да и о монашеском звании говорилось — тут этих служителей много, и народ их слушает… Повесятся — русские солдаты виноваты…

— Похоже, что так, — вздохнул Газаев.

— А может, они сами на муку идут?

— А чего же орут?

— Так страшно же.

— Так чего же не вешаются? — не унимался Фомин.

— Жить, наверно, хотят, Фомушка. Жить хотят…

— Ну, хватит лясы точить. Тебя, Савицкий, извини, от караульной службы освобождаю, мы не о себе сейчас думать должны. Если эти дуры повесятся, так те, кто привез их, такое растрезвонят… Газаев с отделением — посменное дежурство у раскрытой двери. Начнешь дежурить сам. Понял? Повеситься они не должны!

Все поняли, почему командир первым назначает Газаева.

— Понял, товарищ лейтенант. — Газаев достал из-за голенища трофейный нож.

Во взводе знали, что этим ножом он метров с тридцати броском перережет веревку на столбе. Все видели, как он всаживал нож в белый лоскут величиной со спичечный коробок, приколотый к дереву. Когда его спрашивали, где так научился, Газаев, как всегда, лаконично отвечал: «Горы научили».

— Пока нужно продержаться, а я отправлю связного в штаб с донесением, пускай присылают переводчика…

— Товарищ лейтенант, а может, войдем все. Пусть вешаются, я успею веревки в две секунды перехватить, если что, откачаем…

— В крайности так и сделаем. А пока приказ прежний — пусть привыкают, что мы здесь, пусть тебя в дверях видят, и пусть поймут, что мы им зла не сделаем. А там переводчик как-нибудь их на дело наладит… Так что никакой самодеятельности. Буду через каждый час проверять — надо монастырь к приему полка готовить.

— Жалко их, товарищ командир, совсем девчонки, — заговорил молодой солдат, из недавнего пополнения.

— Конечно, жалко. Знать бы, какой гад такое придумал, с ним бы я не церемонился…

— Товарищ лейтенант! — обратился Кузьмин. — Разреши мне с Газаевым остаться. Кое-какие мыслишки появились…

— Давай, Леня, только аккуратно…

Кузьмин с Газаевым подождали, когда стихнут голоса, оставили у входа Фомина и медленно пошли наверх. Не доходя несколько ступеней до чердака, Кузьмин сказал:

— Володя, давай-ка в голос разговаривать.

— Зачем? — удивился горец, привыкший ходить тихо, делать все тихо.

— Шепота люди больше боятся, чем громкого голоса… Будут знать, что мы не подкрадываемся, а идем и сами с собой разговариваем…

— Ох, и хитрый ты. Цыган, все про людишек знаешь… Только эти-то не наши! Может, у них все по-другому? Может, им твой громкий голос как нож по горлу?

— Черт их знает, только сдается мне, что людишки везде одинаковые, только и отличаются друг от друга тем, что одни дети, другие взрослые, одни женщины, другие мужчины, а уж все остальное из них силой делают…

— Я их и не разглядел… Может, страшилища какие?

— А если хорошенькие, какая разница? После смерти люди все одинаковые — мертвые…

Приоткрытая ими, чуть скрипнула дверь, но маневр Кузьмина не оправдался — хоть монашки и слышали их приближение, крик и визг был прежний.

— Садись на пороге, Володя.

— А что делать будем?

— Смотреть. Нож-то спрячь, чтоб не видели… Давай курить будем, а они пусть смотрят… через нейтральную… Понял? Пусть к нам привыкают.

Продолжая говорить всякую всячину, Цыган следил за белыми фигурами в глубине чердака.

Что-то неестественное, зловещее, противное душе человеческой было в этой картине. Они уже не кричали. Молчали. Неподвижно застывшие между полом и потолком. Цыган прикинул, что через час солнце осветит чердак и даст разглядеть их как следует.

Ему казалось, что монашки свыклись с их присутствием, так тихи и безучастны они были. Он решил опять сделать шаг к примирению.

Результат был прежним.

— Какие ж связки надо иметь, чтоб так вопить! — буркнул Цыган.

Он снова отступил к порогу и стал знаками объяснять, что не будет ходить к ним, а будет стоять на пороге. Он так сосредоточенно и серьезно жестикулировал, что Газаев хмыкнул:

— Ты что это, Кузьмин, языком жестов занялся?

— Если тебе, темному горцу, понятно, что это язык жестов, пусть и эта психованная Европа нас поймет… Я же в свое время был и актером, и циркачом, и художником… Всем понемногу… А сейчас мы им про демаркационную линию объясним.

Кузьмин сделал шаг вперед. Крика не последовало. Жестами он стал объяснять им новую ситуацию: вот дальше этой линии, именно этой, не ступит ни шагу.

— Зачем это? — удивился Газаев.

— Ни за чем, пропади они пропадом, просто налаживаю переговоры, пусть думают: «Что это там русский солдат вытворяет?»

Несколько раз Кузьмин демонстративно отходил от порога. Монашки., казалось, смирились с этим, хранили молчание.

— Крепко стоят, ладно! — констатировал Газаев. — Насколько же их хватит?

— Если они монашки, хватит надолго. Весь день простоят, не дрогнут.

— Хорошая выучка.

Солнце хлынуло потоком, высветив верхние поперечины, узлы веревок, белые рубахи женщин. Горец присвистнул:

— Смотри, Цыган, молоденькие… Девчонки…

Стройный ряд неподвижных фигурок дрогнул. Рубахи на монашках были просты и при каждом движении обрисовывали тело с вызывающей отчетливостью.

На груди у каждой выделялся крест на черном тонком шнурке. Руки, спрятанные за спиной, и впрямь были связанными, на головах — одинаковые белые не то платки, не то накидки.

Вернулся Гаврилов, спросил шепотом:

— Как они тут?

— Говори громко, командир, мы их приручили, — сказал Кузьмин. — У нас зона своя есть, смотри…

Он сделал шаг от двери и сразу отпрянул назад — монашки опять закричали: то ли солнце их пугало, то ли новый человек вселил прежний ужас.

— Дичь какая-то! — устало проворчал Гаврилов. — Может, просто уйти? Сами из петель вылезут. — И покачал головой: — Ни черта не выйдет, у них же руки связаны. Устанут стоять, брякнутся, кто-нибудь и задохнется в петле, и Газаев не поможет…

Гаврилов взял у Цыгана сигарету и затянулся:

— Морока! Отвлечь их чем-то надо…

Трое мужчин смотрели на шестерых женщин. Между ними лежала полоса в десять шагов. Словно пропасть. Ни обойти, ни перепрыгнуть.

— Леня, может, ты споешь им что-нибудь?

— Верно, Цыган, может, споешь? — поддержал командира Газаев.

Кузьмин улыбнулся.

— Я такой же цыган, как и вы… Петь, конечно, умею… Да вот с репертуаром плохо: из ихних композиторов только опереточных знаю, так что куплетами Бони этих смертниц могу порадовать…

— На правую, смотрите, на правую, — быстрым шепотом перебил его Газаев.

Правая с краю делала какие-то странные движения, словно мешало ей что-то, лицо ее исказила гримаса, она встряхивала головой, вжимала ее в плечи… Что-то с ней было неладно…

Солдаты переглянулись:

— Может, на двор приспичило?.. — шепотом предположил Гаврилов.

— Платок сползает, — так же тихо сказал Володя, и в этот момент платок скользнул с головы, выпустив целый ворох волос. Рыжий, ярко-медный струистый поток скользнул по плечам и разделился на три части — одна за спину, две по сторонам лица — на грудь. Девушка вскинула голову и чуть не потеряла равновесие.

— Точно — монашки! — шепнул Кузьмин.

— Почему решил?

— Простоволосыми ходить грех… Для нее это мука…

Девушка взглянула на своих — те не удостоили ее ни взглядом, ни возгласом. Она вновь запрокинула голову, закрыв глаза, простояла минуты две, снова раскрыла их, удивленно озираясь.

— С закрытыми глазами на табурете долго не устоишь, голова кружится… — Кузьмин шепотом комментировал события.

Девушка стояла теперь, опустив глаза, и только шевелила плечами, словно что-то кололо ее в спину.

— Товарищ командир, может, нам на время смотаться?

— Почему?

— Похоже, у нее на руках веревки ослабли. Если уйдем, она попробует снять их, а снимет, значит, жить хочет, а не вешаться. Тогда и говорить можно будет…

— Ляд с ними! — Гаврилов мало спал последнее время, усталость брала свое. — Я пошел. Газаев — отвечаешь. Действуй по своему разумению, чуть что — зови. Пошли, Кузьмин, дел по горло.

Они ступили в сумрак площадки, прикрыли за собой дверь, оставив узкую щель для наблюдения.

Гаврилов с Кузьминым обошли монастырь, осмотрели все постройки, проверили посты.

Кухня должна была прибыть если не к завтрашнему утру, то уж к обеду наверное, а пока солдаты пользовались сухим пайком. Савицкий растопил печку в маленьком домике и кипятил чай. Теперь он старательно разминал в котелке брикет каши.

— Товарищ командир, давайте к нашему столу. Чай есть, щас каша поспеет…

— Спасибо…

— Ну что, лейтенант, все пляшешь вокруг этих девах? — спросил Савицкий.

— Как не плясать? Малые, стало быть, глупые.

— Скажи — жалко!

— Жалко! — резко ответил Гаврилов.

— Ладно, не серчай, садись к столу…

— Сыт я. Спасибо.

Чем был сыт лейтенант, он не смог бы сказать, только знал одно: если сейчас не приляжет на четверть часа, то свалится.

— Кузьмин! — позвал он. — Пойдем пройдемся.

Они вышли во двор, и Гаврилов признался:

— Леня, выдохся я, оставляю за старшего, пойду, где-нибудь прилягу. Смотри, построже с ребятами…

— Пойдем, в кельи провожу…

— Хотел спросить, — Гаврилов расслабился, мысли путались, сбивались. — Хотел спросить, как ты решил, что эти, ну… в трапезной? Почему решил, что это трапезная?

— Бывал в монастырях до войны…

— А слышал, вы артистом до войны были?

— Не только, — усмехнулся Кузьмин, привык к его неожиданным переходам то на «вы», то на «ты». — Был и художником и певцом в оперетте…

— Я после войны тоже хочу в театре попробовать… — смущенно сознался Гаврилов.

— Дело…

— В школе в драмкружке был, во Дворец пионеров бегал, — продолжал он, — у нас старикан был, еще до революции в провинции играл… Замечательный старикан. Любил на стекле, на обыкновенном стекле, гримом цветы рисовать, а чтоб не смазались, он их клеем покрывал…

— Лаком, — поправил Кузьмин, — театральным лаком…

— Ну да, он так и говорил, я забыл… До чего спать охота!..

— Пришли уже.

Оставив командира в келье, Кузьмин пошел по коридорам, по двору, заглядывая во асе углы.

— Что ищешь, Леонид Васильич? — окликнул его Фомин.

— Ты, часом, какую-нибудь фанерину не видал тут? — спросил Кузьмин.

— Какую фанерину?

— Обыкновенную. Деревянную, белую… Мне нужен кусок фанеры, понял?

— Понял. Не видал. А на кой она вам?

— Для спросу…

Своим рассказом о чудаке-актере — художнике, преподававшем в драмкружке, Гаврилов подсказал ему идею.

В одной из комнат, похожей на канцелярию, нашел Кузьмин то, что искал. С одной из стен обои были сорваны, с другой свисали широкими полосами. Оторвав несколько полос, Кузьмин скрутил их в рулоны, по пути зашел к Савицкому, набрал из печи еще красных углей, ссыпал их в котелок и пошел к трапезной, размахивая котелком, из которого вился легкий сизый дымок, как из паникадила.

Сверху от чердачной площадки раздался предостерегающий шепот. Газаев, приложив палец к губам, знаками приглашал Леонида подойти потихоньку к дверной щели, потом не выдержал, махнул рукой, спустился на несколько ступенек к Цыгану и зашептал:

— Рыжая, ну та самая, развязалась, но веревку с рук не сбросила, делает вид, что все так и было, да у меня глаза как у орла…

— Горы научили? — вставил Кузьмин.

— Точно говоришь… А это зачем? — только сейчас разглядел он принесенные Цыганом обои и котелок с углем.

— Потом узнаешь. Дай-ка мне в щелку глянуть…

— Погоди. Ты подежурь вместо меня полчасика, я пойду что-нибудь перехвачу. С утра не ел.

— Горы, говоришь, научили, — невпопад сказал Кузьмин, думая о чем-то своем.

— При чем горы. Цыган? — настороженно спросил Газаев.

— Володя, час тебе дам передохнуть, только давай-ка, земляк…

— Какой ты мне земляк? — удивился Газаев,

— И тебе земляк, и другим, есть у меня в роду и горская кровь, тек что давай, земляк, перед тем как сам поешь, пособирай у ребят печенье, конфеты, что наберешь, только старайся не наше, а трофейное, с их этикетками. Потом забеги в трапезную внизу, там есть деревянное блюдо. Так ты вали все на него и дуй сюда наверх, я тебя потом отпущу. Думаю, что заставлю этих монашек из петель вылезти…

Газаев, прыгая через три ступеньки, бесшумно слетел вниз, к выходу. Цыган подошел к щели и заглянул в нее: рыжая монашка сбросила веревки и потирала кисти рук, что-то шепотом говоря своим соседкам. Те слушали ее вроде бы равнодушно, но опытному актерскому глазу Леонида было ясно, что они готовы слушать и дальше. Он чуть приоткрыл дверь, и фигуры вновь окаменели, а рыжая, забыв повязать платок, так и стояла простоволосая, спрятав поспешно руки за спину, делая вид, что и она связана. Ноги у девчонок подрагивали, они переминались, поводили плечами.

Увидев это, Кузьмин побежал вниз и столкнулся с Газаевым, несшим блюдо с печеньем и конфетами.

— Вова, быстро ведро чистой воды, и ты свободен.

Газаев молча передал блюдо, убежал и через пять минут принес ведро воды и кружку.

— Начало операции — артподготовка, — без улыбки сказал Кузьмин и ногой распахнул Дверь на чердак. Фигуры вновь окаменели.

— Милостивые дуры, — начал он громко и серьезно. — Не пора ли попробовать солдатских гостинцев? А, девоньки?

«Девоньки» молчали и, похоже, собирались вновь кричать.

Кузьмин взял ведро с водой в одну руку, блюдо прижал к груди и шагнул вперед.

Головы вскинулись, рты раскрылись для крика, руки напряглись, но Кузьмин быстро поставил шагах в двух от них ведро, положил блюдо на пол и вернулся в свою «зону».

— Дуры, — сурово продолжал он, — лопайте, животы-то поди свело. Даем десять минут, чтоб вы очухались…

Свои слова он сопровождал жестами, показывая на часы, растопыривая десять пальцев, объясняя, что они с Газаевым уходят и оставляют их одних.

— Вот теперь рыжей работа — всех накормить, руки-то у нее развязаны…

— Всех накормить или всех развязать. Похоже, что вешаться они раздумали, но все же, Володя, будь на стреме…

Они прикрыли дверь, присели на корточки у порога и закурили.

— Кто мог подумать, что Володя Газаев такими делами будет заниматься? — задумчиво проговорил горец. — А где мой нож, мой автомат, где моя ловкость джигита? В услужение и монашкам пошел. А где сейчас мои братья джигиты?

Он говорил грустно и устало, будто только теперь почувствовал всю тяжесть прошедших лет.

— Мы приказ выполняем… — Кузьмин посмотрел в боковое окно на чистое небо. — Четыре года мы с тобой только о смерти думали, теперь пора о жизни подумать… Ты после воины что будешь делать!

— Не знаю, — тихо ответил Газаев, — я еще ничего не умею, только воевать, пожалуй, научился, убивать научился… Ничего другого не умею…

— Горы научат, — улыбнулся Цыган.

— Горы всему научат, — вздохнул солдат.

Они поднялись наверх, приоткрыли дверь. Монашки так же чинно, как стояли, сидели теперь на своих подставках. Все руки были развязаны, и только как напоминание над их головами висели удавки. Ведро и блюдо стояли у двери — Кузьмин видел, что почти всю воду монашки выпили, а печенье и конфеты сложили каждая на своем табурете.

— Ишь ты, от подарка не отказались, а есть не едят…

— Может, боятся отравы?

— А вода?

— Ох, и змей ты, Цыган, тебя к нам в горы надо — дотошный мужчина ты…

— Иди обедай, — сказал Кузьмин, — я подежурю. Командир на час вздремнуть лег, так что через час пусть кого-нибудь другого присылает или приходите все — я тут моим балеринкам представление устрою…

— Чего задумал?

— Потом увидишь. Расскажу, а вдруг не получится? Иди.

Прислонившись к притолоке, Кузьмин внимательно стал рассматривать девушек, чинно сидящих на своих местах.

— Что, дуры-лапочки, догадались, что позировать надо? Правильно, вот так и сидите, сложив руки на коленях…

Кузьмин снял пилотку, снял ремень, стал расстегивать пуговицы на гимнастерке. Видя эти страшные приготовления, монашки в ужасе вскочили на свои табуреты и схватились за веревки. Он рассмеялся и, набрав в грудь воздуха, неожиданно запел красивым и звучным голосом. Это была не песня, а просто красивый открытый звук.

Девчонки замерли и выпустили петли.

— То-то, дуры, не шалить у меня. — И, повернувшись спиной к монашкам, стал прилаживать на стене против них, у самой двери, с двух ее сторон рулоны обоев.

Угли в котелке совсем остыли, он выбрал один, подошел к стене, осмотрел ее и оглянулся на девушек.

— Ну что, готовы позировать?.. Потом расцелуете меня, если понравится.

Сдвинув густые черные брови, он смотрел на них почти сурово, потом вдруг опять улыбнулся и запел.

Девушки переглянулись — этот странный русский, неизвестно что собирающийся вытворять, поет… их Шуберта.

А Кузьмин уже работал, нанося на лист первые стремительные линии.

Далекая, приглушенная расстоянием автоматная очередь разбудила Гаврилова.

По второй очереди он определил — «наш» — и быстро выбежал во двор.

Еще один звук нарушил тишину — мотоцикл! В ворота влетел связной из штаба, круто развернулся и огляделся.

— Пакет из штаба, товарищ лейтенант! — доложил связной.

— Ты стрелял?

— Так точно.

— Где?

— За километр отсюда. Машина там, за кустами. Не наша… Дверцы распахнуты… На всякий случай дал по кустам две очереди и к вам…

Гаврилов вскрыл пакет. То, что нашел в пакете, удивило его сверх меры. Он вытер вспотевший лоб, пожевал губами и спросил:

— Когда отправлять?

— Чем скорее, тем лучше.

У трапезной Гаврилов встретил Газаева.

— Где Цыган?

— Наверху. С монашками…

Он осторожно подошел к двери, заглянул. Монашки уже не стояли на своих табуретах: три сидели, две стояли у окна, а шестая была возле Кузьмина, заглядывала ему через плечо, смотрела, как он рисовал.

Лейтенант шагнул через порог, монашки кинулись было к своим табуретам, но он непроизвольно, как своим солдатам, махнул им рукой, что означало — «вольно», и подошел к Кузьмину.

Через минуту девушки успокоились, а одна, рыжая, развернула пакет с печеньем и стала грызть хрустящие квадратики.

Тихо, в самое ухо, Гаврилов прошептал Кузьмину:

— Молодчага! Это ты здорово! Ох, как здорово! Выйдем на минуту. Только тихо, не вспугни девах…

Цыган порылся по карманам, неторопливо встал и пошел к двери.

— Леня, смотри, что связной из штаба привез. — Гаврилов протянул ему лист бумаги.

— Что это?

— Листовка…

— Это ж ясно…

— Снимок-то — нашего монастыря. А на другом снимке они, повешенные! Только в самом деле повешенные!

Гаврилов рассказал, что листовка появилась сразу во многих городках и пунктах на пути продвижения наших войск, что она призывает население дать отпор «кровавым варварам», которые оскверняют монастыри, насилуют и вешают монашек. В листовке назывались их имена, сообщалось, откуда они родом и как зверски были убиты…

— Это ж брехня! — возмутился Кузьмин. — Кто поверит?

— Надо доказать, что это брехня! — устало сказал лейтенант. — Понимаешь? — Он настороженно глянул на закрытую дверь. — Не дай бог в самом деле повесятся, надо их распропагандировать и в штаб направить. А потом уж пускай местные церковники сами народ вразумляют, что брехня, а что не брехня… Пошли, надо ласково кончать дело.

Они открыли дверь. Монашки снова насторожились. Кузьмин бегло оглядел рисунки и подошел к чистому листу. Гаврилов непроизвольно отступил на несколько шагов и оказался возле девушек. Спиной почувствовал, как они напряглись, готовые завизжать и кинуться к своим веревкам.

На обойных листах, намеченные только длинными линиями, стояли на табуретах шесть тонких фигурок. Чуть ниже этого строгого ряда были крупно нарисованы шесть мордашек со сжатыми губами и смешно вытаращенными глазами. Следующая композиция усадила всех в рядок на табуреты. Одно лицо было крупнее остальных и выполнено наиболее тщательно — головка рыжей девчонки, распустившей волосы.

На отдельном листе Кузьмин начинал большой групповой портрет. В центре он несколькими штрихами нарисовал свое лицо, и шепот за спиной Гаврилова стал явственнее. Художник нарисовал себя во фраке с разлетающимися фалдами, с бабочкой на шее, со вскинутыми руками. Справа одна за другой возникали фигуры солдат, аплодирующих твоему товарищу. Они тоже были в штатском и мало отличались друг от друга. Группа слева заполнялась женскими фигурами с букетами в руках. Все были в одинаковых длинных рубашках.

Рыжая хлопнула в ладошки и осеклась.

Гаврилов повернулся к девушкам. Шесть пар глаз смотрели на него без опаски, открыто.

— Что будем делать, Леня? — спросил Гаврилов.

— Соберем в охапку наши шесть слов, что знаем по-ихнему, и попросим в машину…

Гаврилов подозвал Газаева и велел как-нибудь поласковее пригласить «фройляйнов» в машину. Газаев улыбнулся девчонкам и сделал приглашающий жест:

— Пери, не пожалуете ли со мной…

Л. ЗАХАРОВА, В. СИРЕНКО

ПЛАНЕТА ЗВЕЗДЫ ЭПСИЛОН

Фантастический роман[1]

Часть первая. ПРОЩАНИЕ

На ладони профессора Бенца блеснули ампулы.

— Вот, дети, и свершилась мечта моей жизни. Я создал деморфин и могу овладеть временем, — сказал он ассистентам.

— Временем? — переспросил Маттис. — Не понимаю, какое отношение все это имеет к ракетному топливу, профессор…

Бенц поерзал в кресле:

— Никакого. Это имеет отношение к дефициту времени. Тебе не приходилось когда-либо испытывать страшное состояние, будто для решения проблемы не хватает одной ночи?

Ассистенты недоуменно переглянулись.

— Так вот, — продолжал Бенц, глядя на Клаузена, было обидно, что любимый ученик не разделяет его торжества, — так вот, одна таблетка деморфина, и всю ночь можно работать как никогда. И не одну ночь подряд. Притом совершенно не во вред здоровью.

Наступила пауза. Ее прервал Моран:

— Конечно, работать еще и по ночам — заманчиво, профессор. Но что это даст, например, нам? Мы не можем найти но вое топливо, не можем! И вряд ли нам помогут ночные бдения? Что же до промышленного применения деморфина… — Моран безнадежно махнул рукой, — так там и так достаточно лишних рабочих рук.

Бенц поднял голову и посмотрел на Морана:

— Деморфин не средство для болванов и тупиц. Что же касается нас, то мы на сегодня действительно не можем сделать высокоэнергетическое и при этом экономичное топливо для ракет. То, что требует от меня комитет переселения, должно энергетически превосходить все известное нам. А у планеты нет ресурсов. Сейчас же мне нужен эксперимент. Я дал объявление в частной газете Морланда о продаже некой панацеи… Так вот, покупатели уже есть Я не миллионер, чтобы раздавать деморфин бесплатно… Разумеется, покупатели лица частные. И мы с вами будем вести наблюдение за ними, на основании которого решим, кто же станет основным заказчиком нашего изобретения. Вот, собственно, и все, что я хотел сказать вам. Сейчас все свободны.

— Одну минуту, профессор, — задержал всех Маттис, — вчера опять приходил представитель Верховного ведомства. Они торопят. Вот-вот с Аркоса вернется Моррис. Разговаривают так, профессор, словно вы не верите в переселение или не заинтересованы в нем.

Бенц посмотрел на смущенного ассистента:

— Что ж, это хорошо, что скоро вернется Моррис. Мне есть что сказать министру экологии.

…Бенц пошел домой пешком. Он хотел, чтобы ходьба утомила его и не так раздражали мысли о непонимании его учениками, о недоверии правительства.

И все-таки раздражение овладевало Бенцем. Он сердито спрашивал себя, почему только Шейла, его внучка, понимает его, зажигается его идеями, умно, точно, тонко развивает их, а его ученики, соратники, в которых он вложил столько сил, лишь аккуратные исполнители его воли. Как бы хотелось иметь настоящих последователей!

Бенц подумал о Клаузене. Тот все понял, все сделает, но хоть бы капля интереса! Может быть, новое поручение пробудит в нем интерес? Тот интерес, который притуплен годами безрезультатных исследований лаборатории? Надо будет поговорить с ним с глазу на глаз. И лучше всего — дома…

Бенц любил этот уголок парковой зоны, где стоял его дом. Проходя по анфиладе комнат, он машинально повсюду зажигал свет. Подумал о Шейле. И зачем его внучке жить вдали? Правда, это он сам купил ей дом в центре города.

Служанка сказала, что Шейла ужинать не приедет. Что ж, он так и знал! Опять один. Вот и служанку придется послать с поручением…

Бенц подкатил к камину столик с накрытым на нем ужином. Холодный ужин… Крис умела его приготовить! Умерла Крис, умирает планета. Хорошо, что Крис не дожила до этих дней. Она так любила лето! А теперь и лета почти нет… Должны в конце концов что-то решать с переселением. Не зря же, наверное, сидят на Аркосе экологи. Сам Пэт Моррис с ними — молодой, знающий, энергичный! Министр экологии, сын Верховного, ученый талантливый, умница. Да, и все же жаль, что Крис не дожила. Она так любила путешествовать!..

В проходной Надди встретился со своим приятелем из утренней смены, Саадом. Тот удивленно пожал ему руку:

— Что, решил все-таки заглянуть на собрание? Не ожидал, что ты интересуешься их борьбой.

— А я и не знал о собрании. Меня интересуют только деньги. — Надди свысока посмотрел на хрупкого, маленького Саада.

— Тогда отчего в неурочный час? До смены еще есть время, давай покурим.

Они отошли к стене, вынули сигареты.

— Да вот, решил выйти в вечернюю. Может, и в ночную останусь.

— Что, поменялся с кем-нибудь? Хочешь утро освободить?

— Да нет, утром выйду как положено.

Саад недоуменно пожал плечами:

— Ты представляешь, что с тобой будет? Устанешь, допустишь брак, выбросят на улицу. Тогда рабочий комитет ничем не сможет тебе помочь — ты у них не числишься.

— Не будет брака, — Надди хохотнул. — Будет тройной заработок, приличная квартира, приличная одежда мне, моей жене и ребятишкам. И вообще, — продолжал Надди, — если я захочу, смогу работать по четыре смены, заживу лучше самого господина Крюгера!

Саад опасливо оглянулся.

— Да ты вообще соображаешь?

— Вполне! — Надди приосанился. — У меня одна штука есть… Поставишь выпивку — скажу.

Саад заинтересованно посмотрел на приятеля.

— За мной не пропадет. Ну?!

— Во вчерашней газете дали объявление. Одни профессор, забыл, как зовут, выдумал лекарство, чтобы никогда не уставать, всегда быть здоровым и свежим. Понимаешь — не надо тебе спать! Ты ее, таблетку, проглотишь и сразу вроде отдохнул. Так я прикинул, если старик не врет, моя ночная выработка будет соответственно выше дневной. А расчет — это уж дело хозяев, надеюсь, они не обидят. Сколько заработаю — все мое.

Саад присвистнул.

— Вот до чего наука дошла! — Потом сдвинул берет, почесал затылок. — Попробуешь, скажешь?

— А здесь и говорить нечего. Я уже был у этого профессора, и он велел приходить к нему через день, отмечаться. Вроде следить за мной будет. Бесплатно, конечно. Для науки.

— А он не шарлатан, твой доктор?

И тут Надди осекся и заторопился в цех. Вспомнил, что и Кэс так же отозвалась о профессоре. Она не могла простить мужу сорока форлингов, выброшенных, по ее мнению, явно зря на какую-то отраву. Плевать она хотела на объяснения и обещания! Накричала, заплакала, так было жаль денег, а потом сказала:

— Можешь жрать свои таблетки. А я не буду. И так валюсь от усталости. Я устаю от тебя, от детей, от конвейера. Не дам никому отнимать еще мой сон! Не дам, и все! Я имею право спать хотя бы четыре часа в сутки…

Спорить с женой было бесполезно. Падди сел к столу. Молча начал есть. Потом вышел в кухню, принял таблетку. И когда надел пальто, крикнул жене:

— Я на завод. В дневную…

Кэс замерла с ложкой у рта. Надди только утром вернулся с ночной смены.

Дома Саад рассказал про Падди и про чудеса врача, показал жене газету с объявлением. Та, усмехнувшись, покачала головой:

— Ну до чего же ты доверчивый дурак! Вот пусть он и надрывается подопытным у этого старика… Деньги и по-другому можно заработать!

Серый песок начал вспыхивать зелеными бликами. Его коснулись рассветные лучи Эпсилона. Закричала птица. Берег, казалось, вздохнул свежим ветром и проснулся. В реке заиграла рыба.

Это были любимые часы Пэта Морриса, начальника беанской экспедиции на Аркосе. Он вынес из палатки раскладной столик и, подставляя лицо свежему ветру, уселся за составление отчета об экспедиции. В этот последний день на Аркосе нужно еще многое успеть. А утро было таким хорошим, что Моррис никак не мог сосредоточиться. Пение птиц, воздух, пахнущий рекой и лесом…

Отчет предполагал лаконизм и строгость, без лишних слов доказывающие, что планета Аркос системы звезды Эпсилон пригодна для проживания беанцев. Из-за горизонта показался серп Эпсилона, и сразу же река, и луг, на котором расположился лагерь экспедиции, и лес за рекой заискрились радостным сиянием.

«Слишком много света здесь, глазам беанцев поначалу будет нелегко», — подумал Моррис и решил поговорить об этом с Максом Крауфом, врачом экспедиции, хотя довольно хорошо знал его мнение об этой планете. Покопавшись в ворохе бумаг, извлек оттуда докладную Крауфа: «Считаю планету Аркос пригодной для проживания населения Беаны. Ввиду отсутствия необходимого для переброски на Аркос всего населения Беаны ракетного топлива считаю целесообразным основать на Аркосе колонию беанцев, в число которых войдут наиболее развитые в физическом отношении, прошедшие тест на выживание люди. Подробный план и систему отбора прилагаю…»

Моррис хмыкнул. Не хочет все-таки Крауф расставаться с идеей колонии!..

Моррис порой поражался убежденности врача и биолога экспедиции. Он знал, что Крауф будет последовательно отстаивать свою идею колонии, отстаивать, несмотря ни на что. И поэтому больше, чем кому-либо, верил Крауфу.

Весь диск Эпсилона поднялся над горизонтом. Моррис услышал, как в палатке Крауфа зазвенел будильник. Моррис потянулся на стуле и пошел к нему.

Врач возился с аккумуляторным кипятильником.

— Опять забыли позавтракать? — улыбнулся он Моррису.

Моррису нравилось, что Крауф прежде всего видит в нем друга и ученого, а уже потом — начальника экспедиции, министра и наследника Верховной власти. Он сел на складную кровать и ответил:

— Устал от консервов. Никакого аппетита. Да и сна. И вы еще подбавляете… Как вам непонятно, Макс, что о вашей идее колонии не может быть и речи! Что же. Верховные останутся на Беане? Конечно, нет. Они хотят одного: переселения с максимумом удобств. С максимумом, Макс!

— Не горячитесь, Пэт. Сначала нужно позавтракать. Ну а если говорить о деле, то в первую очередь надо спасать цивилизацию, а не элиту. Это первое…

— Вы говорите как рабочий лидер, — усмехнулся Моррис, — и если бы не ваши заслуги, я бы вас арестовал. — Он посмеялся.

— А второе касается вашего сна и аппетита, — не слушая его, продолжал Крауф, — вы напрасно давитесь дистиллятами. Вот, — он кивнул на кипятильник, — необыкновенно вкусная пода. Аркосская вода. К тому же сейчас я угощу вас яичницей местного производства. Вчера нашел гнездо. Как-нибудь встречу хозяйку этого гнезда и употреблю ее на жаркое. Так и быть, приглашу вас, попируем!

Давно Моррис не испытывал такого удовольствия от еды. Эта яичница — неплохое доказательство в пользу переселения! Угостить бы ею Верховных!.. На Беане о натуральных продуктах почти забыли. Уж рядовое-то население — точно. Атмосфера загрязнена. Гибнет скот, гибнут пастбища. Остались только высокогорные, где еще держат фермы, но их продукции едва-едва хватает на обеспечение элиты, правящих ста трех семей.

— Кстати, Пэт, — сказал Крауф, — помните то явление, которое мы с вами наблюдали здесь во время первой экспедиции? Небесные иголки?

— Еще бы! Такое нечасто увидишь, — ответил Моррис.

— Вчера, поздно вечером, я опять видел это. Должен сказать, что все слишком похоже на космические корабли, Пэт. Кстати, где вы вчера пропадали после полудня?

Пэт Моррис взглянул на Крауфа. Выражение отрешенности на его лице сменилось раздумьем, потом посуровело, как у человека, принявшего окончательное решение.

— Я ходил купаться, — жестко ответил он. — Я устал. И ничего не случилось.

…Когда в аппарате что-то щелкнуло и экран погас, первой у Пэта Морриса мелькнула мысль: какая удача, что подарок инопланетян попал именно к нему в руки. Он осторожно поднял аппарат и на блестящей поверхности его рассмотрел барельеф человека с широким выпуклым лбом и волевым подбородком. Чуть ниже располагалось два овала, на которых отчетливо различались континенты, горы, океаны. По всей поверхности аппарата были разбросаны точки различной величины. Одна из них, совсем маленькая, светилась голубым светом. Это была карта звездного неба, которую Моррису никогда не доводилось видеть.

Пэт Моррис вздрогнул: звук зуммера напомнил ему, что аппарат продолжает работать. Он еще раз осмотрел поверхность и увидел крохотный тумблер. Он повернул его, и поверхность аппарата медленно стала раздвигаться. Показался небольшой экран. Потом что-то щелкнуло, и экран засветился.

Привалясь спиной к стволу дерева, Пэт Моррис с жадным интересом всматривался в жизнь чужой цивилизации. Техническое совершенство инопланетян потрясло его. Но больше всего его поразили люди. Как они не были похожи на беанцев — хмурых, озлобленных, разделенных стеной бедности и богатства. Впрочем, отметил он, когда перед ним прошли картины истории далекой цивилизации, и у них, называющих себя землянами, тоже не все было гладко. Но победила справедливость.

В аппарате что-то опять щелкнуло, и экран погас. Какая удача, подумал Моррис, что подарок инопланетян попал в руки именно ему.

…Крауф убирал со стола.

— Это хорошо, что ничего не случилось. Ну а что же все-таки мы скажем там, на Беане, Пэт?

— А как вы сами думаете? Уж во всяком случае не будем развивать ваши душеспасительные идеи. Не то Верховные, чего доброго, отвергнут весь проект. Все упирается в топливо. Послушаем, что скажет Бенц.

Крауф пожал плечами.

— Вы не верите в Бенца? — настороженно спросил Моррис.

— Бенц тут ни при чем. Беана сыграла в ящик, простите за грубость. Таков мой окончательный диагноз нашей родной планете.

— В этом наихудшем случае я буду настаивать на отправке на Аркос технологического авангарда, который, по крайней мере, поставит здесь техническую базу. И который, может быть, здесь на местных ресурсах решит вопрос топлива.

— Это время, Пэт, время! Нас торопит не только экологический кризис на Беане, настораживает появление космических иголок возле Аркоса. Вдруг это конкуренты? И не один мы ищем дочернюю планету?

— Вот в этом вы правы, Крауф. Вероятность встречи с инопланетянами меня тоже крайне беспокоит. Так что нужно спешить. — Мысленно перед глазами Морриса вновь пронеслись лица землян, озаренные золотистым светом их звезды. Нет, этим дочерняя планета не нужна. А вдруг им нужно что-то другое?.. Гак что о послании Земли никто не должен знать. Слишком иные принципы жизни у них. И Моррис вспомнил, как он, озираясь, будто кто-то может помешать ему в царящем безмолвии, колотил аппарат инопланетян о камень и, когда попытки разбить его оказались тщетными, с размаху забросил его в реку…. Пэт Моррис вскинул голову и весело посмотрел на стоящего Крауфа:

— Эх, Крауф, нравится мне здесь! И пусть мы будем налаживать жизнь на Аркосе долго и упорно, пусть будем привыкать к новому месту, адаптироваться, но вы, Крауф, как врач, с кажите, что лучше — адаптация или гибель на Беане?

— Пойдемте к геологам, — хмуро бросил Крауф, — ночью они вернулись с газовых проб, послушаем…

Старший геолог Мирр Филлн задумчиво сидел на камне. Он встал, увидев приближающегося Морриса, и отрицательно покачал головой — Моррис все понял, но выжидательно протянул:

— Ну?!

— Удручающе. В лучшем случае, этот газ можно использовать в быту. Это не топливная смесь. Так что придется обогащать. Необходимо оборудование. Без него я как без рук. Просите разрешения на демонтаж и переброску газообогатительной установки, если не сможем надеяться на комбинат в целом. — Он снова сел на камень, что-то крикнул своим подчиненным, наблюдая, как они грузят минералы.

— Вот, Крауф, как оно… — Моррис развел руками. — Еще один демонтированный комбинат. А как я доставлю его?

Крауф сочувственно покачал головой. Моррис мрачно хмыкнул и крикнул пробегающему мимо рабочему:

— Найдите мне репортера Гека! — повернулся к Крауфу. — Пусть даст на Беану сообщение о больших успехах экспедиции и триумфальном завершении программы исследований.

У ворот зафыркала машина. Шейла взглянула на часы и недовольно повела плечами: вечно дед запаздывает к обеду. Любит, дедуля, чтоб его ждали!

На пороге стоял незнакомец. Высокий, худой, его приветливое лицо чуть портил широкий нос.

— Шейла Бенц, не так ли? — спросил он. Она растерянно кивнула. — Государственная криминальная полиция. Инспектор Грим. Разрешите?

Они вошли в гостиную. Шейла встала у окна, не понимая, что все это означает. И дед задерживается… Не ей же соваться в полицейские дела! Наверняка опять Клаузен… Пойдет теперь старик в Верховное ведомство защищать любимого ученика. Только пойдут ли ему навстречу второй раз?

— Чем обязана? — сухо спросила Шейла, глядя, как незваный гость прикуривает, — ей неожиданно понравились движения его рук: легкие, изящные, как у музыканта.

Он будто не расслышал ее вопроса:

— У вас, должен сказать, хороший домик. Обставлен со вкусом. Почему вы живете одна, а не с дедом?

— Я человек самостоятельный.

— Серьезное обстоятельство, — засмеялся инспектор. — А вы давно видели вашего дедушку?

— А что?

— Я любопытен — профессия…

— Вчера. Сейчас он должен приехать ко мне.

— Вы ждете его? А не мог ли он внезапно изменить свои планы и вместо вас навестить, скажем, своего сына, вашего отца?

Шейла отошла от окна, села на диван и ответила:

— Это невозможно. Они пятнадцать лет не разговаривают.

— Почему?

— Это важно для вас?

— Весьма.

— Видите ли, отец женился вскоре после смерти моей мамы, и дед расценил это как предательство се памяти. Они в ссоре с тех пор.

— Хорошо. А вы не знаете, не мог ли профессор просто куда-то уехать?

— Не предупредив меня? — Шейла насторожилась — опаздывать в обычаях старика, но… он не звонил сегодня. — Да, что случилось в копне концов? — не выдержала она.

— Профессор Бенц исчез. Примерно сегодня утром. В его кабинете обнаружены следы борьбы.

Шейла в испуге уставилась на инспектора:

— Кто сказал? Откуда это стало известно?

— В семь утра нам позвонил некто, назвавшийся ассистентом профессора. Звонил он из дома Бенца. Вы его знаете, Клаузена?

— Поверхностно. Дедушка всегда говорил, что голова у него светлая, но занята, увы, не только наукой. И вообще, что делал Клаузен в столь ранний час у нас дома?

— А что вас удивляет? То, что появился Клаузен, или то, что он появился рано утром? Может быть, еще что-то?

— Не знаю, — тихо ответила Шейла, она никак не могла поверить в слова инспектора, — какое то недоразумение… У дедушки нет обыкновения приглашать домой своих ассистентов.

— Возможно ли исключение?

— Не знаю. Но дедушка человек демократичный, хотя и замкнутый. Как к профессору в столь ранний час попал Клаузен, я думаю, лучше всего спросить у самого Клаузена.

Грим развел руками:

— Видите ли, к нашему приезду Клаузена уже не было не только в доме вашего деда, но и в городе. И это не все. Из лаборатории исчез весь деморфин. Не осталось ни одной таблетки.

Рональд Гек толкнул дверь ногой и, широко улыбаясь, протрубил:

— Репортер Гек снова на родной Беане! Да здравствует переселение! Ура!

— Да потише ты, фанфарой! Шубу сними сначала, — буркнул, не отрываясь от телефонной трубки, Джак Ситтер, старший редактор отдела политических новостей. — Не видишь, информацию принимаю! — Они «жили» в одной комнате редакции — отделы политновостей и науки.

— Где Рона? Я думал, вы тут расселились, переселились…

— Раньше Беана переселится на Аркос. А за твоей женой я не смотрю. Да громче же! — заорал он в трубку. — Громче!

Гек скинул шубу на диван, сел за, свой стол, бегло посмотрел утреннюю верстку газеты «Верховные ведомости».

— Диктуй цифры, да яснее, громче! Сколько уволенных? — Казалось, Джака слышно на площади перед редакцией, но собеседник на том конце кабеля упорно отказывался его понимать.

Гек достал из портпледа диктофон, щелкнул рычажками, и оттуда зазвучал голос Пэта Морриса:

— Мы все, члены экспедиции, отдаем себе отчет в том, что наша работа опять остановлена безрезультатными исследованиями лаборатории профессора Бенца и поэтому не полностью удовлетворила надежды беанцев. Однако научный поиск не должен останавливаться перед временными проблемами… — Геку стало не по себе. Это ощущение он испытал уже на Аркосе, когда впервые слушал речь Морриса, еще не упрятанную в диктофонное нутро. Впрочем, другого трудно было ждать от Морриса, он всегда превозносил технократов, теперь вот хочет создать из них элитарное общество. Гек откинулся на спинку дивана, прикрыл глаза и чуть не подпрыгнул от взвинченного голоса Джака, который, закончив говорить по телефону, с треском грохнул трубку на рычаг.

— Пока вы там любуетесь лиловыми небесами, здесь вот — массовый расстрел рабочих!

— То есть?

— Сворачивают заводы «Аэрокосмос», уволили две пятых рабочих. Сочли, что необходимое количество кораблей уже отштамповано. Этн люди, естественно, вышли в пикеты, и вот результат: в стычках с охраной предприятий сотни убитых. Раненых, покалеченных еще не учли. Этот тип, — Джак кивнул на телефон, Гек понял, что он имел в виду информатора, — говорит, что там, в рабочих кварталах, сейчас поголовные аресты, хватают по первому подозрению в принадлежности к рабочим партиям. Кстати, ты ведь, конечно, и не знаешь, что я должен менять вывеску отдела?

Гек недоуменно поднял брови. Джак продолжил:

— Пока вы там ходили по зелененькому песочку… В общем, политической жизни нет, значит, не может быть я политновостей. Партии-то того, тю-тю, запретили. Там, — он выразительно поднял длинный палец, — не на Аркосе, пониже, но тоже высоко, решили, что еще чуть-чуть, и придется лететь в обратную от Аркоса сторону, — палец Джака описал спираль, уходящую к полу. — Ну и… Да что тебе объяснять, не ребенок! Меня пока еще не вытолкали в шею из священных стен. — Джак хохотнул, воздевая руки к потолку. — Я еще нужен! Чтобы писать о том, как необходимо сплотиться в эти трудные дни, последние дни цивилизации беанской, чтобы наступили счастливые дни, первые дни цивилизации аркосской… Цитирую. Себя самого, разумеется. Ну и, конечно, о том, что мы никак не переселимся в наш новый прекрасный дом, виноваты рабочие, которые не хотят понимать наших временных трудностей. И вместо содействия перелету, помощи властям в его скорейшем осуществлении рабочие отвлекают население, выдвигая свои мелкие и несущественные проблемки. И естественно, правительство, доведенное такой назойливостью до предела, вынуждено идти на крайние меры во имя успеха задачи общепланетной, так сказать, задачи, решение которой под силу только сплоченному, единому духом народу. Кстати, предупреди свою жену — она у тебя любит вольные высказывания. Нам это ни к чему. Ну, как слеталось?

— Гм… — Гек был ошарашен словами Ситтера. — Так себе. Ничего нового. Может быть, перебросим туда материальную базу, чтобы не зависеть от Беаны, а возможно, наоборот, тут оставим производство, а сами… В общем, как решат Верховные. Но я думаю, они ничего не решат. Да и Моррис так считает. Топлива на общее переселение как не было, так и не будет. Из воздуха, что ли, сотворить его? Для этого нужно быть волшебником, а Бенц только ученый. Поэтому Моррис поторопился спустить мне директиву по поводу Крауфовой идеи с колонией — а это, между прочим, наиболее честный выход, если мы хотим спасти разум и культуру. Но в таком случае, Моррис прекрасно понимает, мы подорвем столько лет пестуемую пропагандистскую кампанию и тем выроем себе могилу. Нам перестанут верить. Да и как я буду писать о колонии избранных, продолжателей нашего мира, когда я столько лет потратил на то, чтобы вбить соплеменникам в головы, что их ждет прекрасная планета и прекрасная жизнь на ней. Все вместе от Верховного до дворника переселяемся в рай! Ты меня прости, я сам себя цитировать не умею, но в общих чертах все это так. Не знаю, что мы будем делать, как сладко станем петь, когда Морриса обвинят в напрасной трате средств.

— Его не обвинят, не бойся1 — возразил ему Джак.

— Да… Ресурсы, будь они неладны! Как тут, ничего не слышно?

— Слышно, что профессор Бенц пропал. Так что на сегодняшний день с новыми открытиями глухо. Сейчас придет Рона. Она видела профессора одной из последних. Ее вызвали на допрос в полицию.

Моран не помнил, чтобы когда-нибудь в лаборатории стояла такая тишина. На полу валялись опрокинутые приборы — полиция никогда не работает аккуратно! Он поднял их. Потом, найдя тряпку — лаборантки, видно, и близко боятся подойти после обыска, — начал их протирать. И тут, стоя за препараторским столиком, заметил Маттиса. Тот тихо вошел и не спеша стал наводить порядок за своим столом. Стол профессора был абсолютно пуст — все, что на нем было, перекочевало в полицейское управление. Маттис крякнул.

— Ну что скажешь, старина? — обратился к нему Моран.

Маттис подошел, присел на препараторский столик:

— Тот, кто убил или украл старика, — глухо ответил он, — явно был в этом заинтересован.

Моран кивнул — чтобы сделать сей глубокий вывод, не нужно большой прозорливости.

— Какие еще мысли тебя обуревают?

— Мыслей много. Хотелось бы поделиться ими с тобой. Как дальше будем существовать?

— Как и вся планета: надеждой на благополучный перелет.

— Я серьезно.

— И я не шучу. — Моран сел напротив, повертел в руках пробирку, поставил ее на место и добавил: — Работу нужно продолжать. Дед не простит нам, если мы стожим руки.

— Ну да, твоя идея обогащения газового топлива… Не забывай, старик отнесся к ней скептически.

— У тебя есть контрпредложение? — Он постарался спросить как можно более равнодушно.

— Конечно, надо жить на что-то, а кто же нам будет платить за работу? Старик? С того света? Крюгер мог бы многое купить. В том числе и твой полуфабрикат.

— Что еще? — Моран насторожился.

— Деморфин, например. Если, конечно, Крюгеру растолковать, что это средство повышения производительности труда. И потом, мы просто можем брать заказы у Крюгера, лаборатория оснащена достаточно.

— Ты говоришь так, словно уверен, что Крюгер согласится. Ты что, близок с ним?

— Да как тебе сказать? Но я знаю, что он может быть заинтересован в нас.

Эта фраза заставила Морана свернуть беседу и, сославшись на срочное дело, уйти из лаборатории.

Он пошел в полицейское управление. Он вдруг понял, что Маттис продал Крюгеру старого профессора.

— Итак, Грим, проверка родственников профессора Бенца ничего не дала следствию. Примите мои сожаления. — Начальник криминальной полиции постучал карандашом по полированной крышке стола.

Господин Вернер знал, что Анри Грим, один из лучших его сотрудников, редко заходил в тупик, но теперь его раздражало спокойствие Грима.

— Что же вы намерены делать дальше? Хотя бы установлена слежка за Клаузеном?

— Идет розыск Клаузена.

— Долго, что еще?

— Пока мои агенты заняты в лаборатории профессора. Вернер пожал плечами:

— Не думаю, чтобы они могли найти там что-то, кроме научной абракадабры. Это не наше дело. Вы попусту тратите время, мой маленький Анри.

Хотя Грим был высок ростом, Вернеру доставляло удовольствие вворачивать это обращение в разговоре с ним.

— Время, — продолжал он, — работает не на нас. Что вы станете делать, если профессора вообще убрали?

— Это пустая версия. Тем, кто заинтересован в Бенце, он нужен живым. Не забывайте, он великий ученый. Вряд ли найдутся силы, которым он попросту мешает. Насколько мне известно, противников перелета не существует. Я не думаю поэтому, что похищение может быть совершено частными лицами. Бенц — это наука, производство… Считаю необходимым заняться концерном Крюгера.

— Почему? С тем же успехом вы можете заняться любым другим предприятием.

— Насколько мне известно, работы профессора имеют прямое отношение к продукции именно концерна Крюгера.

— Неужели вы полагаете, что Крюгер стал бы действовать столь тривиально-криминальным способом? Глупость! Лучше все же займитесь именно частными лицами. Всеми, кто за последнее время вступал со стариком в прямой контакт. Родственники, знакомые, сотрудники, кто еще? — Вернер хитровато глянул на Грима.

— Студенты, которым он читает лекции в университете, — усмехнулся инспектор.

— И то ближе к делу. А что вы скажете вот на это? — Вернер протянул Гриму газету, в которой красным карандашом была отчеркнута заметка в рубрике «Скандальная хроника»:

«Госпожа Мартин, владелица одного из домов Северного района, обратилась в суд с жалобой на жильцов, супругов Гек, по профессии журналистов, которые нарушили договор о найме жилой площади. Супруги Гек последнюю неделю беспокоят соседей ночной работой на пишущей машинке На просьбы прекратить работу по ночам супруги Гек ответили отказом и предложили госпоже Мартин удвоенную плату. Квартировладелица настаивала на расторжении договора о найме квартиры. Однако супруги Гек уклонились, и госпожа Мартин обратилась к властям.

В ходе судебного разбирательства выяснилось, что ночные бдения госпожи Гек, репортера судебной хроники газеты „Верховные ведомости“, стали возможны благодаря препарату, изобретенному известным профессором Бенцем. Этот препарат, по словам Роны Гек, мгновенно снимает утомляемость и повышает работоспособность. Наша газета обратилась к осведомленным кругам с просьбой прокомментировать заявление ответчиков. Однако ряд ученых-биохимиков и фармакологов заявили, что ни о чем подобном они никогда не слышали».

Грим задумчиво повертел газету.

— Гек… Где-то я встречал эту фамилию.

— Очевидно, в печати. Он — известный журналист, пишет о проблемах переселения, летал на Аркос вместе с Моррисом.

— Нет, не в связи с переселением. Совсем недавно… — Грим задумался. — Да! В лабораторном журнале я обнаружил странный список. Там значились фамилии самых разных лиц, притом практически не имеющих и косвенного отношения к науке.

— Ясно, нужно прощупать этих людей. У меня был ассистент профессора, некий Маттис, который сообщил, что у Бенца оказались многолетние серьезные разногласия с другим его учеником, неким Мораном. Разногласия кончились ссорой. Мы должны знать, что за личность этот Моран, каков, так сказать, его Криминальный потенциал. Момент мести…

— Моран был у меня. Он подозревает Маттиса.

…У себя на столе Грим нашел записку секретаря с просьбой срочно позвонить госпоже Бенц.

Шейла холила по комнате. Грим сидел в кресле.

— Это готовое предложение о договоре с Крюгером не выходит у меня из головы. Правда, я сомневаюсь, чтобы у Маттиса были какие-то связи, но есть над чем подумать.

Грим вдруг улыбнулся:

— Что верно, то верно. И мой начальник, комиссар Вернер, говорит точно так. Вообще только не удивляйтесь! Давайте поедем за город! Такой редкий день…

— Вы находитесь на государственной службе.

— Да, но я уже тысячу лет не слышал, как поют птицы. Некогда. И не с кем. Поедем, а?

Девушка молча взяла плетеную сумочку.

— Ну что ж, поедем!

Когда Грим садился в машину, он вспомнил, что так и не рассказал Шейле о донесении агента по кличке Скарп. Скарп писал любопытные вещи:

«Клаузен, прибыл в горную деревушку Маунт, где проживает его родня по матери и где он сам родился и проживал до студенческого возраста, большую часть времени проводит и окрестностях деревни, в заброшенных штреках горных выработок. Эта местность изобилует пещерами естественного и искусственного происхождения. Здесь преступники могли бы прятать свою жертву или труп. Обследование пещер пока ничего не выявило. В походы по горам Клаузен отправляется с заплечным мешком. Мешок так же полон по возвращении с гор, как и перед отправкой туда. На одном из привалов Клаузена обнаружена записка, которую и прилагай».

Записка содержала выкладки формул и была написана рукой Клаузена. Эксперты-химики сказали, что формулы произвольные.

Грим не сказал об этом Шейле еще по одной причине. Зная ее порывистый характер, он опасался, как бы она не кинулась в горы на поиски деда, как бы не спугнула Клаузена. Вряд ли он мог в одиночку похитить старого, но вполне крепкого человека. И хотя Скарп ничего не сообщал о контактах Клаузена, всякий раз подчеркивая, что Клаузен ни с кем не встречался и не разговаривал, Грим предположил, что связь у Клаузена должна быть. Хотя бы с теми же Мораном и Маттисом.

Странно устроены люди: вместо того чтобы огорчаться неудаче общего дела, они радуются его, Морриса, поражению! А о его поражении в Верховном ведомстве было сказано совершенно определенно и официально. Отец не стеснялся в выражениях и формулировках. Даже после совещания он ни разу не назвал §го по имени — господин Моррис! — будто сам носит иную фамилию. Доклад Морриса-младшего вынудил его сделать столь беспощадные выводы… Горько!

Моррис вспомнил, что, когда он, заканчивая доклад, произнес: «…остается единственный путь — отправить на Аркос только специалистов и необходимое оборудование!», — посыпались вопросы:

— Есть ли конкретные предложения по контингенту первого эшелона?

— Да, есть. Обсчет производил электронный мозг. Для реконструкции и эффективного проведения работ необходимо сорок процентов наличной наиболее квалифицированной рабочей силы и инженерно-технических специалистов.

— Какие условия будут созданы для членов ста трех семей на Аркосе?

Моррис смутился:

— Я, кажется, говорил о том, что первый эшелон сможет принять только специалистов. Остальные полетят, когда будет налажен обратным мост.

— Вы, наверное, сами-то полетите первым эшелоном?

Моррис смутился еще больше, никак не ожидал подвоха. Ответ ясен, он же глава комитета. Конечно, он полетит с первыми.

И тут началось! Ему разъяснили, что представители высшего класса должны лететь первыми и все вместе. «А кто будет на них работать?» — спросил он. В урезанном составе рабочие и специалисты не смогут провести намеченных работ. В этом случае все начнется с нуля и закончится элементарной адаптацией, а не воссозданием цивилизации.

Адаптироваться никто не захотел. Всем желательно жить и наслаждаться. Хоть на Беане, хоть на Аркосе. Так и сказали Верховные, их поддержали члены комитета…

А чего стоила фраза отца: «Научная состоятельность министра экологии потерпела крах! Вопрос о переселении считаю несвоевременным».

— М-да… Крах! Что же теперь делать?

— Я не видела вас целых четыре дня! — с упреком проговорила Шейла и улыбнулась. — За такой срок следствие могло продвинуться очень далеко… Вы не информировали меня.

Она взяла Грима под руку:

— Я иду в лабораторию. Проводите меня?

Они столкнулись у входа в универмаг. Вот забавно! Шейле раньше не приходило в голову, что мужчины, а паче того, сыщики, тоже делают покупки. Грим же был несколько растерян.

— Увы, — вздохнул он, — я не смогу вас проводить.

— Тогда я провожу вас. Вы в управление?

— Угадали. И времени у меня действительно нет. Простите. Что же касается продвижения следствия… — Он искоса посмотрел на Шейлу. — В дело о розыске вашего дедушки неожиданно вмешалось Верховное ведомство. Можете себе представить, что творится теперь у нас в управлении! Каждый день пишу отчеты, и когда есть что написать, и когда нечего. Вот отчасти оправдание.

— Значит, он меня не обманул, — сказала Шейла.

— Кто? — настороженно спросил Грим.

— Моррис. Он меня вызывал. Из-за деморфина!

— Ну? — Грим остановился. — И что же хотел от вас Моррис?

— Чтобы я наладила производство деморфина. Понимаете, оказывается, там, в ведомстве, про меня все знают. Даже то, что я нашла катализатор реакции синтеза. Не верите? Так я за два дня все сделала, синтез пошел. А в лаборатории к деморфину серьезно никто не относится Ну ничего. Вот-вот я докопаюсь до условий кристаллизации, и они пойдут на меня работать! Простите, вам, кажется, неинтересно.

— Да нет, Шейла, вы даже не представляете, как это интересно.

— Словом, все дело в условиях кристаллизации II тогда я смогу расписать технологический цикл Потом начнется промышленное производство. Я получу свой скромный гонорар Неплохо, правда?

— Неплохо, — согласился Грим

— Теперь я понимаю, почему Моррис начал разговор с моего материального положения. У дедушки нет завещания — и это оказалось известно в Верховном. Моррис сказал, что поскольку я не прямая наследница, дела мои плохи. Словом, он избрал могучее средство, чтобы заставить меня серьезно заняться дедушкиным изобретением.

— Жаль, Шейла, что у меня так мало времени, — неожиданно перебил девушку Грим. — Сейчас я должен идти, но к вечеру буду непременно у вас, потолкуем. Будьте дома и постарайтесь вспомнить все, что говорил вам Пэт Моррис!

…В универмаг Грим пришел из лаборатории, где уже все было несколько иначе, чем в первые визиты. Прибрано, готово к работе.

Когда пришел Грим, Моран сидел, подперев голову руками.

— О чем задумались? Новая гипотеза? — осведомился инспектор.

— Гипотезы — это сейчас больше по вашей части, — угрюмо отозвался Моран.

— А где ваш коллега?

— В машинном зале, что-то пересчитывает. Наверное, деньги, — язвительно сказал Моран, — берет заказы от Крюгера и сколачивает капиталец, пользуясь отсутствием патрона. Видимо, я все же был не прав, подозревая его.

— Не знаю, не знаю… Ведь и заводы Крюгера, и ваша лаборатория работают на перелет. Неизвестно, что мог затеять Крюгер, чтобы подстегнуть ваши исследования, и с чьей помощью.

Моран кивнул. От всего его облика веяло отчаянной скукой.

— Вы не задумывались над отсутствием Клаузена?

Моран опять пожал плечами.

— А с Маттисом вы никогда не говорили об этом?

— Говорили, ну и что? Мы ничего определенного даже предполагать не можем. Клаузен человек, мягко говоря, с увлечениями за пределами науки. У него бывают свои дела. — Моран выразительно посмотрел в лицо Грима, и тот понял, что Морану неприятна эта тема, а потому сказал:

— Понимаете, Клаузен не мог в одиночку совершить преступление. Ему кто-то помогал.

— Не я, — Мора и так сказал это, что Грим понял, что зря сомневался в нем. Но продолжил:

— А почему вы отказались от своей работы? Теория обогащения, кажется, так это называется?

Моран объяснял долго. И главное. Грим понял, что ничего оскорбительного в отставке своего проекта Моран не видел. В науке, сказал он, существуют и тупиковые пути.

В цехе неприятно пахло маслом. Грим решил закурить, чтобы перебить запах, но Крюгер погрозил ему пальцем, и он смял сигарету.

— Мне пришлось снять все штамповальные машины, — принялся объяснять Крюгер. — Экономим энергию. Но мои деньги летят в трубу — ручной труд должен дороже оплачиваться. Известно вам, наверное, — помолчав, не без гордости заметил Крюгер, — вся межпланетная армада сделана в этих цехах. До сих пор думаю. — Крюгер крякнул, — неужели это пустой труд?!

Грим показал в дальний угол цеха:

— Кажется, там еще не смотрели.

Крюгер остановился, отер платком мокрым лоб.

— Послушайте, господин Грим, ну ладно, вы устроили обыск у меня на вилле, в домах членов правления концерна, в этом, возможно, еще был смысл. Но кто же станет держать ученого, от которого так много зависит, в куче тряпья, среди грязных ящиков и испорченных заготовок? Ну хорошо, если вам больше нечем заняться, смотрите! Вы просто выставляете на посмешище всю беанскую полицию!

Грим и сам не верил в эффективность поиска. «В науке существуют и тупиковые пути…» Может быть, в розыске тоже? Слежка за Клаузеном ничего не дает, Вернер пока не спешит с арестом — считает, что это правомернее сделать, когда Клаузен снимется с якоря — можно будет посмотреть, куда поведут его следы. Маттис зарабатывает деньги, Моран бездельничает, Шейла добывает деморфин. И вообще, был ли какой-то смысл в похищении профессора Бенца? Какой коварный замысел стоит за этим фактом? Казалось бы, тем, кто готовит перелет, Бенц нужен живым и здоровым. Если предположить, что существуют тайные противники переселения, — Бенц им не мешает, его исследования заморожены. Допустим даже, что Бенц открыл искомое топливо. И все равно, вряд ли бы он держал это в тайне. Даже бесполезный деморфин он поторопился сделать достоянием гласности. Стоп! Деморфин! Он исподволь заговорил с Крюгером об этом препарате.

— Один из ваших рабочих употребляет деморфин, разве вы не слышали?

— Знаю я этого дурака, — Крюгер усмехнулся, — на него ходят смотреть, как в зверинец. Вкалывает три смены подряд. Но рабочий он первоклассный, брака не дает, стал зарабатывать хорошо. А рабочий комитет его осудил. Они столько времени и сил потратили на ограничение рабочего дня… На других рабочих деморфинщик влияния не имеет, к счастью.

— Почему к счастью? Разве вы не хотели бы иметь побольше таких первоклассных рабочих?

— А что делать с остальными? Выбрасывать их на улицу, где они будут устраивать беспорядки с требованием работы и переселения? Верховное ведомство предпочтет, чтобы я заставим эту массу работать кремниевыми зубилами, лишь бы они были при деле.

— Нельзя ли устроить мне встречу с этим рабочим? — продолжил Грим. — Все же он входил в прямой контакт с профессором.

— Вы имеете в виду деморфинщика? Его фамилия Надди. Только тот тип наверняка ничего не скажет.

Генеральный директор оказался прав. Надди ничего не сказал. После приобретения деморфина он больше не встречался с профессором. Нет, никому не рассказывал. Вот только Сааду, из другой смены. Но Саад не поверил.

Грим автоматически записал в блокнот фамилию Слада, рабочего завода Крюгера.

— Вот здесь мы и присядем, нам принесут горячего, и вы все расскажете подробно, — после небольшой прогулки объявил Грим.

Шейла огляделась. Буфетик находился в дупле старого дерева. Высоко в его ветвях на выложенной площадке, отдаленно напоминающей гнездо гигантской птицы, стояло еще три столика. Туда вела лестница, прячущаяся среди ветвей. Хозяин поставил перед Шейлой и Гримом большие чашки дымящегося напитка с ароматным запахом.

— Здесь неплохо, а главное, мы можем тут спокойно поговорить. Вначале скажите, почему такой человек, как Пэт Моррис, занятый проблемой переселения и в принципе от фармакологии далекий, предложил вам заняться разработкой деморфина?

— Думаю, чтобы дать возможность заработать. Моррис считает, что деморфин будет иметь сбыт.

— У кого?

— Полагаю, у веселящейся публики. Своего мнения он не высказывал.

— Шейла, а не кажется ли вам, что, если вы повторите открытие профессора, сам профессор уже не будет нужен правительству?

— Ерунда! Профессор должен дать топливо.

— Интуиция подсказывает мне, что сейчас топливо и деморфин поменялись местами. Не помню, говорил ли я вам, но мой начальник получил предупреждение, что если профессор Бенц не будет найден в течение десяти суток, то он, начальник, может прощаться с местом. Я, кстати, тоже.

Шейла присвистнула.

— А знаете что, — вдруг сказала она, — я могу объяснить, откуда у Верховных столько прыти. Я просто понравилась Моррису. Очень понравилась, понимаете?

Грим внимательно посмотрел на нее, промолчал и подумал, что степень личной заинтересованности Морриса в деле профессора, пожалуй, не соответствует официальному накалу поисков. Но Шейле предпочел не говорить об этом. А та вспомнила, как заботливо встретил ее министр экологии в своем кабинете, как торжественно обещал сделать все для поиска ее деда, как дал возможность практически стать во главе лаборатории и как он смотрел на нее, как нежно и долго целовал на прощание руку…

Затем Грим кивнул ей и зашагал к машине. Шейла услышала, как он отъехал, подумала: вот, даже не постоял с ней на прощание, не задержался А может быть, встречаясь с ней, он только исполняет свой долг? И их свидания, беседы, прогулки входят в протоколы? Ах, Грим, Грим…

Шейла вздохнула, огляделась и вздрогнула: возле ее гаража стояла чужая машина.

— Простите, — услышала она голос, — но ждать вас на улице, где мою машину могут узнать, я не решился, поэтому пришлось поставить ее здесь. Э, да вы, кажется, испугались! Я не хотел… — Из темноты к ней шагнул Пэт Моррис. — Шейла, нам необходимо поговорить. Я пришел сказать вам о дедушке. Садитесь в мою машину. Разговор не короткий. Да, переоденьтесь в вечернее платье. И захватите купальный костюм.

…Моррис уверенно сидел за рулем, чуть откинув назад голову.

— Сегодня мне на стол легли документы расследования. Выстраивается достаточно основательная версия. Ваш дедушка похищен ассистентом Клаузеном, а затем упрятан в Восточных горах.

— Почему же тогда Клаузен на свободе, а дедушка не дома?

— Потому что, милая Шейла, это не простое похищение, а политическое. Вы же наверняка знаете, каких убеждений придерживается этот молодой ученый.

— Слышала, но дед никогда не интересовался политикой.

— Так вот… Мы не можем арестовать Клаузена до тех пор, пока не установим остальных участников преступления либо связанных с Клаузеном лиц. Более того, пока не раскроем заговор рабочих партий против перелета. Это явно их дело. Видите ли, вместо того чтобы содействовать правительству, создать возможности для полной мобилизации населения для перелета, рабочие партии плодят сознательных саботажников, негодяев. Зная о вашей работе, рекламируемой газетами, они могут и вас… Как вашего дедушку. Так что, мне кажется, вам необходима охрана.

— Я подумаю над вашим предложением, спасибо. Но деморфин и политика?.. Не вижу связи. А куда вы меня, кстати, везете?

— Пока это мой секрет. — Моррис сделал еще один поворот, машина въехала под ярко освещенную арку, потом в играющий светом тоннель и остановилась перед небольшой красной дверью.

Моррис вышел из машины, помог выйти Шейле и распахнул дверь в стене. Шейла зажмурилась: в глаза бил дикий калейдоскоп огней. Он исходил снизу. Это был бассейн с люминесцирующей водой.

— Ну как? — спросил Моррис.

— Фантастика! Спасибо вам, господин Моррис.

— Смелее, это всего лишь стеклянный пол, бассейн дальше, — подтолкнул он ее, и Шейла шагнула в уютную комнату: у стены меж мягких подушек стоял низкий стол с изысканной сервировкой. За огромной стеклянной стеной плескалась вода. Там плавали женщины в замысловатых тюрбанах на головах.

— Не волнуйтесь, они нас не видят, — Моррис открыто любовался Шейлой. — Со стороны бассейна стекло зеркальное. Садитесь. — Он взял ее под руку и, усаживая к столу, подсунул подушку, сел напротив, предложил: — Если неудобно сидеть, то прилягте. И давайте договоримся: вы называете меня просто Пэт.

Шейла кивнула. Она пила пряный шипучий напиток, от которого чуть кружилась голова. Ей вдруг захотелось спать. Шейла встряхнулась, взяла свою сумочку и протянула Моррису деморфин:

— Хотите?

— Пожалуй, — согласился он и, глядя, как от таблетки расходятся диффузные струи, сказал: — Если захотите окунуться, переодеться можно вон там.

— Обязательно. — Шейла встала.

Моррис посмотрел в окно и увидел в зеленом секторе бассейна Крюгера.

Сегодня на совещании комитета по переселению Крюгер произнес поистине историческую фразу: «Если мы не смоемся отсюда, то наши дети смешаются с чернью. Уж лучше смыться на любых условиях». И тут даже самые умеренные члены комитета проголосовали «за». Затем заслушали принципы построения отборочной сетки. Крюгер, которому, как всегда, неймется высказать свое мнение, и тут остался верен себе, рисовал самые радужные перспективы. Он был по-своему убедителен, Моррису осталось лишь проиллюстрировать его слова конкретными выкладками, представленными электронным мозгом. Получалось, что при применении деморфина достаточно было использовать лишь тринадцать процентов рабочей силы против намеченных ранее сорока. Это вдохновило комитет не меньше аргументов Крюгера, и отборочная сетка была утверждена. Итак, переселение стало возможно благодаря деморфину. В итоге — всеобщее благоденствие, никаких проблем.

Правда, раздавались и фразы сомнения. Значит, разбивать семьи? Что ж, мужчин и женщин по сетке набирается поровну, значит, они смогут заново устроить личную жизнь? Нет ли опасности революционных выступлений при опубликовании сетки? Есть, но нужно быть кретином, чтобы опубликовать ее. Публиковаться будут лишь списки первого эшелона, с которым полетят самые лучшие представители населения. Они-то и будут строить плацдарм для нового витка цивилизации.

И тут Крюгер опять взял слово: «Зачем нужны нам убогие, старые, ленивые еще и там? Мало мы с ними тут намучились? Вы что, забыли, как несколько лет назад мы чуть не окочурились, когда начала расти ядовитая трава и пал скот? Забыли? Кто тогда нас спас? Пэт Моррис своим проектом переселения. Считайте, он спасает нас вторично. Чернь начнет верить в светлое будущее с утроенном силой, ну и пусть верит себе на здоровье». Крюгер захихикал, и кто-то подкинул каверзный вопросец: «Что же будет с оставшимися?» И тут прозвучала вторая историческая фраза Крюгера: «А все, что угодно. Вам-то что?»

Моррис, уже убедив себя и других, что сетка — наиболее разумный вариант переселения, вдруг представил себе день и час, когда тайну переселения постигнут те, кто оставлен, брошей, предан. Но тогда Моррис будет далеко от них. А вот когда эту тайну раскроют на Аркосе?! Он увидел объятые ужасом лица, забастовки под сиреневыми небесами, виселицы с телами смутьянов. На него стало надвигаться страшное воспоминание о тех временах, когда только его план переселения остановил народ от выступлений, подготовленных левыми и радикалами. Моррис всех заставил плясать под свою дудку! И когда он с первой экспедицией ушел на Аркос, и когда вернулся, сказав: «Да, это планета нашей мечты», даже маленькие дети в самых темных семьях узнали его имя, стали чтить как героя. Но это было тогда…

Там, на планете его мечты, на ее зеленых песках, под красноватыми деревьями кончится его слава? Моррису стало холодно. Он крепче зажмурил глаза, чтобы отогнать проклятые видения, подумал: «Завтра объявлю чрезвычайное положение, наберу рабочую силу согласно сетке и начну муштровать людей так…» — и услышал голос Шейлы:

— Не засыпайте, пойдемте купаться!

Грим смотрел на календарь. Его взгляд задержался на строчке плана: «Саад, рабочий завода Крюгера, приятель деморфинщика Надди». «Ну и что скажет этот приятель? Повторит слова Надди», — подумал Грим с раздражением. Такого глупого следствия Грим, пожалуй, никогда не вел сам и не помнил, чтобы вели другие.

Ему стало не по себе при мысли, что он из-за этой глупости со стариком может оказаться не у дел. Его невеселые мысли прервал Вернер, который сказал:

— Срочно свяжитесь со службой наблюдения, выясните, где Клаузен, и арестуйте его.

— Да, но…

Вернер кивком остановил его:

— Это распоряжение Верховного министра. Вот ордер. Сегодня е полудня объявляется чрезвычайное положение. Действуйте энергично.

Грим взял со стола подписанный Вернером лист. Ну что ж, дело, видно, возражений не терпит.

Агент Эллис, который занимался наблюдением, доложил, что рано утром ассистент профессора Бенца Клаузен прибыл в столицу и в данный момент находится в лаборатории.

Грим был слегка удивлен. А впрочем, решил он, не все ли равно, где надеть на него наручники — в лаборатории, в горах?

Грим поехал в лабораторию. «Итак, как чувствовал себя профессор вчера утром, перед рассветом, когда вы навещали его в той пещерке? Ведь вы там его прячете? Как же вы могли оставить его, старого человека, без близких и родных, в незнакомом месте? Кто же теперь станет приносить ему еду? Вы это делали ежедневно, не так ли? Да, вы верно рассчитали, что человек, пригласивший полицию, обычно вне подозрений Но неужели вы не поняли, что исчезать сразу после звонка в управление слишком опрометчиво?» Потом ею увезет наряд полицейских.

У Клаузена оказалось стопроцентное алиби: распоряжение профессора о поездке в горы, записка с приглашением зайти к нему перед отъездом. Автобус в Маунт уходит рано утром, раз в сутки, поэтому дожидаться полиции Клаузен не мог, так как это поставило бы под угрозу план исследований чрезвычайной важности.

Под любопытными взглядами Грим шел в приемную. Навстречу знакомое лицо — второй ассистент профессора, Моран.

— Вы к госпоже Бенц? Она очень занята!

— Все еще? — рассеяно спросил Грим, не ответив на шутовское расшаркивание Морана. Он невольно обратил внимание на его изящные лаковые туфли. Их размер явно не соответствовал росту хозяина.

Грим услышал, как за его спиной рассмеялись юные лаборантки. Конечно, явился сыщик, бряцая наручниками, а преступника нет. Из-за приоткрытой двери до него донесся обрывок разговора:

— Жаль, что нет старика, теперь только начать.

— Она занимается неизвестно чем!

— Любовью!..

— Клаузен молодчина! Уж теперь-то вопрос с топливом мы решим!

— Лишь бы найти записи Бенца!

— Лишь бы найти его самого!

«Любовью»! Грим ускорил шаг. Неужели здесь обратили внимание на их прогулку? Секретарь у дверей кабинета с табличкой «Профессор Гард Бенц» мило улыбнулась, чуть наклонив голову к плечу, пропела.

— Госпожа Бенц просила не беспокоить…

Не обратив на ее слова внимания. Грим распахнул дверь. Шейла повернула в его сторону голову. В руках она держала высокий бокал. Рядом улыбался человек, которого знала вся планета, — Пэт Моррис.

— Простите, — выдавил из себя Грим. Не было сил сделать шаг назад, за порог. Он так и стоял, понимая всю несуразность своего появления. Шейла что-то тихо сказала Моррису.

— Я разговаривал с Клаузеном, — поспешил оправдаться Грим — Ради этого я здесь.

— Только ради этого? — Губы Шейлы, только что приподнятые в улыбке, опустились в презрительной гримасе — Ну и что, он разоблачен?

— Нет. Я не смог разобраться, но этот человек открыл нечто важное, — ответил Грим.

— Вот как! — Брови ее поднялись.

— И что же он изобрел? — спросил Моррис.

— Я в этом слабо разбираюсь. — Грим резко повернулся и вышел.

Утром Грим поехал на завод Крюгера, чтобы допросить Саада. Удостоверение Центрального полицейского управления позволило ему проникнуть за оцепление. Охрана концерна, известная в городе своими буро-серыми мундирами, держала кордон. Рабочих не выпускали из цехов. Солдаты охраны приготовились по всем правилам: надели пуленепробиваемые жилеты и глухие каски. Из отрывочных разговоров Грим понял, что рабочие атаковали охранников, пустив в ход тяжелые детали, болты, гайки. Теперь, похоже, передышка…

За оцеплением рабочие возбужденно обсуждали свои возможности сопротивления. Грим огляделся, спросил у первого же рабочего, где найти Саада.

— А кто его знает, был на конвейере, работал… — И указал рукой в дальний угол цеха.

Грим направился туда, но что-то тяжелое угодило ему чуть ниже плеча. Не успел он оглянуться, как чья-то сильная рука потащила его в сторону.

— Садитесь! — за массивным станком, на ящике, сидела репортер судебной хроники «Верховных ведомостей» Рона Гек.

— Знакомьтесь — мой муж. — Она кивнула на мужчину, который схватил Грима за рукав. — Вы-то что здесь делаете? Это не по вашей части…

— И по моей тоже. Нужно допросить одного рабочего, да разве найдешь его в такой неразберихе? Это что? Похоже, стреляют… Не высовывайтесь, могут угодить ненароком. С чего все началось?

— Утренние газеты читали? Списки первого эшелона им очень не понравились. Конечно, затронуто самолюбие: почему мой сосед признан более квалифицированным, чем я… — начала Рона.

— Не в этом дело, — перебил ее муж. — Они чувствуют себя обманутыми. Как же, говорили, что вылетаем все вместе, а теперь выясняется — большая часть остается на Беане ждать лучших времен. Но самое главное, правительство поторопилось с чрезвычайным положением, основные пункты которого Крюгер довел до абсурда: лишение права на забастовку, отмена премиальных, увеличение рабочего дня. Удивительно: ресурсов никаких, если верить официальным данным, и вдруг ряд ведущих отраслей промышленности пускается на полную мощь. Вам не кажется это странным?

— Нет, — глухо отозвался Грим, — я думаю о другом. Как добраться до конвейера. Мне не удается встретиться с этим Саадом. Все какие-то обстоятельства мешают! Кстати, не следовало представлять в газете Клаузена таким отъявленным мерзавцем. Оказалось, он способный человек, сейчас работает иад каким-то новым видом топлива.

— Его работы отменены Верховным ведомством, — сказал Гек. — Комитет по переселению квалифицировал их как неэффективные. Кстати, Грим, а на вас разнарядка распространяется? Вы-то летите?

— Я? Нет. Во всяком случае, в списках управления меня нет. А вы, конечно, летите. — Грим помнил, что муж Роны был вместе с Моррисом во второй экспедиции на Аркосе.

Гек тяжело вздохнул:

— Лечу пока только я. Вы, наверное, знаете, что от полета в первом эшелоне нельзя отказаться — все равно отправят под стражей. Вот Рона только должна остаться. А это невозможно: она ждет ребенка. Я говорил с Моррисом — он мне отказал, но адресовал к членам комитета, ко всем сразу! Деловит и безупречен!

— А ты не верил мне, что он уже на все плюнул! Вот и бунты, и трещит по швам, а она с ним развлекается…

— Это вы о ком? — с опаской спросил Грим.

— Да о внучке профессора Бенца! — ответила Рона.

Гриму захотелось забиться куда-нибудь, чтобы его никто не видел.

А в цехах стреляли. Рабочие оборонялись мужественно и стойко, выстрелы звучали все настойчивее, было видно, как падают защитники баррикад.

Грим содрогнулся. Но ему не хотелось пугать женщину, и он спокойно сказал:

— Вы в отчаянии? Но я не понимаю в таком случае зачем вы искушаете судьбу здесь? Не забывайте старую истину: когда король бессилен, кланяются королеве… — Он встал и пошел к конвейеру, то и дело прячась за станками и наклоняясь при свисте пуль

Конвейер был превращен во вторую линию баррикад. К Гриму рабочие отнеслись спокойно, криминальная полиция — это не каратели.

— Саад? — переспросил его старый рабочий, и тут оглушительно заревели сирены. «Так, — отметил Грим про себя. — пришлось все-таки вмешаться линейной полиции. Охранники перестарались, и теперь загребут и бастующих, и охранников, всех подряд — за нарушение общественного порядка».

Сирена смолкла.

— …нас, — прорезался голос рабочего. — Саад не принимает, кроме денег, ничем не интересуется, отработал свое, предатель, штрейкбрехер — и домой.

Гриму стало ясно: Саада здесь не жалуют, рады, что им интересуется полиция.

Шейла принялась за завтрак и поймала себя на мысли, что торопиться с ним незачем — в лабораторию идти не обязательно. Что делать? Только взялась за идею с сырьем, которое нашел Клаузен, и так выбить почву из-под ног! Денег на не следования Верховные не дали. И Моррис ведет себя странно, сначала сам заставил рассказывать Верховному о находке Клаузена, но слова не сказал в защиту проекта, когда Верховные признали его никчемным.

А не потому ли, что она ясно дала ему понять, что ничьей любовницей никогда не была и не будет? Впрочем, ее отпор он встретил спокойно. Уж не затевает ли он какие-то козни?

Неожиданно приоткрылась дверь и вошла служанка.

— Госпожа и господин Гек просят принять по важному делу.

«Гек? Кто это? — подумала Шейла. — Будто знакомое имя…»

Она прошла в спальню, переоделась и вышла в гостиную. В кресле сидела женщина, возле нее стоял мужчина, они были явно незнакомы Шейле. Отодвинув портьеру, Шейла включила люстру, и ее гости вздрогнули от неожиданности. Переглянулись, будто советуясь, кому начать разговор, начал мужчина:

— Нас привела к вам безвыходность ситуации. Моя жена не попала в списки. Ее имя Рона Гек. Она журналист. Оставить на Беане я не могу ее. У нас нет родственников, за ней некому будет приглядывать, она ждет ребенка.

— Но чем я могу помочь вам? — удивилась Шейла. — Я тоже не лечу первым эшелоном.

— Но вы можете поговорить с Пэтом Моррисом, — выпалила женщина, — все знают ваше влияние на него.

— Мое влияние? — Шейла опешила. — Почему?.. — Ее прервал телефонный звонок. Извинившись, она сняла трубку, и от голоса, который услышала, вся похолодела. У нее задрожали колени:

— Шейла, деточка, приезжай скорее и захвати что-нибудь поесть… — II профессор Бенц озорно рассмеялся.

— Ты дома! — Она и не слышала, как мужчина шепнул женщине: «Скорее, Рона, пропустим сенсацию…», не видела, как та моментально сорвалась с места и бросилась за дверь. — Дедушка!!!

— Ну, ну, девочка, — заворковал в трубке старческий голос, — лучше побыстрее собирайся, а у меня тут дела… — И повесил трубку.

Профессор Бенц опустил трубку на рычаг, покопался в кармане — мелочи больше не было. Как неловко, придется просить, сокрушенно подумал он, и направился к дому, куда так странно поселила его судьба.

Тем, уже далеким вечером, в одиночестве отужинав, он будто услышал под окном возню давних приятельниц — диких кошек, которые часто приходили к нему полакомиться. Выглянул с куском на вилке… Тупой удар по затылку, в глазах засверкало, потемнело, и свет он увидел здесь, в этом доме, который теперь можно рассмотреть с фасада. Скромный, очень скромный домишко!

Странные люди эти Саады — построили клетку, засадили туда старого человека, решили на нем нажиться!

Он предложил им выкуп. Майда Саад ответила без обиняков:

— Если мы возьмем твои денежки, то ты нас в порошок потом сотрешь. Пусть лучше тебя выкупают, вот с ними мы полюбовно разойдемся.

Он ругался, угрожал, жаловался, но Саады только молча слушали. Потом, чтобы отвлечь, начали приносить ему газеты. Из них он узнал, что Шейла наладила промышленное производство деморфина. Удивляло одно: кому, зачем понадобился деморфин в таких количествах? А детка, порадовав, тут же огорчила. Получив деморфин, забросила исследования.

Газеты наперебой гадали, куда делся профессор Бенц. Однажды он даже посоветовал своим похитителям дать объявление в газете о выкупе за него, но Майда сказала:

— Надо сначала поглядеть, что за штуку ты, дед, изобрел, а то, может, и не стоит она ничего. А может, стоит больше, чем ты сам думаешь. Зачем нам спешить, вдруг прогадаем?

Он разъяснил Майде, что Шейла, внучка, не хуже его работает над деморфином, что скоро деморфин станут продавать в каждом аптечном киоске. Майда отреагировала очень здорово. Пени, понял, что эта женщина далеко не глупа:

— Все равно сиди! Скоро переселение. Как первый эшелон отлетит, так мы тебя под шумок и отпустим. Кто знает, выпусти тебя сейчас, еще в тюрьму угодишь. Тут в газетах написано, из-за тебя с переселением задержка. Вот уж не думала, что такой старик ракетным топливом заведует! А то бы в жизнь с тобой не связалась!

А галеты продолжали писать о профессоре Бенце. Поиски профессора стали популярным чтивом. Бедный Клаузен, и его заподозрили! Но главное он сделал. Как жаль, не могут они понять, какая ценность у них в руках! Шейла в каком-то интервью сказала, что обнаруженная ассистентом Клаузеном природная смесь требует тщательного изучения. Верно, очень верно! И будет применяться как горючее. А вот это зря, топить можно и форлингами. Но все же в этой беседе с журналистами — знаменитая личность теперь. Шейла Бенц! — детка сказала приятную фразу: «Я всей душой за перелет, но пока у меня не будет сведений о судьбе моего дедушки, для меня перелет ничего не значит. Я останусь на Беане до тех пор, пока профессор Бенц не будет найден».

Деморфин еще занимал мысли профессора Бенца. Когда он оставался один, то рассчитывал реакции различных проб, анализировал продукты распада. И тут… Он схватился за голову! Нужно немедленно что-то предпринять, нужно спасать…

— Слушайте, Курш, — обратился он к Сааду, когда Манла ушла по делам, — я хотел бы поговорить с вами как мужчина с мужчиной.

Тот отреагировал мгновенно: вытащил из-под тюфяка бутылку с мерзкой желтой жидкостью, прихватил пару стаканов и присел у решетки.

— Я не в том смысле, — смутился профессор, — дело короткое Я не могу больше у вас оставаться, мои расчеты показывают… — И в самых примитивных выражениях объяснил Сааду, чем грозит неизвестное пока свойство деморфина.

Саад кряхтел, ничего не обещал, ссылался па жену, на всякий случай проверил замок на клетке.

А Майда вернулась озабоченная и притихшая. Почти равнодушно выслушала мужа, подошла к клетке и спросила:

— Что ты опять там изобрел на нашу голову?

Профессор начал объяснять, но, видя ее ничего не понимающее и испуганное лицо, остановился:

— Не беспокойтесь, Майда, я не донесу на вас. Неужели вы не верите мне, старому человеку? Я понял, что люди вы не злые, не разбойники. Просто хотели жить чуточку лучше. Разве нет?

Майда хмуро кивнула, снимая замок:

— Теперь все будут лучше жить. Переселение начинается. Я попала в первый эшелон. А он, — она кивнула на мужа, — пропадет здесь без меня, — и всхлипнула.

…Ах, до чего же хорошо было на воле! Бенцу казалось, что он забыл, как набирается номер на телефонном аппарате. Счастье, что Шейла оказалась дома. Совсем скоро они, наконец, увидятся. Детка, конечно, соскучилась. Скорее к ней. Но есть еще одно важное дело… Эх, жаль, нет больше мелочи!

На стене всегда висели графики. Даже их сняли. Заменили этим списком — один ассистент, один лаборант, один оператор электронного мозга. Укомплектовали лабораторию! И решили обойтись без него, Морана…

Это понятно, у Маттиса какие-то дела с Крюгером — вторым лицом комитета по переселению. Там, на Аркосе, Маттис возглавит лабораторию.

Моран слышал, как в машинном зале позвякивали инструменты монтажников. Под руководством Маттиса демонтируется электронный мозг. А предприимчивым оказался Маттис! Весьма рационально обобрал лабораторию — остались одни столы да пробирки. Теперь вот вывозит компьютер. Помешать ему невозможно, Клаузен попытался — его арестовали. А вот и Маттис Моран сказал жестко:

— Слушай, ты вообще что делаешь? Нам здесь еще работать.

— Для алхимических действ тигелей и реторт вам хватит, — криво усмехнулся Маттис, — оставим этот разговор. А сейчас лучше сходи за гвоздями на склад, да потом поможешь донести ящики вниз. Устал я сегодня… — И повернулся к двери.

Моран скрипнул зубами, так сжались кулаки. Что кулак?!! Ими ничего не докажешь! Подобный демонтаж шел повсюду. С заводов и фабрик, институтов тянулись на космодром крытые грузовики. Вертолеты транспортировали громоздкие конструкции. После введения чрезвычайного положения сборы на Аркос напоминали пущенный на предельные обороты мотор.

Зазвенел телефон. Моран автоматически снял трубку.

— Да! — крикнул он и тут же осекся. — Я рад, очень рад. Разумеется, сию минуту.

Что ж, у него, кажется, есть повод подумать о месте в первом эшелоне — для себя, не для Маттиса… Конечно, за это место придется дорого заплатить. Но цена себя оправдает.

Если бы не забастовка на заводе Крюгера, если бы не пришлось отсиживаться за станком!

Когда Грим в ответ на вопрос: «Кто там еще?», привычно бросил: «Полицейский инспектор Грим», за дверью раздались причитания, женский плач, что-то загремело, будто обрушились стены, и только потом ему открыли. Из-за плеча щуплого мужчины выглядывала женщина с красным трясущимся лицом. У мужчины вид был тоже неважный. Хозяева посторонились, пропуская Грима вперед, и мужчина мрачно сказал жене:

— Это все ты! Все твои фантазии! — И сокрушенно сел на промятый диван.

Грим шел с целью задать единственный вопрос: «Не говорили ли вы о сообщении рабочего Надди еще кому-то?» Но теперь, глядя на странный беспорядок в доме Саадов, Грим понял, что этим вопросом не ограничится.

Прямо посреди комнаты валялись сколоченные крест-накрест доски. Не надо иметь большого воображения, чтобы понять, что решетчатую стену обрушили только что, пока Грим стоял за дверью. За досками — низкий столик, табурет, застеленный тюфяк. На столике обрывки газет, свечи и исписанный почти до основания карандаш. Грим удивленно посмотрел на хозяев.

Под этим взглядом женщина как подкошенная рухнула рядом с мужем и запричитала:

— А мы… Мы ему ни в чем!.. Кормила старого, себе отказывала, все ему… Ночами не спала! А он… Седин своих не постыдился! И ты, — она бросилась на мужа, — ты еще ему полфорлинга дал, чтобы он полицию вызвал!

Грим достал наручники. Второй пары у него не было. Но женщина и так покорно поплелась в машину за мужем. Она толь ко ругалась потихоньку, всхлипывала, размазывая по лицу слезы. Когда смотритель тюрьмы привел их в камеру, она сказала мужу:

— Нет худа без добра. А то нам пришлось бы расставаться… А из-за отлета вдруг амнистия выйдет…

Улики были против Саадов. Их участь облегчалась только добровольным признанием, да, пожалуй, тем, что они добровольно предоставили свободу своей жертве. Эти соображения Грим высказал Вернеру, показывая вещественные доказательства — записи профессора на обрывках газет, найденные у Саадов.

— Они утверждают, что, выйдя из дома, профессор позвонил внучке, пригласил ее к себе на виллу, затем вернулся попросить еще полфорлинга для автомата, чтобы сделать еще один звонок. Сейчас профессор должен быть дома. Нужно ехать к нему, взять его показания.

Когда Грим вошел в гостиную, профессор Бенц лежал на полу. Возле него неподвижно сидела Шейла Она подняла на Грима пустые глаза и отвернулась. Грим заметил перерезанный телефонный провод. У противоположной стены понуро стоял Моран.

Профессор Бенц был мертв.

Крюгер нервничал. Моррис опаздывал на совещание комитета. Могут начать без него, и кто тогда докажет Моррису-старшему, что он, Крюгер, не допускал произвола, поступал сообразно условиям чрезвычайного положения, а вот то, что его личная заводская охрана оказалась за решеткой, — это уже недопустимо! В конце концов это же частная собственность! Надо же, арестовать охрану! Подумаешь, нарушили общественный порядок, ну и что? Первый раз? Тут производство было нарушено… Все это жалкий либерализм старого Рэва Морриса. Не хватало только, чтобы эти либеральные замашки перетянулись на Аркос. Он так и сказал Моррису-младшему. Моррис-младший пообещал поднять вопрос на ближайшем совещании. Но теперь вот он почему-то запаздывал — могут начать без него. Старый Моррис, конечно, возмутится произволом предпринимателей, покажет пальцем на Крюгера, да еще по обыкновению обвинит его в провоцировании рабочих выступлений.

Наконец Пэт появился. Таким возбужденным его никогда не видели Когда докладывали о состоянии атмосферы, о выступлениях в рабочих районах столицы, он и не слушал. Его даже не затронул тот факт, что в городах угольного бассейна рабочие уже взяли власть, разогнали городское ведомство. У руля стали лидеры рабочей партии общественного развития, этой язвы Беаны, которую можно выжечь только скорейшим перелетом на Аркос, где не будет пи одного зараженного идеями о всеобщем равенстве и ликвидации частной собственности. Выступать Пэт явно не собирайся, и Крюгер решил действовать.

— Не пойму, что происходит, — насупился он и заговорил издалека. Начал с ошибок, которых следует избегать на Аркосе. В конце концов получилось, что в экологическом кризисе персонально виноват Моррис-старший — дал волю промышленникам, не издал ни одного закона, гарантирующего охрану окружающей среды. Либерализм! Там недоглядел Рэв Моррис, там не усмотрел Рэв Моррис. Вот так же и Аркос, планету живую, молодую, он доведет до. И вообще промышленный прогресс необходимо ограничить. Так, воспроизводство продукта — и хватит!

Промышленники переглянулись, потом оживились. Крюгер перестал нервничать. Он знал желание большинства крупных промышленников и без обиняков высказал его:

— Считаю необходимым передать всю власть комитету по переселению!

Хорошо получилось. Старый Моррис встал и ушел. Крюгер совсем успокоился.

— Пэт, — окликнул он Морриса-младшего, — что вы там дуетесь? Кажется, пока вы председатель комитета? Вот и занимайте место председательствующего! Еще есть кое-какие вопросы.

Моррис опустился в отцовское кресло. «Ну что ж, закономерно», — только и подумал он, глядя на бумаги с пометками отца. Потом сказал.

— Я должен сделать два сообщения. Профессор Бенц найден убитым на своей вилле.

— Дальше что? — спросил Крюгер.

— Звездная армада готова к отлету. Назначаю время старта послезавтра, рассвет. Сутки достаточны для окончательных сборов.

— С этого и надо было начинать, — буркнул Крюгер, — история с Бенцем — это уже история. И давно. Никакой связи, честное слово.

Но для Морриса связь между этими сообщениями существовала. У Шейлы больше нет основании отказываться от полета. На Беане ее больше ничего не держит, и она не так глупа, чтобы отказаться от официального с ним брака. Ведь дала же она ему понять со всей определенностью, что об иных взаимоотношениях между ними не может быть и речи.

Шейла подарит ему здорового, крепкого сына, которому он передаст власть на Аркосе. А отец? Жаль, но ничего не поделаешь! Закон развития. Будет нянчить внука. Сидеть на Аркосе где-то у чистого озера и ловить рыбку, забыл, наверное, какое это удовольствие!

Вот и все кончено. Впрочем, нет. Кончено дело о похищении профессора Бенца. Сейчас лифт поднимет Грима еще на этаж, и он начнет дело об убийстве профессора Бенца.

Грим шел к Вернеру. Комиссар был явно расстроен

— Ты вовремя пришел, я уже искал тебя, — Вернер барабанил пальцами по крышке стола, — тебя вызывают в Верховное ведомство. Немедленно, к самому Моррису-младшему. Впрочем, он уже просто Моррис, — Вернер прокашлялся, пытливо глянул в лицо Грима. Тот молчал, потом Вернер встал, прошелся по ковру:

— Да… Вот стоит связаться с непрофессионалом — и прокол. Эх, мой маленький Анри, а может быть, дело в том, что ты самовольно отпустит тогда Клаузена? Он ведь арестован. — Вернер многозначительно двинул подбородком, сказал с тяжелим вздохом: — Да, тяжело вам здесь будет без меня. Завтра отлетаем. Слушан, Грим, — голос Вернера посуровел, — говоришь, возле дома профессора обнаружены мужские и женские следы? Если хочешь, это следы Саадов.

— У них алиби. В тот момент, когда был убит профессор, я проводил в их доме обыск. Оба они находились рядом си мной, — сухо возразил Грим.

Вернер нетерпеливо махнул рукой:

— Они могли к этому времени уже вернуться домой. Ты не хронометрировал. Будь умней и верь моему опыту. Да и не надо хронометрировать. Они преступники. И вообще не все ли теперь равно? Ту-ту, улетаем… А теперь давай не мешкая к Моррису.

Грим зашел к себе взять протоколы допросов Саадов и осмотра места происшествия, заключение судмедэкспертов. В его приемной сидела Рона Гек. Он кивнул ей:

— А вы умело подали новую сенсацию. Хвалю. Только не спугните мне убийцу, прошу вас.

Она поднялась навстречу:

— Я завтра улетаю. Я пыталась встретиться с вами вчера, но вы…

Грим посмотрел на нее:

— Слушаю вас.

Она села на диван:

— Здесь много объяснять не придется. Конечно, мои подозрения не обоснованы… Я кое-что видела возле дома Бенца… Вчера, помните, это же вы посоветовали обратиться к Шейле Бенц. Так вот, вчера мы были у нее. В это время ей позвонил профессор. Я тут же, чтобы не пропустить сенсационное возвращение профессора Бенца, поехала к нему. Поймите, я не могла такого упустить! Дверь была заперта. Или мне не открыли, не буду утверждать. Но в доме кто-то был. Я обошла дом, хотела заглянуть в окно. Я ведь видела: машина профессора стоит у входа.

— Она там и стояла с момента исчезновения Бенца. Это ничего не значит, — хмуро бросил Грим. Значит, женские следы у дома Бенца — это следы Роны Гек… А кто тот, оставивший мужские следы?

— Я чувствовала, что в доме есть люди, — продолжала Рона, — оттуда доносился голос молодого человека. Стукнула в окно, мне не ответили. Тогда я стала искать, на что бы встать, окно-то высокое, а голос, все тот же молодой голос, сказал: «Ваше открытие ошеломляюще, профессор!»

Я попыталась заглянуть в окно, но вдруг там что-то хрястнуло, раздался вскрик. Я отскочила и затаилась. Хочу предупредить вас сразу — я боялась себя обнаружить, поэтому видела меньше, чем могла бы. Словом, кто подъехал на машине, я не знаю. Слышала только, как открылось окно и из него кто-то выпрыгнул. Машина тут же развернулась и отъехала. Номер я рассмотреть не успела. Но это была машина богатого человека, очень богатого. Ошибиться я не могла. Прощайте, желаю вам всего самого лучшего. — Рона дружески улыбнулась Гриму и направилась к двери. У двери остановилась, оглянулась. — И прошу вас ни в коем случае не ссылаться на меня.

— Я понимаю. Но скажите, кто-нибудь еще знает, что вы были там? Муж?

— Да, он знает.

— Еще?

— Я звонила в редакцию, — Рона вдруг растерялась, — я не могла не сообщить, что нашелся профессор Бенц.

Грим собрал бумаги, как только дверь за госпожой Гек закрылась, и направился к Моррису.

Моррис слушал его внимательно и при этом мило улыбался, доброжелательно кивал Когда Грим закончил, он сказал:

— Вы провели обстоятельную, полезную работу. Ее продолжит комиссар Вернер, Сейчас вы отправитесь в управление и сдадите ему дела. А вас я назначаю ответственным за посадку третьего и четвертого кораблей. Вы внесены в списки первого эшелона. Зайдите, конечно, домой, возьмите все необходимое На космодроме вы поступите в распоряжение головного пилота Оуна — передадите ему этот пакет, — Моррис подошел к сейфу, достал объемистый залитый сургучом конверт. — Здесь очень важные документы.

Грим бросил короткий взгляд на ноги Морриса. Даже визуально можно было определить, что ботинки министра номера на три больше тех мужских следов под окнами особняка Бенца.

Вряд ли возможен подобный камуфляж, подумал Грим. Было ли у него время так подробно обдумать и так тщательно замаскировать убийство?

А Моррис закончил;

— Вот, собственно, и все то дело, по которому я приглашал вас.

Моррис стоял на люковой площадке головного корабля. Отсюда хорошо были видно поле космодрома, стартовые конструкции, длинная вереница автомобилей и автобусов, оркестр, море цветов, в котором словно на волнах покачивались людские головы. Свершалось дело его жизни. Но Моррис не испытывал пи радости, ни гордости

Он смотрел в бинокль на людские лица. Он сделал для этих людей все что мог: открыл планету, которая станет их вторым домом, создал оптимальную модель перелета. Подумать только — планета, не знающая голода! Каждому человеку — много места, много травы, чистый воздух, прозрачная вода, лучи Эпсилона. И плюс к этому раю — весь технический комфорт, весь научный потенциал планеты, уже отдавшей технике и науке свой воздух, свою воду, свою траву, свое тепло.

Он опустил бинокль. Те, по ту сторону поля, залитые слезами, улыбающиеся через силу… Как не хотят они отпускать тех, кто уходит. Если бы они знали, что навсегда! Они сломали бы эти решетки, бросились бы к кораблям враждебной лавиной…

Моррис рассматривал своих спутников и также видел на их лицах слезы. Всей семьей летят только те, в чьих семьях и муж и жена способны принести пользу на Аркосе. И, конечно, семьи элиты. Но не о них речь. Остальным кажутся лишними цветы, последние цветы Беаны, ради торжественного старта Моррис приказал их срезать в правительственных оранжереях.

Моррис отвел глаза. Вот по полю идут избранные… Четвертый корабль начал посадку. Моррис подправил окуляры и увидел Грима. Ну что ж, лучший способ удушить врага — принять ею я свои объятия. И что она нашла в этом Гриме! Однако ее почему-то нет. Неужели не придет даже проститься? А может быть, последнее прости уже сказано?

…Вчера они встретились с Шейлой последний раз, Моррис приехал к ней, выразил соболезнование и сказал:

— Мне удалось выхлопотать для вас место в первом эшелоне.

Она резко перебила и попросила отдать ее место жене репортера Гека, та ждет ребенка. Хорошо. Он тут же позвонил Крюгеру и, конечно, уладит, этот пустяк. Еще кто-то остался без места в корабле.

— Ваше место только для вас, Шейла. — Он думал, что ее повиновение сделает ее мягче. — Хотя ваш научный статут уже не имеет принципиального значения для общества, но тем не менее…

Она опять перебила его:

— В таком случае, в каком же качестве я должна лететь.

— Моей жены, — Моррис произнес это четко и весомо.

Шейла выразительно глянула на него — в этом взгляде было все. Если бы она просто сказала: «Я не люблю вас» — и то Моррису было бы легче. Ему отказывали более чем унизительно. Но Моррис оказался готов и к этому; он заговорил как можно мягче:

— Послушайте, Шейла, я не деспот. Я ни к чему вас не принуждаю. Но я вас уверяю, вы будете со мной счастливы. У нас есть время. Присмотритесь ко мне. Чувство основывается на поступках. Я не знаю, как это выразить, но там, когда нас не будут мучить разные побочные трудности, не будут отвлекать ненужные встречи, вы поймете, как важно иметь рядом преданного человека. Да что я говорю! Главное, мы будем рядом. Мало ли что может случиться со вторым эшелоном, подумайте, Шейла! Так что вам в любом случае лучше лететь этим рейсом со мной, он более надежен. На Аркосе ваше горе начнет затихать, вы сможете разобраться и в себе, и во мне, — он подошел, положил руку на ее плечо, она дернулась от его прикосновения, — ваша жизнь наладится.

— Моя жизнь наладится и здесь, и без вас. — Она сбросила его руку.

Он похолодел. Мгновенно вспомнились колючие, ревнивые глаза полицейского инспектора, и догадка ошеломила:

— Какая-то полицейская шавка смеет путаться меж нас!

— Это низко, — она криво улыбнулась, — но вы сказали то. чего пока я не допускала в своих мыслях. Благодарю вас. За меня не тревожьтесь, и устрою свою жизнь здесь и без вас.

…И без него. Пусть остается. Он достойно отомстил ей. Она разделит его страдания.

Первое, что Моррис сделал, вернувшись от Шейлы в Верховное ведомство, это две замены в списках первого эшелона. Вместо фамилии Маттиса фамилия Моран. Этот человек блестяще отреагировал на новые результаты экспериментов Бенца — или ему просто не захотелось оставаться на Беане? И вместо фамилии Вернер — фамилия Грим…

Чтобы отвлечься от гнетущих мыслей, Моррис опять навел бинокль на поле. Вот и госпожа Гек. Странно, отлетела от Грима, словно наткнулась на привидение. А ее муж разговаривал с инспектором вполне дружелюбно. Рождение ребенка у Геков даст начало первому поколению уроженцев Аркоса, поколению, выбравшемуся из звездного мрака. Что-то станет с этим поколением, с ребенком Геков! Дети, оставшиеся без родителей… Ну и что? Их воспитает государство. Два материка Аркоса — вот удача! Морриса затрясло, так лихорадочно его мозг последний раз работал разве что при составлении проекта сетки отбора людей к перелету. Деморфин, интернаты м два материка — эта комбинация создаст уникальное общество! Общество, где каждый будет наделен своей порцией счастья. Каждый! Каждый по-своему.

Моррис опять навел бинокль на тех трех. Геки отходят, идут на посадку. И тут Моррис увидел Шейлу.

Энергично работая локтями, она рвалась к ограде. На секунду в душе Морриса вспыхнула радость — может быть, она передумала, решила лететь с ним? Но разум отбросил надежду: Шейла достаточно умна, чтобы понимать: подобные решения не принимаются наспех. И опять робко екнуло сердце: она одумалась и пришла проститься — тогда он подхватит ее на руки и унесет в корабль безо всяких рассуждений. Подчинившись этому чувству, он стремительно рванулся к лифту, скорее, еще есть время!.. И остановился. Он увидел, как через ограду к Шейле потянулся Грим. Надежду сменило любопытство — жестокое, злое Моррис потом не раз удивлялся своему хладнокровию, с каким он рассматривал в бинокль эту сцену. Шейла протягивала Гриму руин, он целовал их, она гладила его голову, вот они прильнули к решетке в едином порыве… Моррис опустил руку с биноклем. На секунду закрыл глаза, круто повернулся, надел шлем и вошел в люк корабля.

Когда он диктовал в микрофон скупые слова команды, то зримо представлял, как толпа лавиной ринулась к кораблям, слепой силой разорвала те сцепленные руки, смяла последнее объятие. Он объявил двухминутную готовность.

Потом он ждал, когда командиры линейных кораблей эту готовность подтвердят, думал, что хорошо бы запомнить эти последние секунды на родной планете. Потом скомандовал: «Старт!»

Когда головной корабль, описав орбитальную дугу, начал выходить на расчетную траекторию, Моррис увидел перед собой серп Беаны, на который набегала темнота, — и в этой тьме он заметил короткую вспышку. Система Крюгера не подвела: единственная космическая связь Беаны оборвалась навсегда. Моррис перевел дыхание и отвернулся. Беана погрузилась во мрак.

Часть вторая. ШЕСТЬ АВАРИЙНЫХ СУТОК

Сигнальные огни действительно отказали. Я был чист перед совестью и долгом космолетчика, когда садился на Аркос. Я был безмерно рад, что снова на Аркосе и снова увижу Бэкки. У меня в запасе шесть неиспользованных аварийных суток. В пределах этого времени я не нарушаю графика. Земля ждет меня, ведет радиомаяком через коридор «черных дыр». За это время я смогу все решить…

Это мой последний рейс в систему Эпсилон. На Гамме мы вели геологические разработки. Я, Алексей Гончаров, «безвоздушный извозчик», как называют в шутку транспортных космолетчиков, доставлял на Гамму геологические партии, транспортировал образцы породы. А в этот последний рейс я спустил на планету автоматическое оборудование, и теперь трудно сказать, прилечу ли я на Аркос или кто-то другой… Это обстоятельство поставило меня перед проблемой, всю тяжесть которой я ощутил только теперь. Я могу потерять Бэкки.

Я любил ее. Теперь, в этот последний рейс, понял, что должен увезти Бэкки на Землю.

Встретила меня Бэкки без особой радости. Она торопилась на пресс-конференцию в Верховное ведомство Аркоса. Я удивился. Во-первых, потому что Бэкки политикой не занималась, а во-вторых, обычно она приглашала и меня тоже на разные мероприятия, к которым проявляют интерес газеты. Сегодня же Бэкки заявила, что если я хочу, то могу посидеть дома и подождать ее.

— Эта пресс-конференция — наше внутреннее дело, не для твоих нежных ушей. — Она смутилась собственной резкости и добавила: — Если тебе не хочется оставаться одному, может быть, ты посидишь в машине? Я не думаю, чтобы нас задержали надолго, вопрос достаточно ясен.

— Бэкки, у меня всего шесть суток, программа полета… — начал было я. Она перебила меня, заторопила, и мы поехали.

К Верховному ведомству мы прибыли раньше намеченного времени. Зашли в кафе «Эпсилон». У стойки стоял парнишка — молодой, невзрачный. Все, что я запомнил, его нервически двигающиеся руки Правда, он был «под грузом».

Бармен поставил на наш столик коктейли. И тут парень подошел к нам.

— Я про тебя слышал, — он взялся за столик, — ты Бэкки Гек из «Вечернего Эпсилона». И ты очень ничего!

Бэкки рассмеялась.

— Бармен! — крикнула она. — Еще коктейль для этого юноши!

Но тот не стал ждать, выпил из ее стакана. Бэкки вспыхнула, но сдержалась, пододвинула ему стул, предложила сигарету. Он закурил и сел прямо на стол:

— У тебя славная кожица. — Он хотел погладить Бэкки, она увернулась.

— Ух ты, змейка! Думаешь, ты такая из себя знаменитость, что и потрогать тебя нельзя простому парню? Не бойся. Я тебе ровня. Я Херли Чвай, может, слышала, программист Верховного ведомства?

— Хорошо, только сядь на стул, — нервно ответила Бэкки

— Я холост. Я на тебе и жениться могу. Я четыре ночи но спал. Ты знаешь, сама об этом писала. Закончили мы эту программу… Ну, наши и дали!.. — Он повертел в воздухе пальцами. — Только я в это не верю.

— Поверишь. Я замуж не собираюсь. Так что считай наш разговор оконченным, — у Бэкки зло блестели глаза, — ты уже выпил свое?

— Слушай, я устал. В голове пусто. Мы все там как взмыленные.

И тут парень обратил внимание на меня:

— А… Ты с этим типом! — Внимательно посмотрел на мой костюм. — Он вроде не наш. Аркосец ее уже не устраивает! Конечно, это твое дело, но обидно.

Я рванулся, чтобы отшвырнуть этого наглеца. Но Бэкки меня остановила. Она решила сама постоять за себя:

— Пойди проспись, потом и поговорим на свежую голову.

— Ах, так… Ты хочешь сказать, что я пьян?!! Вон отсюда!

Я схватил негодяя за шиворот, чтобы выбросить его из кафе. И в этот момент он вынул из кармана пистолет. От неожиданности я опустил руку.

— Выматывайся! Ну!.. — заорал он. — Считаю до трех!

И вдруг раздался выстрел. Парень упал. К нему подошел аркосец в синем костюме, заглянул в лицо и спокойно вышел из кафе. Я подхватил побледневшую Бэкки и потащил ее к машине. Она нервно рассмеялась.

— Ну вот, началось… Я думала. Верховные сто лет его утверждать будут. — Перевела дух и добавила с непонятной мне холодной, злой интонацией: — Неплохое начало для репортажа…

— Что утверждать? — не понял я.

— Верховное ведомство приняло новый закон. Возьми газету, я там все в подробностях расписала.

Она бросила мне на колени вчерашний номер «Вечернего Эпсилона» и пошла в Верховное ведомство. На первой полосе под крупной шапкой «Мы хотим оздоровить общество» стояло интервью Бэкки с одним из Верховных министров.

«Разнузданность наших нравов, — читал я, — давно требует принятия самых безотлагательных мер. И вот власти планеты, внимая многочисленным жалобам ее жителей, вынесли четкое и строгое решение: за всякое отступление от норм нравственности и морали — смерть!»

— Грандиозное начинание! — сказала Бэкки, вернувшись. — Я всегда верила в прогресс и его достижение любыми средствами. Цель-то благородна.

— Я ничего не понимаю. Ты все-таки, может быть, объяснишь?

— Забавный случай, — она не слушала меня, — вчера, когда прессе рассказали о новом законе, редактор газеты «Производственный континент» назвал его необдуманным и антигуманным. Вчера же его избили до полусмерти… Он! Мне сегодня везет! Это он! — И с этими словами Бэкки выскочила из машины.

Обернувшись, я увидел аркосца в синем костюме. Бэкки о чем-то оживленно поговорила с ним и вернулась в машину весьма довольная.

— Ну вот, он и согласился.

— Кто и на что?

— Элдар Крауф, член комиссии семнадцати — тот, что спас нас от негодяя. Он согласился. Понимаешь, я получила в редакции разрешение на серию репортажей. — Она прилегла на руль и повернула ко мне голову. — Это признание, милый, когда журналисту отдают целую тему. И я хочу, чтобы у этой серии был герой, как бы тебе лучше объяснить… ну, единый тематический стержень.

— По-моему, у тебя уже есть тематический стержень этой серии. Дуло пистолета.

— Ну и юмор! — Бэкки обиженно вздохнула, выпрямилась и включила мотор. — Приготовься к головокружительной езде, постараюсь выжать из него все. Надо спешить: я должна успеть еще переодеться.

— Что?

— Мы едем на свадьбу. Не могу же я появиться в высшем обществе в таком виде.

Бэкки свернула на узкую улочку, сияющую витринами. Я опешил, потому что привезла она меня в магазин мужской одежды.

— Неужели ты думаешь, что я соглашусь пойти с тобой в общество, когда ты в такой дурацкой униформе? И так четыре года хожу как с бельмом на глазу! Мне надоело, что на тебя оглядываются, — говорила Бэкки, водя меня между стеллажей и вешалок. — Надо быть как все, не выделяться.

Она заставила надеть костюм аркосской моды, я чувствовал себя в нем актером, играющим в какой-то исторической пьесе. Переубеждать Бэкки все равно было бесполезно. Мой комбинезон она завернула в бумагу и бросила в багажник машины.

— А теперь домой! Я приведу себя в порядок. Знаешь, это весьма символично: женятся сын владельца фабрики и дочь хозяина универмага. Кстати, — добавила она, помолчав, — на свадьбе будет Крауф. Я пригласила его. Надо же завязывать отношения. Он симпатичный человек, должен тебе понравиться. По профессии — преподаватель философии.

Крауф внешне производил впечатление вполне достойное. Однако он был членом комиссии семнадцати… Я заговорил с ним первым:

— Мне трудно судить о действиях вашего правительства, понимаю, что чужак, но должен сказать: слишком это дорого — платить жизнью за нравственный грех. Конечно, воспитывать людей необходимо, но насилие не та мера. Человек может оказаться в такой ситуации, когда его поступок будет иметь двойное толкование.

Мы как раз ехали со свадьбы, и ситуация мне показалась подходящей для этого разговора.

— Ну конечно, — с иронией отозвался Крауф, — было бы, наверное, куда гуманнее, рассматривая закон как воспитательную меру, пристрелить нарушителя морали, а потом воскресить, погрозив пальчиком: «Не делай так больше, мальчик!»

— Должен быть предел всему, и новому закону тоже, — сказал я.

— Предел? — переспросил Крауф. — А как… — он не договорил, резко нажал на тормоз. Впереди на дороге образовалась пробка.

Крауф пошел выяснить, в чем дело. Вернулся через несколько минут.

— Кстати, о пределах, — обратился он ко мне. — Пойдемте, Алексей, вам это будет интересно.

Пробравшись между машинами, мы вышли на мост, перекинутый над мелкой речкой. У парапета стояли люди, они, смеясь, смотрели вниз. Мне не понравился их смех. Кое-кто свистел, как на футбольном матче.

— Смотрите! — приказал Крауф.

В воде вверх колесами лежала машина. По берегу в отчаянии бегал невысокий молодой человек. Он рыдал.

— Да она давно готова! — крикнул ему кто-то.

Из редких реплик я понял, что в машине осталась девушка.

Я бросился вниз. Понял, что за мной бегут и другие.

Вытащить из воды малолитражку труда не представило. Взломали замок, открыли дверцу. Молодой человек взял на руки свою спутницу. Я хотел сделать ей искусственное дыхание, но Крауф остановил меня

— Ты не бог. Иди скорее, пока за нами не увязались. — И потащил меня за рукав. У дороги толкнул вперед, когда я еще раз оглянулся. — Иди-иди! Бэкки, наверное, волнуется.

— Па этом, дорогие друзья, пресс-конференция закончена, — объявил начальник следственного отдела Верховного ведомства Кибрит Эллис.

«Вот и все. — устало подумал он, — сейчас заеду за Ингит и домой… Надо только на минут у зайти в отдел».

— К вам посетитель, весьма настойчивый. — Секретарь Эллиса привстала, чтобы открыть перед ним дверь.

В кабинете на стуле для посетителей сидел высокий, довольно плотный человек. Его лицо показалось Эллису знакомым. Человек поднялся навстречу. Эллис бросил на него косой взгляд, сухо сказал:

— Вы ко мне? Слушаю вас.

— Меня зовут Рэв Дрибл, я продавец газет и хочу стать членом комиссии семнадцати. Вот то дело, которое привело меня к вам.

— Я не имею никакого отношения к комиссии семнадцати. Вы обращаетесь не по адресу.

— Но вы начальник следственного отдела? Кто же еще занимается этим?

— И тем не менее, — устало ответил Эллис, — кроме того, комиссия уже укомплектована. Мы напрасно теряем время, молодой человек.

Собеседник Эллиса встал, что-то пробормотал себе под нос и поплелся к двери.

На пороге он обернулся.

— Послушайте, но ведь кто-то из членов комиссии может заболеть, отказаться, погибнуть, наконец!..

— Хорошо, — с расстановкой произнес Эллис. — Оставьте свои координаты. При необходимости я найду вас.

«Кто же еще может этим заниматься? — невольно повторял Эллис слова посетителя, сидя в машине у школы, в которой работала его невеста. — Этот идиот прав: они щелкнули меня по носу. Решили, что я и без того наделен большой властью, а она мне не по чину».

…Эллис всегда приходил на службу вовремя. Даже раньше положенного. Сегодня утром он еще раз разложил на столе, затем снова собрал и перелистал страницы секретного доклада. Невольно чувствовал, как ему жаль отдавать в чужие руки эти бесценные сведения — он держал в руках судьбы сотен аркосцев.

Как обычно, министр за вторым завтраком принимал подчиненных. Когда Эллис вошел, министр старательно намазывал джемом крохотный сухарик.

Дождавшись, когда министр отопьет из чашки дымящегося, покрытого розовой пенкой молока и проглотит кусочек сладкою сухарика, Эллис неторопливо разложил перед ним свои бумаги и торжественно сказал:

— Перед вами список лиц и организаций, противопоставляющих себя обществу. Так сказать, недовольных своим правительством. В основном это люди, проживающие на Производственном континенте или связанные как-то с ним. Впрочем, Производственный континент всегда был источником смуты…

— Можете забрать эти бумаги. Ни к чему они. Вы слышали, новый закон уже входит в силу?

— Разумеется, — ответил Эллис, а в голове пронеслось: «Издевается, знает, что новый закон должен проходить по моему отделу, все эти головорезы должны отчитываться передо мной, подчиняться только мне!»

— Так вот, после введения закона о борьбе за нравственность мы будем жить в идеальном обществе. А от того, что мы Отловим этих тараканов, — министр собрал разложенные Эллисом документы в аккуратную стопку, уложил ее в папку и протянул ему, — ничего не изменится. Появятся новые. Работа, проводимая вами, очень важна для нашего общества, и, когда вы понадобитесь мне, мы вернемся к этой теме. А сейчас я попрошу вас заняться вот чем. Потолкуйте с репортерами. Разъясните им новый закон…

…Эллис был недоволен. Мало того, что ему фактически выразили недоверие, отстранив от акции семнадцати, да еще как мальчишку на побегушках отправили беседовать с журналистами…

Ингит ждала его дома. Эллис понял, что давно. Зря он караулил ее возле школы — мог бы не тратить время. И спросил резко:

— Где пропадала?

— Ничего не скажешь — нежный возлюбленный! — ответила она.

— Интересно! — воскликнул Эллис. — Где ты была?

Ингит промолчала. Это не понравилось Эллису. Он повторил вопрос.

— Я не была сегодня в школе. Я ходила к родителям некоторых моих учеников. Беседовала. Понятно?

Эллис заметил беспокойство в глазах Ингит. Он насторожился и поспешил перевести разговор на другую тему:

— Ты видела газету? Там довольно любопытные вещи…

— Ты имеешь в виду новый закон?

Эллис кивнул:

— Сволочи!

— Кто? — Ингит подняла на него глаза — ее взгляд опять не понравился Эллису.

— Верховные.

— Первый раз от тебя такое слышу.

— Я тоже первый раз… Так унизить… — И Эллис поведал о своих горестях, сказав в конце, что мириться с такой ролью он не намерен. Но тут Ингит вставила:

— Взял бы да женился на чьей-нибудь дочке. Стал бы им ровня.

Эллис посмотрел на нее, выпил вина.

— Рад бы! Вот только ты мне и подходишь… Сама должна понимать! — Но, глядя в ее лицо, смущенно пробормотал. — Я не хотел тебя обидеть. Ты же знаешь, как я люблю тебя! — Он опять выпил, потом еще и еще, и начал рассказывать, как рано или поздно он им всем свернет голову, что они сами дали ему эту возможность.

Ингит слушала, подперев щеку кулачком.

А утром Эллис проснулся в одиночестве. Ингит не оставила даже записки.

Я не мог говорить с ними, знал только одно: не хочу быть здесь. И, попросив Крауфа остановить машину у ближайшей станции, отправился в аэропорт, а оттуда вертолетом на Космобазу.

База находилась на острове, недалеко от второго Производственного континента Аркоса. На нем заводы и разработки. Бэкки как-то говорила, что рабочие и инженерным состав там на особом положении.

На Космобазе Земли работают местные, аркосцы. Они выделены нам Верховным ведомством по специальному распоряжению. Руководит ими Дзей Оун, толковый инженер, приличный администратор. Утром он пришел ко мне. Его лицо было весьма расстроенным.

— Ну, Дзей, — сказал я ему, — как идет установка вашей системы бортового освещения? Я думаю, легче смонтировать новое, чем делать ремонт. Возможно, — добавил я, чтобы поднять настроение инженера, — вашим вакуумным лучеиспускателем заинтересуются на Земле и со временем оснастят не только мой «Байкал».

— Работать некому, Алексей, — нервозно ответил он, — вы знаете, конечно, механик по освещению был у нас один.

— Ну и что?

— Его убили.

— Что он сделал?

На мой запрос в Верховное ведомство ответили, что кара была справедливой. Больше ничего не знаю. Жалко, неплохой был парень. Да что там, в сегодняшних «Утренних новостях» сводка — за один вчерашний день комиссия ликвидировала сорок восемь человек. Говорят, их не семнадцать, а человек двести. Больно уж они оборотистые… Только за один день, подумайте! К тому же. как мне известно, сводки убитых на Производственном континенте вообще не публикуются. А там убивают на каждом углу и непонятно за что.

— Работают, — выдавил я в ответ.

— Я потерял одного из друзей, — мрачно продолжал Оун. — Впрочем, вы были свидетелем расправы над ним.

Я настороженно поднял глаза.

— Я должен был встретиться с ним в кафе «Эпсилон». Он собирался сказать мне что-то важное, звонил мне. Это было вчера утром. Через витрину я видел, как над трупом моего друга стоял некто в синем.

Я кивнул. Мне опять стало жутко, как в те страшные минуты. Я и не знал, рассказывать ли Оуну, за что поплатился жизнью его приятель.

— Собственно, особенно близки мы никогда не были, — продолжал инженер. — Но он был мне друг по убеждению, по общему делу… А сейчас я должен уйти, — неожиданно сказал Оун, поднимаясь со стула, — проводится сбор жителей острова в поддержку нового закона. Хотите со мной? — вежливо осведомился он.

— А что я буду там делать?

— Ничего. Сидеть и слушать.

Я подумал, может быть, этот сбор объяснит мне, как цивилизованное общество могло дойти до подобного решения?! Как мог возникнуть чудовищный законопроект, сама мысль о нем? Как, наконец, люди могли согласиться на зверскую миссию?

С улицы доносились выстрелы. Казалось, с каждым часом они звучат все чаще и чаще, и аркосцы воспринимают их уже как звуки детской хлопушки. Потому что иначе можно сойти с ума! А как я воспринимал это? Может быть, что-то недопонимал? В моих размышлениях были только вопросы, не было ответа.

И тут меня осенило.

— Дзей, вы не знаете, в библиотеке базы есть история Аркоса? — спросил я Оуна. — Хотя бы краткая?

Он пожал плечами:

— Вероятно… Зачем вам? Так пойдете со мной? — добавил с нетерпением.

Я отказался. Оун откланялся. От двери презрительно бросил:

— Не понимаю… Зачем? Что вам Аркос? Улетел-прилетел…

— Прилетел-улетел?! — Я схватил инженера за рукав, втащил обратно в комнату, усадил в кресло. — Да я уже сутки думаю, как предотвратить резню!.. Око за око, зуб за зуб… Это уже было, это уже известно в обитаемом мире! И ни к чему доброму никогда еще не приводило! Я не верю в подобный способ борьбы с недостатками! Надо что-то делать, надо предупредить Верховное ведомство о страшных последствиях этой политической авантюры! Но чтобы что-то сказать, я сам должен понять, что привело ваше правительство к необходимости введения нового закона.

— Да, — подавленно произнес Оун, — я тоже хочу понять, где корни нового закона. Только наша официальная история здесь ни при чем. Эта изящно изданная книжка расскажет вам, как была обжита дикая планета, спасена цивилизация. Но я думаю, все происходило куда прозаичнее и, если хотите, трагичнее. Дело в том, что первое поколение беанцев, переселившись на Аркос, погибло. Погибло внезапно, почти одновременно, безболезненно, заметьте. Мне было девять лет, когда я потерял мать — я помню немного Беану, меня увезли ребенком. Отец погиб еще раньше, но при выполнении задания. А мать… В то время не было эпидемии, а адаптационную несовместимость нельзя считать причиной массовой гибели, ведь смерть обошла членов правящих семей. Вот загадка, над которой мы ломали головы всем интернатом, как вы понимаете, сирот нужно было растить, об этом Верховные все же позаботились. Подростков и малолетних детей разместили на втором, менее обжитом по тому времени континенте планеты. На этом континенте разместилась н промышленность, вывезенная с Беаны. Так сложился Производственный континент. Сироты стали не только его жителями, но и рабочей силой. Высшее техническое образование, только техническое, заметьте, получили немногие. Словом, дети наследуют профессию родителей. Дети инженеров становятся инженерами. Удел остальных — труд и низкопробные развлечения. На Главный континент по специальным разрешениям еще могут выехать инженеры и менеджеры, а остальные…

— И какую связь вы усматриваете с новым законом?

— Пока никакой. Только я хочу вас спросить, зачем Аркосу такая огромная армия? От каких врагов планета-государство должна защищаться? Пришельцы вряд ли позарятся на наш скудный мир. Да и с пришельцами нам не справиться. И все же армия существует. Может быть, эта армия в одни прекрасный день… Не знаю, я ничего не знаю. Только где гарантия, что и наших детей однажды не заберут в интернат для круглых сирот? Иногда я думаю, что наша с женой бездетность во благо. Как ни горько так думать! — Оун фыркнул. — Кстати, вы не бывали на Производственном континенте?

— Не довелось.

— И не доведется. Даже если вы очень захотите туда поехать. Добавлю, что всем нам, находящимся в контакте с землянами, предписано в разговорах касаться только технических проблем, возникающих при совместной работе. И все. Это уж я такой болтун попался. То, что положено знать об эпохе переселения, вам, вероятно, расскажет книжка. А молва говорит недоброе об этом времени. Первые переселенцы вымерли, потому что так было нужно элите — тогда их было сто три семейства. Они использовали людей для возрождения цивилизации на новой планете и убрали каким-то образом, чтобы сделать из их детей своих рабов.

— Вы говорите страшные вещи, Дзей!

— Что делать! Но не буду отягощать вас больше. Пора.

После ухода Ингит он проснулся с ощущением, что знает, что делать дальше.

Не спеша оделся, не спеша позавтракал, спрыснул лацканы серого с искрой костюма дорогими мужскими духами, закурил и спустился в гараж. Ровно через двадцать минут он уже входил в свой кабинет.

— Вы помните некоего Дрибла? — спросил Эллис секретаршу. — Разыщите мне его.

Секретарша порылась в бумагах и сообщила:

— У него есть домашний телефон. Кроме того, место его розничной торговли газетами — вход в парк Верховного ведомства. Это рядом.

В кабинете Эллис первым делом открыл сейф и взял папку с секретными данными о двух тайных организациях Аркоса, готовящих заговор против правительства. В папке хранились досье на руководителей этих организаций и на рядовых их участников. Эллис знал, что ее вожди ведут между собой нескончаемые переговоры об объединении. Но что-то мешает им договориться. Одного из лидеров Эллис знал неплохо. Серт Смелл, руководитель организации Главного континента, служил некоторое время в Верховном ведомстве, потом его перевели на должность директора химического научно-исследовательского института. Это был благообразный человек, о котором Эллис порой думал, что ему абсолютно все равно, чем и кем руководить, лишь бы быть у руля. Эллис понимал, раздумывая о Смелле, что именно мешает ему соединиться с организацией Производственного континента: его собственное честолюбие. Некогда Эллис делал на Смелла ставку как на человека, который, сам того не подозревая, превратит организацию в оппозиционную ложу, демагогический клуб несогласных. Конечно, со Смеллом было бы проще. Но с другой стороны — Эллис и Смелл были слишком хорошо знакомы, чтобы пойти на откровенное сотрудничество, к которому готовился теперь Эллис.

Пройдя карандашом по списку, Эллис остановился на фамилии Дзея Оуна. Раскрыл его досье, и в это время секретарша ввела Дрибла. Эллис поднял на него глаза:

— Как видите, я не обманул ваших ожиданий. Я помнил и думал о вас. Правда, как и вчера, никаких связей с комиссией у меня нет. И тем не менее я готов кое-что предложить вам. Вы работаете на улице. Там же работают и наши уважаемые рыцари справедливости. Так что вам ничего не стоит выследить их.

— Кажется, я понял вашу мысль.

— Но учтите, я дарю ее вам небезвозмездно. Когда вы войдете в контакт с одним из них — как вы это сделаете, меня не интересует, — то тут же поставите меня в известность. Если о ваших контактах с комиссией я узнаю через третьих лиц — это в моей власти, — я сыграю с вами нехорошую шутку, другого выхода у меня не будет. По новому закону ни один аркосец не имеет права выявлять круг лиц, его исполняющих. Ну а в случае удачи я получу возможность нажать известные мне пружины, чтобы и дальше помогать вам.

Дрибл ушел довольный. Эллис опять взял досье Оуна:

«Дзей Оун, закончил Высший технический колледж. Работал на заводе по производству электродвигателей, по личной просьбе переведен на экспериментальный завод вертолетоконструкций. Там вступил в тайную организацию. Женат. Бездетен. По протекции Серта Смелла переведен на должность главного инженера Космобазы Земли…»

Эллис закрыл папку и взял в руки машинописную копню программы действий организации Производственного континента. Пункт первый утверждал равноправие Главного и Производственного континентов.

Он покачал головой: легче осушить водное пространство между ними.

Пункт второй:

«Передача всех производящих промышленных и сельскохозяйственных предприятий, принадлежащих пятидесяти семи семьям и другим частным лицам, в общую собственность».

Эллис попытался представить себе, как это может выглядеть на практике. «Ну, допустим, — думал он, — завод большой, их много там, пусть хозяйничают… если смогут выкинуть пятьдесят семь. А мелкие предприятия, которых полным-полно на Главном континенте? Их владельцы не пойдут на такое…»

Пункт третий:

«Ликвидация наследственной власти и установление власти нового правительства, созданного на основе всеобщих равных выборов для всего взрослого населения обоих континентов».

Далее следовали пункты об интенсивном развитии производства, справедливом распределении доходов. Это уже не интересовало Эллиса. Он понял, радикалу Оуну вряд ли удастся заставить Смелла и его сторонников выступить вместе с ним. Эллису стало ясно, что ему нужен Оун.

Через пару часов он был на Космобазе. Оуна нашел возле ворот, отработанным движением показал удостоверение. Они вошли в административное здание, молча сели друг против друга.

— Как вы относитесь к новому закону? — спросил Эллис.

— Закон принят, как утверждается, под знаком гуманизма, — пожал плечами Оун.

— Ваш ответ меня не удовлетворяет, но другого я не ждал. Здесь курят? Надеюсь, взрывоопасные вещества вы храните в другом месте. — Эллис затянулся, выдохнул сигаретный дым. — А теперь позвольте напомнить вам содержание нескольких бесед, которые вы вели три дня назад в обществе радиста базы Миккаса Пру, инженера-технолога Вирена Краста и лаборанта Сея Рода. Вы высказали мысль, что примером для аморального поведения служат наши досточтимые пятьдесят семь семей. За два дня до этого.

— Достаточно, — сказал Оун. — Что вы от меня хотите?

— Это вы поймете несколько позже. — Эллис встал, прошелся по комнате. — Должен вам сказать, что меня не устраивает новый закон…

— И поэтому вы пришли ко мне?

— Я мог бы пойти к Серту Смеллу, но я не считаю его достаточно деловым человеком, он слишком озабочен собственным благополучием. Считаю, что ничего, кроме вреда, этот человек не принесет вашей организации. Учтите, я давно слежу за вашей подрывной деятельностью, и у меня есть основания сделать серьезные выводы относительно вас всех. И Смелла в том числе. Но ближе к теме. Я предлагаю вам сотрудничество.

— Интересно, — усмехнулся Оун. — Вы-то чем можете быть недовольны?

— Ну, это уже мое дело. Я мог бы не отвечать на ваш вопрос, но я скажу. Мой отец стал младшим полицейским инспектором в пятьдесят три года. Почему я так хорошо помню эту цифру? Отец остался на Беане как липший в деле строительства… нового витка цивилизации. Мать была куда удачливее, но и ее карьера не пошла дальше определенных рамок. Мой путь был очень сложен. — Эллис усмехнулся. — Вы никогда не клеветали на своею начальника? Не приходилось. Оттого вы здесь к прозябаете. Мне это пришлось сделать дважды. Не скажу, чтобы это занятие доставило большое удовольствие. Не снижу, чтобы оба мои руководителя были порядочными людьми, они были как все. Только они стояли надо мной и мешали мне.

Оуна передернуло:

— Вы очень откровенны.

— Если даже я не нравлюсь вам, все равно выбирать не приходится. Так что давайте ближе к делу. Я хочу разогнать, а возможно, и физически уничтожить эту банду — пятьдесят семь. Помочь в этом мне может только ваша организация. Вот почему мы сидим за одним столом, хотя, признаться, — Эллис неожиданно добродушно рассмеялся, — ваша конторка меньше всего похожа на зал переговоров.

— Почему вы так уверены в наших силах? — уже спокойно спросил Оун. — А если мы не сможем помочь вам?

— Э, бросьте! Я слишком хорошо знаю наши возможности. Но если вы убеждены, что не можете помочь мне, или не хотите, что равнозначно, то завтра вся ваша организация, а вы лично уже сегодня, окажетесь за решеткой.

— Вы страшный человек.

— Об этом мне говорили, — с усмешкой заметил Эллис. — И не раз. Скажите что-то поновее. И не кукситесь. Мы люди разные, но пока у нас общая цель. Пока мы нужны друг другу.

— Что вы предлагаете?

— Вот это уже мужской разговор, — тон Эллиса повеселел. — Первое. Ваша организация должна сейчас вести свою работу так, будто этой встречи не было. Второе. Мои приказы, а если хотите, рекомендации, их я буду давать лично вам, должны исполняться точно и в срок. В срок, — повторил Эллис, — до минут. Вам понятно? И, надеюсь, вы согласны. Ну а ежели согласны, то, насколько мне известно, дело в вашей организации на мази. И вы ждете удобного повода для выступления, не так ли?

— Да, — коротко отозвался Оун.

— Повод я беру на себя. Ваша первая задача: начать выявление и по возможности физическое истребление членов комиссии семнадцати. Обо всех ваших шагах в этом направлении вы должны уведомлять меня незамедлительно. Вот мои телефон, — Эллис протянул Оуну визитную карточку. — После вашего звонка я буду указывать место встречи. И больше никаких разговоров вестись не должно. Безопасность вашей организации и залог успеха — в ваших четких действиях и в моих руках. И последнее. Вы проводите профилактику корабля землянина? Не форсируйте, а, говоря профессиональным языком, саботируйте ее.

Я углубился в чтение истории Аркоса… Она показалась мне потоком бессвязных фактов. Больше всего меня удивила глава, посвященная обоснованию того, что технический прогресс на определенной стадии ведет к экологической катастрофе. Неужели не понятно, что можно и нужно просто разумно сочетать технический прогресс с охраной окружающей среды? Ай нет. Регресс, по-аркосски, является разумной мерой стабилизации общества. Стало быть, борьба за регресс — то есть борьба с прогрессом; который приводит к экологическому кризису?..

Я захотел поделиться своими соображениями с моим инженером. Когда растолковал ему противоречие постулатов общества и основополагающего принципа нового закона, то мне показалось, будто он невнимательно слушал. И тогда я спросил:

— Какие-то неприятности, Дзей? — Оун вздохнул, словно освобождаясь от гнетущих мыслей. — Уж не я ли подвел вас?

Вид у моего инженера был не из лучших.

— Скорее я могу вас подвести, — почему-то ответил он. — Да, слушаю вас с почтением.

— А у вас общий стиль, — усмехнулся я. Переход от равнодушия почти к угодничеству был явно нарочитым.

— С кем? — Оун насторожился.

— С авторами этой книжки. — Я положил перед ним историю Аркоса.

— Я же говорил, что у нас все прекрасно! — В голосе Оуна послышалось раздражение.

Да что же это такое? Что могло так выбить его из колеи? Даже рассказывая мне о гибели друга и сотрудника, он выглядел ровнее.

— Я не помешал вам? — растерянно спросил я.

— Вы напрасно обижаетесь, Алексей, — почти мягко ответил инженер. Чувствовалось, как он переламывает свое настроение. — Вы хотели поговорить об истории нашей планеты? Так вот. С переселением все ясно? Значит, стали жить. Кто как мог. Точнее, как кому сказали. Пятьдесят семь семей, тогда их было сто три, их слуги в довольстве и роскоши, а прочие — в неустанном труде, дабы не лишить ста трех их привычной роскоши и привычного довольства. И вот тогда прочих стали развлекать, как — вам прекрасно известно.

Я не сводил глаз с бледного лица Оуна. За неторопливым течением его речи угадывалась горечь.

— И когда среди веселья и адского труда была создана техническая основа нашего существования, началось на первый взгляд непонятное. Как бегун, разорвавший финишную ленточку, переходит на шаг, так и промышленные мощности Аркоса стали вдруг работать вполсилы. И рабочие руки стали никому не нужны.

— Что же случилось? — невольно вырвалось у меня. Кажется, я правильно «прочел» главу истории о прогрессе и регрессе. Плановый регресс — вот в чем дело…

— Ничего не случилось, — спокойно ответил Оун. — Уровень производства обеспечивает лишь удовлетворение потребностей элиты. Остальные получают на поддержание жизни. Таким образом наши правители ни в чем себя не ограничивают, расходуют природные и людские ресурсы исключительно для себя. Они твердо решили, что одного глобального экологического кризиса и космического переселения с них достаточно.

— Но есть же выход из положения, — возразил я, — есть возможность овладения новыми видами энергии, помимо электрической. Взять самое простое: энергию вашего светила. Не говоря уже об ионной, атомной…

— А зачем тратиться на исследования, разработки, когда и так хорошо. Зачем это пятидесяти семи? А что касается научного и технического застоя, то он влияет только на тех, кто трудится, это их жизнь становится все невыносимей. Конечно, люди не хотят мириться с существующей ситуацией. На Производственном континенте не раз, протестуя, они полностью останавливали производственный цикл. Ну и что? Пятьдесят семь спокойно жили на запасах, ожидая, когда гонимые голодом люди снова придут к конвейерам. Более того, они допускали к ним дополнительные рабочие руки из огромного числа не имеющих работу и за короткий срок наверстывали упущенное, чтобы потом снова сбавить темпы, — и все текло по-старому.

— Живя на Главном континенте, и не подумаешь, что все так скверно…

— Теперь, я надеюсь, Алексей вы понимаете, зачем планете-государству, не имеющей внешних врагов, такая большая армия и столь разветвленный полицейский аппарат? А вот зачем попа топилась еще и комиссия семнадцати, этого я не понимаю. И без нее прессинг достаточно тяжел.

Заскрипела дверь — ее осторожно приоткрыл наш радист. Оун вздрогнул. Я невольно подумал, что Миккас Пру подслушивал нас. В руках радист держал коробку. Заговорил Оун, будто очнувшись или вспомнив что-то:

— Простите, Алексей, Миккас хотел бы обратиться к вам с просьбой. Но застеснялся, наверное. Раз вы едете в город, передайте эту коробку сестре Миккаса. Она одинокая женщина, хотелось бы ей помочь.

…Сестра Миккаса Пру жила в зоне отдыха. На лестнице ее дома, видимо, забыли включить освещение, и, поднимаясь, всякий раз я щелкал зажигалкой, чтобы рассмотреть номер квартиры. Поднявшись на пятый этаж, я невольно посторонился: в полумраке маячила какая-то фигура. Вспыхнул огонек сигареты — передо мной стояла Бэкки! Я изумился.

— Стой! — шепотом окликнула она меня. — Ты куда? Как ты здесь оказался?

— Я могу спросить тебя о том же… Я в триста восьмидесятую.

— Ничего себе! — Тон у Бэкки изменился. — Там живет одинокая женщина.

Я не хотел, чтобы Бэкки думала обо мне плохо:

— Здесь живет сестра радиста нашей базы. Он просил передать ей посылку.

В это время наверху открылась дверь, мы услышали женский голос и в ответ на него — голос Крауфа:

— В Верховном ведомстве уже есть определенное мнение на этот счет.

И тут грохнул выстрел…

…Мы сели в машину, долго ехали молча. Но все же я не выдержал:

— За что ты ее?

— Злобная, агрессивная клеветница. Словом, захотела в нынешней ситуации стать тем палачом, который получает шапку казненного.

— Неплохо… Вот, кстати, реакция на вашу деятельность, Крауф. Но что же она хотела, эта женщина?

— Грубо говоря, деньги, — резко бросила Бэкки.

— Да, — со вздохом произнес Крауф. — Деньги — это сила.

Он помолчал и вдруг, повернувшись ко мне, заговорил:

— Когда в Верховное ведомство пришло анонимное письмо с проектом нового закона, его показали министру юстиции, и тот сначала посмеялся, а потом на очередном заседании кабинета заявил, что об анонимке стоит подумать.

— Чтобы установить кровавую диктатуру? — в упор спросил я.

— Да о чем вы говорите, Алексей?! — укоризненно ответил Крауф. — Кровавая диктатура… Выборной системы Аркос не знал никогда, но наша демократия достаточно развита. Мы свободная планета, так что диктатура нам не угрожает.

— Я, конечно, не философ и не космический провидец, я просто женщина, но позвольте мне сказать, — Бэкки смотрела на нас как на демагогов. — Человека нужно воспитывать, чтобы он стал человеком. Много есть к тому способов, но они малоэффективны, иначе откуда грязь и нечисть? А вот при воспитании под страхом смерти во втором, третьем поколении мерзость выведется как чума.

Когда мы подъехали к ее дому и Крауф начал прощаться, к нам подошел молодой человек.

— Я, собственно, к вам. — Он протянул Крауфу руку. — Но я не знал, где вы живете, выяснил только, что здесь вы бываете. Поэтому пришел сюда.

— Вы что, следили за нами? — спросила Бэкки. Тот не удостоил ее ответом.

— Меня зовут Рэв Дрибл, — представился он. — Я решил войти в комиссию семнадцати. Мне слишком многое пришлось пережить, чтобы отказать себе в этом. Я надеюсь на вас. Я знаю, что личные обиды плохие советчики в деле справедливости, но у меня есть моральное право судить подлецов и негодяев.

— Кто же мог вас так обидеть? — усмехнулся Крауф.

— Это не уличный разговор, — сказала Бэкки. — К тому же я страшно голодна. Идемте.

Дрибл смутился и пошел за ними.

— Это серьезный разговор, вполне серьезный, — повторял он, снимая в прихожей пальто. — Я расскажу вам все, и вы меня поймете. Но сначала ответьте, как вы стали членом комиссии? Вы что, умнее, справедливее других? Вы что, бессребреник? — допытывался он у Крауфа.

Мы прошли в комнату. Нежданный гость заинтересовал меня.

— Может быть, бессребреник, — задумчиво ответил ему Крауф, разглядывая лисящий над тахтой фотографический портрет Бэкки. — Может быть… За работу в комиссии нам не полагается дотации. Я живу на средства, заработанные преподаванием философии в университете.

— Ага, значит, у вас общий взгляд на мир, поступки людей и поэтому?.. — не унимался Дрибл.

— Мировоззрение здесь ни при чем, и вообще, я боюсь, что не смогу ответить на ваш вопрос. Меня вызвали, и я согласился.

— Неужели вы никогда не задумывались, почему вызвали именно вас, а не вашего коллегу, недруга, приятеля? И вы просто так согласились? Вы что, безжалостны но натуре?

— Нет, — ответил Крауф, — некоторые даже считают, что я человек мягкий. Врагов у меня нет. Я думал, прежде чем согласиться. И видите ли, я уверовал…

— Вот! — Дрибл вздохнул с облегчением. — Этого мне от вас и надо. Я тоже уверовал в то, что единственный способ поставить людей па место, наконец, найден. Я уверовал и ощутил в себе право быть орудием возмездия ради справедливости.

Глядя еще на одного поборника справедливости, я думал, что присутствую при шутовском спектакле.

— Справедливость! Вы-то тут при чем, У вас что, суда нет? — спросил я,

— Правосудие имеет дело с готовыми преступниками, обернулся ко мне Крауф. — Но ведь не в природе разумного существа страсть к грабежу, обману, ко всему, что четко квалифицируется в своде закона. Важно другое. Чтобы стать насильником, нужно испробовать свою силу над слабым, затем над более сильным — и так далее к вершинам подлости, к преступлению. Все логично, закономерно. Мы, комиссия, караем тех, кто является потенциальным преступником. Лучше убрать язву сразу, чем ждать ее прободения.

Бэкки принесла ужин.

— Так кто же вас так обидел? — серьезно спросила она Дрибла, усаживаясь к столу и приглашая нас.

Дрибл поведал нам свою историю. Он был одним из способнейших сотрудников химического института. И работал под руководством личности заурядной. Его руководитель понимал, что только благодаря таланту Дрибла, его знаниям лаборатория делает значительные успехи. Его грызла зависть.

Когда-то Дрибл был женат, но с женой прожил недолго. Расставшись, они не имели друг к другу никаких претензий. И вдруг в научный центр по координации исследований пришло письмо от некоего врача, оказавшегося приятелем начальника Дрибла. В нем утверждалось, что Дрибл много лет отравлял свою жену неизвестными химическими веществами, о чем врач, наблюдавший женщину, считал своим долгом уведомить руководство центра.

Все были уверены, что Дрибл не злоумышленник, даже знали, что письмо врача инспирировано заведующим лабораторией, находились и прямые доказательства. Однако его бывшая жена подтвердила обоснованность обвинения.

Директор, к которому обратился Дрибл за помощью в восстановлении справедливости, замялся и пробормотал, выразительно подняв глаза к потолку: «Я не в силах изменить то мнение…»

— Теперь мне ничего не остается, как торговать газетами, более почтенного занятия недостоин. — закончил Дрибл свой рассказ.

Крауф удивился:

— Я знаком с вашим директором. Серт Смелл, не так ли? Странно, он всегда производил впечатление человека добродушного, преданно служащего науке. Как же он не смог отличить клевету от правды?

— А как вы отличаете клевету от правды? — не удержался я.

Дрибл словно не заметил моей реплики. Вид у него был взъерошенный, колючий.

— А вообще-то, Рэв, вам крупно повезло, что вы вляпались в эту историю до принятия нового закона, — сказала Бэкки.

Дрибл в конце концов признался, как нашел пас. Он видел, как на мосту Крауф стрелял, по его выражению, в «гогочущие пасти».

Крауф посмотрел на часы и поднялся. Дрибл пошел за ним. Я тоже встал.

На улице светили редкие фонари.

— Ну что? — спросил Крауф. — Куда вас подвезти?

Дрибл назвал адрес, а я — ближайшую вертолетную станцию.

Крауф обошел машину, открыл переднюю дверцу — она-то и спасла его. Из темной подворотни соседнего дома раздались выстрелы. Крауф схватился за левое плечо. Мы с Дриблом бросились к нему. Все же я успел при свете уличного фонаря разглядеть убегающего Дзея Оуна, моего тихого инженера.

Бэкки казалось, что более страшной ночи она не переживала: выстрелы, рана Крауфа, мысль, что под эту пулю мог попасть Алексей. Она же любила его.

Алексей… Иногда ей казалось, что он ведет себя с пен так, будто она маленькая девочка, несмышленыш. Конечно, он хочет, чтобы она стала его женой, она и сама хотела бы этого, только как объяснить ему, что здесь, на Аркосе, она тоже будет ему верной подругой, как и там, на его прекрасной родине. Он говорит, что на Земле не знают, что такое деньги. Там не нужно думать о заработке, а нужно просто работать в собственное удовольствие. И ты будешь счастлив. Но если это правда, то жить там ей будет страшно. Ведь она воспитана совсем в иных правилах, может незаметно для себя сделать промашку, ее осудят наверняка.

Бэкки передернула плечами. Нет, нечего ей делать на Земле, хотя бы до тех пор, пока она не узнает… Пока она не узнает сама и не расскажет о своем знании аркосцам. В этом она поклялась своей матери перед ее смертью. Как это было давно! Пятнадцать лет бесплодных поисков и невероятно напряженного ожидания… Архивы молчат, газеты молчат. И только она, Бэкки, верит, что истина откроется. Вот и теперь она надеется, что новый закон сметет ту ложь, что сделала явное тайным. Правда, эта надежда несбыточна, но вдруг… Она должна использовать все средства — истина, которую она ищет, слишком дорога. И не только для нее. Правда, порой и ей тоже казалось, что отец, ушедший в космос к братьям по разуму, — красивая сказка, порожденная надеждой на лучшую долю и возникшая среди таких же одиноких женщин, как ее мать. Бэкки смутно помнила подруг матери, льющих горькие слезы… О чем? Этого она не помнила, а спросить было не у кого. И если она — не дочь национального героя, как твердила мать и повторяли ее подруги, то… То все в ее жизни было верно: и ограничения и барьеры. Или, может быть, все, что сделал отец, не имело такого значения, которое дало бы его дочери свободу и достаток? Мог же он оказаться никому не интересным энтузиастом-одиночкой?

Рассказать Алексею? Скажет, что цивилизация, вышедшая в космос, не могла сделать подобного шага назад. Это верно. Аркосу не под силу даже освоение близкого пространства Но ведь Алексей наверняка знает, что Аркос — дочерняя планета далекой родины аркосцев. Впрочем, это все знают.

Когда Бэкки вышла в гостиную, Крауф с Гончаровым сидели на тахте и тихо разговаривали.

— Вот они и работают под вас, Элдар… — убеждал Гончаров.

— Это исключено. Мы стреляем мечеными пулями. Преступники попадут за решетку, если, разумеется, поблизости не будет одного из нас.

Опять спорят о новом законе! Дался же он Гончарову! Бэкки в сердцах резко подвинула кресло к тахте и сказала:

— Алексей, приготовь завтрак, а я поработаю сестрой милосердия.

Гончаров отправился на кухню. Бэкки вдруг с облегчением подумала, что вот наведет комиссия порядок, все вернется к прежнему, Алексей будет прилетать и улетать, она вернется к своим темам морали и быта, Крауф к университетской деятельности, а Дрибл… Дрибл, может быть, в лабораторию.

Дрибл пришел после завтрака. Он порадовался, что рана Крауфа оказалась неопасной, и предложил заняться святой местью немедленно. Он знал, где живет ею недруг — директор института.

Крауф пожал плечами — почему же Дрибл решил направить свою месть против него, а, скажем, не против заведующего лабораторией или жены?

— Логично, — поддержала Дрибла Бэкки, — ведь это при попустительстве Смелла откровенный дурак стал руководителем, равнодушие Смелла поощрило подлость женщины. Представьте себе, что Смелл повел бы себя порядочно, защитил бы Дрибла и подлость выявилась бы сразу, виновные были бы наказаны. В том-то и дело, что подлость часто бывает скрытой.

Потом она помогла Крауфу надеть пальто, проводила его и Дрибла до двери. Когда вернулась в комнату, Алексей сидел на прибранной тахте, и по его лицу она поняла, что сейчас он начнет с ней тот разговор, который они оба не то откладывали, не то избегали. Она принялась за уборку квартиры, думая, как бы объяснить ему, что убегать с Аркоса она не имеет права. Объяснить так, чтобы он поверил, понял ее. И, на что Бэкки совсем не надеялась, помог ей. Но позвонили с базы. Гончаров заторопился.

А Бэкки отправилась в редакцию. Зашла в секретариат узнать, стоит ли в номере ее вчерашний репортаж. Но ответственный секретарь редакции сказал, что материал из номера сняли. У ведущего редактора какие-то замечания.

Ведущий редактор встретил Бэкки хмуро: «Вы торопитесь на полосу газеты прямо-таки „на крыльях вдохновения“. Это. кажется, из вашего же последнего шедевра…»

Бэкки вспыхнула. Тот взял со стола гранки: «На вашу тему идет в номер статья чиновника из министерства юстиции. А потом снова будем печатать вас, и только вас. Пока все это не закончится…»

Бэкки в гневе вернулась в свой отдел. Как всегда, по утрам там сидела секретарь, Дея. Она тихо разговаривала со своей старшей сестрой Ингит.

— Сволочи, — сказала Бэкки. Дея и Ингит повернулись к ней. — Мой вчерашний репортаж сняли. Чин из министерства есть чин. Это я понимаю. Но ведь насмехаются!

Дея вздохнула. Ингит поцеловала сестру и вышла. Через некоторое время в коридоре послышались возбужденные голоса.

Дея приоткрыла дверь. Из суматошных, разрозненных фраз сотрудников стало понятно, что ответственный секретарь и ведущий редактор только что лишены жизни по новому закону. Но кто это сделал? Не смерть двоих потрясла людей, а весть: он среди нас!

«Не он, а она, — догадалась Бэкки. — Надо же! Ингит, сестра тихони Деи! Такая нежная, такая воспитанная девушка! Невеста влиятельного человека… Как все обманчиво! Вот и Крауф на вид вполне приличный человек. Пойди разберись… Дрибл, бредящий убийством и местью… А может быть, прав Алексей, утверждающий, что новый закон будит в людях самые подлые, низменные инстинкты?..»

Бэкки уже не могла работать. Сидела у стола, равнодушно перебирая бумаги, стараясь заглушить внутреннюю дрожь.

Неожиданно пришел Крауф.

— Я не поеду с вами сегодня, — вяло сказала она, стараясь не смотреть ему в лицо.

— А я, собственно, не за тем. Бэкки, вы должны знать: Алексею надо немедленно улетать с Аркоса. Немедленно.

Конечно, я погорячился. Как говорил наш старый профессор психологии — прежде чем начать разговор, оцените возможности аудитории. Правда, это касалось правил психологии контакта. Но я всегда полагал, что мы с Бэкки люди очень близкие. И я расшумелся. Назвал Крауфа добровольным убийцей, ее — пособницей. Она обиделась. Потом я соглашался, что расстаться с Аркосом ей трудно. Убеждал, в какой уже раз, что на Земле ей будет лучше, что там она будет служить истинным идеалам справедливости.

По тому, как Бэкки замедлила движения, я понял, что мои слова она слушает с вниманием. И тогда я сообщил ей, что пойду в Верховное ведомство и скажу прямо — вы перестали быть людьми. Бэкки посмотрела на меня с удивлением, она не поняла, почему я говорю об этом, но я ничего объяснять не стал. Я сказал только, что за вмешательство во внутренние дела планеты меня, вероятно, вышлют с Аркоса в течение суток. Ведь кто-то должен назвать вещи своими именами. Кто-то должен сказать во всеуслышание, что человек не может и не должен существовать среди смертей в ожидании собственной! Заканчивая, я сказал, что вполне сознаю последствия моего визита к Верховным и поэтому тороплю решение Бэкки. У меня может не оказаться в запасе н суток. Мы вообще можем расстаться навсегда.

И Бэкки заплакала.

— Знаешь, — сквозь слезы пролепетала она, — мне следовало давно рассказать все, но я боялась, что ты поймешь меня превратно. Мне было шесть лет, когда умерла моя мать. — Бэкки забилась в угол дивана. — А отец… — судя по всему, Бэкки собиралась мне сказать что-то чрезвычайно для нее важное, собиралась с духом, искала слова, — он улетел в космос. Это было в эпоху переселения. Отец и те, кто находился с ним, были объявлены национальными героями… Но… Я никогда этого не чувствовала. Я часто думаю, как я выросла, как выучилась, как не свихнулась! Ведь совсем одна, родственников не было. Умирая, мать сказала, что я должна все узнать об отце. Аркос и космос — несуразица, правда? Словно кто-то перечеркнул целую страницу жизни. А может быть, в том, что отец и его друзья ушли в космос, было что-то предосудительное с официальной точки зрения? Не знаю. И что они хотели найти в космосе? Может быть, они должны были чем-то помочь Аркосу? Тоже не знаю. Но хочу знать. И должна.

— Куда они могли лететь?

Бэкки горестно вздохнула:

— Об их полете никогда не вспоминают. Это замалчивается, понимаешь? Видно, на его организацию ухлопали много средств, которые потом не оправдались.

Зазвонил телефон. Бэкки ответила и тут же протянула трубку мне. Я услышал голос Дзея Оуна. Он длинно и путано извинялся, объяснял, как ему удалось разыскать меня. Срочно звал на базу — там что-то стряслось. Я сказал Бэкки, что, к сожалению, должен уехать, но вернусь, и мы разберемся.

— В Верховное ведомство я сейчас не пойду, отложить придется визит, — добавил я, прощаясь.

Оун ждал меня. Он расхаживал по комнате как ни в чем не бывало. В первые минуты у меня даже зародилось сомнение а не обознался ли я вчера?

Оун излагал мне свою просьбу. II мне показалось, что и она связана со вчерашними событиями.

— Все ясно, — кивнул я инженеру, — я сделаю все как надо. Кстати, этого человека зовут не Серт Смелл?

Оун удивленно посмотрел на меня:

— Откуда вы знаете?

— Да так, случайно. — Я не хотел вдаваться в подробности. Вчерашние выстрелы, покушение на Крауфа — наглядное доказательство, что на Аркосе появились силы, способные так или иначе противостоять комиссии.

Может быть, Смелл и недостойный человек. Я слышал версию Дрибла. Но я не знаю объективных обстоятельств этого дела. Да и не в Смелле суть. А в том, что началось сопротивление.

— Дзей, — мне показалось, что я говорю чужим голосом, вкрадчивым и тревожным. — Дзей, — повторил я, запинаясь, — поймите, на место убитого вами в комиссию придет другой. В эпоху земных революций цель была достигнута иными средствами борьбы. — Я осекся от взгляда Оуна.

— О чем вы, Алексей? — Он наигранно пожал плечами. — Поверьте, я не понял. Вы правильно записали адрес?

Да, адрес был верным. Неверным оказался мой расчет. Действительно, глупо надеяться, что в таком опасном деле перед тобой тут же раскроются. Видимо, Оун не доверяет мне. Думает, я не понимаю, не разбираюсь в ситуации. Но в Верховном ведомстве начнется моя борьба. А пока — надо выручать Смелла.

Я пришел в изысканно обставленную квартиру. Ответив на рукопожатие хозяина, сказал:

— Ваш друг, который послал меня, не смог вас предупредить. Комиссия начала охоту за вами.

Я никогда не видел мужских истерик. Это было страшно. Успокоившись, Смелл вяло опустился на стул и сказал:

— Надо жену и дочь отправить за город. Я не хочу, чтобы они знали… Комиссия неумолима. От нее никуда не деться. Спасибо, что предупредили.

Он ждал, когда я уйду. А я сказал, словно по наитию;

— Я помогу вам. У вас есть машина? Собирайтесь.

— Это бесполезно. Я знаю, как они действуют. Они найдут того, кто им нужен. Везде и всюду.

— Но не на Космической базе Земли.

Смелл поднял на меня удивленные глаза.

— Я как-то сразу и не подумал… Да-да, конечно, я знаю о высоком благородстве сыновей Земли…

Больше мы не обменялись ни словом. По пути, километрах в тридцати от города, по трансконтинентальному шоссе я увидел, что за нами следует машина, и узнал ее сразу — это была машина Крауфа. Он гнался за нами.

Кончилось все отвратительно. Крауф обогнал нас и в метрах трехстах встал поперек дороги. И тут Смелл сделал отчаяннейшую глупость. На полном ходу он выбросился из машины. Ко мне подошел Крауф:

— Если вы немедленно, Алексей, не покинете Аркос, я не отвечаю за вашу жизнь. Вы прекрасно знаете, что мешать нам нельзя. И, кстати, я не забыл вашей попытки спасти родственницу радиста вашей базы.

Второе приглашение убраться вон я получу у Верховных. Значит, туда, потом за Бэкки — и на старт! Ничего, как-нибудь долетим без бортового освещения. Впрочем, меня могут выслать и под конвоем, я не успею даже по телефону связаться с Бэкки. Значит, сначала к ней.

Не ответив Крауфу, я сел в машину Смелла.

У самого въезда в город, рядом с новостройкой, прострелили обе шины задних колес. Началось непонятное.

Я вышел из машины и огляделся. Казалось, я один. Кругом навалены стройматериалы. Стемнело, рабочий день закончился. Стояла тишина. И тут прожужжала пуля.

В космосе я не раз встречался с опасностью, но всегда решительно шел ей навстречу, зная, что моя жизнь в моих собственных руках и зависит только от меня, от моей сноровки, ловкости, от моих знаний. А сейчас мне казалось, что метеоритные потоки, радиация, излучения белых карликов, плазма — ничто по сравнению с невидимым клочком свинца.

Впереди лежали трубы, достаточно большие, чтобы спрятаться. Я не стал раздумывать. А потом услышал, как кто-то — может быть, и Крауф — ходит рядом. И вдруг этот кто-то стал простреливать трубы. Они гудели и ахали, повторяя звук выстрела. Потом все стихло. Вдруг я услышал шепот:

— Здесь, налево, дыра в заборе. За забором — стройка, за ней — вертолетная площадка. Спешите…

И я услышал удаляющиеся шаги. Вылез из трубы, огляделся. Никого. И поехал к Бэкки.

В первую минуту я подумал, что ее нет дома. Даже порадовался: можно спокойно позвонить Оуну. Но тут в темноте вспыхнул огонек сигареты — Бэкки сидела в кресле. Я зажег свет. Она не шевельнулась. На полу у кресла были разбросаны исписанные листки.

— Работала?

— Делала вид.

Я сел напротив:

— Мне больше нельзя оставаться здесь, Бэкки.

— Знаю. — В ее голосе мне послышалось безразличие, я удивился.

— Что с тобой? Нужно лететь. Я сейчас иду с тобой к Верховным. Возможно, лететь придется немедленно. Ну, что ты решила?

— Ничего. — Бэкки не изменила позы.

— Как же так? — Собрал с пола исписанные листки, спросил мягко. — Ну, о чем сочиняла?

— Все о том же. О выстрелах и трупах. Репортажи… Как пристрелили артистов. Тебе интересно? Открой бар, там, кажется, что-то есть.

Я выставил на стол початую бутылку, рюмки. Налил. Бэкки выпила залпом.

— Что сидишь? — Она в упор посмотрела на меня. — Пей, жить легче будет. Давай не церемонься.

— На кого ты сердишься? — мягко спросил я.

— На себя. — Бэкки порывисто встала, подошла к окну, затихла. И вдруг заговорила незнакомым мне голосом:

— Знаешь, Алексей, трупы, трупы, трупы… Мне жутко. Я все время надеялась, что новый закон во благо. Я все ждала лучшего. Я и рубрику в газете повела потому, что чувствовала необходимость выявлять подлость, которую необходимо уничтожить. Ты никогда не интересовался моим прошлым. Ты даже не знаешь, сколько выпало на мою долю. Сколько гадости мне пришлось увидеть и перенести! Я все ждала, когда эту гадость уничтожат. Теперь мне кажется, что я уже не знаю, где гадость, где подлость, а где расшатанная психика, недостаточность воспитания, слабость характера или жажда крови, чужой крови. Я уже не знаю, где добро, где зло. Раньше было проще. — Голос Бэкки посуровел. — Вчера, когда в вас стреляли, я впервые попала в положение жертвы. Человек даже не знает, за что. Некому объяснять. Подходит респектабельный человек — ив упор…

— Ужасно!

— Что ужасно? Да что ты видел ужасного в своей жизни? Знаешь, землянин, а ведь тебя убить надо. — Ее трясло. — Да, тебя необходимо убить!

Я увидел в ее руке пистолет.

— И я убью тебя. За все сразу.

— Ты с ума сошла! Что с тобой?!

— Может быть, такое время, можно свихнуться. Но сейчас я говорю истину. Кто тебе позволил делать из меня игрушку? Он все решает, он идет к Верховным, лети с ним! Я никогда от тебя ничего не требовала, никогда! Как тебе это было удобно: улетел, прилетел. И пока над твоей головой было ясно, что-то ты никуда меня не приглашал. Теперь — летим, женимся! А ты задумывался хоть раз, как я живу, когда ты улетаешь? Здесь, на Аркосе, живу, говорю, жду тебя. Страдаю? Тоскую? — Она махнула рукой. — Почему я должна зависеть от твоих настроений? Мне было плохо и одиноко. Скажу правду: я тебе всегда была верна. Даже когда ты улетал на Землю. Я тебя любила.

Она подняла револьвер. Происходящее не укладывалось в сознании. Я не понимал, что с Бэкки, уж не больна ли она? Поднять руку на нее я не мог. Казалось, прошла вечность. Бэкки с силой отшвырнула револьвер. Он ударился о стену, посыпалась штукатурка, что-то тяжело грохнулось об пол.

На полу среди кусков штукатурки лежал плоский металлический предмет.

Окончание в следующем выпуске

Юрий ТИХОНОВ

ТРЕТИЙ ВЫСТРЕЛ

Кирпичная стена поддавалась плохо. Работать приходилось кувалдой и зубилом. Сколько было разочарования, когда в руках оставались одни обломки!

Тимофеич стер с лица кирпичную пыль, перемешанную с обильным потом, и перевел дух. Затянул потуже на указательном пальце грязную, окровавленную тряпицу, сплюнул скрипевшие на зубах песчинки и с сожалением посмотрел на развалившийся кирпич.

— Эдак цельного кирпича и на баньку не наберешь, — сказал он своему напарнику, Семену Прудникову.

— Буде врать, — мрачно отозвался тот. — Банька! Да в эту баньку ты летом трех курортников пускать будешь, по полтора рубля с носа драть. А мне всего полусотку в зубы. Давай беги за бутылкой, а то угощение твое колом в горле стало.

— Поимей совесть, Семка, — страдальчески сморщил маленькое личико Тимофеич. — Нам ведь сколько еще работы. Погоди хоть до вечера.

Семен поворчал, взял свой нехитрый инструмент и полез на леса. Работали молча. Слышался лишь резкий стук, да летели во все стороны мелкие осколки. Вскоре дело пошло побыстрей.

Зубило после очередного удара провалилось в пустоту. Семен в замешательстве остановился, затем стукнул посильней. Кирпич перекосился, под ним оказалась дыра. Он засунул туда руку и нащупал какой-то ящик. Попытался его вытащить, но дыра была слишком узкой. Покосившись на Тимофеича, Семен постучал молотком по соседнему кирпичу. Тот тоже легко сдвинулся. Сбивая в кровь пальцы, он крепко схватил находку и вытащил ее наружу. Шкатулка блеснула полировкой.

— Клад! — не то сказал, не то выдохнул Семен.

— Мой! — выкрикнул старик. — Я дом купил.

Крепко вцепившись в шкатулку узловатыми пальцами, он попытался ее вырвать. Наспех сколоченные леса угрожающе пошатнулись и медленно завалились набок. Оба полетели вниз, но тут же, вскочив на ноги, бросились к упавшей шкатулке. От сильного удара о кирпичи она раскрылась. На полу в пыли поблескивали желтые комочки.

— Золото! — прохрипел Семен.

— Золото!.. — ехидно скривился старик. — Это же патроны.

Крышка со шкатулки слетела. Семен опасливо приподнял лежавшую сверху плюшевую тряпку и тихо свистнул. Внутри находились два небольших пистолета, отсвечивающих воронеными стволами.

— Вот это пушечки! — уважительно произнес он, взвешивая на руке пистолет.

Оружие было красивое. Отделанные перламутром щечки на рукоятке, маслянистая чернота ствола, витиеватая иностранная надпись выглядели грозными и таинственными.

— Ва… ва… ва… — силился прочесть Семен непонятное слово.

Тимофеич нагнулся и достал второй пистолет. Он оказался точной копией первого.

— Хороша работа, — похвалил старик. — Германцы делали. Видишь, орел и свастика, — показал он на крошечную эмблему, вделанную в рукоятку. — Жаль, сдавать придется, а то б не страшно было сад по ночам охранять.

— Чокнулся, старик, — возмутился Семка. — Сдавать! Да нас затаскают потом по судам. Что да как. А за него полкуска получить можно. Молчок, и все.

— Ладно, подумаем, — буркнул Тимофеич. — Давай пока работать…

* * *

Отраженный стеклами очков солнечный зайчик метался по столу. Вот он на миг остановился, брызнув оранжевым пламенем, и в тот же момент узкая девичья рука, гулко хлопнув, накрыла его.

Старший следователь областной прокуратуры Петр Петрович Маврин, крупный мужчина лет тридцати, с широкими, густыми бакенбардами, замолчал и с недоумением посмотрел сквозь толстые стекла очков на худенькую девушку, одетую в скромное коричневое платье с белым отложным воротником. Девушка сразу покраснела.

Кроме него и девушки, в кабинете находился еще пухлый молодой блондин лет двадцати пяти — Эдуард Кононов, начинающий следователь районной прокуратуры. Он смотрел на девушку с явной насмешкой.

— Итак, Эдуард Георгиевич, твое мнение? — вздохнув, спросил сидевший на подоконнике Маврин.

— Все ясней ясного, Петр Петрович. Паренька за неосторожный выстрел не привлечешь, да и последствия плевые — царапина на плече. Деду под семьдесят — не судить же за хранение огнестрельного оружия в таком возрасте. Дело надо прекратить, а виновных — кого в комиссию по делам несовершеннолетних, кого в товарищеский суд…

Маврин некоторое время молча изучал своего собеседника, а потом перевел взгляд на девушку. Та снова покраснела.

— А ты, Катюша, как мыслишь?

Катя Майорова, практикантка с последнего курса юридического института, ответила сразу:

— Эдуард Георгиевич прав. Судить за это нецелесообразно… Правда, об оружии нет данных.

— Э… оружие, — махнул рукой Кононов. — Оно там, наверно, столько провалялось, что теперь в самый раз для криминалистического музея.

— И все-таки, — настойчиво продолжала девушка. — В институте нам перед отъездом на практику рассказывали, как важно в подобных случаях проследить судьбу оружия.

— Институт! — ухмыльнулся Кононов. — То институт, а то практика. Погоди, вот станешь самостоятельно работать, поймешь разницу. Так ведь, Петр Петрович?

— Это так, — медленно произнес Маврин. — Но так ли это?

— А чего еще делать? — пробормотал Кононов. — Дом разрушен, кирпич пошел на баню этому самому старику — Тимофеичу. Семен Прудников, который взял второй пистолет, испарился в неизвестном направлении, на него, кстати, материалы можно выделить в отдельное производство, а дело прекратить.

Майорова больше не спорила, но по выражению ее лица было видно, что она придерживается иной точки зрения.

— Да, голуби мои, — задумчиво посмотрев на обоих, сказал Маврин. Потом медленно, словно нехотя, слез с подоконника, открыл дверцу нижнего отделения сейфа, покопался там и вытащил полированную шкатулку. Полюбовался замысловатым узором и поставил на стол.

— Вот, пистолеты хранились в ней. Старикан этот. Тимофеич, отдал.

— Видел я ее, — спокойно сказал Кононов. — Шкатулка как шкатулка. Обычный ширпотреб с претензией.

— Обычный, да не совсем. Я по крайней мере в продаже таких не видел.

— А этот узор напоминает монограмму, — вставила Катя Майорова, пристально рассматривая шкатулку.

— Правильно. — согласился Маврин. — Значит, уже не ширпотреб.

— Букв я здесь не вижу, — возразил Кононов.

— И не увидишь. Возьми-ка лучше ее, залезь в нишу да закройся.

Петр Петрович показал на углубление в стене, где хранились вещественные доказательства. Тот послушно исполнил. Из шкафа вылез сконфуженным.

— Три буквы из немецкого готического шрифта. Это что же, фосфоресцирующий состав?

— По-видимому. Вделан под полировку, да как искусно. А ты — ширпотреб! Произведено в Германии. Но не это главное. — Маврин снял крышку. — Оружие, по словам старика, было покрыто обильной смазкой и плотно прижималось к стенкам. Вот следы двух пистолетов. — он показал замаслившиеся отпечатки, — а вот… — Палец его уперся в стенку шкатулки. — Что это, по-вашему?

— По-моему, следы третьего пистолета, — неуверенно произнесла Катя.

— Сразу уже и третьего, — буркнул Кононов. — Мало ли как они лежали.

Так же неторопливо Маврин снова открыл сейф и достал лист бумаги с машинописным текстом.

— Прочти-ка, пожалуйста.

— Заключение экспертизы… — прочел тот.

— Вот видите, — обрадованно воскликнула Катя, — третий пистолет все-таки был!

— Так точно. И весь вопрос — где он сейчас, кому и для чего понадобился?

— Может, старик врет, сам припрятал третий пистолет? — сказал Кононов.

— Старик говорит правду, рисковать ему незачем, ведь он понимает, что рано или поздно мы разыщем Прудникова и все станет ясным.

— Да-а-а… — протянул Кононов. — Кому же понадобился третий пистолет?

— Вот-вот. А помните, как они наткнулись на шкатулку? Вся стена стояла намертво, а тут вдруг раствор легко осыпался, кирпичи сдвинулись. Третий пистолет кто-то взял, и взял недавно. — Он сделал паузу и продолжил: — Я проверил сданный стариком «вальтер» по центральной картотеке в Москве. Шесть лет назад в городе Новоспасске из этого пистолета стреляли. Был убит Александр Афанасьевич Коробко, пенсионер, шестидесяти четырех лет от роду. Преступление пока не раскрыто. Ну как, Эдуард Георгиевич, отнесешь пистолет в музей?

— Где уж теперь мне спорить, — поднял руки Кононов. — Совсем приперли к стенке. Не зря вас называют специалистом по «мокрым» делам.

Маврин поморщился:

— Гляди, как бы тебя не стали называть специалистом по сырым делам. Очень спешишь с выводами.

— Виноват, исправлюсь. Молод ишо.

— Посмотрим. А пока давай свои соображения.

— Надо начать с поисков Прудникова.

— Розыском его занимается милиция. А тебя я прошу установить пофамильно владельцев снесенного дома, их родственников, друзей, которые хотя бы мало-мальски продолжительное время бывали у них. Повторяю: только установить. Дальнейшие действия согласуем. Катюша будет твоим помощником. А я… я, пожалуй, слетаю в Новоспасск, познакомлюсь с делом об убийстве Коробко, да и шкатулку с собой прихвачу, посоветуюсь со специалистами. Все. Будь здоров, Эдуард. Катя, погодите. — остановил Маврин девушку и, когда Кононов вышел, заметил как бы между делом: — Вы своим зорким женским оком посматривайте за Эдуардом Георгиевичем. Горячий он у нас.

— Постараюсь, — серьезно ответила Катя и вышла.

* * *

Маврин спустился по трапу на площадку аэропорта. Легкая тошнота после двухчасовой болтанки в воздухе отступила, стало легче. Маврин поймал такси и через полчаса вышел у маленького здания районной прокуратуры.

В приемной было пусто, и он, не задерживаясь, толкнул дверь в кабинет прокурора. Тот что-то быстро писал и не поднял головы.

— Здравствуйте, — громко сказал Маврин, и прокурор, вздрогнув от неожиданности, оторвался от своего занятия.

Это был еще молодой парень, чем-то напоминавший Маврину Кононова. Он был одет в новенький, с иголочки прокурорский мундир со знаками различия юриста третьего класса.

При виде посетителя прокурор слегка поморщился. Маврин представился. Лицо хозяина кабинета расплылось в радушной улыбке.

— Симонов Виталий Васильевич, — назвал он себя и крепко пожал гостю руку.

— Я хотел бы ознакомиться с приостановленным делом об убийстве Коробко, — сказал Маврин.

— Знаю, знаю, — улыбнулся Симонов. — Две недели как принял прокуратуру, только им и занимаюсь. Оно, кстати, уже не приостановленное. Мы получили сообщение о найденном пистолете и сразу включились в расследование. На следующей неделе я собирался или сам к вам выехать, или послать следователя.

Прокурор открыл сейф и из большой стопки дел вынул одно старое, выцветшее, но вложенное в новенькую обложку.

— Вот оно, изучайте, — подал он папку Маврину. — Когда закончите, посоветуемся. Идите в кабинет следователя — там свободно.

В кабинете Петр Петрович с нетерпением раскрыл папку.

Коробко был убит около девяти часов вечера в собственном саду. Стреляли с близкого расстояния в голову. Пулю калибра 7,65 мм извлекли при судебно-медицинском вскрытии. Она почти не деформировалась. Обстоятельства, предшествовавшие убийству, были загадочными. Коробко поселился в пригородном поселке близ Новоспасска сравнительно недавно. Прежде жил в крупном городе Боровске и долгое время работал начальником отдела снабжения стекольного завода. Вышел на пенсию и переехал с женой в Новоспасск — поближе к дочери. Жил тихо, занимался садоводством. Изредка его навещала дочь с зятем и внучкой. С соседями общался мало. Вдова погибшего не смогла назвать ни одного человека, с которым бы Коробко враждовал или просто находился в неприязненных отношениях. За сутки до случившегося жена Коробко поехала в город к дочке и там заночевала. Она же первой и обнаружила утром труп мужа в саду у стола. На столе стоял графин с домашней наливкой и стакан. Судя по липкому отпечатку на гладко обструганных досках, был еще один стакан, но он исчез. Следователь прокуратуры, выехавший на место происшествия, нашел под столом недозревшее надкушенное яблоко. Отпечатки пальцев на графине и стакане принадлежали Коробко, а вот надкушенное яблоко представляло несомненный интерес. С него сняли слепок и направили экспертам-стоматологам. Те пришли к выводу, что надкушено оно было не Коробко или его супругой, а кем-то другим с характерными особенностями прикуса. Правый клык верхней челюсти, по заключению, значительно выдавался вперед и был изогнут наподобие полумесяца. На верхней же челюсти имелся протез по крайней мере с двумя металлическими коронками. Среди знакомых погибшего Коробко людей с такими особенностями строения челюстей не нашли.

Вот, собственно, и все, что удалось узнать Маврину.

— Познакомились? — с любопытством спросил прокурор, принимая дело.

— Да.

— Ну и какова, по-вашему, перспектива раскрыть убийство?

Маврин задумался.

— Перспектива слабенькая, — откровенно признался он. — Между нашими городами расстояние значительное, да и кто знает, в скольких руках побывал пистолет за эти годы. Давайте работать сообща. Вы сейчас еще раз пройдитесь по связям Коробко, я же постараюсь проследить судьбу оружия. Потом созвонимся. Естественно, что, если кто-нибудь из нас получит интересные данные, будем информировать друг друга без задержки.

— Договорились, — с облегчением согласился Симонов, — я, честно говоря, боялся, что вы теперь все взвалите на нас — убийство-то произошло в Новоспасске.

— У нас этот пистолет тоже стрелял, правда, последствия легкие, но ведь дело возбуждено.

— Вы долго думаете пробыть у нас? — поинтересовался прокурор.

— Пару дней.

— Значит, хотите с кем-нибудь встретиться?

— С вдовой Коробко.

— Возникли сомнения в ее показаниях?

— Нет. Просто ясно как дважды два, что убийца и потерпевший были хорошо знакомы. Это не случайный человек. Поговорю с вдовой, вдруг вспомнит…

Коробко встретила гостя равнодушно.

— Я вас побеспокоил, Любовь Владимировна, — обратился к ней Маврин, — по поводу убийства Александра Афанасьевича.

Она в ответ только безнадежно махнула рукой.

— Мне бы хотелось расспросить вас кое о чем.

— Стоит ли возвращаться к этому? Шесть лет… — Коробко с укором посмотрела на следователя.

— Не всегда получается, как хотелось бы, но убийцу по-прежнему ищут.

— Спрашивайте, но я рассказала все. Даже не понимаю, чем могу быть полезна.

— Вы уверены, что Александр Афанасьевич не имел врагов?

— Господи, боже мой, — всплеснула она руками. — Да Саша за всю свою жизнь мухи не обидел. Сколько лет проработал на заводе в Боровске, со всеми был в хороших отношениях, да и здесь…

— И все-таки мог же он ненароком обидеть кого-нибудь. Тем более что его работа была связана со значительными материальными ценностями?

— Ревизии всегда находили идеальный порядок.

— Рассказывал ли он вам о своих взаимоотношениях с сослуживцами, о служебных неприятностях?

— Всегда.

— Какого же характера были эти неприятности?

— Обычные. То начальство грубость позволит, то подчиненный строптивым окажется. Он близко принимал к сердцу даже мелочи. А почему вы опять спрашиваете? Все это давно сказано.

— Я же объяснил: мы продолжаем искать убийцу, — уклонился от ответа Маврин, решив умолчать о найденном пистолете.

— А… — разочарованно протянула она.

Маврин попрощался и вышел. В глубине души он рассчитывал получить полезные сведения и был раздосадован. Все же, несмотря на заверения вдовы, ему казалось, что скорее всего убийство как-то связано с прежней работой Коробко, с городом Боровском.

* * *

Рано утром в выходной день Кононов постучался в комнату общежития, где жили студентки-практикантки. Дверь приоткрыла взъерошенная девушка в нижней рубашке. Увидев мужчину, она захлопнула дверь и тут же снова приоткрыла.

— Мне Майорову, — сказал Кононов, вежливо отвернувшись.

Катя вышла минут через пятнадцать в неизменном коричневом ученическом платьице. Молодой следователь оглядел ее и нравоучительно сказал:

— Видишь ли, Катюша, ты ведь сейчас не ученица и не студентка, а представитель серьезной конторы, поэтому и оформление должно быть соответствующим.

— Хорошо, в следующий раз я надену джинсы или мини-юбку. Устроит? — невинно поинтересовалась она.

— Да ну тебя. — махнул рукой Эдик. — Может, позавтракаем где-нибудь, а уж потом пойдем на розыски?

— Я перекусила. Давайте поедем сразу.

Еще вечером они договорились начать со встречи с бывшим владельцем снесенного дома — Зотиковым. Адрес был известен, и в выходной день они рассчитывали застать его дома.

Жена Зотикова — беременная женщина лет тридцати, тяжело дыша, указала на сидящего на бревнах белесого мужчину, который строгал что-то перочинным ножом, то и дело поглядывая на спящего в коляске ребенка.

— Вася, к тебе пришли, — сказала она.

Зотиков слез с бревен и, растерянно моргая, уставился на пришедших.

— Где можно поговорить с вами по одному серьезному вопросу? — спросил Кононов.

Он оглядел двор, в глубине его заметил под липами пустую беседку и направился туда.

— Вы, конечно, в курсе насчет оружия, найденного в вашем доме? — спросил Кононов после того, как они назвали себя.

Зотиков судорожно сглотнул.

— Я… я здесь совсем ни при чем, — заикаясь, произнес он. — Откуда у меня оружие?

— А действительно, откуда?

— Даю вам честное слово — не знаю. Если бы знал, давно бы снес куда полагается.

— Успокойтесь, Зотиков, — как можно мягче сказала Майорова, — наши вопросы понятны — ведь оружие обнаружено в вашем доме.

— В моем, моем, чего спорить, но поверьте, ума не приложу, откуда оно взялось.

Зотиков стер ладонью со лба мелкие капельки пота.

— Долго вы прожили в поселке?

— Я получил дом в наследство от родителей восемь лет назад, но жил в нем с детства. После их смерти оставался там с женой и детьми, пока не переехал сюда.

— Может быть, оружие принадлежало вашему отцу?

— Что вы, что вы? — замахал он руками. — Отец у меня был инвалид — потерял на фронте руку, оружием никогда не баловался.

— Откуда такая уверенность? — недобро покосился на него Кононов. — С войны многие трофейное оружие привозили.

— Я бы обязательно об этом знал.

— Кто же мог тогда разобрать стену, сделать тайник?

— Ума не приложу.

— Ну ладно, — повысил голос Кононов. — Хватит сказки рассказывать. Дом ваш, вы хозяин, и вдруг без вашего ведома разбирают довольно-таки крепкую кладку, сооружают тайник, копаются, как у себя, а вы ничего не знаете?

Зотиков обмяк, опустил голову. Катя пересела поближе к нему.

— Пожалуйста, подумайте, ведь это для нас очень важно, — попросила она.

— Ну клянусь вам, не знаю, — умоляюще прижал он руки к груди.

— Мог ли кто-нибудь сделать тайник в ваше отсутствие?

— В мое отсутствие? — Зотиков задумался. — В отсутствие?.. Летом мы всегда уезжали на месяц в деревню к теще. Дом я запирал. В прошлом году уехали в июле.

— Кто-нибудь присматривал?

— Соседа прошу обычно, Москальцова, или жену его. Дом их рядом.

— Не мог ли он сыграть с вами такую шутку?

— Москальцов? Но зачем ему делать это в моем доме, когда он свой недавно выстроил, каменный…

— Все! Хватить врать! — резко сказал Кононов.

Зотиков вздрогнул и отвел глаза в сторону. Многозначительно пообещав ему в дальнейшем скорую встречу, Кононов пошел со двора. Катя догнала его уже на улице.

— Знаете, Эдик, — она слегка коснулась его плеча, — может, надо как-то помягче.

— Помягче?! — взорвался тот. — Помягче! Знает ведь, а молчит. Ну подумай сама — в доме копаются как хотят, а хозяин в стороне. Шуточки!

— Зотикова, пожалуй, больше всего смутил вопрос о соседе, — задумчиво сказала Катя.

Кононов хмуро вышагивал по краю тротуара. Она наблюдала, как быстро изменяется выражение его полного лица.

Он то хмурился, видимо, вспоминал встречу с Зотиковым, то задумывался, чуть не натыкаясь на деревья. Наконец остановился, посмотрел на часы и решительно сказал:

— Идем знакомиться с соседом.

— Но, Эдик, вы, надеюсь, помните просьбу Маврина?

— Помню, помню — работать без инициативы. Это мы посмотрим… И вот что. Катя, называй меня на «ты». Выкаешь да выкаешь.

— Слушаюсь, Эдуард Георгиевич. Буду называть вас на «ты».

* * *

Место, где прежде был дом Зотикова, находилось метрах в двухстах от ближайшего жилья. Почти вплотную к нему примыкала лесополоса из чахлых березок и осин. Трофимыч поработал неплохо. Лишь заросшие травой очертания фундамента да ржавеющие остатки металлической кровати напоминали о том, что прежде здесь жили люди.

Осмотрев местность, Кононов и Майорова направились к соседнему дому, где, судя по рассказу Зотикова, проживал его бывший сосед. Дом был сложен из добротного серого кирпича. Во дворе у грядок ковырялся высокий плечистый человек с взлохмаченной шевелюрой. Он оторвался от своего занятия, лишь когда его окликнули в третий раз, и недружелюбно покосился на пришедших.

— Чего надо? — спросил хрипло.

— Не чего, а кого, — вызывающе бросил Кононов. — Хозяина дома Москальцова.

— Ну я Москальцов. А вы кто такие?

— Мы из прокуратуры, — опередила Кононова Катя и улыбнулась хмурому детине.

Тогда он подошел к калитке и открыл ее. На вошедших глянули маленькие глубоко посаженные глаза.

— Типичный убийца по теории Ломброзо, — шепнул Кононов Кате, следуя за Москальцовым.

Услышав шепот, тот оглянулся и подозрительно оглядел их.

— Ну чего? — спросил зло. — Опять насчет кирпичей пришли?

— И насчет кирпичей, — быстро ответил Кононов, опасаясь, как бы Катя раньше времени не сказала об истинной причине визита.

— Обэхаэсовцы все бумаги забрали. С ними и разговаривайте.

— А мы хотим поговорить с вами.

— Опять одно и то же. Я говорил ведь, это не цельный кирпич, а половняк. Вон угол-то расковыряли — убедились. — Он кивнул в сторону дома.

— Сносить-то вас не собираются? — словно невзначай поинтересовалась Майорова. — Вон как вашего соседа?

— Там пожарку будут ставить. До меня не доберутся.

— Ладно, — сказал Кононов, — документы мы посмотрим в ОБХСС, потом вас пригласим.

Они вышли и направились в сторону поселка, но когда дом Москальцова скрылся из виду, Кононов схватил Катю за руку и потащил по параллельной улочке к лесопосадке.

— Ты чего? — удивилась она.

— Давай понаблюдаем за ним.

Катя пожала плечами, но возражать не стала и молча улеглась рядом с Кононовым на его пиджак. Отсюда им был хорошо виден дом. Во дворе Москальцова уже не было. Вскоре он вышел из дома в капроновой шляпе, запер дверь, внимательно огляделся и быстро зашагал в сторону автобусной остановки.

— А ведь до нашего прихода уходить не собирался, — заметил Кононов. — К чему такая спешка?.. Ладно, пошли в поселок.

Когда они снова проходили мимо дома Москальцова, Кононов огляделся, быстро перемахнул через забор и побежал к дому. Там он пошарил в траве, поднял какой-то предмет и тем же путем вернулся назад. Катя удивленно посмотрела на него.

— Пойдем, пойдем, — поторопил он ее, пряча находку в карман. — К Тимофеичу в гости пойдем.

Тимофеич встретил их на пороге своего дома, сразу узнал и засуетился.

— Гости дорогие! Пожалуйте к столу, у нас обед поспел.

— Потом, потом, — остановил его Кононов. — Вы нам лучше баньку покажите, которую из зотиковских кирпичей сложили.

Тимофеич повел их в глубину сада. Там возвышался кирпичный домишко.

— Банька, банька, не сумлевайтесь, добро пожаловать попариться.

Кононов внимательно осмотрел домик.

— Смотри-ка, дед, — показал он Тимофеичу. — Эти несколько кирпичей, пожалуй, поновей, чем остальные. Откуда они?

— Все оттуда, все оттуда, от Зотикова.

— Слушай, дай какую-нибудь кирку или молоток отколоть кусок кирпича, — попросил Кононов.

— Зачем же домишко рушить, — чуть не заплакал тот.

— Рушить, рушить. Кусок отколю, и все. А ты потом раствором замажешь.

Тимофеич принес молоток и сам же дрожащими руками отбил кусок кирпича.

— Поняла? — спросил Кононов, когда они остались вдвоем с Катей.

— Ты хочешь узнать, не из кирпича ли Москальцова был сделан тайник?

— Точно, Катюша. Экспертиза это установит. Дом Зотикова давнишней кладки, а эти кирпичи новые.

Затем они нашли коменданта. Это был рыхлый человек лет пятидесяти с расплющенным, как у боксера, носом.

На потертом канцелярском столе лежали три повязки дружинника.

— Наводите в поселке порядок? — спросил Кононов с заметной иронией.

— Стараемся, — однозначно ответил тот, не проявляя любопытства к вошедшим.

— И как успехи?

— Нормальные.

— Мы из прокуратуры. — представилась Катя.

Комендант внимательно осмотрел их.

— Грибов Николай Варфоломеевич, — сказал он и мимоходом бросил взгляд на часы.

— Вы спешите? — поинтересовался Кононов.

— Сегодня вечернее дежурство по охране общественного порядка, скоро еще двое подойдут.

— Считайте, что вы его уже начали.

Легкая ухмылка появилась на лице Грибова.

— Вы обслуживаете весь поселок? — спросила Катя.

— Только больницу и частный сектор. Все остальное относится к шестнадцатому домоуправлению.

— Людей в поселке знаете?

— Больничных знаю, а частников очень поверхностно — они ведь обращаются только по вопросам прописки. Мне даже не известно, сколько их, ведь домовые книги остаются у хозяев. Впрочем, что вы все вокруг да около? Кто вас интересует?

— Ну хотя бы Зотиков, — вставил Кононов.

— Давно переехал, от дома-то ничего не осталось.

— И все же, — настойчиво продолжал Кононов, — мнение ведь осталось?

— Парень — работяга, целый день в трудах и заботах. Беззлобен, не то, что его сосед.

— Кто?

— Да этот Москальцов, — безнадежно махнул рукой Грибов. — Тоже трудяга — дом какой отмахал, но к пьяному не подступись — убьет.

— Так уж и убьет!

Грибов посмотрел на него с обидой.

— Месяца полтора назад, вечером, дежурил я тут с двумя хлопцами, ну и повстречался нам этот бугай. Пьяный, глаза налитые, матом сыплет на весь поселок. Мы подходим: так, мол, и так, гражданин Москальцов, прекратите хулиганить. А он на нас зверем — руку в карман опустил: «Перешмалюю вас, гадов», — говорит и вдруг пистолет вынул. Материться перестал, но в глазах такое — страшно стало, пошли мы прочь. Еще пристрелит.

— Сообщили в милицию?

Грибов отрицательно покачал головой.

* * *

Из Новоспасска Маврин вернулся разочарованным. Хотя он и не ждал легкого успеха, но все же надеялся на более определенные результаты. На работе его тоже ждали невеселые вести. Все попытки работников милиции разыскать Семена Прудникова оказались тщетными.

Маврин увидел на столе лист бумаги с машинописным текстом. Это оказалось заключение лаборатории управления промстройматерналов о каких-то кирпичах. Два специалиста с учеными степенями кандидатов технических наук утверждали, что представленные им на исследование обломки кирпича совершенно идентичны по составу. Он еще раз внимательно перечитал бумага и с удивлением обнаружил, что исследование производилось по его поручению. Так и было написано:

«по поручению старшего следователя областной прокуратуры П. П. Маврина».

«Вот те раз, — подумал он, — я начинаю страдать амнезией».

В этот момент в коридоре раздались гулкие шаги и дверь кабинета без стука распахнулась. На пороге появились мужчина и женщина в пропыленной одежде. В первую минуту Маврин не узнал их и даже привстал с кресла, удивленный бесцеремонностью, но когда мужчина стащил с головы вылинявшую клетчатую кепку, которая вполне смогла бы служить гнездом для ворон, и радостно заулыбался, он пригнал в нем Кононова. За ним следовала Катя Майорова. Маврин удивился. Удивляться было чему. Обычно одетый щеголевато, Кононов на этот раз представлял собой нечто среднее между огородным пугалом и закоренелым бродягой после многодневного скитания. Не лучше выглядела и Катя. Грязная юбка, неопределенного цвета рваная кофта и ситцевый платочек, плотно облегавший голову. Оба почему-то были в больших темных очках.

— Откуда вы такие? — с тревогой спросил Маврин.

— С кирпичного завода. — важно ответил Кононов. — Приобретали кирпич для дачи.

— Какой завод? Какая дача? — нетерпеливо переспросил Петр Петрович. — И к чему маскарад?

— Маскарад для конспирации, Петр Петрович.

— Ну и за кем же вы следили?

— За неким товарищем Москальцовым, — пояснил Кононов и спохватился. — Ах, да, фамилия эта вам незнакома. Москальцов был ближайшим соседом Зотикова, по нашим соображениям, человек весьма подозрительный. Правда, Катя?

— Пожалуй, — согласилась та.

— Чем же он подозрителен?

Кононов подробно рассказал о встрече с Москальцовым.

— А конкретно, конкретно в чем вы его подозреваете?

— Вид его, странное поведение, угроза Грибову, — проговорил без прежнего энтузиазма Кононов.

— Допустим, Москальцов ведет себя странно, но скорее всего это связано с его работой. Может быть, он замешан в каких-либо махинациях со стройматериалами, раз ссылается на ОБХСС. Кстати, туда вы звонили?

— Н-н-нет… Мы просто сами решили посмотреть за ним…

— Все понятно. Как это я сразу не сообразил по вашему внешнему виду, что имею дело с двумя выдающимися топтунами-наружниками. Какой камуфляж! Какое искусство перевоплощения! Позвольте снять перед вами шляпу.

Он сдернул с вешалки свою серую велюровую шляпу, надел ее, тут же снял и расшаркался. Потом со злостью швырнул ее в сторону.

— Вы кто такие? — грозно спросил он. — Кто вам разрешил заниматься этим? Да вас раскусят в два счета. Забыли мои указания? А уж от вас, Катя, я такого никак не ожидал. Пора понять: мы занимаемся расследованием. А для этого существует уголовный розыск, ОБХСС. Вы даже не сочли за труд посоветоваться с ними.

Маврин презрительно посмотрел на них. снял телефонную трубку и набрал номер.

— Привет, Виктор Иванович, — сказал он. — Маврин говорит.

Было слышно, как в ответ зарокотал приятный бас. Кононов и Майорова притихли, напрягая слух.

— У тебя есть какой-нибудь материал по Киринскому кирпичному заводу?

Маврин выслушал ответ, плотно прижав трубку к уху.

— Угу, угу, — приговаривал он время от времени, слушая собеседника, а его лицо оставалось непроницаемым.

Но вот оно оживилось.

— Новые данные, говоришь? Интересно, интересно. Мужчина и женщина? Как одеты? Ага. Он в старой клетчатой кепке, она в платочке, при черных очках. Подозрительный народ? Выспрашивали, как можно взять тысяч семь кирпича, а заплатить за три? Ну и кто такие? Неизвестно? Договорились с кладовщиком быть завтра? Будут, дожидайся…

Положив трубку, он занял свое любимое место на подоконнике и молчаливо принялся разглядывать Кононова и Катю.

— Ясно? — спросил он после долгой паузы.

Те виновато кивнули.

— Появись вы там завтра, вас бы задержали… Ну ладно, рассказывайте о своих приключениях на кирпичном заводе.

Молодые люди посмотрели друг на друга, решая, кому первому говорить, и Кононов уступил это право Кате.

— Мы, Петр Петрович, сразу заподозрили неладное, когда познакомились с Москальцовым. Тип странный. На свои средства такой дом он бы построить не мог, ведь получает сто—сто пятьдесят рублей в месяц, а домина стоит тысяч пять. Решили побывать на заводе. Переоделись, понятно, чтобы он не узнал. Нам, правда, повезло — Москальцов уехал на целый день сопровождать груз. Вот мы и решили проверить, легко ли достать несколько тысяч кирпичей, минуя официальный порядок выдачи. Оказалось, вполне возможно. Мужичок там один чернявенький крутился, к нам присматривался, потом подошел сам, да и разговор завел. Мы ему свои горести выложили: так, мол, и так — молодожены, строиться хотим, а разрешение есть на три тысячи, так ведь не хватит. Он посочувствовал, а потом и говорит: «Ну ладно, беде вашей помочь можно, завтра приедет один мужик из командировки, приходите познакомлю, а там как сговоритесь». Мы поняли, что он имеет в виду Москальцова…

— Ладно, — прервал ее Маврин. — Допустим, на заводе орудует группа расхитителей, предположим, что Москальцов имеет к ней прямое отношение, но ведь мы-то расследуем совсем другое дело. А этим вплотную занимается ОБХСС.

— Нам… нам показалось, — робко вставил Кононов, — что Москальцов может иметь отношение и к нашему делу.

— Как же вы все-таки решились идти на завод, ведь Москальцов вас тут же узнал бы.

— Понадеялись, что не узнает. Другая одежда, другой вид. Вот ведь вы-то не сразу узнали.

Маврин усмехнулся и скептически осмотрел их странный наряд. Потом снова посерьезнел.

— Затея ваша, — цедя сквозь зубы слова, произнес он, — не только наивна, но и небезопасна. Небезопасна в первую очередь для вас лично. Как мне сейчас стало известно, — Маврин кивнул в сторону телефона, — Москальцов, возможно, имеет пистолет…

Кононов вскочил с кресла и восторженно выкрикнул:

— Видите, я оказался прав. Надо срочно делать у него обыск.

— Погоди! Сгоряча такой вопрос не решается. Пистолет легко спрятать в любом месте. Да и тот ли это пистолет, который мы ищем?

— А кирпичи, — настаивал Кононов. — Вы читали заключение лаборатории промстройматериалов?

— Ага! Значит, П.П.Маврин — это ты и есть? Рад познакомиться. — Он дотянулся до лежащей на столе бумаги и прочитал ее вслух. — Интересно! Выходит, тайник был заложен теми же кирпичами, какие Москальцов использовал для строительства личного дома?

— Конечно, — обрадованно воскликнул Кононов. — Время для такой операции у него было, в прошлом году Зотиков с семьей отсутствовал месяц.

— Меня, правда, удивляет, — тихо сказала Катя, — почему он не соорудил тайник в собственном доме. Куда удобней — идет строительство, попробуй доищись.

— Но ведь это же собственный дом, — возразил Кононов. — Зачем ему рисковать?

Маврин отвернулся. За окном мелко подрагивали ветки смородины с пожелтевшими листьями.

— Вы бы, ребята, пошли во двор, — сказал он, — да набрали смородины. Вон ее сколько уродилось.

Кононов и Майорова переглянулись. Заметив их удивление, Маврин вяло махнул рукой.

— Меня больше смущает другое, — неожиданно переменил он тему разговора. — Если тайник принадлежит Москальцову. то почему он не взял оружие до сноса дома?.. В общем, много есть всяких «но», друга мол…

* * *

Кононов не вошел, а ворвался в кабинет.

— Петр Петрович, угадайте, куда поехал Москальцов в командировку?

Маврин поднял голову.

— Куда же он уехал?

— В Половское.

— Ну и что?

— Половское находится километрах в двадцати от Новоспасска.

— Смотри какой пассаж! Ты, конечно, уверен, что он заметает следы?

Кононов уловил в голосе Маврина иронию и с прежней горячностью ринулся в наступление:

— Оказывается, Киринский завод давно пользуется карьером в Половском.

— Своей, что ли, глины не хватает?

— В том-то и дело, что не хватает. Не простой глины — этого добра у нас много. Лет шесть—семь назад в городе возникла необходимость в специальном огнеупорном кирпиче. Искали сырье поблизости — безуспешно, и вот разузнали, что глина такого сорта есть в Половском. Перевозится она в открытых полувагонах в сопровождении экспедитора завода. Вот Москальцов и ездит туда частенько.

— Давно он работает на заводе? — спросил Маврин.

— Одиннадцать лет.

— Ну а в то лето, когда был убит Коробко, ездил он в Половское?

— Сейчас Катя как раз поднимает в бухгалтерии документы.

— Ты ее оставил одну?

— Да. Она доберется вечерним автобусом.

— А где сейчас Москальцов?

— Должен сегодня приехать.

Маврин поднялся, молча походил по кабинету, вдруг схватил с вешалки плащ и, коротко бросив: «Едем», вышел из кабинета. Во дворе прокуратуры они сели в «Москвич». Петр Петрович включил зажигание и резко рванулся с места.

«На завод», — догадался Эдик.

Маврин гнал машину по оживленной улице, проскакивая светофоры на желтый свет. В одном месте он едва успел затормозить, остановившись буквально в нескольких сантиметрах от новеньких «Жигулей». Оглянувшись на резкий визг тормозов, шофер высунул в окошко руку и показал кулак.

Как только загорелся желтый свет, Маврин, вывернув до отказа руль влево, тут же обошел «Жигули» и понесся вперед. Кононов заметил, как от поста ГАИ кинулся им наперерез инспектор, повелительно указывая жезлом на обочину. Однако «Москвич» вдруг взвыл сигнальной сиреной, и инспектор сразу же опустил руку, разрешая проезд. Машина стремительно пронеслась мимо поста. Мельком взглянув на Кононова, Маврин процедил сквозь зубы:

— Ты должен был находиться с Катей.

Прошла, казалось, целая вечность, пока они доехали до завода. Катю застали в маленькой комнате заводской бухгалтерии за изучением толстой книги авансовых отчетов по командировкам. За ней настороженно следила дородная белокурая женщина.

— Как дела? — с напускным равнодушием спросил Кононов.

Катя мигнула в сторону женщины.

— Я попросил бы вас оставить комнату минут на десять, — холодно сказал Маврин, покосившись на работницу бухгалтерии.

— Но у меня здесь документы, — возразила та.

— Ваши документы останутся в сохранности.

Нехотя поднявшись, женщина вышла.

— Приставили ее ко мне, взгляда не отведет, — пожаловалась Катя.

— Пусть смотрит, — успокоил девушку Маврин. — Нашла что-нибудь интересное?

Майорова молча подвинула ему отчеты.

— Ага, значит, Москальцов дважды в то лето выезжал в Половское. Однако время командировок не совпадает с датой убийства Коробко.

— Срок последней командировки окончился за три дня до убийства.

— Подумаешь, всего три дня, — возразил Эдик. — Он мог остаться и дольше.

— Если не сопровождал груз, — сказал Маврин. — Надо поинтересоваться, когда сырье выбыло из Половского, когда началась транспортировка со станции Боровск и когда прибыло на станцию назначения. Эти документы лучше искать на железной дороге. Но учтите, Москальцов мог договориться с машинистом и поехать позже. А пока, мои добычливые ученики, поедем в гости к коменданту. Грибову, кажется?..

По пути в поселок Кононов пытался выпытать у Маврина его мнение о Москальцове, но Петр Петрович отмалчивался, тихонько насвистывая веселый мотив, который никак не вязался с мрачной физиономией старшего следователя. Заморосил мелкий дождик. Вдруг навстречу им по осевой линии шоссе вылетел мотоциклист. Маврин едва успел уклониться в сторону и сбавил скорость.

— Версия ваша перспективна, друзья мои, — сказал Маврин как ни в чем не бывало, — хотя мне еще далеко не ясно, в каких точках соприкоснется Москальцов с убийством Коробко и соприкоснется ли. Однако тут есть над чем помозговать. Экспедитор со дня на день возвратится. Мы должны знать каждый его шаг. Завтра я познакомлю вас с Виктором Ивановичем Позднышевым — начальником ОБХСС, с которым и надо будет держать связь. В мое отсутствие поинтересуйтесь биографией Москальцова. Откуда он родом, есть ли родственники и где живут, мог ли знать покойного Коробко?..

Дверь помещения, где в прошлый раз Кононов и Майорова нашли коменданта, оказалась запертой.

— Вероятно, патрулирует по поселку. — предположил Эдик.

— Рановато, пожалуй, — не согласился Маврин и постучал в дверь рядом.

Сквозь тусклое окошко на них уставилось старушечье лицо.

— Бабушка, выдь на минутку, — крикнул Кононов.

Старуха долго разглядывала их, потом исчезла и вскоре появилась на пороге.

— Грибова не видели? — спросил Маврин.

— Варфоломеича? — прошамкала старуха. — Дак заболел он, сердешный, второй день дома лежит. Хворь замучила — фердикулит проклятый…

— Где он живет? — прервал ее Кононов.

— Вон. — Старуха показала на деревянный домик. — В угловой комнате.

До дома Грибова добрались, порядком перемазавшись в грязи.

— Входите, — услышали они мужской голос, едва только постучались.

Дверь распахнулась сама, хотя за ней никого не оказалось. В кровати у противоположной стены лежал Грибов. На руку у него была намотана веревка, другой конец которой привязан к дверной ручке.

— Николай Варфоломеевич, с вами хочет побеседовать старший следователь областной прокуратуры Маврин, — сказал Кононов.

Грибов попытался приподняться, но тут же скривился от боли.

— Замучила поясница, — пожаловался он. — Второй день валяюсь, а дела стоят.

— Лежите, лежите, — остановил его Маврин. — Мы к вам опять насчет Москальцова.

— Снова чего натворил?

— Просто в порядке уточнения. Вы рассказывали о пистолете. Не вспомните, какой он был из себя? Размер, система?

Грибов откинулся на засаленную подушку, наморщил лоб. Пошевелив губами, он неуверенно произнес:

— Темновато было, но кое-что я вспомнить могу. Небольшой такой, скорее всего иностранной марки. А на рукоятке, по-моему, что-то блестящее… Вы бы отняли его у этого забулдыги, ведь натворит чего-нибудь.

— Чтобы отнять, надо знать, где он его прячет.

— А вот тут я вам помогу, — оживился Грибов. — Меня-то он не очень боится, ведь пригрозил же в прошлый раз. Как поднимусь, зайду под благовидным предлогом к нему домой да и пригляжусь.

— Ну, спасибо. Только не переусердствуйте. Скажу вам по секрету: Москальцов подозревается в убийстве.

— Ну и ну! Гляди-ка. — покачал головой Грибов.

— Держите пока связь с ними. — Маврин указал на Кононова и Катю. — Номера телефонов мы вам оставим, да и наведываться будем.

Маврин встал, вгляделся в темноту комнаты. Около окна увидел книжную полку.

— Интересуетесь? — спросил он, достав с полки старый учебник криминалистики.

— А как же! — отозвался Грибов. — С дружинниками ведь работаю. У меня и кодексы есть.

— Что же, тогда вам и карты в руки. — улыбнулся Маврин, перелистывая страницы учебника. — Попытайтесь, мы вам будем благодарны. Желаю поскорее поправиться.

Они вышли на улицу.

— Смотрите только, чтобы ваш Грибов дров не наломал в мое отсутствие. Начитался, поди, всякого да и мнит себя криминалистом.

— Вы куда-то едете. Петр Петрович? — спросила Катя.

— В Боровск, Катюша, в город, где трудился почивший Коробко.

* * *

В Боровской городской прокуратуре Маврину посоветовали обратиться к старейшему работнику стекольного завода, заместителю директора по общим вопросам Фофанову Василию Константиновичу. Он поехал на завод и столкнулся с замдиректора прямо в дверях его кабинета.

— Мне звонили о вас из прокуратуры, — сказал Фофанов.

В центре кабинета стоял полукруглый, со множеством телефонов письменный стол. На краю стола под стеклянным колпаком стояла искусно выполненная хрустальная ваза в форме цветка.

— Спецзаказ, — пояснил Фофанов, заметив интерес Маврина к вазе. — Эта не прошла по стандартам — микроскопическая прорезь алмазной грани. По правилам подлежала уничтожению, да духа не хватило, оставил здесь.

— Я к вам, Василий Константинович, по поводу бывшего работника завода Коробко. Помните такого?

— Коробко? Ну еще бы не помнить! Один из старейших работников. Был начальником отдела снабжения.

— Вам, конечно, известна его судьба?

— Как же, как же, — с сожалением произнес Фофанов. — Такой конец, просто не верится. Убийцу-то хоть удалось найти?

— Пока нет, но мы надежды не теряем. В этой связи я и хотел поговорить с вами.

— Пожалуйста, я готов ответить на все вопросы.

— Были ли на заводе люди, настроенные к нему враждебно?

Фофанов беспомощно развел руками:

— С этим вопросом ко мне уже обращались, и я тут в полном недоумении. Коробко умел ладить с людьми. Он находился в моем непосредственном подчинении, так что вся его деятельность проходила на моих глазах. Никогда на него не жаловались, ни с кем он не конфликтовал, разве по мелочам. И домашних его всех я хорошо знал — по соседству жили.

— А прежде, до того как стал начальником отдела снабжения, кем он работал?

— Пришел простым рабочим, окончил заочно техникум, работал бригадиром, потом начальником смены цеха обработки стекла.

— В цехе за время его работы какие-нибудь ЧП случались?

— Ничего особенного.

Фофанов помолчал и заговорил глуховатым голосом:

— В год мы даем продукции почти на сорок миллионов рублей. Плановый бой установлен два-три процента от этой суммы. Ответственность в цеху у нас бригадная, каждый заинтересован в качестве изделий. Но что греха таить, все случается: и несоблюдение геометрических пропорций, и нарушение рисунка, и прорезь алмазной грани. — Фофанов показал в сторону цветка. — Такие изделия подлежат уничтожению. Были, правда, факты, когда они не уничтожались, а уходили на сторону, мы за это строго наказывали мастеров ОТК и других виноватых. Но крупных хищений у нас нет…

— Погодите, — прервал его Маврин. — Попробуйте мысленно вернуться к тому времени, когда и бригадной ответственности не было, и охраняла завод уж наверняка не вневедомственная охрана, ну, допустим, лет на пятнадцать назад.

— Ого! Куда вы хватили. Тогда все по-другому было. В проходной у нас инвалиды сидели — кто без ноги, кто без руки, в преклонном возрасте. Где им было уследить за всеми. Кстати… — Фофанов вдруг замолчал, что-то припоминая, — десятка полтора, а то и больше лет назад как раз в этом цехе осудили трех человек за хищение. Ловко они втроем орудовали, целый конвейер налажен был. Фамилии их сейчас запамятовал.

— Коробко тогда работал в цехе?

— Работал начальником смены. Его незадолго до этого поставили. Но вы не думайте — он к хищениям не причастен. Следствие проверяло.

В первую секунду после слов заместителя директора у Маврина даже екнуло в груди — таким многообещающим показалось сообщение, но, поразмыслив, он решил, что между этим событием и убийством Коробко спустя столько лет вряд ли окажется какая-то связь. А все же Маврин решил посмотреть в архиве старое дело.

Сразу после встречи с Фофановым он вернулся в городскую прокуратуру, которая располагалась в одном здании с Боровским городским судом. Заместитель прокурора города Пантелеев, выслушав просьбу следователя, тотчас послал своего секретаря с запросом в судебный архив. Не проявляя любопытства, Пантелеев уткнулся в бумаги и, казалось, забыл о посетителе. Однако вскоре поднял голову, посмотрел на Маврина и спросил:

— Много у вас дел в производстве?

— Хватает, — уклонился он от ответа. — Фофанов оказался вам полезен?

— В известной мере. Правда, я рассчитывал на большее.

— Да-а-а… Стекольный завод, — задумчиво произнес Пантелеев. — Хрусталь там воруют и поныне.

— Завод вас, однако, беспокоит.

— Время от времени. Но, конечно, нет и сотой доли того, что было прежде.

— Значит, ничего серьезного?

— По мелочи. Воруют иногда. Ищем, привлекаем. Бывает, кое-кто в вытрезвитель попадет или нахулиганит. Был года три назад случай с мастером Сытовым на охоте — стреляли в него, убить пытались. Он охотник был, этот мастер. Пошел на охоту, с ним еще двое, наших, заводских. Шли они по густолесью, вдруг слышат — два выстрела. Смотрят — мастер упал. Подбегают — тот лежит и стонет. Они кровь ему с лица отерли и из щеки здоровую занозу вытащили. Оказалось, одна из пуль расщепила ложу ружья и кусок дерева воткнулся ему в щеку. Повезло. Заноза не пуля. По характеру повреждения на ложе эксперты дали предположительное заключение, что выстрел скорее всего произведен из пистолета.

Петр Петрович слушал затаив дыхание.

«А вдруг это не случайно? — думал он. — И в том, и в другом случае работники завода, и тут и там выстрелы из пистолета».

— Что же дальше? — со всевозрастающим интересом спросил он.

— Дальше? Мастер вскоре пришел в себя, но ничего путного сказать не смог. Кто стрелял, он не видел, из-за чего могли в него стрелять, тоже не знает. Пулю и гильзу не нашли — почва болотистая. Вот и занимаемся этим делом до сих пор. Уж и сам потерпевший просит прекратить его, мол, выстрелил кто-то по ошибке…

В этот момент принесли из архива дело. Заместитель прокурора вышел из кабинета, и Маврин углубился в чтение.

К моменту расследования дела по группе расхитителей Коробко уже около двух лет работал начальником смены. Группа, которая привлекалась к ответственности, состояла из бригадира этой смены Сусло Андрея Герасимовича, кладовщицы цеха Племенниковой Ольги Алексеевны и водителя автомашины Карпова Игоря Петровича. Механика хищений была проста. Бригадной ответственности тогда не существовало, и Сусло практически ежедневно подбрасывал кладовщице неучтенную продукцию, которая затем вывозилась Карповым в общей массе.

Едва Маврин прочел все и сделал необходимые записи, как вошел Пантелеев и молча положил перед ним другую пухлую папку с делом о покушении на убийство, которое произошло почти три года назад.

— Потерпевший Сытов имел какое-нибудь отношение к хищениям на заводе, за которые осуждены Сусло и компания? — мимоходом спросил Маврин, продолжая перелистывать страницы.

— По делу этого не установлено.

— А работал ли он в цехе, когда там орудовала группа Сусло?

— Понятия не имею. Между тем и этим событием свыше десяти лет.

— Наберите, пожалуйста, телефон замдиректора Фофанова, — попросил Маврин.

Пантелеев набрал четырехзначный номер и передал трубку.

— Василий Константинович, я попросил бы вас узнать, с какого времени работает в цехе по обработке изделий Сытов.

— Могу сказать сразу. Сытов работает на заводе семнадцать лет, из них в интересующем вас цехе шестнадцать.

Маврин мысленно подсчитал. Выходило, что к моменту возникновения дела о хищении он проработал там свыше трех лет.

— Нельзя ли сейчас прислать Сытова ко мне в городскую прокуратуру?

— Одну минуту. — Голос Фофанова пропал и через минуту послышался вновь. — Он сейчас на заводе и будет у вас через полчаса.

В кабинет вошла худенькая девушка.

— В приемной прокуратуры междугородная разыскивает следователя Маврина, — сказала она.

Петр Петрович встал, вышел следом за девушкой.

— Петр Петрович! — услышал он в трубке голос Кати Майоровой. — Пропал Москальцов. Приехал и вскоре пропал. Кононов поручил мне связаться с вами, сам он сейчас в поселке. И еще: нашли Семена Прудникова, сегодня доставили в город.

— Вы допрашивали его?

— Эдуард допрашивал. Прудников утверждает, что выкинул интересующий нас предмет в озеро.

— Тоже мне, криминалисты, — пробурчал в трубку Маврин.

— Не слышно! — прокричала Катя. — Говорите громче.

— Выеду ночным поездом. Буду во второй половине дня. До моего приезда Прудникова оставьте в покое.

Он вернулся к Пантелееву и стал дожидаться Сытова. Прошло не полчаса, а значительно больше, прежде чем в дверях показался маленький, юркий человечек с крупным носом и высоко поднятыми бровями. Он быстро обежал взглядом кабинет и, протянув Маврину клочок бумаги, на котором был записан номер кабинета и фамилия следователя, заискивающе сказал:

— Извиняюсь. По независящим от меня причинам вынужден был несколько задержаться.

Юркий человечек вызвал у Маврина легкое раздражение, но он заставил себя приветливо улыбнуться.

— Как ваше здоровье. Валентин Алексеевич? — спросил он.

— Мое здоровье? Нормально. А почему вы спрашиваете?

— Вас же ранили три года назад.

— Забыл я уж про то. После куча болячек появилась.

— А мы не забыли.

— Ну и зря. Я ведь говорил прежнему следователю, чтобы прикрыл дело. Подумаешь — царапина. Сдуру какой-то шельмец бабахнул и утек с испугу.

Сытов говорил бойко, но в его голосе чувствовалась нарочитая небрежность.

— Почти месяц на больничном находились, — сказал Маврин.

— Подумаешь. С того времени я перебывал во всех отделениях нашей больницы, кроме гинекологического.

— Мне бы все-таки хотелось встретиться со стрелявшим в вас человеком.

— А мне это безразлично.

— Первый раз встречаюсь с таким добрым потерпевшим, — усмехнулся Маврин и внимательно посмотрел на Сытова. — Давно вы работаете на стекольном?

— Без малого двадцать.

— Неужели все в жизни шло гладко? Даже врагов не нажили?

— Опять вы о врагах. Не знаю я, понятия не имею, кто стрелял.

Маврину осталось решить в Боровске еще один вопрос. Следователям в Новоспасске не удалось через стоматологические поликлиники найти человека с такой характерной особенностью строения верхней челюсти, о которой сказали специалисты, исследовавшие огрызок яблока, найденный на месте убийства Коробко. Маврнну пришла мысль обратиться к помощи частников.

— Занимается у вас кто-нибудь из стоматологов частной практикой? — спросил он Пантелеева.

— Таких мало — два—три. Город-то у нас небольшой. Однако есть один старый специалист — зубной врач Донде. Пожилая женщина, издавна практикует вполне официально. Я сам у нее лет десять назад ставил коронки. Держатся, как вчера поставленные. И цена сходная.

— Ее адрес?

— Уже запамятовал, но я сейчас объясню своему шоферу, куда ехать, и поезжайте с ним.

Маврин быстро собрался и перед отъездом попросил Пантелеева заказать ему билет на ночной поезд. Он рассчитывал успеть все сделать к этому времени.

Шофер лихо подкатил к подъезду серого двухэтажного здания с узкими окнами. По крутой лестнице Маврин поднялся на второй этаж и уперся в дверь. Дважды нажал на звонок. Открыла маленькая пожилая женщина.

— Заходите, — пригласила она без расспросов. — Слушаю вас.

— Мне нужна Донде Эсфирь Павловна.

— Это я.

— Очень приятно. А я старший следователь прокуратуры Маврин.

Не проявляя удивления или беспокойства, женщина молча пригласила его в комнату, обставленную громоздкой мебелью. Спинка стула, на который уселся Петр Петрович, оказалась много выше головы. Было не совсем привычно, но очень удобно.

«Не зря, должно быть, сейчас погоня за старинной мебелью», — подумал он, откидываясь на упругую поверхность спинки.

— Я к вам за маленькой консультацией, Эсфирь Павловна, — сказал Маврин и достал из портфеля гипсовый слепок. — Вам не приходилось лечить человека с такой особенностью прикуса?

Донде оседлала переносицу старомодными очками и принялась внимательно изучать слепок.

— Правый верхний клык, — пробормотала она едва внятно, — сильно выдается вперед… изогнут…

Потом встала, открыла небольшой шкаф и достала кучу карточек из плотного картона. Положила их на стол и стала читать. Петр Петрович напряженно следил за ней. Наконец Донде сложила карточки и из-под очков взглянула на Маврина рассеянным взглядом.

— Странно, но мне эта особенность кажется знакомой, — задумчиво проговорила она, — хотя в карточках такого пациента я не нашла… Правда, у меня тут только последние десять лет, остальные основательно распотрошил внучек.

— Подумайте, пожалуйста, — заискивающе попросил Петр Петрович, — вспомните, ведь такая особенность встречается нечасто.

— Я стараюсь, что-то мелькает в памяти, но, по-видимому, давно было — трудно вспомнить.

— Значит, во всяком случае, не менее десяти лет назад? — пришел ей на помощь Маврин.

Старушка помолчала, насупилась, собрав на лбу сетку морщин, и согласно кивнула:

— Может, и больше — память подводит.

Расхаживая по мокрому перрону в ожидании поезда, Маврин с досадой думал о том, что все могло бы упроститься, вспомни старушка фамилию. Он посмотрел на часы. До прихода поезда оставалось десять минут. Почти бегом он бросился на вокзал в комнату милиции. Узнал у дежурного домашний телефон Пантелеева и тут же позвонил ему.

— Простите за поздний звонок, — извинился Маврин. — Я с вокзала, времени в обрез. Просьба к вам: взять из архива колонии личные дела Сусло и Карпова и выслать мне побыстрее.

Петр Петрович еще раз повторил фамилии, обождал, пока тот запишет их, и попрощался. К перрону подходил поезд.

* * *

На другой день после отъезда Маврина прямо с утра в прокуратуру позвонил инспектор ОБХСС Хвостов, который занимался Киринским кирпичным заводом.

— Не нравится мне ваш Москальцов, — сказал он, — ведет себя крайне нервозно.

— Где он сейчас? — спросил Кононов.

— Взял отгул и сидит дома. Жена ушла на работу.

— Самое время пустить в дело Грибова, — сказал Эдик Кате Майоровой, прикрыв трубку ладонью. — Я сейчас поеду в поселок, а ты просмотри личное дело Москальцова, там, где он работал, поговори с кадровиками.

Коменданта Кононов застал на месте. Грибов, кряхтя, поднялся со стула и улыбнулся вымученной улыбкой.

— Болит?

— Встаю. Работы много.

— А как ваше обещание? — нетерпеливо спросил Эдик.

— Тяжеловато мне идти-то пока, твердости в ногах нет.

Кононов даже крякнул с досады.

— Ну-ну, ладно. — успокоил его Грибов. — Когда надо идти?

— Сейчас, сейчас лучше всего. И смотрите за ним повнимательней.

Опираясь на суковатую палку, Грибов направился к своему дому. Кононову из окна была видно, как затем уже без палки он медленно побрел на другой конец поселка. Но неожиданно остановился и начал беспомощно оглядываться по сторонам. Кононов не выдержал, выскочил на улицу.

— Что случилось? — раздраженно спросил он.

— Вон, — показал рукой комендант в сторону деревянного палисадника.

Там сидел здоровенный черный кот и наблюдал за ними.

«Черный кот перебежал дорогу», — сообразил Эдик и рассмеялся.

Грибов посмотрел на него с укоризной, но не тронулся с места. Кононов быстро пробежал метров двадцать вперед и вернулся. Только после этого странный человек решился продолжать свой путь.

Комендант отсутствовал около часа. Когда Кононов заметил наконец его неторопливо движущуюся фигуру, он едва не бросился навстречу. Грибов вошел спокойно, как показалось Эдуарду, с нарочитой медлительностью уселся, скользнул взглядом по лицу следователя.

— Москальцов уходить собрался, одетый был. И я тут. Он прямо глазами просверлил — чего, мол, приперся. А я вроде и не замечаю. К столу присаживаюсь, по сторонам смотрю. А он нервничает. Чувствую — не до разговоров ему со мной, но строю из себя эдакого простачка. «Хочу побеседовать насчет твоего образа жизни, — говорю — И насчет постоянных пьянок и как жена твоя мучается». Смотрю, вроде уйти ему не терпится, да, видимо, взять что-то надо, а мое присутствие мешает. Подумал: «Наверно, пушку не успел захватить», — и, была не была, решил взять быка за рога. «Хорошим это у тебя не кончится, — говорю. — За один только пистолет упрячут в тюрьму». Москальцов сразу зырк глазами в угол комнаты — там у него погреб, а потом на меня окрысился. «Какой еще пистолет, чего ты врешь?» А я так же спокойно ему: «Да ведь по пьянке грозил, бахвалился». Москальцов усмехнулся. «Эх ты, говорит, знаток! Игрушки от настоящего отличить не умеешь». Хотел сказать ему, что и он-то далеко не ребенок, чтобы ходить с пугачами, да раздумал. Предупредил напоследок да и ушел. Думаю все ж — в погребе у него эта штука.

Прежде скупой на слова Грибов разговорился.

— Послушайте, Николай Варфоломеевич, вы мне понадобитесь как понятой, — решительно произнес Кононов. — Будем обыскивать дом.

— А разве у вас есть санкция прокурора? — удивился комендант.

Эдик покраснел.

— Постановление прокурора я получу чуть позже.

— Тогда вот и пойдем делать обыск.

Грибов достал с полки потрепанный Уголовно-процессуальный кодекс, раскрыл его в нужном месте и принялся читать, водя пальцем по мелким строчкам.

— В течение суток вы должны сообщить прокурору, — с иронией сказал он.

— Разве это ваша забота?

— Я просто так, напоминаю.

— Ищите второго понятого, и пойдем.

Комендант привел старушку из дома напротив, и они направились к дому Москальцова.

Калитка оказалась закрытой. Из будки их облаял большеголовый рыжий пес.

— Открывай, хозяин! — закричал Кононов.

Из дома не раздалось ни звука.

— Ушел, наверно, — высказал предположение Грибов. — Он ведь собирался уходить.

— Может, за Зинкой послать? — прошамкала старушка.

— Жена Москальцова, — пояснил Грибов. — Она швеей работает в мастерской, поблизости отсюда.

— Давайте кто-нибудь за ней, — приказал Кононов, но тут же представил себе, сколько они будут плестись, и решил идти сам.

Кононов вызвал Москальцову во двор и коротко объяснял причину своего прихода. Она выслушала его с безразличным видом и покорно пошла следом. Так же послушно Москальцова открыла дверь в квартиру и остановилась в прихожей.

Эдуард незаметно переглянулся с Грибовым. Тот указал глазами в правый угол комнаты.

— Что у вас там? — спросил Кононов, показав на крышку люка, после того как бегло осмотрел обстановку.

— Погреб, — едва слышно ответила Москальцова.

С керосиновой лампой в руках Кононов и комендант ста ли спускаться в погреб. Эдик исследовал каждый его сантиметр, тщательно простучал кирпичную кладку, но ничего не обнаружил. Наконец свет лампы выхватил в самом верху у лестницы темное отверстие ниши. Кононов пошарил в ней и вместе с мелкими кусочками земли захватил маленький гладкий предмет. Это был потускневший пистолетный патрон.

Поблагодарив понятых за помощь, Эдик довольный помчался в город. Заехал в криминалистическую лабораторию, сдал патрон на экспертизу и позвонил Кате.

— Как там Москальцов? — бодро прокричал в трубку.

— Почти все сведения в трудовой книжке подтверждаются.

— Почему почти?

— За исключением трехлетней работы в почтовом ящике одиннадцать тридцать семь. Такого предприятия в природе не существует. Зато существовал другой почтовый ящик — колония усиленного режима, в которой Москальцов отбывал наказание за покушение на убийство.

— Что я говорил, Катюша! Ну что я говорил! Конечно же. это Москальцов. А Маврина сомнения одолевают, — хихикнул он в трубку. — Все. Я еду в прокуратуру, у меня тоже хорошие новости.

Поздно вечером перед уходом с работы Кононов не выдержал и в пятый раз за день позвонил Хвостову. Инспектор попросил немного обождать и, не вешая трубки, стал кого-то отчитывать.

— Случилось что? — с тревогой спросил Кононов.

— Понимаете, Эдуард Георгиевич, этот… Москальцов… ушел.

— Как ушел?! Куда ушел?! — заорал Эдуард. — А куда же вы смотрели?

— И на старуху бывает проруха. Ваш подопечный оказался далеко не таким простачком, каким представлялся на первый взгляд. Когда вы пришли с обыском, он, наверное, наблюдал за вами из кустов, а потом добрался до автобусной остановки. Приехал к себе на работу, быстро переговорил с начальником цеха, позвонил из автомата по какому-то номеру, разговаривал полминуты, потом с попутным грузовиком поехал в город. Там он проскочил на завод «Рембыттехника», но не через проходную, а в автоматические ворота для транспорта, следом за машиной. В глубине двора Москальцов переговорил с коренастым мужчиной в спецовке и что-то ему передал. Это мы установили после. А к тому времени, когда мы попали на завод, экспедитор уже скрылся. Поиски мужчины в спецовке пока ни к чему не привели — на заводе свыше двухсот рабочих. Сейчас мы принимаем все меры к поиску Москальцова…

Они вышли с Катей из прокуратуры, когда совсем стемнело. Шли медленно, каждый по-своему переживал случившееся и не обращал внимания на беззаботную толпу, заполнившую центральную улицу в этот теплый летний вечер. Остановились возле общежития. Большинство окон были темными. Через стеклянную дверь виднелась клюющая носом вахтерша.

— Катя! — сказал Эдик. — Где ты собираешься работать после института?

— Куда пошлют.

— Но ведь тебя могут послать за тридевять земель.

— Я не вижу другого выхода.

— А в нашей прокуратуре ты бы хотела работать?

— Хотела бы, — ответила она, чуть помедлив, — но от меня это не зависит.

— Почему? Петр Петрович напишет тебе характеристику, прокуратура пошлет запрос.

— Эдик, ну почему они будут все это делать для меня?

— Почему? — Кононов запнулся. — Ну, есть другой путь.

— Какой?

— Ну… если тебе выйти замуж.

— До свидания, — быстро проговорила Катя и скрылась за дверью.

* * *

Маврин спрыгнул с подножки последнего вагона и увидел сиротливо стоящих Кононова и Майорову.

— Если меня не обманывает чутье, — сказал Петр Петрович, внимательно вглядываясь в их лица, — дела ваши далеко не блестящи.

— Почему же? — начал оправдываться Эдик. — Сейчас наверняка можно говорить о причастности Москальцова к убийству. Во время обыска в его квартире я нашел пистолетный патрон. Да и сам он скрылся, потому что понял: мы на верном пути. Так ведь?

— Это так, — машинально ответил Маврнн. И тут же добавил: — Но так ли это?

Кононов, еще не привыкший к манере своего шефа, пытался было возразить, но тот остановил его движением руки.

— Поясни подробно, — попросил он.

Кононов говорил торопливо, перескакивая с одного на другое, но Маврин не прерывал его.

— Так, — заметил он, выслушав все до конца. — Значит, выдал себя Москальцов?

— Конечно.

— И все-таки ты допустил серьезный прокол.

— Но ведь патрон я нашел, — попытался оправдаться Эдик.

— Патрон патроном, но ведь мог быть и пистолет. Ты поторопился. Я ведь тебя не уполномочил на обыск, тем более без санкции прокурора. Ну уж коль ты на него решился, нужно было действовать согласованно с милицией, обыскать дом в присутствии Москальцова, да и личный обыск сделать. А что теперь?

Эдик виновато опустил голову.

— Ладно. Я вот на втором году работы еще и не такое отмочил, — неожиданно сказал Маврин. — Тоже решил обыск произвести по горячим следам, а в понятые взял парня одного, который как раз в гости к моему объекту пожаловал. А тот важную улику в карман спрятал. Только потом выяснилось, что мой подследственный с этим парнем были одного поля ягода. II досталось же мне от начальства…

Они пошли по улице и минут через двадцать остановились у небольшого кафе с заманчивым названием «Уют».

— Зайдем перекусить? — сказал Маврин.

Им принесли довольно сносный ужин. Мужчины уплетали за обе щеки, а Катя только ковыряла вилкой в тарелке. Молчание нарушил Кононов.

— А какие у вас успехи, Петр Петрович?

— Слабые, слабые, друг мой, — промычал Маврин с набитым ртом.

— Ну хоть что-то есть?

— Ничего определенного. Посмотрел я там одно дело. Он коротко рассказал о покушении на Сытова.

— Интере-е-есно, — протянула Катя. — Когда же это случилось?

Петр Петрович со вздохом открыл портфель и достал запись.

— Так… — рассеянно проговорил он. — Это случилось… Это случилось… двадцать восьмого. На охоту Сытов пошел двадцать шестого августа вечером, бродил по лесам и на третий день…

— А может быть, двадцать седьмого? — спросила Катя.

— Правильно, двадцать седьмого. Это заключение экспертизы от двадцать восьмого. А что?

— А то… а то… — Голос Кати от волнения прервался. — Коробко был убит тоже двадцать седьмого августа, ровно за три года до случая с Сытовым.

— Ну ты даешь! — вмешался Кононов. — В огороде бузина, а в Киеве дядька…

— Но ведь оба они с одного и того же завода.

Начавшийся спор прервал Маврин.

— Завтра поедем в «Рембыттехнику». Нужно срочно найти человека, с которым встречался Москальцов.

— Задача тяжелая, — вздохнул Кононов.

— Но выполнимая. Поговорим с кадровиками, посмотрим личные дела. Помозгуйте сами до завтра.

— Петр Петрович! — сказала Катя. — Знаете, о чем я подумала? Август-то кончается. Через четыре дня двадцать седьмое — ровно три года со дня покушения на Сытова и шесть со дня убийства Коробко.

— Прямо мистика! — съязвил Кононов.

Маврин задумался. Расплатившись за ужин, он отправил своих молодых помощников по домам и направился в прокуратуру, но по дороге передумал и поехал в спецприемник, где содержался задержанный за бродяжничество Семен Прудников.

Прудников громко зевал и протирал рукавом покрасневшие воспаленные глаза.

— Устал, Семен? — сочувственно спросил Маврин.

Тот с трудом разлепил глаза, вяло огляделся и кивнул.

— Устанешь тут — весь день с метлой.

— Выпить-то хочется?

Лицо Прудникова оживилось, но, сообразив, что этот вопрос для формы, он промолчал.

— Где же все-таки пистолет, Семен?

— Чего вы в конце концов!.. — деланно возмутился Прудников.

— Знаю, знаю, — резко прервал его следователь, — кинул в речку, забыл в какую, сто раз об этом рассказывал. Кстати, сколько там на вашем рынке такая штука потянет?

— Черт ее знает. Полкуска потянет.

— Четырнадцать копеек у тебя от этого полкуска осталось?

— Не продавал я его, — снова возмутился Прудников. — Бросил в речку, и все. Зачем он мне? За него посадят.

Ты в этом году устраивался на работу? Прудников помедлил с ответом.

— Работал, — ответил неуверенно, — в поселке Тимофеичу помогал. Когда люди просят, не отказываю. На кусок хлеба есть.

— И ты утверждаешь. Семен, что при таких, прямо скажем, скромных доходах бросил в речку пятьсот рублей?

— У… ут… утверждаю. Кому из-за железки в тюрягу охота?

— Послушай, Семен, под следствие ты уже угодил, а продал пистолет или нет, для меня безразлично. Достаточно, если человек долго носит и хранит огнестрельное оружие, а ты ведь делал это.

— Долго?! Почему долго?! — вскочил с места Прудников. — Да я его на второй день…

— Ага! На второй день! Тогда где пистолет? На второй день ты мог его выбросить только в поселке. Поедем сейчас, покажешь, куда бросил. Не хочешь! А вспомни-ка свой разговор с Тимофеичем. Кто ему говорил, что, мол, пушку можно продать за полкуска? Отвечай, кому продал? Ну? Ну? — наступал Маврин, не давая тому опомниться. — Москальцову?

Семен едва заметно вздрогнул, но ничего не ответил. Потом, когда Прудникова увели, Петр Петрович еще долго сидел в комнате, вчитываясь в убористо исписанные строчки протокола допроса, не в силах отделаться от мысли, что события начали развиваться не в том направлении, какое он уже почти определил для себя.

* * *

В «бытовку», как называли в городе завод «Рембыттехника», поехали втроем. Быстро пересмотрели все личные дела сотрудников завода, но не нашли никакой зацепки. Пришлось без утайки поведать суть дела Мартынову — начальнику отдела кадров.

Внимательно выслушав, Мартынов несколько минут размышлял, потом недоуменно повел плечами.

— При мне-то Москальцов на нашем заводе не работал по крайней мере последние десять лет, пока я тут кадрами заведую. Давайте поспрашиваем рабочих, покажем им фотографию.

— Дельная мысль, — согласился Маврин. — Другого пути я пока не вижу.

Но и опрос рабочих ничего не дал. Наконец, когда они, уже совсем отчаявшиеся, вернулись в кабинет начальника отдела кадров, в дверь неожиданно просунулась голова парнишки лет семнадцати с перепачканным краской румяным широкоскулым лицом.

— Тебе чего, Каплин? — спросил Мартынов.

— Я к товарищу следователю, — неокрепшим баском важно ответил тот. — Дайте еще взглянуть на фотокарточку.

Он повертел фотографию в руках.

— Кажется, этого мужика я видел на заводе.

— Когда?

— Наверно, тогда — числа двадцатого—двадцать первого. Я краску размешивал, а он вроде откуда-то появился, потом… с Сомовым остановился. А дальше я уж не видел…

— Ты уверен? — Маврин внимательно заглянул ему в глаза.

Тот снова взял фотокарточку, еще раз посмотрел.

— Пожалуй, он. Похож здорово.

Через минуту личное дело Сомова лежало на столе.

— Сомов Вячеслав Кондратьевич, тысяча девятьсот тридцать пятого года рождения, мастер по ремонту холодильников, работает на заводе два года, женат, имеет дочку, несудим, за последние десять лет сменил шесть мест работы. — произносил Маврин, перелистывая личное дело. — В какую смену сегодня работает Сомов?

Мартынов набрал номер по внутреннему телефону и задал тот же вопрос.

— Оказывается, он с двадцать второго в отпуске.

— Вот что, Катя, — сказал Маврин. — Ты оставайся здесь и порасспрашивай о Сомове тех, с кем он больше всего общался. А мы с Эдиком съездим к нему домой.

Дом, где жил Сомов, они разыскали без труда. Поднялись на пятый этаж и позвонили в квартиру. Никто не отозвался.

— Звони к соседям, — сказал Маврин. Вышла старушка лет семидесяти.

— Не знаю я Сомова, — прошамкала она. — Да и никто его не знает. Здрасьте, до свиданья. Девчонка еще куда ни шло, остановится, поговорит, а эти — нырк в квартиру и сидят.

С таким же результатом они обошли других соседей, дворника, управдома, участкового. Когда возвратились в прокуратуру, Катя уже ждала их.

— Подозрительный субъект, — сказала она. — Держится особняком, жаден до денег — были два случая, когда выполнял заказ без квитанции. Как будет проводить отпуск, никому не рассказывал. Есть у пего за городом дачка, но где — неизвестно.

— Дачка? — переспросил Маврин с интересом. — А ну-ка садитесь за телефон и обзвоните райисполкомы — там должны быть списки всех членов дачных кооперативов.

Они названивали часа два, прежде чем удалось установить, что Сомов имеет дачу в кооперативе «Заря», расположенном в местечке, называемом Аграфенина пустошь, километрах в тридцати от города.

* * *

Маврин окликнул шедшего мимо него с тачкой пожилого мужчину. Тот остановился, выслушал вопрос и воздел руки к небу:

— Откуда мне знать! Тут четыреста человек. Спросите у председателя — его дача четвертая на третьей аллее.

Разыскали дачу председателя, но дома его не оказалось. Хозяйничала теща — дородная женщина с недоверчивым взглядом маленьких выцветших глаз.

После долгих расспросов и пререканий она вынесла толстую потрепанную книгу и отдала посетителям. Прислонившись к забору, Маврин стал перелистывать страницы, с трудом разбирая мелкие каракули.

— Вот! — ткнула пальцем Катя, когда он перевернул очередную страницу. — Номер шестьдесят три.

Они разыскали дачу, поднялись на крыльцо и постучались. Никто не отозвался. Кононов легонько толкнул дверь, и она чуть отошла. Присев на корточки, он внимательно всмотрелся в щель.

— Заперто изнутри на щеколду.

— Может, есть другой вход? — предположила Катя.

Они обошли вокруг. Обнаружили еще одну дверь — из веранды, однако и она оказалась запертой. В щель между занавесками им удалось разглядеть газовый баллон и полку с кастрюлями.

— Что будем делать? — спросил Кононов.

Маврин подставил к окну ящик, валявшийся поблизости, и встал на него. Побарабанил пальцами по стеклу, потом надавил на форточку. Она легко открылась. Петр Петрович поднялся на цыпочки и отодвинул занавеску. Подпрыгивая на ящике, он тщетно попытался что-нибудь разглядеть внутри, потом смешно задергал носом и спрыгнул на землю.

— Ты повыше, — сказал Кононову. — Залезай, понюхай, чем пахнет.

Кононов мигом забрался на ящик.

— Ф-фу! Тошнотворный запах.

— Ну-ка давай попробуем открыть.

Кононов уперся плечом в дверь и сильно надавил. Она жалобно скрипнула. Судя по большому люфту, который возникал при раскачке, внутренний запор держал не особенно крепко. Мужчины навалились вдвоем. Дверь распахнулась. Они осторожно вошли в коридор. Маврин открыл дверь в комнату. В глаза бросился стол, заваленный пустыми и полупустыми бутылками и остатками закуски. Одна из бутылок валялась набоку. Под ней расплылось пятно. Маврин сделал остальным знак оставаться на месте и быстро огляделся. Затем, осторожно ступая, раздвинул дешевенькие портьеры. На неразобранной кровати лицом вниз неподвижно лежал мужчина. Левая рука его свесилась до самого пола.

Маврин подозвал Кононова.

— Давай посмотрим.

Вдвоем они с трудом повернули окоченевшее тело. Эдик, заикаясь, произнес:

— М… М… Москальцов!

— Ты уверен?

— Да.

— Все, выходим из дома, — приказал Маврин. — Ты останешься во дворе. Катя идет за понятыми, а я побегу звонить в прокуратуру и судебно-медицинскому эксперту.

Через полчаса оперативная группа была в сборе. На фотографирование и опыление порошком гладких предметов ушло больше получаса. Затем внимательно осмотрели остатки пиршества. На столе оказалось пять бутылок: три пустых, в двух из них оставалась водка. На грязной скатерти стояли три захватанных тонких стакана и остатки еды: помятые соленые помидоры, посиневшая картошка, высохшие огурцы, колбаса, выгнувшиеся дугой ломтики сыра со следами от зубов.

Ни сбитых половиков, ни разбросанной мебели, ни видимых следов крови. Судебно-медицинский эксперт тщательно осмотрел тело.

— Есть три царапины давнишнего происхождения, а свежих повреждений не видно, — заметил он. — Не берусь пока судить о причинах происшедшего, но мне кажется, что к моменту смерти этот человек был изрядно пьян.

— Давайте пока положим труп на пол, — сказал Маврин.

Когда работники милиции с помощью понятых поднимали тело, сбившееся покрывало вместе с подушкой упало с кровати. В тот же момент что-то стукнулось о доски пола. Эдик кинулся под кровать и достал оттуда пистолет.

— Положи на стол, — холодно бросил Маврин. — Теперь придется тебя дактилоскопировать.

Похоже было, что пистолет из коллекции, обнаруженной в стене разрушенного дома. «Вальтер» калибра 7,65 мм с аналогичной инкрустацией и пятью патронами в обойме.

Дачу опечатали. Маврин попросил эксперта произвести вскрытие немедленно. Когда приехали в прокуратуру, он пошел докладывать начальнику следственного отдела о результатах осмотра места происшествия. Эдик, не скрывая самодовольства, гордо расхаживал по кабинету.

— Видишь, Катюша, линия Москальцов — Сомов, которую мы с тобой раскручивали, оказалась результативной. Еще один пистолет найден, Москальцов и Сомов, безусловно, связаны между собой и имеют прямое отношение к событиям в Новоспасске и Боровске. Какое — покажет следствие, а сейчас самое главное — найти Сомова. Когда возьмем — все расскажет: и про убийство Москальцова, и про другие делишки.

— Многовато еще белых пятен, — возразила Катя. — Шкатулка со странными инициалами, причина замуровывания оружия, повод убийства.

— И все же причастность Москальцова налицо: он ведь ездил в Новоспасск, по-видимому, многое знал — вот его и устранили.

— Пожалуй, — согласилась Катя.

Наконец пришел Маврин. Глаза его за стеклами очков весело поблескивали.

— Ищут, ищут твоего Сомова, — утешил он Кононова, — во всех направлениях ищут.

Раздался телефонный звонок. Петр Петрович схватил трубку и сразу закричал:

— Ты мне слепок, слепок скорее давай, еще полчаса тебе отпускаю. Заключение напишешь потом.

Выслушав ответ, он нажал пальцем на рычаг, интригующе оглядел притихших своих помощников и раздельно сказал:

— Следы зубов, оставленные на одном из сегодняшних кусков сыра, идентичны с теми, которые были на яблоке из сада Коробко…

Кононов встал и торжествующе улыбнулся.

— Но… — продолжал Маврин, — это не зубы Москальцова.

— Тогда Сомов. Кто же еще? — безапелляционно заключил Эдик.

Разговор был прерван новым телефонным звонком. Звонили из канцелярии прокуратуры. Секретарь сообщила, что спецсвязью прибыли личные дела бывших заключенных Сусло и Карпова. Петр Петрович спустился в канцелярию, расписался в получении и пошел назад, на ходу перелистывая страницы.

— Вот что, друзья, — сказал, повернувшись к помощникам. — Сомов на вами, ищите его связи. Сейчас оба поезжайте на вскрытие, а мне надо побеседовать еще раз с Прудниковым. Встретимся дня через… два…

Кононов и Катя с удивлением уставились на него.

— Да, через два дня, — повторил Петр Петрович. — Когда вернусь из Боровска.

* * *

Поиски Сомова оставались безрезультатными. Теперь Эдик надеялся, что именно в Боровске, куда выехал Маврин, отыщутся следы этого человека. События складывались не так, как первоначально предполагал Кононов. Развеялась в прах версия об убийстве Москальцова. Оказалось, что его смерть была вызвана отравлением алкоголем.

— Ну и что же! — оправдывался Эдик перед Катей. — Допустим, Москальцов умер естественной смертью, но ведь умер-то он на даче у Сомова и перед смертью выпивал с ним. Если бы у этого холодильного мастера не было причин чего-то опасаться, зачем бы ему скрываться?

— Успокойся, Эдик. — остановила она его. — Давай лучше съездим в поселок, поговорим с Грибовым, может, ему что-нибудь стало известно. Да и похороны Москальцова сегодня.

Кононов оживился — вынужденное безделье раздражало его.

Они приехали в поселок рейсовым автобусом, прошли по знакомым улицам и постучались к Грибову.

— Аа-а… прокуратура, — радушно встретил хозяин, — Прошу, прошу.

Держался комендант бодро. Мучившая его болезнь, видимо, отступила.

— Поблагодарить вас приехали, Николай Варфоломеевич, — сказал Кононов. — от имени прокуратуры и от себя лично.

— Бросьте, — небрежно отмахнулся тот. — Каждый делает, что ему полагается. — И шепотом добавил: — Кто же это… Москальцова? Дружки?

— Сам умер. Своей смертью. Опился.

Грибов недоверчиво посмотрел на обоих, но больше расспрашивать не стал.

— Когда похороны? — спросил Кононов.

— В час дня.

— Мы вас попросим еще об одном одолжении. Побывайте там, послушайте, о чем говорят люди. Мы потом свяжемся с вами.

Назад они возвратились в обеденный перерыв. К немалому удивлению, увидели в кабинете Маврина, жующего бутерброд с колбасой.

— Знаю, знаю. И о результатах вскрытия знаю, и о Сомове. А я вам сувениры привез, — сказал он.

Маврин достал из портфеля две коробки и вручил обоим. В них оказались миниатюрные хрустальные голуби — эмблема Боровского стекольного завода.

— Могу я поинтересоваться вашими планами на сегодняшний вечер?

— У нас билеты… в театр, — смутился Кононов.

— Прекрасно. Сам давно мечтаю сходить в театр, да служба не позволяет. Жаль. А я думал, вы составите мне компанию.

Молодые люди растерянно переглянулись.

— В гости к одному очень интересному человеку. Я не берусь утверждать, что вам будет интересней, чем в театре, но скучать не придется. К тому же мне хотелось побыть с вами вечерок просто так, в узком кругу.

— Мы согласны, — сразу сказала Катя.

— Чудесно… — Маврин пошарил в кармане и вытащил десятку. — Купите чего-нибудь, конфет, что ли Через час будьте готовы.

В назначенное время они застали Маврина уже одетым. Через полчаса добрались до окраины города. Было еще светло, в небе ни единого облачка. Маврин уверенно подошел к одному из домов и едва коснулся калитки, как на пороге появился крупный краснолицый мужчина. Лысой головой он почти касался притолоки.

— А это мои коллеги и друзья, — представил Маврин своих спутников.

Мужчина добродушно улыбнулся и принял в свою твердую и широкую, как лопата, ладонь руку Кононова, а затем уж совсем осторожно Катину.

— Как настроение, Анатолий Дмитриевич? — поинтересовался Маврин, следуя за хозяином в дом.

— Хорошее, Петр Петрович, чего унывать. Я только сначала горевал, когда на пенсию вышел, как ни говори, почти полвека в горячем производстве, а тут вдруг раз и оборвалось…

Комната, куда они вошли, была обычной: стол, стулья, диван без всякой претензии на роскошь. Зато от стеллажей, занимавших две стены от пола до потолка, нельзя было оторвать глаз. Там переливались всеми цветами радуги прозрачные фигурки из стекла, изображающие людей, зверей, сценки из русских сказок.

— Занимательное у вас хобби. Анатолий Дмитриевич, — сказал Эдик.

— Я ведь хрустальных дел мастер. Всю жизнь такими поделками увлекаюсь, в выставке участие принимаю.

— Вы на каком заводе работали?

— На Боровском.

За разговорами ушло немало времени. На улице стемнело. Хозяин повел гостей в другую комнату. Ее единственное окно было плотно зашторено, а у обеденного стола горел высокий торшер с тремя абажурами.

Усевшись за столом, повели неторопливую беседу. Разговаривали главным образом Маврин с хозяином, причем на такие, по мнению Кононова, пустячные темы, что его подмывало встать и попросить разрешения уйти. Катя же, наоборот, с нескрываемым любопытством прислушивалась к разговору.

Внезапно беседа прервалась, и все явственно услышали тяжелые шаги на крыльце. Затрещал звонок над дверью.

Маврин встал.

— Идите спокойно, Анатолий Дмитриевич, — уверенно сказал он, и Катя с Эдиком заметили в руке шефа пистолет, который выглядел здесь настолько неожиданно, что они оцепенели.

— Вы остаетесь здесь, — кивнул им Маврин и, осторожно ступая, вышел вслед за Ежиковым в коридор.

— Кто там? — спросил Ежиков.

— Телеграмма из Боровска, — отозвался хрипловатый мужской голос.

— Сейчас… сейчас открою. — засуетился хозяин.

Коренастый мужчина в надвинутой на лоб широкой кепке шагнул с улицы в темноту коридора и. не замечая стоящего за распахнутой дверью Маврина, направился вслед за Ежиковым в комнату.

Услышав в другой комнате какие-то звуки, вошедший резко остановился. Но тут на пороге появился Кононов.

— Товарищ Грибов! — удивленно воскликнул он.

Дальше произошло совсем уж неожиданное: в комнату вбежали Маврин и еще двое каких-то людей, мгновенно вывернули Грибову руки.

Через минуту на столе лежал блестящий пистолет.

— Николай Варфоломеевич, — опять пробормотал ошеломленный Эдик.

Грибов не шевельнулся.

— Где же телеграмма, гражданин Сусло? — спокойно и даже небрежно спросил Маврин. — Давайте ее скорее сюда. Мы так ждем…

* * *

Чугунная лестница следственного изолятора гудела. Казалось, что по ней идут не три человека, а целый взвод солдат, обутых в кованые сапоги.

Маврин прислушался к приближающимся звукам и по привычке оглядел комнату. Ничего лишнего. Стол и табуретка, привинченные к полу, закрепленная на стене лампа с гибким абажуром, бланки протоколов. Лишними казались здесь, пожалуй, только Кононов и Майорова, которые примостились у края стола.

Конвоиры ввели Сусло. С порога он злобно и долго смотрел на Маврина.

— Будем гипнотизировать друг друга? — с легкой иронией спросил Маврин и жестом указал на привинченную в углу табуретку.

Не отрывая взгляда от следователя, Сусло уселся на табуретку, опустив между ног сжатые в кулаки руки.

— Нам остаться? — спросил один из конвоиров.

— Можете быть свободными, — отпустил их Маврин. В кабинете воцарилось молчание.

— Я думаю, — наконец заговорил Маврин, — после всего случившегося у вас есть только один путь — рассказать правду от начала и до конца.

— Мне непонятно, о какой правде вы говорите, — угрюмо ответил Сусло.

— Я знавал одного человека, который давно, лет пятнадцать назад, также не сказал следователю всей правды. И вы думаете, это его спасло? Ничуть. Прошлое всегда возвращается.

— А, собственно, от меня-то чего надо? — поинтересовался Сусло.

— Меня интересует, с какой целью вы пришли к гражданину Ежикову вечером двадцать седьмого августа?

— Я знал его по Боровску, решил навестить.

— Почему, позвонив в дверь, вы представились разносчиком телеграмм?

— Случайно получилось.

— Зачем вы пришли с оружием?

— Место там глухое, вот и взял.

— Где вы взяли пистолет?

— Нашел.

— В каком месте? Когда?

— Месяца два назад. У развалин дома, где прежде жил Зотиков.

— Почему вы его не сдали?

— Да… как-то так…

— Кроме изъятого вчера пистолета, имеется у вас оружие в настоящее время? Или. может быть, имелось прежде?

Сусло помрачнел, бросил исподлобья испытующий взгляд на следователя, а потом отрицательно покачал головой.

— Скажите, когда и по какой причине вы изменили фамилию, имя и отчество?

— Года через три после отбытия наказания. На работу с моим волчьим билетом не принимали.

— Где вы достали документы?

— Грибов умер на моих руках, родни у него не было, я и воспользовался его документами.

— В каких отношениях вы находились с Москальцовым?

— С Москальцовым? — удивился тот. — Да ни в каких. Выполнял вон их поручения, — кивнул он в сторону Кононова и Майоровой.

— Когда вы последний раз видели его живым?

— Кононов послал меня к нему домой, это и было последний раз.

— А позже, на даче Сомова, вам не приходилось его посещать?

Сусло едва заметно вздрогнул.

— Какого еще Сомова?

— На даче которого нашли труп Москальцова.

— Никогда там не был.

— Уверены?

— Уверен.

— Гражданин Сусло, — тон следователя стал официальным. — Я предъявляю вам заключение судебно-медицинской экспертизы, которой установлено, что на одном из кусков сыра, найденных на даче Сомова, обнаружены следы ваших зубов, в частности, правого клыка верхней челюсти, имеющего характерные особенности прикуса. Вот почитайте.

Он передал ему лист бумаги. Беззвучно шевеля губами, тот прочитал от буквы до буквы, потрогал зуб на верхней челюсти, с силой надавил на него большим пальцем и стал внимательно рассматривать палец. Все с интересом наблюдали за его действиями. Наконец Сусло отложил заключение в сторону.

— Ну был, — с вызовом бросил он.

— С какой целью?

— Жаль мне его стало. Вы его убийцей считаете, на пятки наступаете, вот я и подумал — а вдруг с собой чего сделает.

— Откуда вы узнали, где он скрывается?

— Сам сказал.

— В каком состоянии вы застали Москальцова на даче Сомова?

— Пьяным.

— Вы с ним выпивали?

— Конечно, раз закусывал.

— Пили из бутылки? Стакана?

— Из стакана.

— Чем вы объясните, что на стаканах и бутылках не обнаружены отпечатки ваших пальцев?

Сусло промолчал.

— Знал ли Москальцов о вашем прошлом: о судимости, о настоящем имени?

— Нет, не знал.

— Достаточно на сегодня.

Маврин потянулся к кнопке вызова конвоя.

— Но позвольте! — Арестованный поднялся. — За что меня здесь держат? По какому обвинению?

— По обвинению в незаконном хранении и ношении огнестрельного оружия.

— Вы считаете, этого достаточно, чтобы держать в камере пожилого человека, общественника, который уже столько лет честно трудится? Тогда каждого второго надо сажать.

— Закон есть закон. — познал плечами Маврин. — Уголовный кодекс вы изучали, об ответственности знаете. Конечно, там предусмотрены и обстоятельства, при которых у вас изъяли пистолет…

— Я же объяснил. Ну подумайте, зачем мне убивать Ежикова? Разве я с ним ссорился когда или не поделил чего? Спросите сами, он скажет.

На пороге появился конвой. Не ожидая ответа на свои вопросы, Сусло встал, заложил руки за спину и двинулся к выходу.

— Андрей Герасимович! — окликнул его Маврин. — Почему вы решили навестить Ежикова именно двадцать седьмого августа?

— Двадцать седьмого? А что двадцать седьмого? — пробормотал он. — Так получилось.

Когда вдалеке затихли шаги уходящих, Катя первой нарушила молчание.

— Петр Петрович! — затормошила она Маврина. — Ну почему вы ему сразу не сказали о надкушенном яблоке в саду Коробко и о Сытове?

Маврин насмешливо оглядел и ее и Кононова.

— А не кажется ли вам, что вы опять спешите? Затравку я ему дал, пусть теперь поразмышляет на досуге. С яблоком мы повременим, для разговора же о Сытове необходимо его присутствие, а не голословное заявление.

* * *

После первого допроса Сусло отказался принимать пищу, потом имитировал психическое заболевание, словом, применил весь арсенал средств, используемый обычно опытными преступниками, чтобы уйти от ответственности. Медленно и кропотливо работал с ним Маврин. Он не спорил, не волновался, выслушивая очередную ложь обвиняемого, а методично опровергал, казалось бы, самые нелепые заявления. И вот наступил момент, когда бывший комендант сам попросился на допрос. Петр Петрович был уверен, что рано или поздно это случится, ибо уже давно чувствовал перелом, происшедший в духе подследственного после предъявления ему неопровержимых улик.

Сусло выглядел теперь не таким дерзким и самоуверенным, как при первом допросе. Прихрамывающей походкой, вялый и отрешенный, он вошел в кабинет и уселся напротив следователя.

— Я решил идти в сознанку, — глухо откашлявшись в кулак, сказал он.

— Надеетесь на снисхождение? — безжалостно спросил Маврин.

— Понимайте как знаете. Но я хочу, я должен еще доказать, что есть тут кое-какие похуже меня.

— Вы имеете в виду Коробко и Сытова?

— Их. Но не только. Из-за этих кровопийц я теперь здесь, — выкрикнул Сусло, все более возбуждаясь.

Петр Петрович подал ему стакан воды. Тот стиснул его пальцами и проговорил:

— Я не думал их убивать. Понимаете — не думал. Они сами толкнули меня на это. Они главные виновники. Когда я пришел работать на завод, был чист как стеклышко. Знали бы вы, как эти два приятеля опутывали меня, заставляя выполнять их волю.

— Знаю. Сытов рассказал. Они задержали вас как-то на проходной со спрятанным изделием, но отпустили.

Арестованный побагровел.

— Лучше бы тогда меня накрыли, — тихо произнес он. — Может, не сидел бы тут. Коробко тогда предложил работать сообща. Ну я и согласился — куда деваться. Они мне указали люден в цехе, на которых можно положиться, и рассказали, как организовать сбыт. Все шло гладко, пока милиция не пронюхала. Как-то они пригласили меня на квартиру Сытова, и Коробко сказал, что милиция напала на мой след. А Сытов стал утешать: «Не волнуйся, — говорит, — больше двух лет не дадут, а вернешься — двадцать пять кусков твои. II жену с ребенком не оставим, помогать будем и тебе посылочку пошлем». Поверил я им, подумал: чем мне лучше будет, если они подельниками пойдут? Считал, два года — тьфу. А вышло восемь. После драки-то чего кулаками махать! Поначалу они действительно и семье помогали, и мне кое-что подбрасывали. Потом перестали. Л от жены я развод получил, уехала она куда-то с сыном. Вот и взяло меня озлобление: я на тюремной баланде, а эти пауки живут себе припеваючи…

Сусло с яростью скрипнул зубами. Па щеках у него заходили желваки.

— Освободился — и сразу в Боровск. Смотрю, а Коробко и след простыл. Я к Сытову. «Давай, — говорю — деньги, мои двадцать пять кусков». А гад этот клянется и божится, что денег у него нет, и бросил мне рублей пятьсот. Я за горло его взял и свое требую, а он на колени бух: «Нет у меня денег, пощади, возьми что есть, все Коробко забрал, да и смылся». Поверил ему, отпустил. «Где, — спрашиваю, — Коробко»? — «В какой-то Новоспасск уехал».

Подался я тогда к дружку Кольке Грибову — вместе срок отбывали. Колька мне шкатулку ту самую и подарил, с тремя пушками. Где он ее взял, не знаю. Поехал я, значит, за своими деньгами. Узнал в адресном бюро адрес Коробко и к нему. Убивать его я не собирался, а пушку с собой взял для острастки — мужик он здоровый, со мной одной рукой справится. Сначала он не признал меня, потом повел в сад — там у него стол стоял и скамейки. Принес из дома бутыль домашнего вина, два стакана. «Совесть-то у тебя есть? — спрашиваю. — Восемь лет я из-за вас отбухал, без семьи остался, а где твои обещания? Отдай двадцать пять кусков». Он взбеленился, морда его мясистая стала как свекла. «Учитывая бедственное твое положение, тысчонку подкину и то позже». Вскипело во мне все. Вскочил я, сжал в кармане пистолет, кричу: «Отдай добром мои деньги, не то!..» А Коробко поднялся как медведь и зарычал: «Я тебя сейчас как котенка задавлю». И вот тут сам не знаю, как получилось. Не хотел убивать, а выстрелил. Опомнился, а он готов. Сел рядом, думаю: все, вышка мне теперь. Потом пришел в себя. Кругом тишина. Гильзу выбросило прямо на стол. Я взял ее и свой стакан — отпечатки-то остались — и бегом на вокзал. Год колесил по стране, ночами не спал. Потом подался опять к Кольке Грибову. Болел он сильно. О случившемся промолчал, да и он не из любопытных. Тут мысль ко мне пришла: если помрет, взять Колькин паспорт. И дождался, похоронил дружка. Аккуратненько фотографию переклеил, год рождения одной черточкой изменил, и стал я с той поры Грибовым. Года полтора пожил спокойно, на работу устроился, а потом потянуло в родные места. Да и с Сытовым разговор еще не был закончен. Хорек этот, увидев меня, позеленел весь от страха, но деньги отказался отдать. Загнал его в угол, а он верещит оттуда: «Ты убил Афанасича, сообщу куда надо — конец тебе». Меня словно холодом обдало, отошел в сторону. Он сразу в наступление: «Имей в виду, — говорит, — о том, что ты убил Коробко, я написал Ежикову. Он тоже в доле состоял, ты об этом и не знал. Чуть что, каюк тебе. Не пришлось бы самому деньги выкладывать». Запали мне эти слова в голову. Выходило, что теперь не он у меня, а я у него на крючке. Перестал спать спокойно, все ждал, придут за мной. Наконец решился. Знал: Сытов охотник заядлый. В лесу и подкараулил. В полной уверенности был, что нет его уже. Насчет Ежикова я не очень-то ему поверил. Но потом, через годик, решил присмотреться к этому человеку. Все-таки неспокойно себя чувствовал. И не убивать его шел я, а просто поговорить…

В кабинете повисла тишина. Сусло сгорбился, уставившись в пол. Маврин спрятал документы в портфель и вызвал конвой.

* * *

Когда стихли шаги бывшего коменданта и конвоя, Маврин резко вскочил, потянулся всем телом и посмотрел в окно.

— Темновато, — с сожалением констатировал он. — А я — то было хотел… Ну ладно, на сегодня довольно. Готов ответить на ваши вопросы. Но не здесь. Пошли на улицу.

Однако на улице Маврин снова стал рассеянным и отвечал невпопад.

— Петр Петрович, — обиделась Катя. — У меня сегодня последний день практики. Ведь я завтра уезжаю…

— Правда, — встрепенулся тот. — Гляди, как быстро пролетело время. Целых три месяца. Тогда мы с Эдиком, пожалуй, проводим тебя до общежития.

Они зашагали по влажному асфальту, сохранившему остатки короткого дневного дождя.

— Скажите, Петр Петрович, — умоляюще попросила Катя, — когда у вас впервые возникла версия убийства Коробко Грибовым, то есть Сусло?

— Вопрос этот, Катюша, вторичный. Начинать надо с другого. У меня сразу появилось предположение, что убийство Коробко связано с его прежней работой. Однако это предположение мне долго не удавалось ничем подкрепить. О Коробко поначалу трудно было составить впечатление: мнения о нем стереотипны, а с ним ведь не поговоришь. Другое дело Сытов — юркий такой мужичок, глазенки бегают, на допросах юлит. Уезжая из Боровска, я увез твердое мнение о том, что ему известны причины неудавшегося покушения, а скорее всего и имя покушавшегося. Программа действий у меня созрела, хотя сообщение Эдика о поездках Москальцова в Новоспасск спутало карты. Оно работало против моей версии, и все же поначалу я подумал, что и Москальцов с какого-то бока причастен к убийству. Однако вскоре меня насторожило обилие косвенных улик. Я стал подозревать, что Москальцова кто-то умело подставляет нашему вниманию. Фигура он для этого подходящая: темные делишки на заводе, прежняя судимость.

А Грибова поначалу трудно было подозревать. Его излишне подробное описание пистолета, замеченного у Москальцова почти в полной темноте, я отнес за счет впечатлительности и чрезмерного увлечения криминалистикой. Найденный в погребе пистолетный патрон меня также особенно не удивил, ибо я был убежден, что Москальцов получил оружие от Прудникова. Ну и, наконец, Катюша, помнишь свои слова о двадцать седьмом августа, которые Эдик так зло высмеял? Они зародили во мне новую мысль — проверить, не появился ли в нашем городе человек, прежде проживавший в Боровске. Уже через час на моем столе лежала справка адресного бюро о Ежикове Анатолии Дмитриевиче. Когда же выяснилось, что он работал прежде на стекольном заводе, возникло предположение: это следующая жертва.

А с Грибовым поначалу меня постигло фиаско. Биография его оказалась самой заурядной. Однако до поры до времени. Помните вечер, когда из колонии прислали два личных дела? Это были личные дела Сусло и Карпова, осужденных за хищения на Боровском стекольном заводе, которые я на всякий случай запросил. В них оказались фотографии, как говорится, и в фас и в профиль. В Боровске я выложил все это, и Сытов после долгих уверток рассказал историю своих взаимоотношений с Сусло. Послезавтра я сделаю им очную ставку.

— А вы уверены в том, что Сусло говорит правду? — спросила Катя.

— Уверен. Сейчас, когда он понял, что ложь лишь усугубит положение, ему осталось одно: любыми путями сохранить жизнь. В личности Коробко и Сытова, в их поведении Сусло ищет для себя смягчающие обстоятельства.

Маврин покосился на Кононова. Тот мрачно шагал рядом и, казалось, вовсе не интересовался рассказом. А Катя все продолжала задавать вопросы.

— Почему свои акции он всегда приурочивал к двадцать седьмому августа?

— Я спрошу об этом у Сусло, но несколько позже. Хотя ответ мне вроде бы известен. В характеристике, полученной из колонии, подчеркивается, что он до смешного суеверен. Даше жена его бывшая рассказывала об этом. Скорее всего Сусло после сошедшего ему с рук убийства Коробко уверовал в счастливую звезду этого августовского дня. Потому же выдерживал интервалы в три года.

— Чертова кошка! — внезапно воскликнул Эдик и пнул ногой валявшуюся на тротуаре пустую консервную банку.

Спутники с изумлением посмотрели на него, но вопросов задавать не стали.

— Поселившись у нас, — продолжал Маврин, — Сусло разузнал, где находится Ежиков — единственный, по его мнению, оставшийся в живых человек, посвященный в тайну совершенных им преступлений. и терпеливо ждал своего часа. Ну а дальнейшие события вам известны, и возможно, спи оказались бы более трагичными, не подведи коменданта банальный радикулит, помешавший ему вовремя забрать шкатулку с оружием.

— Ежиков что — преступник? — поразилась Катя.

Маврин сделал паузу и раздельно произнес:

— Анатолий Дмитриевич Ежиков — честнейший человек. И я готов отстаивать свое мнение о нем в любой аудитории.

Кононов глубоко и как-то протяжно вздохнул. Лицо его осунулось и побелело.

— Надо менять профессию, — трагически сказал он.

— Никто не рождается следователем, — сказал Маврин. — Ведь ото одно из первых твоих дел…

— Обидно другое, — прерывающимся от волнения голосом произнес Эдик. — Я оказался в роли болванчика, которым с одной стороны играли вы, а с другой Сусло.

— Что тут сказать, — усмехнулся Маврин. — Свою роль ты выполнил точно — отвлекал внимание Сусло. Ты искрение поверил его рассказу о пистолете, воспринял как манну небесную подложенный им патрон, резво пустился по следу Сомова, всего-навсего сдавшего Москальцову дачу на время своего отсутствия. Кстати, Эдик, обыск, проведенный тобою с излишней поспешностью, трагически сказался на судьбе Москальцова. Сусло, посетив его перед этим, рассказал о твоих подозрениях и посоветовал исчезнуть на некоторое время… Решай сам, как поступить. В конце концов юристам работы везде хватает. Если же хочешь попробовать еще, то запомни: главное в нашем деле — скрупулезно собирать факты и не спешить с выводами, даже если очень хочется доложить начальству об успехе.

Маврин принялся было развивать эту мысль, но вдруг заметил, что его перестали слушать. Молодые люди шли, взявшись за руки.

— Ну я пойду, — заторопился Маврин, хотя еще собирался сказать, что прокурор области сегодня подписал письмо с ходатайством направить Катю на работу в их город.

Джек РИТЧИ

НЕ ПОЗЖЕ ЧЕМ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ МИНУТ

Рассказ

В руках у меня была шляпная коробка, тщательно завернутая в обычную коричневую оберточную бумагу.

Я вошел в просторный вестибюль муниципалитета и поспешил к лифту. Несколько полицейских встречали посетителей пристальными взглядами. Мой сверток, по-видимому, вызвал у них повышенный интерес, однако никто не сделал попытки задержать меня.

На третьем этаже в коридоре также стояли полицейские. Не обращая на них внимания, я спокойно проследовал в конец коридора и распахнул дверь в приемную мэра. В углу за столом сидел подтянутый молодой человек. Его взгляд с беспокойством скользнул по моей коробке.

— Чем могу быть полезен? — поднялся он.

— Мне бы хотелось немедленно видеть мэра.

Молодой человек нервно облизал губы.

— Вам назначена встреча?

— Если бы она была назначена, я бы так и сказал. — Я взглянул на часы. — Однако поторопитесь. Мне необходимо видеть его не позже чем через десять минут.

— Одну минуточку, — попросил он и поспешно юркнул в соседнюю комнату. Громко щелкнул английский замок.

Я присел на кожаный диван, а коробку аккуратно положил на колени. Прошло минут пять, прежде чем дверь в коридор осторожно приоткрылась и высокий человек в синем костюме нерешительно остановился на пороге. Из-за его спины вытягивали шеи полицейские. Он внимательно посмотрел на коробку, затем на меня, очевидно, оценивая ситуацию. Потом жестом приказал полицейским удалиться, бочком протиснулся в приемную и захлопнул за собой дверь.

— Это вы хотите видеть мэра Петтибона?

— А вы и есть мэр? — ответил я вопросом на вопрос.

— Нет. Я лейтенант Ваймар. А зачем вы хотите видеть мэра?

— Это мое личное дело.

Последовала неловкая пауза. И тут уши лейтенанта начали описывать круги наподобие радаров, пока не зафиксировали направление, откуда исходил встревоживший его звук. Он указал на коробку.

— Эта штука что, тикает?

Спорить было бесполезно. «Эта штука» действительно тикала. Причем, как назло, коробка соскользнула с моих коленей, но в последний момент мне удалось ее поймать. Подняв глаза, я увидел, что лейтенант зажмурился. В конце концов он пришел в себя и с трудом выдавил:

— Что в этой коробке?

— Это тоже мое личное дело. — Я снова посмотрел на часы. — Повторяю, что я должен видеть мэре в течение ближайших десяти минут. И не секундой позже.

Он, казалось, немного приободрился.

— Десяти минут? — Лейтенант сделал несколько шагов вперед. — К сожалению, мэр сейчас очень занят. Не могли бы вы зайти немного попозже?

— Нет. — Я положил коробку на диван рядом с собой. — Если мне не удастся встретиться с мэром немедленно, я полон решимости…

В эту секунду Ваймар, как пантера, бросился к моему свертку, схватил его и в мгновение ока отскочил, распахивая дверь в коридор.

— Быстро! Кто-нибудь, принесите ведро воды! Эта штука может сработать меньше чем через десять минут!

Я последовал за ним.

— Эй, что все это значит?

Он не обращал на меня ни малейшего внимания.

— Черт побери, давайте же воду!

Краем глаза я заметил, как полдюжины полицейских бросились врассыпную. Один, правда, рывком распахнул дверь в подсобку уборщицы, где была глубокая раковина. Он заткнул сток собственным носовым платком и на всю мощь открыл оба крана:

— Сюда, лейтенант!

Ваймар опустил сверток в раковину. Наблюдая за воздушными, пузырьками, поднимавшимися от коробки, я улыбнулся:

— Надеюсь, что полиэтилен действительно непромокаем.

— Непромокаем? — Глазе лейтенанта округлились. — Мне это и в голову не пришло. Все назад! Бомбе может взорваться в любой момент!

Я поймал себя на том, что вместе с остальными поспешно ретируюсь в конец коридора.

— Эй, кто-нибудь, срочно вызовите бригаду по обезвреживанию бомб! — приказал Ваймар.

Молоденький полицейский выскочил вперед и отдал честь:

— Слушаюсь, сэр! Но я не знаю их телефоне.

Лейтенант побагровел, но не дрогнул. Не теряя ни секунды, он повернулся к сержанту:

— Мэрфи, немедленно бригаду по обезвреживанию бомб!

Сержант удалился, и внимание лейтенанта Ваймара вновь переключилось на меня. В сопровождении нескольких полицейских я был доставлен в пустую комнату не втором этаже.

Ваймар сел, не спеша открыл ящик письменного стола и извлек оттуда сложенный вдвое лист бумаги.

— Это вы написали, не так ли?

Он не позволил мне взять листок в руки, и я вынужден был напрягать зрение, читая отпечатанный на машинке текст:

«Мэру Петтибону.

Ваши действия по строительству юго-западного шоссе не что иное, как откровенное злоупотребление властью, и производятся явно не в интересах налогоплательщиков. Поскольку законных способов немедленно убрать вас с занимаемого поста не существует, я собираюсь отправить вас не тот свет.

Мститель».

Я отрицательно покачал головой:

— Машинка с мелким шрифтом. Я предпочитаю крупный. Намного удобнее читать.

Лейтенант насупился:

— Так вы или нет писали это письмо?

— Дорогой сэр! Если бы я собирался взорвать мэра, разве стал бы я его об этом предупреждать?

— А почему бы и нет, — возразил он. — Некоторые террористы сумасшедшие.

Я улыбнулся:

— Надо бы снять отпечатки пальцев.

Очевидно, на письме никаких отпечатков не было, поэтому Ваймар пропустил мои слова мимо ушей и продолжал допрос:

— Как вас зовут?

— Джеймс Б.Беллингтон, — сказал я.

Он начал записывать:

— Джеймс…

— Б.Беллингтон — два Б — как в слове бомба, — помог я ему.

Ваймар вздрогнул и пристально посмотрел мне в глаза.

— Адрес?

— Я вынужден снимать номер в отеле «Медифорд». Отвратительное место, но это все, что я могу позволить себе в настоящий момент.

— Ваше финансовое положение пострадало из-за того, что строительство шоссе было перенесено севернее, чем предполагалось?

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос и требую встречи с моим адвокатом…

В этот момент в комнату вошел человек, облепленный клочьями ваты. В руках он держал мой мокрый сверток. Очевидно, это был специалист по обезвреживанию бомб.

— Мы проверили это, лейтенант.

— Ну… — нетерпеливо потребовал Ваймар.

Облепленный ватой джентльмен пожал плечами:

— Будильник. Больше ничего. Просто дешевый будильник.

— Конечно, будильник, — повторил я раздраженно. — А вы что ожидали? Бомбу?

Ваймар выглядел несколько смущенным. Повернувшись ко мне, он спросил вялым голосом:

— Вы все еще хотите видеть мэра Петтибона?

— Не сейчас. Я слишком переволновался. — Я посмотрел в глаза лейтенанту. — Вы хорошо защищаете мэра. Это приятно и полезно знать. Любой, кто захочет его взорвать, должен быть весьма сообразительным.

Я встал.

— Всего доброго, джентльмены.

— Не забудьте ваш будильник, — вдруг вспомнил Ваймар.

Я пожал плечами:

— Боюсь, что он испорчен. Можете оставить его как экспонат для вашего музея криминалистики. И передайте мэру Петтибону, что я еще вернусь. Возможно, сего… — тут я осекся.

В вестибюле я купил сигару, закурил и вышел на улицу.

На углу мое внимание привлек газетный киоск, на витрине которого были разложены журналы с яркими обложками. Особенно бросались в глаза те, что предназначались для мужчин с потными руками. Я фыркнул:

— Безобразие. Сущее безобразие!

Киоскер, пожилой человек, подпоясанный холщовым фартуком с огромным карманом для мелочи, поднял на меня усталые глаза.

— Мистер, если вы хотите что-нибудь из этого, просто суньте потихоньку журнал под пальто и отдайте мне деньги. Я понимаю, что иногда бывает неловко…

— Сэр, — сказал я жестко. — Даже под страхом смерти я не взял бы в руки ни один из этих грязных листков. Их вообще нужно запретить.

Он развел руками:

— Я просто бедный человек и вынужден зарабатывать себе на кусок хлеба.

Я ткнул носком ботинка стенку ларька:

— Одна маленькая бомба, подложенная здесь, могла бы разнести вашу грязную литературу ко всем чертям! — И, сделав несколько яростных затяжек сигарой, зашагал прочь.

На следующем углу я оглянулся. Высокий мужчина в сером плаще что-то возбужденно обсуждал с киоскером. Они оба смотрели в мою сторону, причем киоскер недоуменно пожимал плечами.

Окончательно успокоившись, я отправился в часовой магазин, где купил самый дешевый будильник. В соседней лавке приобрел две батарейки и пять футов телефонного провода. ВыхоДя, я столкнулся в дверях с тем самым высоким человеком в сером плаще. Он, казалось, всецело был поглощен изучением витрины, задернутой занавесками.

Погода испортилась, начинало моросить. Дождь настиг меня у входа в музей искусств Метрополитен. Через несколько минут должен был разразиться настоящий ливень. Бегло окинув взглядом фасад здания, я громко произнес:

— Чудовищная безвкусица. Интересно, сколько потребовалось бы динамита, чтобы уничтожить такого монстра?.. — И, отшвырнув сигару, вошел в музей.

У нормального человека моего поколения зал современного искусства мог вызвать только два чувства — паники и возмущения. Имена авторов сами по себе наводили на мысль о скандале — Сальвадор Дали, Дж. Поллак, Теодор Рошак, Том Адамс. Я нахмурился и стал постукивать тростью по легкому ограждению.

— Надувательство. Самое настоящее надувательство!

Один из одетых в униформу охранников немедленно возник у моего локтя.

— Вам не следует этого делать, мистер. Вы пробьете поручень, он ведь латунный.

Я показал на одну из картин:

— Для меня это не что иное, как тяжело раненный кусок холста.

Он, казалось, согласился.

— Вы не должны слишком винить этих парней, мистер. Изобретение фотоаппарата, должно быть, тяжело ударило по ним. Это как с роботами. Появился автомат — и подыскивай себе новое ремесло.

— Это уродство следовало бы сжечь, — сказал я твердо. — А еще лучше — взорвать, разнести в мелкие клочки.

— Мистер, — сказал охранник. — Если вы дошли до точки, стучите пальцем, а не тростью. Я головой отвечаю за каждое полотно.

…Выходя на улицу, я заметил, что молодой человек в сером плаще спускается вслед за мной по ступенькам музея. Очевидно, он тоже интересовался искусством.

Ливень кончился. Я свернул в ближайший переулок и начал петлять по дворам до тех пор, пока не убедился, что мой спутник явно хуже меня ориентируется в географии этого квартала. Нимало не удрученный вынужденным одиночеством, я зашел в магазин и купил четверть фунта масла, пакет молока, буханку хлеба, несколько котлет и большой пакет сахара, а затем отправился в отель.

Мой незадачливый спутник в сером плаще уже сидел в холле.

Поднявшись в номер, я быстро приготовил себе сандвич и перечитал вчерашнюю газету, уделив особое внимание статье об афере с юго-западным шоссе. Это был амбициозный проект. Шоссе планировалось проложить через окраину города вдоль берега озера и чуть дальше — до пересечения с одной из федеральных магистралей. Таким образом, создавались все предпосылки для оживления туризма и поддержания захиревшего муниципального бюджета. Поскольку об этом предварительном плане было известно заранее, многие дельцы бросились покупать участки вдоль будущей трассы, стоимость которых взлетела до космических высот. Масла в огонь подлило и принятое полгода назад решение городских властей внезапно остановить начатые в этом районе работы по ремонту износившегося городского коллектора и водопровода. Хотя официального решения о строительстве шоссе до вчерашнего дня принято не было, прекращение ремонтных работ расценивалось как верный указатель места, по которому пройдет будущая трасса.

Вчера же муниципалитет в результате давления со стороны мэра Петтибона решил перенести место строительства чуть севернее — туда, где до последнего дня участки можно было купить по дешевке. Автор статьи весьма недвусмысленно намекал, что «отцы города» изрядно погрели руки на этой афере.

Я допил стакан молока, затем пошел к гардеробу, извлек оттуда коробку из-под шляпы и приступил к делу.

В два часа дня я позвонил вниз портье:

— Не подскажете ли мне, до которого часа сегодня работает муниципалитет?

— Это мистер Беллингтон?

— Да. — Последовала долгая пауза. Очевидно, он с кем-то совещался, а затем снова вернулся к телефону:

— Муниципалитет открыт круглосуточно, но почти все отделы заканчивают работу в пять. Вас интересует кто-нибудь персонально?

— Безусловно. — Я посмотрел на часы. — Вас не затруднит минут через двадцать вызвать для меня такси?

Выкурив два дюйма сигары, я надел пальто и взял под мышку свою коробку.

…Необычное оживление, царившее в вестибюле муниципалитета, невольно наводило на мысль, что служащие эвакуируются по сигналу пожарной тревоги. Около лифтов несколько полицейских отправляли назад всех, кто желал подняться наверх. Я очень удивился, когда меня пропустили в лифт безо всяких разговоров.

В приемной мэра я снова обнаружил нервного молодого человека, в одиночестве восседавшего за столом.

— Мне хотелось бы видеть мэра, — сказал я. — И не позже чем через десять минут.

— Да, сэр, конечно, — сказал он торопливо. — Пожалуйста, подождите здесь. — Он показал на кожаный диван.

Я сел и осторожно поставил коробку рядом. Секретарь откашлялся:

— Не окажете ли мне небольшую любезность, сэр?

— Какую именно?

Он встал:

— Мне нужно передвинуть книжный шкаф отсюда вон к той стене.

Я вздохнул и, оставив свою коробку на диване, взялся за край шкафа.

— Готовы?

В этот самый момент в дверь ворвался мой старый знакомый лейтенант Ваймар в сопровождении нескольких полицейских. За ними следовали два дюжих джентльмена в штатском.

Один из них приказал:

— Все из комнаты! И не трогайте коробку! — Он повернулся к лейтенанту: — Мы сейчас прикатим рентгеновский аппарат и просветим ее прямо здесь.

Через две минуты я уже находился в знакомой комнате, достаточно удаленной от кабинета мэра, о Ваймар яростно сверлил меня взглядом.

— Ваши мозги работают только в одном направлении, не тек ли?

— Что вы этим хотите сказать?

— Вы угрожали взорвать газетный киоск…

Я возмутился:

— Сэр! Я человек старой закалки. В наше время…

Он поднял руку:

— Не трудитесь отрицать. Мы следили за вами с той минуты, как вы ушли отсюда. Вы также угрожали взорвать музей изобразительных искусств Метрополитен.

— Я только делился своими мыслями по поводу современного искусства. У нас в колледже…

Лейтенант не слушал меня.

— Мы также знаем, — продолжал он грозно, — что вы купили еще один будильник, несколько батареек, в также…

Дверь распахнулась, и вошел один из джентльменов в штатском.

— Это определенно бомба, лейтенант. Мы обнаружили сухие элементы, провода, часовой механизм и пятифунтовый заряд. Взрывчатку еще не проанализировали…

Я провел четыре часа в тюрьме, пока лейтенант Ваймар не встретился со мной вновь. С ним пришел интеллигентный молодой человек в твидовом пиджаке.

Лейтенант, казалось, готов был задушить меня, и лишь присутствие постороннего человека не позволяло ему дать волю своим чувствам.

— Анализ показал, что это была вовсе не взрывчатка, — процедил он.

Я улыбнулся:

— Неужели?

Он с завидной непосредственностью всплеснул руками:

— Это был только пакет сахара!

Я кивнул:

— Надо было просто спросить меня. Хотя ваша подозрительность…

Ваймар, не дослушав, повернулся к своему спутнику:

— Ну, доктор, теперь он в вашем распоряжении.

Когда мы с доктором остались вдвоем, он протянул мне сигару:

— Меня зовут доктор Бартон. Доктор Сэм Бартон. Называйте меня просто Сэмом, — начал он.

— С какой стати? Мы почти незнакомы…

«Просто Сэм» задул спичку:

— У вас часто появляется желание взорвать что-нибудь, скажем, здание, людей?

— Отнюдь, — запротестовал я.

Он терпеливо улыбнулся:

— Вы серьезно пострадали в результате этих махинаций со строительством юго-западного шоссе?

Я промолчал.

— И вы вините во всем мэра Петтибона? Ну, да или нет?

— Доктор, меня, кажется, немного знобит, — сказал я.

Он заговорщически улыбнулся:

— Вы проверяли их систему обеспечения безопасности, а?

Я пожал плечами и чихнул.

Он похлопал меня по колену.

— Да. Проверяли. Первый раз просто будильник. Затем — будильник и механизм, но без заряда. И вы будете продолжать носить коробки до тех пор, пока полиция… как бы лучше выразиться… не привыкнет к этому, да? И тогда в один прекрасный день… — Он, видимо, подыскивал подходящее слово.

— Бах! — помог я ему.

Сэм просиял.

— Вот именно, бах! — Затем он на полминуты задумался. — Но механизм бомбы будет тогда другим, не так ли? В конце концов если вы просто установите часы на какое-то время, нет никаких гарантий, что вы окажетесь с мэром один на один именно в тот момент, когда бомба должна сработать.

— Интересная мысль, — заметил я.

Он слегка покраснел.

— Я всегда был одним из лучших учеников по логике. Даже самым лучшим. — Он наклонился вперед. — У вас должно что-то быть на внешней стороне коробки, что-то вроде кнопки дверного звонка, а? Нажимаешь на кнопку, включаются часы и…

Я с видимым удовольствием затянулся сигарой.

— А цепь? Замкнутая или незамкнутая?

Он потер подбородок.

— При незамкнутой цепи, когда вы нажимаете на кнопку, начинает течь ток, и бомба… — Он остановился и отрицательно покачал головой. — Нет, это не годится.

— Не годится?

— Нет. Полиция может спокойно пустить вам пулю в лоб, когда вы несете этот сверток.

— С них станется.

Он кивнул.

— Но в таком случае вы должны понимать и другое: внезапный выстрел, и вы лишаетесь возможности нажать на кнопку. Даже рефлекторно.

— Да, это действительно проблема.

— Таким образом, путем логических рассуждений мы приходим к такой цепи взрывателя, в которой ток постоянно циркулирует. Но бомба не взрывается, потому что взрывное устройство с помощью электромагнита удерживается от срабатывания. Затем, когда кнопка отпущена, контакты размыкаются, электромагнит отключается и…

Я снова постарался ему помочь:

— Бах!

— Совершенно верно. — Он улыбнулся, гордый своим триумфом и в этой сфере. — Иными словами, полиции нет никакого смысла пускать вам пулю в лоб. Ведь в этом случае ваш палец отпустит кнопку и бомба взорвется.

— Бог мой, — сказал я восхищенно. — А где вы возьмете саму бомбу?

Он усмехнулся, затем озабоченно нахмурил брови.

— А вы еще не купили кнопку?

— Нет, но если куплю — вы первый узнаете об этом.

Через четверть часа я уже шагал по улице, а человек в сером плаще снова преследовал меня по пятам. Был уже вечер, и мне не составляло никакого труда отделаться от него. После этого я заглянул в магазин электротоваров и приобрел кнопку для дверного звонка.

Ночью меня мучили кошмары, самыми страшными из которых были картины из зала современного искусства музея Метрополитен.

Утром, собрав свою третью, и последнюю, коробку, я, как и обещал, позвонил доктору Бартону.

— Доктор, у меня уже есть кнопка для звонка.

По голосу чувствовалось, что он забеспокоился:

— Откуда вы звоните?

— Вы слишком любопытны, — сказал я и повесил трубку.

С коробкой в руках я быстро спустился вниз, сел в первое же из стоящих у подъезда такси и сказал, чтобы меня отвезли в муниципалитет.

За квартал я попросил таксиста остановиться, расплатился и вышел на тротуар. Я нес коробку перед собой, твердо прижимая большим пальцем кнопку, укрепленную на внешней части свертка.

За углом моим глазам предстала впечатляющая панорама. Вся улица была очищена от машин и пешеходов. По обе стороны от муниципалитета она была перегорожена веревочными канатами. Одетые в форму полицейские стояли через шаг друг от друга и следили, чтобы никто из зевак — а их были тысячи — не прорвался в охраняемую зону. При моем появлении полицейские немедленно расчистили дорогу к зданию муниципалитета. Чуть в стороне я заметил лейтенанта Ваймара и доктора Бартона. Последний, кстати, почему-то прятался за фонарный столб.

Ощутив на себе тысячи глаз, я неожиданно испытал неведомое до того и очень странное чувство — чувство страха сцены.

Я сделал несколько нерешительных шагов по направлению к зданию, затем быстро повернулся и зашагал прочь.

Несколько мгновений позади меня сохранялась гробовая тишина, а затем лейтенант Ваймар закричал:

— Эй, погодите минуту!

Я пошел быстрее. Обернувшись, я заметил, что лейтенант, доктор Бартон и группа полицейских бросились за мной. Побежал и я.

Сотни зевак присоединились к процессии. Я завернул за угол, снова посмотрел назад, перевел дыхание и быстро взбежал наверх по ступеням музея изобразительных искусств Метрополитен. Толпа людей свернула в том же направлении, и я устремился внутрь музея.

Проскочив мимо ошеломленных служителей музея в зал современного искусства, я обернулся. За дверью вздымалась толпа, лейтенант Ваймар и доктор Бартон пулей влетели в зал.

Я поднял свободную руку и закричал с истерической ноткой в голосе:

— Стоп! Все остановитесь! Еще один шаг и я отпускаю эту кнопку!

Лейтенант Ваймар и вся его гвардия заскользили по полу, пытаясь затормозить. Да так, что на мраморном полу остались следы от их каблуков.

Только после нескольких глубоких вздохов я снова обрел дар речи.

— Лейтенант! Не позже чем через десять минут я хочу видеть мэра Петтибона. У меня создалось впечатление, что он совершенно недосягаем.

Лейтенант Ваймар повернулся к одному из своих помощников:

— Как много может разрушить такая коробка, если взорвется?

Помощник задумчиво нахмурился.

— Трудно сказать, лейтенант. Если он использовал некоторые из этих новых взрывчаток, то может разнести и все здание.

Я посмотрел на часы:

— Через девять минут я отпускаю кнопку.

Лейтенант сделал резкий жест рукой:

— Немедленно очистить все помещения. — Он повернулся к доктору Бартону: — А вы останьтесь здесь и попытайтесь отговорить его.

На этот раз доктор Бартон не выглядел счастливым.

— Я действительно не думаю, что могу чем-то помочь, лейтенант. Уж очень специфический случай. Нам нужен или психиатр экстра-класса, или… мэр.

— Восемь минут, — сказал я.

Доктор Бартон немедленно последовал за всеми отступающими.

Сквозь дверь я заметил, что некоторые из моих преследователей задержались в зале римской скульптуры. Я двинулся вперед, и отступление возобновилось.

Подойдя к выходу, я увидел, что лейтенант Ваймар, доктор Бартон и группа людей, очевидно официальных лиц, о чем-то оживленно совещаются. Все это происходило на достаточно безопасном расстоянии от здания. Я наблюдал за ними пять, десять, двенадцать минут, затем распахнул дверь и шагнул на улицу.

Из толпы, жаждущей стать свидетелем того, как бедная душа разорвет себя на кусочки, доносился ропот. Но никто из цивилизованных зрителей не спешил уходить. Они просто отступали, стараясь сохранить при этом удобную для наблюдения позицию.

Я обвел толпу долгим взглядом, а затем снял палец с кнопки. Ничего, конечно же, не произошло. Я сорвал обертку с коробки, вынул будильник с мотком провода и поднял их над головой на всеобщее обозрение. Затем перевернул коробку вверх дном, показывая, что она пуста.

Я аккуратно бросил все это в ближайшую урну — мне не хотелось быть арестованным по обвинению в том, что мусорю на улице, — и сразу же оказался окруженным толпой разъяренных мужчин. Самым взбешенным из них был лейтенант Ваймар. Его лицо покрылось пятнами:

— Сукин сын! Решил поупражняться в шутках?

Меня несколько ошеломила его стилистика.

— Это вовсе не упражнение в шутках. Я просто хотел видеть мэра Петтибона, но, очевидно, это считается преступлением в нашем городе.

— Нет, погоди, — грохотал он, — может быть, в коробке и не было никакой бомбы, но…

— Не было и не могло быть, — огрызнулся я.

— Но часы… провод… кнопка…

— А что, есть закон против провода или кнопки для дверного звонка? Носить с собой будильник — мое хобби. — Я помахал пальцем перед его носом. — Обо всем будет известно прокурору. Я подам иск! На миллион долларов!

— Мистер, — пролепетал упавшим голосом Ваймар. — Вас посадят в тюрьму.

— В самом деле? — простодушно удивился я. — На каком основании, за что? Это за мной гнались, меня оскорбляли, подвергали унижениям. Это меня — как я теперь понимаю, с целью линчевания — преследовала по пятам толпа во главе с офицером полиции, представителем закона в этом городе. Нет, я подам иск на сумму в два миллиона!

Маленький озабоченный человек появился у локтя лейтенанта Ваймара.

— Одну минуточку, лейтенант, не горячитесь. У нас достаточно трудностей с бюджетом и без этого.

— А вы кто такой? — набросился я на него.

Он представился извиняющимся тоном:

— Мэр Петтибон.

— Ага, — сказал я. — Наконец-то вы перестали прятаться. — Мне приходилось следить за каждым словом, чтобы не угодить за решетку по обвинению в оскорблении мэра. — Я хотел напомнить вам, что муниципалитет более полугода назад прекратил ремонт городского коллектора и водопровода на нашей улице. Теперь она состоит из сплошных траншей, ям и гор всякого мусора, не говоря уже о том запахе, который распространяется на всю округу. И, насколько мне известно, никто не собирается замостить улицу вновь. Ведь шоссе с вашей легкой руки намечено строить в другом месте. Рискуя переломать ноги, я покинул дом и был вынужден поселиться в гнусном отеле. Я требую, чтобы городские власти приняли незамедлительные и энергичные меры сегодня же. Я также требую компенсации за понесенные мною убытки — проживание в отеле, три будильника, телефонный провод, пять фунтов рафинада, растворенных полицией.

— Но, дорогой сэр… — пискнул мэр.

— Никаких «но». Или я подаю иск. Я буду ждать вашего ответа в отеле. Полиция знает в каком.

Я с достоинством повернулся и зашагал прочь.

Ропот в толпе возобновился. Но теперь в нем были легко различимы уважительные нотки.

…А через несколько дней автомобиль мэра доставил меня по только что замощенной улице домой. Сам Петтибон помог выйти из машины.

— Дорогой сэр, — торжественно сказал он, — я надеюсь, что теперь мы можем считать досадный инцидент полностью исчерпанным. И отныне, когда бы вы ни захотели меня увидеть, мои двери для вас открыты.

Мэр демонстративно улыбнулся, пожал мне руку и укатил.

А зачем, собственно, мне его еще видеть? Дело сделано. Ну а если когда-нибудь наша тихая улица вдруг понадобится кому-нибудь под аэродром или, скажем, военную базу, обращаться придется уже к губернатору, а то и повыше.

Но и эта перспектива меня уже не пугает. Ведь будильники в нашем городе продаются на каждом углу.

Перевел с английского В. ЕЛЬНИКОВ.

III стр. обложки

Примечания

1

Журнальный вариант.

Content

Шурупов Владимир и др Искатель. 1984. Выпуск №1

ИСКАТЕЛЬ № 1 1984

Владимир ШУРУПОВ РИСУНКИ УГЛЕМ

Л. ЗАХАРОВА, В. СИРЕНКО ПЛАНЕТА ЗВЕЗДЫ ЭПСИЛОН

Часть первая. ПРОЩАНИЕ

Часть вторая. ШЕСТЬ АВАРИЙНЫХ СУТОК

Юрий ТИХОНОВ ТРЕТИЙ ВЫСТРЕЛ

Джек РИТЧИ НЕ ПОЗЖЕ ЧЕМ ЧЕРЕЗ ДЕСЯТЬ МИНУТ

Примечания