Александр Абердин

Три года в Соединённых Штатах Америки

Предисловие автора

Этот роман фактически является продолжением романа «Три недели в Советском Союзе», вызвавшем, на мой взгляд, определённый резонанс среди читателей, считающих Самиздат Мошкова своей чуть ли не самой главной библиотекой. За него я получил как множество плевков, так довольно большое количество положительных, благожелательных отзывов. Думаю, что мой новый роман о «попаданце» в наше советское прошлое с его бедноватым социализмом и восторженным интернационализмом, вызовет ещё большую бурю негодования и оскорблений в мой адрес. В любом случае он давно уже вызрел в моём сознании и потому, отложив в сторону всё остальное, я приступаю к изложению романа в виде файла на своём компьютере и буду регулярно выкладывать его на своей страничке.

Часть первая.

Начало большой игры.

Глава 1

«Попаданец» на старости лет

Пока Лена готовила мне завтрак, я с чашкой кофе сел за компьютер, чтобы просмотреть почту. Вчера я вернулся домой поздно и мне было не до неё. Когда на экране появилась знакомая желтая заставка «Яндекса», я мельком бросил взгляд курсы валют и огорчённо вздохнул. Евро стоил восемьдесят девять рублей сорок семь копеек, доллар шестьдесят три рубля восемьдесят одну копейку, а нефть снова упала в цене и теперь торговалась уже по двадцать четыре доллара семнадцать центов, хотя вчера за неё давали двадцать пять долларов и шесть центов. Да, так мы из кризиса никогда не вылезем. Открыв почтовый ящик, я отхлебнул глоток кофе вздохнул и на секунду прикрыл глаза. Наверное я всё-таки не выспался, раз меня сразу же стала обволакивать мягкая, умиротворяющая дремота. «Ничего, как только завтрак будет готов, Лена меня мигом разбудит.» – подумал я, поставил чашку на стол и склонил голову на грудь. В следующую секунду я провалился черноту сна, который продлился, наверное, всего несколько коротких мгновений.

Проснулся я сам, без напоминания Лены, наиболее вероятного кандидата на роль моей шестой и, надеюсь, последней жены, о том, что мне пора завтракать, одеваться и отправляться на работу. В следующую же секунду я услышал весёлый, молодой и жизнерадостный голос мамы, крикнувшей с кухни:

– Боря, вставай! Не проспи, сынок, школу. Я побежала, завтрак на столе.

Вслед за этим хлопнула дверь, а ещё через несколько секунд калитка и лязгнул задвигаемый засов. Всё было, как наяву и я, понимая что мне всё это снится, моё детство и мама, машинально открыл глаза и невольно вскрикнул:

– Что за чёрт!

Да, уж, удивиться было с чего, ведь я увидел перед собой не свой домашний кабинет и не работающий компьютер, перед которым только что задремал, а маленькую комнатку в родительском доме, обшарпанный шифоньер, простенький книжный шкаф и старый письменный стол у окна. На столе лежало несколько тетрадей, дневник, а на самом краю моя светло-коричневая, вся разрисованная шариковой ручкой, папка на молнии с учебниками. Ещё на стене висел так никогда и недоделанный планер – итог восьми месяцев хождения в авиамодельный кружок дома пионеров, а рядом с ним моя самая большая ценность, плакат чешского певца Карела Гота с автографом. Бог мой, что же это случилось? Я машинально взглянул на свои руки и удивился. На них не было татуировок, которые мне накололи в армии. На левом предплечье не стало десантника, спускающегося на парашюте, а на правом штык-ножа, который обвивала кобра с раздутым капюшоном. Отбросив одеяло, я вскочил на ноги, подбежал к окну и отдёрнул занавеску. За окном я увидел наш сад весь в яблоневом цвету.

Ничего не понимая, я сел на стул за письменный стол потому, что у меня просто задрожали колени. Как только я положил руки на стол, то немедленно увидел перед собой призрачный, полупрозрачный, но тем не менее всё же достаточно яркий монитор компьютера, перед ним клавиатуру, справа от неё коврик, а на нём беспроводную мышку. Я мог отлично разглядеть на компьютере свой почтовый ящик, минувшим днём и ночью мне пришло целых семнадцать новых писем и куча спама, а также дату внизу, тринадцатое мая две тысячи пятнадцатого года, шесть часов сорок минут с какими-то секундами. Посмотрев на будильник, тикающий на полке справа, я мысленно отметил: – «Отстаешь, родимый, на целых пять минут». Не веря своим глазам и ощущениям, я встал и компьютер немедленно исчез. Сел и он снова появился. Ничего не понимая, я положил руку на мышку и пальцы ощутили её. Подвигав мышкой, я открыл последнее письмо, от приятеля, живущего в Штатах. Тот приглашал меня в гости и во вложенных файлах находились бланки, которые я должен заполнить, распечатать, подписать и отнести в посольство.

Закрыв почтовый ящик, я зашел на сайт своей компании, весьма успешно борющейся с кризисом. Это точно была какая-то чертовщина, я находился в прошлом, даже не помню точно в каком именно году, а мой компьютер в довольно-таки далёком будущем и не смотря на это мне удавалось на нём работать. Покрутив головой, я зажмурил глаза и склонил голову, как будто задремал. Да, как же, сон, словно рукой смахнуло. Посидев с закрытыми глазами, я открыл их и снова уставился на компьютер, который никуда не исчез. Правда, мне бросилось в глаза то, что время на нём не сдвинулось вперёд и таймер по прежнему показывал шесть часов сорок минут. Посмотрев на будильник, я увидел, что он показывает уже шесть часов сорок одну минуту и затрезвонит на весь дом через девять минут. Так, кажется я провалился в прошлое и очень удачно вселился в своё собственное тело. Ну, и кто я теперь? Борис Викторович Картузов, владелец и генеральный директор инвестиционно-консалтинговой компании «БизнесПро» или Борька Картузов по прозвищу Карузо?

Я встал и отошел от стола. Компьютер исчез. Нет, я наверное всё-таки Карузо. То ли от огорчения, то ли ещё почему, но я быстро поднёс руку ко рту и впился в неё зубами. Больно, чёрт? Вон, до крови прокусил. Теперь точно синяк будет. Посмотрев на белые отметины зубов и капельку крови, я слизнул её языком и подумал: – «Нет, я теперь уже ни то, и ни другое, я, говоря языком младшей дочери, большой любительницы фантастики, как и сам в её годы – «пападанец», только на старости лет. Ой, блин, мужику осенью стукнет шестьдесят, а с ними такая дикая и нелепая история приключилась. «Интересно, а как там обстоят дела с компьютером?» – подумал я и снова сел за стол. Компьютер снова появился передо мной, как ни в чём не бывало. «Ладно, нужно поменять позицию.» – сказал я сам себе, обул комнатные тапочки, подтянул синие сатиновые трусы и вышел из своей комнаты в ту, которую мы торжественно именовали залом.

Посреди этой, не такой уж и большой комнаты стоял круглый обеденный стол, который накрывался только по праздникам. Я подсел к нему и на этот раз никакого компьютера не появилось. Ну, что же, уже неплохо. Шумно вздохнув, я пошел в ванную комнату, которую мы с отцом пристроили однажды осенью, уже под зиму, и, прежде чем начать умываться и чистить зубы, посмотрел в зеркало. Из него на меня глянула курносая, взлохмаченная физиономия с почти битловской причёской, румяная и радостная, с юношеским пушком на подбородке. Так, растительность на лице у меня появилась в семидесятом, когда мне уже было почти шестнадцать лет и тогда же со мной стали частенько случаться поллюции, хотя с девушками я ещё не начал встречаться с вполне конкретными целями. В классе я был старше всех почти на год, а ещё выше всех пацанов больше, чем на голову. Ну, тут у меня всё было в полном порядке, никаких взрывов. Просто ещё в пятилетнем возрасте я обгонял всех сверстников и в четырнадцать лет имел рост сто восемьдесят четыре сантиметра, а вес восемьдесят шесть килограммов.

Охая и вздыхая я быстро умылся, затем, немного подумав, зажег газовую колонку, взял отцовскую безопасную бритву с иранским лезвием «Руби-стилз» и смахнул со своей физиономии весь золотистый пушок, после чего оросил её лосьоном «Огуречный». Чёрт, что же мне делать теперь-то? Положение моё было хуже архиерейского – взрослый мужик, шестьдесят лет это не тот возраст, что считать себя дедом, тем более, что в свои шестьдесят я выглядел максиму на пятьдесят и ни на что особенно не жаловался, попал в тело сопляка, которому не исполнилось ещё шестнадцати. Хреново, ничего не скажешь. Паспорт мне выдадут только второго октября. Чёрт, а тут ещё ведь и в школу ходить надо. Нет, я лучше повешусь, чем снова пойду в школу. Ну, вешайся не вешайся, а сегодня, во избежания разговора с отцом по-мужски, что выливалось обычно в длиннейшую нотацию, мне всё же лучше сходить в школу. А что потом? Ну, а потом суп с котом. Потом будет видно. Снова поискав глазами на полочке и не найдя тюбика с зубной пастой, я увидел картонную круглую коробку с зубным порошком и чуть не взвыл от досады.

Делать нечего, пришлось мне чистить зубы этой невкусной гадостью. Почистив зубы и помыв за собой раковину, которую мы с отцом, из-за того, что не смогли купить настоящую, сложили из кирпича и облицевали стеклом на белой масляной краске опять-таки вместо кафельной плитки, я направился на кухню. Пока я умывался, брился, а потом чистил зубы и снова умывался, будильник весь изошел на трезвон. Заводи теперь пружину чуть ли не полчаса. С мыслями о том, с какими ещё трудностями мне придётся столкнуться в этом каменном веке, я прошел на кухню. Честно говоря, я уже стал забывать, как она когда-то выглядела, но хорошо помнил, что завтраки тогда были неважнецкие.

Так и есть. На завтрак мама пожарила большую сковороду картошки с луком и салом, уже неплохо, и сварила мне два яйца всмятку. Большой чайник был ещё горячим. Отца дома не было. Стало быть он работал в ночную смену и придёт домой в девять утра. Ну, поскольку я встал рано, то никаких нотаций на сегодняшний день вроде бы не предвиделось. Если я, конечно, чего-нибудь не натворю, а со мной такое бывало. Нет, я был в детстве спокойным малым, только вот слишком вумным и потому вечно доставал учителей в школе, а наша классная домой шла как раз мимо нашего дома и потому вламывала меня по полной программе. Ох, Варвара Петровна, хороший педагог и человек хороший, но ябеда вы, просто редкостная. Отца мои выходки, когда я подлавливал учителей, просто бесили, а ведь всё это началось ещё с пятого класса. Очень уж я много книжек читал, причём в основном научно-познавательных и фантастики, которую полюбил ещё с четвёртого класса. При этом учился я через пень колоду, хотя и мог быть круглым отличником, но не хотел, хоть ты меня убей.

Налив себе большую кружку чая, я выложил половину картошки в глубокую тарелку, достал из холодильника банку с домашним лечо и принялся завтракать. Помыв за собой посуду, за сорок пять лет я всё же научился делать это, меня, наконец, осенило, что пора взглянуть на календарь и когда я увидел на отрывном календаре дату – тринадцатое мая одна тысяча семидесятого года, то меня невольно охватил ужас. Это был самый чёрный день в моей жизни и первое, что мне захотелось сделать – немедленно забраться в постель, лечь и не вставать. В этот день, сорок пять лет назад, меня зверски избили и чуть было вообще не убили старшеклассники и ещё один придурок, который вообще нигде не учился, но, отсидев два года в колонии, не так давно вышел на свободу. Ещё трое идиотов учились в десятом классе, а один в девятом и их рожи я не забуду до самой смерти. Однако, вместе с тем ужасом, который я уже пережил однажды, во мне с дикой силой вспыхнула злость и ненависть к ним.

Не знаю уж как я тогда выполз с ножом в спине, который задел мне сердце, на школьный двор, но только это меня и спасло потому, что Витька, за которого меня черти дёрнули заступиться, тогда перепугался до смерти и сбежал. Он сбежал сразу после того, как эти уроды достали арматурины и вынули ножи, а уголовник Сипель надел на руку кастет. Я сбежать не успел, да, мне и не дали, честно говоря. Как только я заступился за Витьку, весь их интерес тотчас переключился на меня. Били меня долго и больно, сломали руку, ключицу, шесть рёбер, ушибли позвоночник и воткнули нож в спину. Это сделал Сипель, восемнадцатилетний козёл, который хотел ещё и опустить меня вдобавок ко всему, но я, когда меня перевернули на живот и он начал было стаскивать с меня штаны, пришел в сознание и сильно лягнул его, угодив ногой в пах. Вот он и воткнул мне после этого в спину нож. Эти ублюдки немедленно перепугались до полусмерти и разбежались. На их беду я выполз из того закоулка и хотя потом целую неделю провёл в реанимации, всё же выжил и хотя терял сознание через каждые полчаса, рассказал обо всём следователю.

Всех пятерых посадили. Четверо получили сроки от четырёх до шести лет и их отправили в детскую колонию. Никого из них я так потом и не смог найти, а Сипель попал на зону, его там за гонор, а также за то, что свой первый срок он получил за попытку изнасилования девятилетней девочки, которую он зверски избил и был тут же задержан, опустили, а потом за что-то грохнули. Боже, как же я мечтал в молодые годы встретиться с ними, чтобы поквитаться за семь месяцев, проведённых в больничной палате, за целый год в общем-то мук, когда я восстанавливался, за то, что мне пришлось заканчивать школу не так, как её закончили все мои одноклассники. В армию я пошел на полтора года позже всех остальных парней моего возраста и умолял, чтобы меня отправили в воздушно-десантные войска. Мне пошли навстречу. Наверное потому, что я сумел накачать неплохую мускулатуру. Ну, а в десантуре я оклемался окончательно, хотя и получил прозвище Недорезанный, да, но и звание старшего сержанта тоже.

Поэтому в день Воздушно-Десантных Войск меня невозможно остановить ничем от встречи в парке Горького с точно такими же ребятами в голубых тельниках, распития с вместе ними большого количества спиртных напитков, купания в фонтане по-пьяне, а раньше так ещё и драк с милицией, когда та пыталась повязать самых буйных из нас. Им было даже как-то странно, допрашивая меня в отделении, узнавать, что я кандидат экономических наук и вот уже Бог весть сколько лет владелец и генеральный директор солидной компании. Сам-то я не буян, но десантура не сдаётся никогда и никому. В общем когда я стоял перед отрывным календарём и смотрел на цифру тринадцать и надпись под нею – мая, вся моя жизнь промелькнула передо мной коротким видеороликом. Господи, да, как же мне благодарить тебя за такой прекрасный шанс снова встретиться с этими подонками? С такой мыслью я бросился в свою комнатку и открыл дверцу шкафа, чтобы бросить взгляд на свои вещи.

Мы жили небогато. Отец инженер-энергодиспетчер на железной дороге, мать швея-мотористка на швейной фабрике, так что какой-то модной или же просто дорогой одежды у меня никогда не было. Не то что сейчас. Впрочем сейчас-то я как раз и находился, если это не сон, в одна тысяча девятьсот семидесятом году. Первым делом я достал туристические вибрамы. Грубые, некрасивые и неуклюжие, но зато тяжелые, с толстой рифлёной подошвой и толстые шерстяные носки. После них я взял с полки тельняшку. Мой отец служил на Северном флоте, а потому любой ценой покупал себе тельняшки. Пусть и флотская, не вэдевэшная, а всё-таки полосатенькая, родная. Натянув на себя тельняшку, я надел поверх неё связанный мамой пуловер, так как прекрасно понимал, что сидеть в классе мне сегодня точно не придётся. Ещё я надел чёрные, просторные штаны из плотной и довольно толстой хлопчатобумажной ткани, до той поры нелюбимые мною чуть ли не до истерики за то, что они были куплены в отделе уценённых товаров.

Надев на себя всё я подумал и натянул на себя ещё и чёрную куртку из винилискожи, тоже страшноватую на вид, а потом ещё и нацепил на голову чёрный берет с продолговатой пимпочкой и, посмотрев на своё отражение в зеркале, радостно заулыбался. Вид у меня был, как у самого настоящего гопника. Всё-таки мне чего-то не хватало. Чуть не хлопнув себя по лбу, я воскликнул весёлым голосом: – «Боб, ты забыл про оружие!». Да, хорошо сказано, только где же его взять? Подумав о возможных последствиях, я решил просто обойтись зимними кожаными перчатками, а они у меня были старые и заскорузлые, на руке сидели хорошо, но этого было мало. Достав из стола ножницы, я обрезал на них концы пальцев до второго сустава. Вот теперь они точно не соскочат у меня с рук. Засунув их в карманы куртки, я побросал в папку тетради и дневник, и вышел из комнаты, было без двадцати восемь. До школы мне идти всего каких-то восемь минут шагом, но я, закрыв дом и заперев калитку, бросился к ней почти бегом, чтобы вовремя встретиться с Витькой, своим одноклассником.

Этот балбес, стараясь казаться взрослым, уже начал покуривать и в то утро моей юности я только потому и влип в эту историю, что пошел вместе с ним в закоулок за школьным гаражом, чтобы постоять рядом и потрепаться, пока он будет курить. Там нас и застукали. Все пятеро были греками. Точнее даже не греками, а турками-месхетинцами, называющими себя греками. Во всяком случае фамилии у них у всех были какие-то турецкие, Гюльбековы, Тапсахаловы, Гуровановы и прочие, да, и говорили они между собой по-турецки и обосновались в нашем городе ещё перед войной, в тридцатые годы. Правда, о себе они говорили, мы отуреченные греки, приняли турецкий язык и фамилии, но сохранили христианскую веру. Что они в действительности сохранили, я не знаю, но лично мне от этого не было легче. Обогнув школу я встал на том углу, где обычно появлялся мой друг, с которым мы сидели за одной партой, и стал его поджидать. Часов я не стал надевать на руку специально, чтобы не разбить их, хотя они у меня и были противоударные, антимагнитные, да, ещё и водонепроницаемые, «Спортивные», мои ровесники.

Вскоре показался Витька. Как и тогда, сорок пять лет назад, впрочем это для меня тогда, он шел озираясь. А ведь я так и не узнал тогда, чем он насолил Гурону, раз тот решил отметелить его вместе со своими дружками. Увидев меня, Витька ускорил шаг, посмотрев на часы улыбнулся и, подойдя, сказал:

– Есть ещё двенадцать минут в запасе, пойдём покурим. – И только потом поздоровался – Привет, Карузо.

– Привет, Батрак. – Ответил я и спросил – Ты ни о чём не хочешь мне рассказать, Батрачина? Витька насупился и буркнул:

– О чём это я тебе должен рассказать?

– Ну, хотя бы о том, чем это ты насолил Гурону? – Строго спросил я и одарил его недобрым взглядом. Затягиваясь вонючей сигаретой, Витька ответил:

– Мелочи жизни, Карузо. Ерунда. Мы вчера в футбол играли, ну, и я, выпрыгнув, чтобы пузырь головой отбить, его локтем по кумполу нечаянно стукнул. В общем ничего серьёзного, чисто игровое столкновение, Карузо. Точно ничего серьёзного, но Гурон визжать начал, что я специально его по тыкве треснул. Зато мы выиграли у них три один, я же гол забил.

Витька Батраков был на полголовы ниже меня ростом, но отличался удивительной прыгучестью, да, и водился с мячом он здорово. Не зря три года в секции футбола занимался, пока его тренер не поймал с сигаретой и не выгнал. У меня же отношения со спортом всё как-то не складывались, но я был довольно крепким физически. Во всяком случае прошлое лето провёл в деревне у деда с бабушкой и так уж вышло, что больше двух месяцев провёл на сенокосе. В бригаде сломалась и встала намертво немецкая сенокосилка, сено коровам нужно было заготавливать и потому всех мужиков загнали в косари. Мне это было в новинку, а поскольку ростом я вышел о-го-го, то и мне выдали новенькую косу-литовку и я косил наравне со взрослыми мужиками. А потом, во время обеда, мне даже не стеснялись наливать, как и всем, стопарь самогона. Зато из деревни я приехал окрепшим и по пояс загоревшим до черна. Косить приходилось много. Да, и денег я за эти два месяца заработал целых сто восемьдесят рублей и мне даже выдали трудовую книжку.

Думая о том, каким всё же ничтожным оказался повод, из-за которого чуть было не лишился жизни, я терпеливо ждал, когда к нам подвалят пятеро греков во главе с Гуроном, парнем из девятого «Б». Витька только сделал последнюю затяжку, как появились эти уроды с перекошенными от злости рожами и чуть ли не налитыми кровью глазами и перекрыли нам путь к бегству. Судя по тому, как деловито они встали перед нами, ничего хорошего это нам не предвещало, но и им тоже, ведь я их ждал. Отдавая Витьке свою папку, я строгим голосом сказал ему:

– Батрак, отойди назад и даже не пытайся перелезть через стену. Догоню и обе ноги выдерну. Стой и смотри, свидетелем будешь если что. И не ссы, они сами бздливые.

С одной стороны закутка, в который обычно приходили курить старшеклассники, находился бокс школьного гаража. На расстоянии метров восьми от него, стена котельной, а позади меня кирпичная стена высотой в два с половиной метра. В моём прошлом Витька, убегая, высоко подпрыгнул, ухватился за край и перелез через неё, я мне пришлось драться одному против пятерых, но Гурон сразу же ударил меня арматуриной по ключице и моя правая рука повисла плетью. После этого они метелили меня, как хотели, не стесняясь. Сипель, услышав мои слова, тут же ощерился и злым голосом поинтересовался:

– Это кто, мы бздливые?

– И ещё горячие. – Нагло ухмыляясь, сказал я, доставая из карманов перчатки и надевая их на руки – Если обоссытесь, то быстро обсыхаете. Ну, какого хрена вам здесь надо? Гурон, скотина, один на один драться с Витькой бздишь, шакалов привёл?

Сипель, конопатый, мосластый парень с меня ростом, с рыжевато-коричневыми волосами, одетый в вельветовые брюки и байковую куртку-ветровку, доставая из кармана брюк кастет, отлитый из цама, надевая его на руку спросил меня:

– Что, смелый? Мужчиной хочешь себя показать? Ну, так я из тебя сейчас девочку сделаю, падла.

Пятясь назад и одновременно выходя на середину, держа в поле зрения всех пятерых, я насмешливо откликнулся:

– Никак вспомнил, как тебя самого на малолетке отпетушили, Сипон сопливый? Или что, один раз не педераст? Педрило, попадёшь на взрослую зону, там тебе всё припомнят. Понял? Запомни, падаль, ты там долго не проживёшь.

Сипель с диким, истеричным визгом сорвался с места и бросился на меня, отводя руку назад для удара. Не сходя с места, я встретил его прямой удар, нацеленный мне в переносицу, верхним горизонтальным блоком левого предплечья, крепко ухватил его за рукав, мгновенно подсел и, взяв его на «мельницу», резко встал, после чего с садистским удовольствием шваркнул на плотно утоптанную землю, прицелившись так, чтобы ему под спину попалось несколько битых кирпичей, да, ещё и успел нанести ему удар по кадыку. С утробным звуком Сипель рухнул на землю и тут же вырубился. Гурон и три его дружка стояли вытаращив глаза, а я, припомнив сколько раз мои одноклассники и ребята из младших классов жаловались на них, с ходу бросился в атаку, радуясь тому, что мой мозг так хорошо управлял моим же телом, хотя и юношеским, ещё ни разу не битым по-настоящему. В Киевской учебке ВДВ нас натаскивали мощно, готовя настоящих сержантов. Потом, когда я служил в Рязани, тоже с удовольствием занимался боевым самбо, а когда отслужил армейку и поступил в «Плешку», не прекратил занятий и хотя то было уже спортивное самбо, всегда сражался на борцовском ковре от всей души и даже один раз стал чемпионом Универсиады.

Ну, а потом, повзрослев, просто делал по утрам пробежки и трижды в неделю ходил в борцовский зал. Уже просто так, потягать железки и слегка повозиться на ковре без обязательной цели одержать победу. Только поэтому я и в шестьдесят выглядел довольно подтянутым мужчиной и у меня была, после очередного развода, тридцатидвухлетняя любовница. Но это всё только будет через сорок пять лет, а сейчас я хотя и вырубил самого опасного противника, мне противостояли ещё четверо семнадцатилетних, спортивного телосложения парней, двое из которых, между прочим, занимались в секции вольной борьбы. Гурон спортом не занимался, этот тип просто от природы был широкоплечим, крепким и физически сильным парнем, лицо которого не обезобразил своей печатью интеллект. Эта тупая скотина попыталась снова ударить меня арматуриной, но боевое самбо предусматривает и такое развитие ситуации и я привычным для себя, шестидесятилетнего прыткого мужичка, всегда поднимавшегося в свой офис на Новом Арбате, на одиннадцатый этаж без лифта, квартира у меня на третьем, также поймал его на «Мельницу».

После этого я подхватил арматурину и метнулся за спину к остальным придуркам, которые только сейчас поняли, что уже не они, а их метелят. У всех троих имелись ножи, самодельные финки из напильников. Именно одну из этих финок мне и вонзил в спину Сипель. Поэтому я был готов на что угодно, лишь бы не дать им сбежать. Раз ты носишь в кармане нож, то будь готов к тому, что кто-нибудь засадит тебе его в задницу по самую рукоятку и не жалуйся потом, что мама тебя не предупредила. Все трое немедленно выхватили ножи, а я, поигрывая полуметровой арматуриной, один конец которой был обмотан синей изолентой, пугая их выпадами, заставил сгрудиться у стены. Все трое когда-то избивали меня на этом же самом месте с какой-то совершенно звериной жестокостью. Может быть кто-то из них и был посильнее меня, но на моей стороне был опыт взрослого мужчины, побывавшего в десятках драк. Десантура, мать родная, как же я тебя люблю за то, что ты помогла мне стать парнем, умеющим постоять за себя хотя бы в банальной уличной драке.

Между прочим, Старый Боб, именно под таким ником я вёл свой ЖЖ в Интернете, на страницах которого рассказывал молодёжи о способах самообороны без оружия и с помощью простейших средств, довольно неплохо знал не только приёмы боевого самбо. К тому же я успел почувствовать своё молодое и весьма крепкое тело. Поэтому, заморочив им головы своими трюками с ловкими перекидываниями арматурины из руки в руку и тем, что она чуть ли не со свистом вращалась у меня в руках, я высоко подпрыгнул, закрутил в воздухе винта и смачно, от всей души, врезал почти всей ступнёй Ваёпе из десятого а класса по морде. Этим ударом его снесло, как курочка Ряба яйцо, в детской сказке. Один из двух оставшихся в строю бойцов рванулся вперёд, чтобы сбежать с места столь печальных событий, но я был начеку и как только он приблизился, сделал шаг в бок и стремительно выбросил руку, жестко остановив его ударом в кадык, отчего ноги и задница продвинулись дальше, но вот верхняя часть туловища и голова с шеей остались на мести и Тяпа ляпнулся на задницу, после чего скрючился и захрипел. Его дружок и одноклассник из десятого «Б», Калым, бросил нож и взвыл:

– Всё, Карузо, я сдаюсь. Хочешь, попрошу прощения. Отбросив в сторону арматурину, я зло прорычал:

– Какое прощение, Калым? Вас здесь было пятеро на одного. Ну, представь себе что ты на ковре в спортзале. Давай, дерись.

Мой противник, который был когда-то особенно безжалостен ко мне, принял что-то наподобие стойки, выставив вперёд правую руку. Позиция была просто шикарная для проведения внезапной атаки. Правой рукой я с силой бросил берет ему в лицо, левой ухватил за руку, а затем локтем правой засадил в пятак, после чего, не выпуская руки, сделал резкую даже не подсечку, а нанося сильный удар под колено, свалил на землю и так взял руку на болевой приём, закручивая её и ломая в локте через ногу, что Калым сначала заорал от боли, а затем потерял сознание. Судя по хрусту, связкам в локтевом суставе была хана. Спортом ему точно не придётся заниматься. Все мои враги были повержены. Кто-то громко стонал, а кто и вовсе плакал. Ну, как раз это не вызвало во мне никакого сочувствия и я принялся их всех укладывать мордой в землю руки за голову. Все повиновались мне беспрекословно и только один Сипель, выполняя мой приказ с неохотой, хриплым от бешенства голосом прорычал:

– Зарежу, падла. Подловлю и зарежу.

В ответ на угрозу я принялся жестоко избивать его ногами, нанося удары не по рёбрам, а по почкам. Уже через три минуты он даже не вздрагивал и Витька со страхом спросил меня:

– Боб, ты убил его? Отрицательно помотав головой, я успокоил его:

– Не, от этого не помирают, просто вырубил. Но зато он теперь месяца два кровью ссать будет. Теперь слушай мой приказ, Батрак. Срочно дуй к телефону и звони в милицию. Когда возьмут трубку, вызывай наряд к нашей школе и обязательно скажи, что здесь требуется присутствие следователя Толкачова. Понял? Витька закивал, повторил мои слова и вдруг сказал:

– Боб, у меня мелочи нет, только полтинник.

– Идиот! – Взревел я – Милиция, пожарные и скорая помощь это бесплатные номера! Просто набери ноль два и всё! Бегом! Хотя стой, дай мне сначала закурить, Батрак. И учти, не пойди я к тебе навстречу, здесь бы ты лежал, а не они.

Витька дал мне закурить сигарету «Прима» без фильтра и даже трясущимися руками зажег спичку, после чего сорвался с места. Ну, а я, вдыхая вонючий, крепкий до одури дым, улыбнулся. Настроение у меня было прекрасное, самочувствие и того лучше, хотя и несколько ныли мышцы от сильного напряжения. О таком я и мечтать не мог – попасть со всем своим жизненным опытом в тело юного Бори Картузова и отметелить своих самых лютых врагов. Жаль, конечно, что схватка была короткая и я их не изувечил, но всё равно приятно. Особенно от того, что я станцевал фанданго на теле поверженного мною Сипеля и порвал связки Калыму. Правда, уже очень скоро настроение мне испортил Батрак. Этот балбес явился на поле битвы не один. С ним прибежало несколько учителей и баба Вера, наша школьная медсестра, решила оказать им первую медицинскую помощь. Это заставило меня повысить голос и рявкнуть на неё:

– Не сметь, Вера Павловна! Это задержанные и, вообще, вы находитесь на месте преступления. Видите, на земле финки лежат? Милиция должна их изъять и освидетельствовать.

Бедная женщина оторопела от моей наглости, а директор школы, прибежавший следом, возмущённо завопил:

– Картузов, ты что это себе позволяешь? Из школы вылететь с волчьим билетом хочешь? И ринулся к моим врагам. Я встал на его пути и заорал:

– Стоять! Пусть с ними милиция разбирается. Да, тут ещё, как на грех, взвыл Гурон:

– Пётр Семёнович, защитите нас! Он нас всех избил! И попытался встать, на что я заорал ещё громче:

– Лежать, падаль! А не то я тебя к земле твоей же арматуриной прибью. Всем лежать, молчать, бояться! – Расставив во все стороны руки, я крикнул – Батрак, ты ментов вызвал? Или опять у тебя очко сыграло?

– Вызвал, Боря! – Крикнул из-за спины учителей мой лучший школьный друг, который провёл со мной в больнице всё то время, пока меня выхаживали – Они уже едут и следователь Толкачёв тоже. Он рядом был и я ему сказал, что случилось.

Однако, директор школы не унимался и пытался пробиться к не таким уж и сильно избитым подонкам. Более того, он даже попытался применить силу и я в запале рявкнул:

– Я же сказал стоять, Макет! Хочешь чтобы я и тебя рядом с ними положил. Сейчас точно ляжешь! Пётр Семёнович побагровел, отпрянул назад и крикнул:

– Картузов, ты что это себе позволяешь? Ты как разговариваешь с директором школы, нахал?

Только теперь я сообразил, что этот пятидесятидвухлетний тогда ещё мужчина видит перед собой вовсе не шестидесятилетнего Бориса Викторовича, всеми уважаемого экономиста и финансиста, хоть и не слишком уж богатого, но маленького миллионера с четырьмя миллионами евро на счету в Дойче-банке, а ученика восьмого а класса, хотя я мог заканчивать бы девятый. С улыбкой, так не подходящей к остроте момента, я сказал:

– Извините, Пётр Семёнович, но эти пятеро были вооружены и хотели нас с Виктором убить. У троих были финки, у Гурованова обрезок стальной арматуры, а у этого уголовника вообще на руке, как вы видите, кастет с такими шипами, что им слону голову можно пробить. Поэтому пусть с ними разбирается милиция. Не волнуйтесь, никто из них не сдохнет, а если бы даже и сдох, то для Родины это будет не самая большая потеря. Вы же фронтовик, Пётр Семенович, сами должны всё прекрасно понимать! Это же форменные бандиты, враги.

Говоря чуть ли не повелительным и довольно властным тоном, что, наверное, нелегко слышать от пацана, я стоял широко раскинув руки и всем своим видом показывал, что до приезда милиции к задержанным. Директор тут же вступил со мной в полемику, причём в очень горячую:

– Борис, как ты смеешь так говорить? Они же точно такие советские люди, как ты, я и все остальные.

– Да? – Возбуждённо воскликнул я – И вы тоже ходите по улицам с кастетом в руках? Пётр Семёнович, а вы, на фронте, когда с фашистами воевали, часом не спрашивали, товарищ фашист, вы зачем это к нам в Советский Союз на танке приехали? Уезжайте немедленно, а не то я в вас из пушки выстрелю и тогда ваш красивый новый танк загорится, а вы умрёте.

От таких моих слов Макет онемел. В войну он был артиллеристом, командовал противотанковой батареей, был трижды ранен и имел множество боевых наград. К счастью тут подъехала милицейская машина, а вместе с ней и скорая помощь. Капитан Толкачов, которого я сразу узнал строго сказал:

– Расступитесь, товарищи дайте пройти. Так, кто тут Борис Картузов и что ту случилось?

Рядом с ним тотчас появился Витька и принялся рассказывать о том, как нас хотели отметелить Гурон со своими дружками за то, что он вчера нечаянно ударил его во время игры в футбол локтем по голове. Юривась, наш физрук, это немедленно подтвердил. Капитан Толкачов поднял руки и воскликнул:

– Ладно, это я понял, а кто положил этих молодчиков?

– Как кто? – Завопил Витька – Картуз, конечно! Он их мигом раскидал, как тряпочных! Вжик! Вжик! И все лежат на земле и не шелохнутся, только воют и стонут. Я даже и не понял, как это у него получилось. А Ваёпе, хотя тот и с ножом в руках стоял и им размахивал, он так по морде ногой треснул, что тот сразу же свалился. Я такого и в кино никогда не видел.

Правильно, Витенька, такие страсти-мордасти в Советском Союзе в кино не показывали, хотя бить так умели, а то и посильнее. Я ведь этот удар отрабатывал только в зале, интереса ради и то лет пятнадцать назад. На всякий случай я состроил отсутствующую физиономию и деловито сказал:

– Товарищ капитан, я так думаю, что об этом лучше поговорить в отделении милиции.

– Милиции, говоришь? – Спросил меня Толкач, оглядывая с ног до головы – Нет, парень, скорее уж в детской комнате милиции. На совершеннолетнего ты не тянешь. В каком классе учишься, боец, если это не секрет. Директор школы тут же сказал:

– Товарищ капитан, Борис ученик восьмого класса. Ему ещё нет шестнадцати, поэтому я поеду с вами. А вы, – Макет высмотрел в немногочисленной толпе учителей Зинаиду Петровну, нашу учительницу английского – Зинаида Петровна, сходите к нему домой и известите родителей, где находится их сын. Я тут же сказал:

– Только дома, кроме Пирата, никого нет, Зинаида Петровна. Папа с мамой на работе. Капитан Толкачев распорядился:

– Осмотреть место происшествия и собрать всё холодное оружие. Этих пятерых в скорую помощь сажайте, а юноша поедет со мной и… – Макет назвал себя – Петром Семёновичем в детскую комнату милиции. Витька тут же возмущённо завопил:

– А я? Я ж свидетель! Причём единственный!

– Ты тоже, свидетель. – Со вздохом согласился капитан Толмачёв и добавил – Ну, и денёчек начинается. Я немедленно вставил:

– А чего вы ещё хотели, товарищ капитан? Сегодня же пятница, тринадцатое число, да, ещё и в год собаки.

– Какой ещё собаки? – Озадаченно спросил капитан. Пожав плечами, я ответил:

– Не помню точно какой, но по восточному календарю семидесятый год это год какой-то там собаки. Наверное дикой.

Глава 2

И всё это никакой не сон

Когда я ехал в милицейском «Уазике», то мне всё казалось, что я вот-вот проснусь и снова окажусь в кабинете своей квартиры, в Москве, в доме на Фрунзенской набережной. Однако, этого не произошло даже тогда, когда мы приехали в детскую комнату милиции и вошли в кабинет, где за письменным столом сидела инспектор, пухленькая, симпатюля-брюнеточка лет двадцати пяти с такой обалденной грудью, что я чуть было не застонал. Тем более, что дамочка была одета в белую форменную рубашку и ткань чуть ли не трещала под напором грудей, словно паруса клипера, наполненные ветром. Всю дорогу мы ехали молча. Директор школы впереди, а мы с Витькой на заднем сиденье и между нами сидел капитан Толкачёв. Войдя в кабинет вслед за нами, Толкач, мужчина лет тридцати пяти, сказал:

– Вот, Ирина Владимировна, привёл к вам правонарушителя или кто уж он там, может быть даже потерпевший, но не пострадавший, и свидетеля. А это директор школы.

Очаровательная особа с погонами старшего лейтенанта на плечах, вздохнула и спросила:

– Что, Толкачёв, драка в школе? Капитан усмехнулся и ответил:

– Нет, скорее уж мамаево побоище. Этот рослый юноша в одиночку вырубил, иного слова я не подберу, пятерых парней постарше него самого, вооруженных финками, обрезком арматуры и кастетом такого свирепого вида, что такой только у Кощея Бессмертного может быть или ещё у какого сказочного злодея. Но давайте мы всё-таки послушаем свидетеля этого происшествия. Который сразу же позвонил в горотдел.

Витька уже успел прийти в себя и принялся увлечённо, в красках, да, ещё и жестикулируя, рассказывать о том, что произошло. Не забыл он в точности изложить и наш диалог. При этом у него самого покраснели уши, а очаровательная инспекторша, Боже, до чего же аппетитная красотка, ни разу не вздрогнула и не моргнула глазом. Когда он закончил свой эмоциональный рассказ, дама покрутила головой и промолвила:

– Даже и не знаю, что и сказать, Толкачёв. Думаю, что теперь вам следует допросить в нашем присутствии виновника всего этого происшествия, а ты, Виктор, прочитай всё и распишись. Вы, Пётр Семёнович, тоже и напиши своей рукой, с моих слов записано верно. Если всё действительно верно записано.

Витька быстро прочитал всё, дал прочитать директору школы и они оба подписали показания, которые красотка тотчас подшила к делу. Да, юг России на редкость богат красивыми женщинами, а эта была, ну, просто прелесть.

Как только Витька вышел, капитан Толкачёв уставился на меня строгим взглядом. Я улыбнулся и вежливо поинтересовался:

– Извините, а мне как к вам теперь обращаться, товарищ капитан или уже сразу гражданин следователь? Толкач насупился и грозно сдвинув брови, проворчал:

– Можете обращаться и так, молодой человек. Итак, меня интересует, что вы можете рассказать нам по существу дела: Улыбнувшись ещё невиннее, я кивнул и сказал:

– Хорошо, тогда я буду обращаться к вам, гражданин следователь. – После этого я специально сделал паузу, но Толкач ею не воспользовался и я, откинувшись на спинку стула, закинул нога на ногу и независимым, насмешливым голосом начал с весьма оригинального вступления – Хорошо, гражданин следователь, так гражданин следователь. Значит так, следак. Ты теперь мой должник, если базарить по понятиям. Сипеля ты ведь хорошо знаешь, это он твою племяшку избил в кровь и хотел изнасиловать, да, его соседи твоей сеструхи с ребёнка сняли. А должок твой такой, я эту гниду опущенную, и за себя, и за тебя бил. Тебе, как менту, малолеток же бить не разрешено, а с меня спишется. Козлы эти нас в угол загнали не просто так, они с чётким намерением…

С большим опозданием Толкачёв сообразил, что я сейчас в этом же высоком штиле, который мне удалось почерпнуть из фильмов, которые любили смотреть мои бывшие жены, им всё и выложу, замахал руками и воскликнул:

– Всё, Борис, я беру свои слова обратно. Обращайся ко мне, как все нормальные советские люди. Товарищ следователь, товарищ капитан или просто…

– Евгений Николаевич. – Завершил я за Толкача и тут же поспешил объяснить – Извините меня, Евгений Николаевич, но ведь вы недалеко от нас живёте, через три улицы, а ваша сестра через дом или два от вас. В общем я как-то раз слышал о том, как вы обо всём, что пережили, рассказывали кому-то. Мы в тогда казаки-разбойники играли и я в кустах напротив вашей лавочки спрятался. Так и пролежал в них часа два. Было всё как-то неловко вставать при вас. У вас тогда такой голос был. В общем страшный, когда вы рассказывали, что сделали бы с ним.

Эту историю про то, как он поделился своей душевной болью с лучшим другом, капитан Толкачёв рассказал мне в больнице. После этого я куда менее эмоционально, описывая буквально каждое мимическое движение рассказал о том, что произошло и далеко не всё, что я рассказывал, инспектор по делам несовершеннолетних записывала. Более того, после того, как я закончил давать показания, она включила электрический чайник, вскипятила воду, налила нам всем чаю и мы пили его с конфетами и сушками, пока она всё переписывала набело. Закончив писать, она будничным, спокойным голосом сказала:

– Толкачёв, лично мне всё ясно. Мальчик действовал в состоянии аффекта, чисто рефлекторно. Арматура, кастет, три финки, испуганный до полусмерти друг за спиной. В общем было бы у нас побольше таких мальчиков, то вся эта хулиганская мразь не посмела бы даже пикнуть. Поэтому дело на этом я закрываю, а эти показания передаю тебе, как свидетельские, но пусть их сначала подпишут Боря и Пётр Семёнович.

Однако, это очаровательное создание с короткой стрижкой и завлекушечками, загибающимися на щёчки, сначала передало свои листы директору школы. Тот прочитал их в отредактированном виде, облегчённо вздохнул и сказал:

– Всё именно так и было сказано Борисом.

После этого я прочитал душещипательную историю о перепуганном мальчике, который и сам не ведал, что творил. Ну, наверное именно так и было нужно. Чёрт! Я всё никак не просыпался и не просыпался и меня это уже стало бесить. Хуже того, как только я положил руки на письменный стол, на нём тотчас появился мой компьютер, клавиатура и мышка, отчего я чуть было не зарычал от злости. Этот сон уже стал мне изрядно надоедать, а в моём времени таймер на мониторе показывал всё те же четыре цифры – 06:40 и я уже не знал, что по этому поводу и думать. Это же чёрт знает что такое в конце концов. Как только я подписал свои показания, капитан Толкачёв сказал:

– Пётр Семёнович, вы не будете против, если я поговорю с вашим учеником с полчасика или чуть больше? А вас наш водитель сейчас отвезёт вместе с Виктором в школу. Как только машина вернётся, я сразу же привезу его и сдам вам с рук на руки.

Директор улыбнулся, кивнул, потом погрозил мне пальцем и строгим голосом сказал:

– А с фашистами, Боря, у меня разговор был короткий. Первый выстрел в трак, а потом, когда танк разворачивался, второй выстрел в корму. Там у них броня была слабая и сорокопятка её брала. Позднее, когда появились более мощные пушки, нам стало намного легче с ними сражаться. Ну, ладно, я на тебя не сержусь, после твоего рассказа мне всё стало понятно.

Пётр Семёнович и капитан вышли из кабинета, а очаровательная красавица-инспекторша спросила меня:

– Ещё чаю, Боря? Я кивнул и ответил:

– Буду вам очень благодарен. – После чего ляпнул – И чего интересного такая красивая девушка, как вы, находит в работе с хулиганами? Вам бы в кино сниматься, Ирина… – Широко улыбаясь и вздыхая, а также делая паузу, назвал я эту особу по имени и затем с лёгким поклоном добавил – Владимировна. Девушка погрозила мне пальцем и сказала:

– Боря, ты мне это брось. Я нахожусь при исполнении служебных обязанностей и здесь детская комната милиции.

Ещё раз глубоко вздохнув, я лишь молча улыбнулся в ответ, хотя у меня и вертелось на языке десятка полтора комплиментов Ещё когда в первый раз она поднималась из-за стола, чтобы включить электрический чайник, я обратил внимание, что у неё просто чудная фигурка, а ножки просто прелесть и снова вздохнул, на этот раз уже огорчённо. Увы, но мой юный возраст являлся непреодолимым препятствием для моего общения с такими соблазнительными красавицами, а потому мне лучше всего помалкивать и, вообще, не напрягаться, что я и сделал. Через пару минут вернулся и по второму заходу принялись пить чай. Теперь к нам присоединилась и Ирочка. Так я мысленно называл инспектора по своим делам, кляня свои детские годы и подавляя в себе отнюдь не детские желания. Толкачёв на девушку даже и не глядел. Он пристально сверлил глазами меня и, наконец, спросил:

– Как же тебе удалось вырубить пятерых таких парней? Пожав плечами, я ответил:

– Очень просто, боевое самбо, Евгений Николаевич. Я всё прошлое лето провёл у деда в деревне, а там отдыхал один парень, москвич, года на два старше меня. В деревне всех мужиков запахали на сенокос, ну, и мы с Виталиком тоже подрядились сено косить. А вечером, когда мы ходили на речку купаться, то он учил меня приёмам боевого самбо. У него отец пограничник, служит в штабе погранвойск, ну, и его тренирует. На границе же нужны волкодавы и скорохваты, а не сосунки, но я после школы обязательно в ВДВ буду служить. Вот где служба, хотя погранцы тоже ветками туман не разгоняют и листья не красят по осени.

Видимо капитан служил в общевойсковой части раз громко рассмеялся, но всё же задал ещё один вопрос:

– Ну, и как, на ножи идти было не страшно? Ты, как я погляжу, даже оделся так, словно в бой собрался. Тут я ответил честно:

– Ну, немного было страшно, но только сначала, пока они окончательно не ощерились. Тогда уже одна злость была. Особенно на Сипеля этого. Подонок ведь просто редкостный. Ничего, товарищ капитан, вы за него особенно не переживайте, я ему почки хорошо опустил. Знаете, а ведь в Америке, таких, как он, в Техасе, с десяти лет в газовую камеру отправляют. Он же конченый отморозок, убийца по своей натуре и его уже не вылечить. Хотя нет, если он снова сядет, то его во взрослой колонии быстро вылечат и самым основательным образом. В параше утопят. Такие на зоне долго не живут в наше время. Капитан вздохнул, покрутил головой и сказал:

– Надеюсь, что так оно и будет. Я позвонил начальнику горотдела, доложил ему о попытке нанесения тяжких телесных, так что он велел мне провести следствие и передать дело в суд. Но всех остальных мы будем просто вынуждены выпустить, Борис. Извини, но никто из них тебя ведь так и не ударил, а попытка нападения, это ещё не само нападение. Махнув рукой, я сказал:

– А, пустяки. Может быть им одного этого урока хватит. Тем более, если Сипеля снова закроют. Он же у них вроде, как герой, хотя за подобные геройства таких мразей танками давить надо. Ирочка поцокала язычком и сказала:

– Ох, Борис, смотрю я на тебя, мальчишка мальчишкой, а разговариваешь, как взрослый мужчина.

Осторожно поставив чайную чашку на стол, я встал, снял с себя куртку, в которой мне было откровенно жарко, повёл плечами и вызывающим тоном сказал:

– Ну, и где вы видите мальчишку? В Древней Руси, в моём возрасте, такие парни, как я, уже в одном строю со своими отцами сражались и считались мужчинами. Это в наши времена хотя паспорт и дают в шестнадцать лет, парня ребёнком считают. Хотя, да, если посмотреть на Витьку, то он ещё недомерок.

Чтобы лишний раз покрасоваться перед понравившейся мне девушкой, я поставил второй стул рядом с первым и, ухватившись за спинки покрепче, сделал на них стойку «крокодил». Сила при этом, конечно, требовалась, но всё же умение контролировать своё тело было намного важнее. Ирочка всплеснула руками и восхищённо воскликнула:

– Толкачёв, спорим, ты так не сможешь!

Капитан улыбнулся, отрицательно помотал головой и сказал насмешливым голосом:

– Ирочка, я ведь не гимнаст, да, и староват для этого. – Как только я снова подсел к столу, он спросил меня – Значит если что, ты от хулиганов отобьёшься, Борис? Кивнув, я спокойным голосом сказал:

– Без проблем, товарищ капитан. И тут капитан задал мне ещё один вопрос:

– Интересно, а зачем ты у перчаток пальцы обрезал? Широко улыбнувшись, я признался:

– Да, всё за тем же, зачем я одел вибрамы, эти штаны и куртку. Чтобы драться. В кожаных перчатках я ведь могу нож и рукой отбить, да, и куртку ножом тоже ещё располосовать нужно. Понимаете, я ещё вчера узнал, что Витька Гурона локтем по голове ударил, а это такой мстительный зверёк. Эта четвёрка всё школу задирала. А Витька у нас заядлый курильщик, он же если не забежит за гараж, чтобы покрутить перед уроками, больной ходить будет. Поэтому я решил заранее подстраховаться.

Ирочка открыла большой железный шкаф и, достав из него четыре папки, положив их на стол, с укоризной сказала:

– Толкачёв, если тебе интересно, можешь почитать. Они уже давно состоят на учёте в детской комнате милиции. Ничего крупного за ними пока что не числится, но не мне тебе объяснять, что это уже сигнал, причём серьёзный. Надеюсь, если ты действительно добьёшься возбуждения уголовного дела против Шахбекова и суд его осудит, то для них это будет хорошим уроком.

Мы допили чай и я с очень большой неохотой вышел из кабинета Ирочки. Всю мою сознательную жизнь меня, словно магнитом, тянуло к таким очаровательным, женственным брюнеточкам. Мы вышли из двухэтажного кирпичного здания, где помимо детской комнаты милиции находился ещё и паспортный стол и сели в машину. Когда мы отъезжали, я обратил внимание на то, что как раз напротив размещалась типография и подумал, чем учиться в девятом классе, а не устроиться ли мне туда на работу линотипистом? В армии мне доводилось работать на матричном принтере такого типа, печатаю я быстро и к тому же без ошибок, работа приучила, так что мне дурака валять? А тут и Ирочка будет рядом, а на неё посмотреть и уже приятно на душе. Н-да, нужно как можно скорее просыпаться и отправляться на работы, рубль падает, нефть дешевеет, цены растут и уже очень скоро начнётся гиперинфляция, от которой мы как-то вроде бы отвыкли, а вот что будет потом, даже подумать страшно.

Капитан Толкачёв довёз меня до школы и действительно сдал с рук на руки директору, а тот отвёл меня на урок истории и я был вынужден сесть за парту рядом с Витькой, на последнем ряду. Он начал было задавать мне вопросы, но я молча показал ему кулак и принялся разглядывать своих одноклассников и одноклассниц, лица которых уже почти стёрлись в моей памяти. Учительница истории, Александра Михайловна, как раз слушал ответ у доски Тони Авдеевой? Да, точно Авдотьи Никитичны, как мы её дразнили. Эта симпатичная, уже начавшая оформляться в девушку, блондиночка, плыла со страшной силой неведомо куда, а я всё никак не мог вспомнить, что же мы проходили по истории в восьмом классе. Кажется девятнадцатый век, Россия. Наша историчка, Александра Михайловна, бросила на меня беглый взгляд и неодобрительно покрутила головой. Наверно потому, что я сидел за партой, а они у нас в школе были старинные, здоровенные дрова времён царя Николашки, развалившись, и я со вздохом принял позу прилежного ученика.

Передо мной тотчас появился включённый компьютер с застывшим в будущем временем и чуть было не выматерился. Когда же это всё закончится? Мужику на пенсию пора, а я, как последний идиот, сижу за партой в семидесятом, в теле сопляка, мечтаю снова встретиться с Ирочкой и ещё вынужден пялиться на этот чёртов компьютер. Ладно, чёрт с ним со всем. Раз так, то я лучше что-нибудь почитаю. Быстро пройдясь по закладкам, я зашел на «Либрусек» и уже стал просматривать новинки, как историчка задала мне вопрос:

– Картузов, так чем ознаменовалось царствование царя Александра Третьего? Не долго думая, я ответил:

– Смертью. Жили-жил и помер, году эдак в одна тысяча восемьсот девяносто четвёртом.

Класс так и грохнул от смеха, а покрасневшая от гнева Александра Михайловна возмущённо воскликнула:

– Картузов, тебе что больше делать нечего, как шутить?

От необходимости отвечать на этот вопрос меня спас звонок и я решил, если немедленно не проснусь, то это был мой последний день в школе. Уж что-что, а какую-нибудь болезнь я себе до конца месяца организую, а там сдам экзамена за восьмой класс и прощай школа. К счастью это был последний урок и я немедленно отправился спать. Отец ещё спал после ночной смены и я не стал его будить, тихо, стараясь не шуметь, зашел в свою комнатушку, разулся и прилёг на кровать. Отец спал недолго и через полчаса заглянул ко мне, чтобы спросить:

– Привет, как дела в школе? Я сел на кровати, подставил ему стул и сказал:

– Садись, расскажу. В общем я сегодня с утра и до самого последнего урока в милиции проторчал.

После этого я подробно, но не так, как Толкачу, рассказал отцу, который был моложе меня почти на двадцать один год, ему ещё не исполнилось тридцати девяти, о драке. В молодости мой отец тоже отличался хулиганистым характерам, но я что-то не слышал, чтобы он устраивал такое. Отец был то ли потрясён услышанным, то ли напуган, раз воскликнул:

– Ты что, Боря, чокнутый? Пожав плечами, я ответил:

– Может быть и чокнутый, зато живой, пап. Или тебе было бы приятнее хоронить не чокнутого сына? Они же точно обкуренные были или что-то в этом роде?

– Какие? – Удивлённо спросил отец. Я покрутил головой и со вздохом ответил:

– Они находились в состоянии наркотического опьянения, как мне кажется. Глаза покрасневшие, зрачки расширенные. В общем или анаши накурились и таблеток наглотались. К тому же они все были вооружены, а я пустой, как шаманский бубен.

От таких моих слов у отца, который после армии почти не пил спиртного, похоже, голова кругом пошла и он спросил:

– Какого ещё наркотического опьянения, Боря? Ты ничего не путаешь случайно?

Мне пришлось срочно прочитать ему небольшую лекцию об индийской конопле и всяких таблетках вроде кодеина, седуксена и демидрола, которые были в ходу у торчков, с которыми я познакомился уже гораздо позднее, когда учился в «Плешке». Кажется этим я окончательно добил отца и он спросил меня:

– Откуда ты все это знаешь, Борис? Причем спросил строгим тоном:

– Читал как-то раз статью про наркоманию в какой-то газете, уже не помню в какой. Кажется это была «Медицинская газета» или что-то в этом роде. В общем дураков на свете всяких хватает. Находятся и такие, которые таким образом себе могилу роют. Ладно, пап, хватит об этом. Раз ты уже проснулся, пойду-ка я на кухню и чего-нибудь приготовлю. Скоро мама с работы придёт уставшая, да, и вот что, я наверное до конца мая поболею, а потом сдам экзамены, заберу документы из школы и пойду работать. Что-то мне стала надоедать эта учеба.

– Что, неучем останешься? – Возмущённо воскликнул отец. Выходя из комнаты, я успокоил его:

– Ты же не остался. Закончил заочно сначала техникум, потом институт. Кроме того не забывай, ещё есть ведь и вечерняя школа, а три зарплаты в дом это лучше, чем две. Пап, ты ведь тоже в пятнадцать лет работать начал, так чем я хуже?

И тут же направился на кухню, где немедленно открыл люк, спустился в погреб и стал набирать в ведро картошку. Вообще-то до этого дня я ещё ни разу не готовил, но впоследствии, начав жить самостоятельно, так навострился, что даже мама признавалась, что я готовлю намного лучше неё. Не удивительно. Как-то раз, в Испании, я даже посрамил в одном маленьком ресторанчики тамошнего шеф-повара, приготовив такой борщ, что бедные испанцы, которые ничего кроме своего гаспаччо не знают, чуть не обрыдались от зависти. Потом я научил шеф-повара ресторана варить русский борщ. Именно его я и собирался приготовить даже в том случае, если в холодильнике не было мясного рагу, то есть костей, для супов и борщей. Они нашлись и я, поставив на газ самую большую кастрюлю. Настоящий борщ любит объёмы, его в двухлитровой пендюрке не сваришь. Глядя, как я ловко и тонко чищу картошку, отец и вовсе вытаращил глаза.

Кости попались довольно мясистые и потому я, немного подумав, приготовил не только борщ, но ещё и на второе отличную картофельную запеканку с прокрученным на мясорубке мясом и мелко покрошенными яйцами. Обнаружив в кухонном столе муку, пусть и не высшего качества, я немедленно вооружился ситом, замешал тесто и напёк ещё и хвороста. Правда, с сахаром вместо сахарной пудры, но всё равно очень хрусткого и буквально тающего во рту. Как раз к нему в холодильнике стояла кастрюля с компотом из сухофруктов из нашего сада. Ну, а поскольку у меня горели все четыре конфорки, то к маминому приходу всё было готова и когда она вошла, отец, забирая из её рук сумку с продуктами, насмешливым голосом сказал:

– Полюбуйся на своего сына, Мила, мало того, что он сегодня утром отметелил пятерых ублюдков и ему в милиции за их задержание чуть ли не медаль выдали, так он ещё, оказывается у нас прирождённый повар и потому хочет бросить школу.

Да, язык у моего отца всегда был хорошо подвешен. В одно предложение он вложил все новости, от которых мама охнула, села на стул и испуганным голосом спросила:

– Как отметелил? Отец развёл руками и ответил:

– Ну, насколько я понял, сильно. Да, ты не волнуйся это хулиганьё само напало на Бориса и Витьку Батракова. Ладно, давайте мыть руки и садиться за стол, а то очень уж пахнет всё вкусно. Ты так вкусно готовить не умеешь. – Усмехнувшись, отец спросил – Борька, так может быть ты в столовую работать пойдёшь? В нашей столовой так не готовят. У нас там иной раз такая вонь стоит, что хоть беги. Отрицательно помотав головой, я ответил:

– Нет, я лучше в типографию пойду. Если ничто не переменится. В столовых зарплаты у поваров маленькие. Отец, хотя и был членом партии, сказал:

– Зато повара продукты домой сумками прут.

Махнув рукой, я ответил весёлым голосом, разливая наваристый борщ по тарелкам:

– Я лучше на рынок схожу. Хорошо бы купить полсотни цыплят. Курятник у нас есть. Его только подновить надо. Мама, пробуя борщ, удивлённо спросила:

– С каких это пор ты такой серьёзный и хозяйственный стал, Боря? Когда же тогда ты свои книжки читать будешь? Подсаживаясь к столу, я спокойно ответил:

– Самые интересные я уже прочитал, а новых ещё писатели не написали. Таких, какие стоило бы почитать.

У меня отлегло от сердца. Похоже, что мне действительно удастся избежать пустопорожних, душеспасительных разговоров относительно высшего образования. Куда мне четвёртое. Хотя если честно, то про первое, вместе с аспирантурой и кандидатской степенью, я давно уже забыл, хотя на клиентов компании всегда действовало то, что я кандидат экономических наук, только не капиталистических, а ещё социалистических. Зато два вторых высших образования, финансовое, тоже не бог весть какое, и юридическое, мне принесли хоть какую-то пользу, хотя оба диплома я и получил всего за три года. Если этот сон никогда не закончится и я действительно начал жить сначала, то ни одно из моих высших образований в Советском Союзе не пригодится. У меня же нет с собой дипломов «Плешки». Зато мой борщ и особенно запеканка очень понравились и отцу, и маме. Впрочем, я это и так всегда знал. Мои родители всегда в восторги от моей стряпни, как и все бывшие жены.

Я сидел и улыбаясь смотрел на своих родителей. Они были такие молодые и красивые, что у меня перехватывало от радости дыхание. Однако, мне следовало подумать и о том, что может вскоре произойти. Наши греки народ мстительный, бесцеремонный и наглый. В семидесятом они уже начали борзеть, а позднее, в восьмидесятых, уже наглели в полный рост, не говоря уже о том, что в середине девяностых годов чуть не половина Греческого населения посёлка превратилась в бандитов. Печально, но факт. Именно поэтому я и забрал родителей и сестру, родившуюся в семьдесят втором, в Москву. Вздохнув, я сказал:

– Мам, ты сейчас пойдёшь к соседке и посидишь у неё. Мне кажется, что уже очень скоро к нам пожалуют незваные гости и нам с папой придётся какое-то время от них отбиваться. У тёти Тони есть телефон, и если приедет грекотва, сразу же звони в милицию и вызывай наряд. И ничего не бойся, мамуля. В прошлом году Москвич научил меня таким боевым приёмам, какие знают только в особых боевых частях и я целый год тайком продолжал их оттачивать, так что положу их мордой в землю.

– Ну, ты, укладыватель, – сурово сказал отец, – я сейчас сам пойду и позвоню в милицию.

– И что же ты им скажешь, папенька? – Ехидным и, наверное, противным голосом спросил я – Дяденьки милиционеры, мой сыночка побил греков-хулиганов и я боюсь, что к нам скоро приедет половина Греческого посёлка? Батя, не мели чушь! До тех пор, пока греки сюда не приедут, ни один мент даже не шевельнётся. Зато когда они будут здесь, их можно смело вызывать. Отец снова посмотрел на меня с изумлением и спросил:

– Так что же нам тогда делать, Борис? Они же могут и дом поджечь. От них всего ждать можно. Кивнув, я подтвердил:

– Могут. Поэтому тебе ничего не нужно делать, пап. Ты будешь просто стоять и наблюдать за тем, как я буду их метелить боевым шестом. Его правда у меня ещё нет, но если в мастерской ещё остался ясень, то я его сейчас быстро сделаю. Только Бога ради, не выходи за калитку. Поверь, хотя ты мой отец, а я твой сын, тут мне предстоит тебя защищать. Хоть ты и был в молодости хулиганом, на флоте всё же служил дальномерщиком и драться так, как я, не умеешь, а силы у меня хватит.

Ну, может быть силой я не был излишне обременён, но зато действительно умел очень хорошо работать с боевым шестом. Ещё в родной армейке начал учиться. Правда, сначала фехтованию с винтовкой, а там есть много сходных приёмов. Отец огорчённо вздохнул и тихо ответил:

– Наверно ты прав, Борис. Надрать бы тебе и Витьке задницу за курение, но тебе уже поздно, а вот ему ещё можно. Ладно, Мила, давай сделаем так, как говорит Боря. Милиция ведь и в самом деле не приедет загодя, а запираться в доме опасно, кинут в окна несколько бутылок с бензином и всё, сгорим. Они же звери и стоит им слабину почувствовать, тут же хамеют.

Отправившись в свою комнатку, я снова одел вибрамы но на этот раз снял тельняшку и майку. Подойдя к шифоньеру, я открыл дверцу и посмотрел на свой торс в зеркало. Зрелище было хотя и не очень впечатляющее, но и не наводило тоску. Довольно-таки неплохие мышцы груди, трицепсы ещё нужно подкачать, бицепсы в принципе в норме, но вот мышцы пресса, конечно, слабоватые. Нужно, чтобы были резче очерчены. Ладно, для начала сойдёт, а потом я займусь своей тушкой всерьёз. Вот только для этого цыплят нужно будет купить не полсотни штук, а целую сотню. Если, конечно, я не проснусь через пять минут и не пойду завтракать с Леночкой. Подойдя к столу я присел на стул, положил на него руки и компьютер мгновенно появился передо мной, вызвав слегка истерический смешок. Чтобы не ломать голову по пустякам, я вышел из дома и зашел в наш капитальный сарай со столярной мастерской. Отец умел отлично столярничать, а потому в доме имелся отличный инструмент и древесина.

Все мои надежды были связаны с десятком ясеневых реек сечением пять на пять сантиметров, которые отец как-то раз скоммуниздил с работы. На держаки для лопат. У нас был большой участок, целых шестнадцать соток с садом и огородом, так что копать приходилось много. Раньше я ненавидел это дело, но потом, когда осел в Москве и купил дачу, полюбил. Так что если не проснусь и останусь жить в своём юном, сильном и цветущем теле, то займусь и садом, и огородом, да, и нашим, довольно небольшим, домом, самым основательным образом. Хотя я и финансист, жизнь научила меня работать руками и свои первые уроки я получил в Рязанском образцово-показательном полку ВДВ, куда пришел сержантом, а через три месяца стал старшим сержантом потому, что прапора у нас, особенно старший прапорщик дядя Коля Оксаненко, были золотые мужики. Боевой шест длиной два метра сорок сантиметров и прочного, тяжелого ясеня, башку разнести, раз плюнуть, я выстрогал за полчаса.

Мама, помыв посуду, ушла к соседям. Они о чём-то разговаривали с отцом на кухне, но я не стал прислушиваться. Скоро отец, одетый в такие же чёрные брюки, как и у меня, подпоясанные матросским ремнём, но в кирзовых сапогах и тельняшке, заглянул с столярку. Он был на полголовы ниже меня и более изящным, но тоже сильным и мускулистым мужчиной. Посмотрев на меня с тревогой, он ловко набросил на руку ремень с латунной бляхой, украшенной якорем, и спросил:

– Сынок, если придётся драться с зверьками, то давай уж вместе. Не волнуйся, если я приложусь бляхой кому-нибудь по голове или по рёбрам, тому мало не покажется.

– Угу-угу, – ответил я, взял шест в руки, вышел во двор и сказал с улыбкой, – только стой подальше от меня, пап.

Двор у нас был довольно большой. От дома, на всю его ширину, до ворот и калитки шла широкая дорожка, а справа и слева был разбит палисадник. Забор тоже был высокий, а сам участок имел в ширину шестнадцать метров и сто в длину. Настоящая латифундия. Жестом попросив отца остановиться, я сделал несколько растяжек и принялся полегоньку раскручивать шест вокруг тела, перебрасывая его из руки в руку и делая различные перехваты – кистевые, сгибом локтевого сустава, даже захватывая его подмышкой. При этом я не стоял на месте, а постоянно вертелся, совершая стремительные движения, прыжки, приседания и видел, каким потрясённым взглядом смотрит на меня отец. Эх, батя, посмотрел бы ты на то, какие корки умеет мочить с боевым шестом наш сенсей Вася-сан по прозвищу Чёрт из Шаолиня, к которому я три раза в неделю хожу в спортзал, вот тогда бы ты понял, что мне до него, как до Китая раком. Тем не менее моё молодое тело делало все упражнения всё же получше, чем старое. Всё правильно, совсем иная энергетика, хорошие, эластичные мышцы, не перекачанные, кстати, отличные суставы и прочные связки. Ну, может быть его бы не мешало хорошенько погонять.

В любом случае, когда я стал работать с шестом почти не беря его руками, на которые снова надел перчатки без пальцев, чтобы не сорвать кожу с ладоней, шест вещь жесткая, а раскручивая запястьями с такой силой, что свист стоял, мне стало ясно, грекам кундюлей я точно навешаю. И они не заставили себя долго ждать. За высоким забором нам не было видно, что за машины подъехали к нам и с визгом тормозов остановились, но по звуку двигателей я понял, что это две двадцать первые волги. Через несколько секунд кто-то замолотил кулаком в калитку и я решительно направился к ней. Перед домом у нас тоже хватало свободного места, так что я мог маневрировать хоть до одури и мне было плевать, что число противников может достигать десяти человек. Лишь бы у них не было с собой автоматов, а если кто прихватил пистолеты или обрезы, то плевать. Пусть сначала попробуют попасть в меня, а я точно на месте стоять не стану и не превращусь в лёгкую мишень. Лишь бы отец не выходил.

Предупреждающе подняв руку, я бесшумно скользнул к калитке и жестом указал отцу, где тот встал. Как только я услышал, что захлопнулись все четыре дверцы, то быстро отодвинул засов, резко рванул калитку на себя и тут же с силой ударил здоровенного, толстого грека лет пятидесяти, ладонью со скрюченными пальцами в грудь, отчего он отлетел шагов на пять, но на ногах устоял. Из машин вышло всего девять греков и в их числе Гурон с фингалом под глазом. Все они вели себя на удивление борзо в том смысле, что были совершенно расслаблены, полагая, что представляют из себя грозную силу. Быстро оглядев их, я сразу понял, что минимум трое имеют при себе обрезы, а потому мой шест мгновенно пришел в движение. Черномазые, бесхвостые обезьяны. Это вам только кажется, что перед вами шестнадцатилетний пацан. В его теле находится взрослый мужик, который прошел матушку-десантуру, множество студенческих драк, кооперативные времена и жестокие бои с люберами, а это бойцы, не вам чета, крутые пацаны, гопники в клетчатых штанах, которым современные скины даже в подмётки не годятся.

Первым делом я слегонца врезал толстому греку кончиком шестом по яйцам, а уже потом по коленным суставам, отчего тот замычал, словно бык. Рухнув на колени, он схватился за своё хозяйство и принялся раскачиваться из стороны в сторону. Остальные его бойцы выкатили на меня глаза и хотя вряд ли когда ходили в театральный кружок, изобразили немую сцену из бессмертного спектакля «Ревизор», то есть замерли неподвижно. Ну, а я у них на глазах с такой скоростью закрутил шест вокруг тела, всё время двигаясь при этом, что глаза у этих недоделанных гопников, среди которых были лбы мне на зависть, остекленели. При этом я ещё и выкрикивал, словно лаял:

– Ну, ты, толстый! Если тебе! Хочется жить! Прикажи! Своим козлам! Бросать стволы! И ложиться! На землю! Даю тебе! Тридцать секунд! Потом снесу! Полбашки! Время! Пошел!

Толстый грек мигом перестал мычать и вытаращил на меня свои испуганные глазёнки. Через силу он прохрипел:

– Ми пришол… Па-а-га-а-ва-а-рить!

От такой наглости я сразу же офигел и мой шест мгновенно прошел над его головой на расстоянии в пару миллиметров, выдрав при этом изрядный клок волос. Согласен, больно и неприятно. А разве приятно слушать толстого, старого афериста, заверяющего тебя, что он пришел поговорить, а чтобы нам было интереснее его слушать, приволок с собой семерых здоровенных ублюдков в возрасте от тридцати пяти, до сорока лет, да, ещё и с обрезами под одеждой. Поэтому я взревел:

– Стволы на землю суки или я вам головы разобью! Быстро! Пять секунд и я начну вас убивать! Толстого замочу первого. Толстый грек взвыл благим матом:

– Делайте, как он говорит!

Между тем на улицу стали выскакивать мужики, вооруженный, кто чем и сбегаться к нашему дому, так что не мы одни с отцом увидели, как на асфальт упали три обреза. Я заорал:

– Пики, финки, заточки, арматуру! Всем лечь мордой вниз, если хотите дожить до приезда милиции.

Ну, когда к тебе со всех сторон несутся несколько десятков мужиков с лопатами наперевес, причём настроенных очень серьёзно, то кем бы ты ни был, очко сыграет. Поэтому я не удивился, что на асфальт было брошено ещё и несколько финок. И вот тут появилась милиция, причём сразу с двух сторон, да, ещё и на пяти «Уазиках» и двух микроавтобусах сразу. Из них выскочило десятка полтора милиционеров и жутко серьёзный следак Толкачёв, что удивило меня более всего. Ну, действительно, где угрозыск и где служба охраны правопорядка или как там она называлась во времена моего детства. Греки между тем уже все лежали уткнувшись мордами в асфальт, а Гурон даже во второй раз за день. Какой-то подполковник с мегафоном в руках врезался в толпу и принялся уговаривать наших соседей:

– Граждане, успокойтесь. Всё в порядке, расходитесь по домам. Сейчас мы арестуем этих хулиганов. Юноша, перестаньте размахивать своей палкой.

Мой шест немедленно был со стуком приставлен к ноге и я весёлым, радостным, можно сказать, голосом воскликнул:

– Товарищ подполковник, это не палка! Это китайский боевой шест, оружие странствующих монахов. Вслед за мной подстриженный грек взвыл:

– Я нэ хулиган, я пиридседатэл колхозум.

Подполковник сделал рукой властный жест и пиридседатэла колхозум первого уволокли и затолкали в микроавтобус «Ераз» с решетками на окнах. Та же участь постигла и всех остальных, после чего наступила очередь капитана Толкачёва и его криминалистов заняться брошенным на асфальт оружием. Один обрез был сделан из охотничьего ружья, а вот два других были нарезными, винтовочными, а это уже совсем другая статья. Ну, а подполковник, фамилия которого была Самсонов, зам начальника городского отдела внутренних дел, и ещё один майор, предложили нам с отцом пригласить их в дом, чтобы мы дали показания. Я же добровольно сдал своё оружие майору Зинченко и даже показал несколько чёрных волосинок на его конце, выдранных из шевелюры толстого грека – пиридседатэла колхозум.

Мама уже была в доме. Она поставила чайник и вскоре, сидя в зале за круглым обеденным столом, я надел по такому случаю на себя тельник, мы пили чай с хворостом, которого я очень удачно напёк много, и отец рассказывал обо всём случившемся. Рассказал он и о том, что это была моя идея сначала дать грекам приехать, а уже потом звонить в милицию. Как раз в это время в зал вошел капитан Толкачёв и, подсаживаясь к столу, сказал:

– Виктор Фёдорович, мы уже были наготове и находились в нескольких кварталах от вашего дома и потому приехали так быстро. Василий Алексеевич, когда я ему рассказал об этом, первым высказал предположение, что такой визит вполне возможен. Тем не менее звонок Людмилы Николаевны был очень кстати. Надеюсь, что на этом инцидент будет полностью исчерпан. – Повернувшись ко мне, Толкач сказал – А ты, герой, прекращай свою борьбу с хулиганами, а если захочешь её продолжить, как только тебе исполнится восемнадцать, записывайся в добровольную народную дружину, а пока что учись. Усмехнувшись, я ответил ему:

– Евгений Николаевич, как говорил Экклезиаст, от многих знаний многие печали. Поэтому я лучше работать пойду, а десятилетку можно и в вечерней школе закончить. Экстерном. В десантуре техника сложная, как и на флоте. Толкач, улыбаясь, сказал подполковнику:

– Парень мечтает стать десантником, Василий Алексеевич. Усмехнувшись, я добавил:

– Ну, так кто же не мечтает служить в войсках дяди Васи. Майор, сидевший молча, улыбнулся и хитро спросил:

– Это какого же дяди Васи войска, Боря? Рассмеявшись, я ответил:

– Вестимо какого, дяди Васи Маргелова, он один такой. Майор весело воскликнул:

– Ну, прямо чёрт, а не ребёнок! Всё знает! Даже про то, почему ВДВ так называют. – После чего добавил – Боря, я тоже в десантуре служил. Самые лучшие войска.

– После Северного флота. – Веско сказал отец. Поддерживая его, я тут же вставил:

– Северный флот, это Самый флот. Тихоокеанский – Тоже флот, Балтийский флот, это Бывший флот, а вот Черноморский, Чи флот, Чи не флот. Не поймёшь его.

Увы, но мою шутку не поняли. Не смотря на это, милиционеры тепло попрощались с нами, поблагодарили за выдержку и содействие в задержании великовозрастного хулиганья и мы с отцом проводили их до калитки. На улице уже всё было спокойно. Вечерело. Стоя у калитки, отец тихо спросил:

– Борька, неужто ты их убить хотел? Вздохнув, я честно признался:

– Пап, за тебя и мамулю, я кого хочешь убью. Ладно, пойдём в дом, я предлагаю провести семейный совет.

Глава 3

Юноша обдумывает своё житьё

Как только мы с отцом заперли на ночь калитку и вернулись в дом, я сразу же предложил отцу и матери сесть за круглый стол и под чаёк поговорить за жизнь. Начал я с таких слов:

– Мам, пап, после того, что случилось со мной сегодня, а ведь меня эти гады могли или искалечить, или того хуже, убить, не научи меня Москвич всем этим приёмам, во мне мигом всё переменилось. В общем я не хочу сидеть у вас на шее. Мам, я уже выше папы на полголовы вымахал и только поэтому должен не только казаться, но и быть взрослым. И вот ещё что, у меня к тебе есть вот какое предложение. С папой ведь всё ясно, он у нас инжинегр-энергетик и его кроме диспетчерской службы ничто не интересует. Зато с тобой не всё ясно. Ты ведь когда-то закончила курсы закройщиков-модельеров и умеешь отлично шить как женскую, так и мужскую одежду. Поэтому, пап, у меня такое предложение, купить нашей мамуле промстол, головку восемьдесят седьмого класса, оверлок и пусть она у нас становится портнихой-надомницей, а у себя в ателье перейдёт на полставки и работает до обеда. – Мама как-то жалобно улыбнулась и громко, задумчиво вздохнула, а я усилил давление – Мамуля, ты же у нас умница, даже рисовать умеешь. Правда, хуже чем я, но знаешь, у меня ведь не зря вся парта в школе разрисована и папка тоже. В общем я предлагаю сделать такой эксперимент. Я нарисую несколько новых моделей одежды, причём красками, а потом мы пойдём в магазин ткани и купим отрез мне на костюм, но не такой, как те, в которых покойников в гроб кладут, а молодёжный. После этого ты раскроишь ткань, оверложишь края на работе, а дома, на своей машинке сошьёшь и тогда мы посмотрим, что из этого получится. Поверь, это намного выгоднее. Мама вздохнула и сказала:

– Боренька, я с удовольствием, да, только где купить машинку восемьдесят седьмого класса? Тут к этой электромотор уже сколько пытаемся купить, нигде не можем найти. Отец тут же закивал головой: Широко улыбаясь, я сказал:

– Мамуля, это проще пареной репы. Для чего я предлагаю пошить мне костюм? Да, для того, чтобы ты взяла и привела меня в кабинет к директрисе и показала ей, какой должна быть модная молодёжная одежда. Хотя у вас и работают в вашем так называемом городском доме моды целых три модельера, модели у них получаются такие, что в таких шмотках только в коровнике работать. Если она не конченая дура и её волнует план, то она согласится продать тебе швейную машинку, чтобы ты стала, как бы экспериментальным цехом. Ты же сама как-то рассказывала, что директриса ваша просто рвёт и мечет, когда худсовет в очередной раз отказывается утверждать ваши модели. Отец пристально посмотрел на меня и сказал маме:

– Мила, я думаю тебе нужно попробовать. – Повернувшись ко мне, он спросил – Так какая тебе ткань нужна? Небось какая-нибудь дорогая, особенная. Подёргав себя за штанину, я сказал:

– Вот такая, пап. Ткань отличная, а вот тому, кто эти штаны кроил, я бы руки точно оторвал за такой крой. Ну, и последнее, что я хочу вам предложить. Давайте заведём кур и купим старенький мотоцикл с коляской, чтобы мы могли для них корм привозить. Ещё можно завести нутрий, но с ними хлопот очень много, так что лучше кроликов и, вообще, как только мы завтра с мамой вернёмся из города, я займусь огородом. Середина мая, самое время рассаживать помидоры.

Ещё около часа я рассказывал отцу и матери о своих планах и о том, что хочу успеть сделать до армии. В основном всё то, чем когда-то промышлял я сам, а ведь финансовой деятельностью мне пришло в голову заняться только в две тысячи втором году, хотя мой компании уже и было четыре года. За этим разговором мы поужинали и договорились о том, что завтра утром я пойду вместе с мамой в школу, чтобы решить вопросы с завершением моей учёбы, чтобы получить аттестат зрелости. Потом я принял душ и отправился в свою комнату. Там я достал две папки с акварельной бумагой, акварельные краски «Нева», карандаши, ластик и три колонковых кисти. Боже, чем же я только в детстве не увлекался. Даже закончил в седьмом классе детскую художественную школу, в которой учился целых четыре года, хотя и бы в ней самым юным учеником. Ведь до этого я два года занимался в изокружке и показал себя очень неплохо. Налив в двухлитровую банку воды, я сел за стол и первым делом нашел выкройки джинсового костюма, а также различные модели этого одеяния.

К двум часам ночи у меня было готово шесть эскизов, три мужских, три женских, причём в качестве лица для женских моделей я выбрал очаровательное, прелестное личико Ирочки. Проснувшись в семь, я первым делом показал всё отцу и маме. Получилось очень даже похоже и, главное, красиво. Мой папенька только хмыкнул, а вот мамуля пришла в восторг. У них, оказывается, две недели назад объявили конкурс на лучший молодёжный костюм. После этого, снова одевшись, как гопник начала семидесятых, позавтракав, я отправился вместе с мамой в школу. На этот раз мы входили с парадного входа, через распахнутые настежь старинные, чугунные ворота. В школе на меня глядели настороженно очень многие старшеклассники и даже одноклассники и я их прекрасно понимал. Мы сразу же направились в кабинет директора. Пётр Семёнович был на месте и сразу принял нас. Без лишних предисловия я сразу сказал:

– Пётр Семёнович, я пришел предложить вам сделку. Вы даёте мне возможность тишком сдать экзамены на аттестат зрелости, а я больше не появляюсь в вашей школе, чтобы не возбуждать лишний раз как учителей, так и школьников. Думаю, что две недели в этом плане ничего не решают. Директор школы облегчённо вздохнул, кивнул и сказал:

– Боря, я скажу тебе за это только спасибо. Учителя и большинство школьников относятся к тому, что ты вчера натворил, положительно, а вот многие родители беспокоятся. Исключать тебя из школы у меня нет никаких, даже формальных, оснований и то, что ты предлагаешь, меня полностью устраивает. Всё, в понедельник ты можешь не приходить в школу, а экзамены ты будешь сдавать отдельно от всех остальных ребят, но сначала вы, Людмила Николаевна, должны написать заявление.

Мама достала из сумки уже написанное под мою диктовку заявление с объяснением причин и протянула его директору с такими словами, которые она произнесла печальным голосом:

– Пётр Семёнович, вы уж простите Борю?

– Простить? – Удивлённо спросил директор – За что это я должен прощать вашего парня? Будь он моим солдатом, я его к награде представил бы. – Быстро прочитав заявление, он улыбнулся и сказал – Блестяще, Людмила Николаевна. Особенно мне понравилось то, что вы написали про потрясение, которое Борис пережил чуть ли не в стенах нашей школы. В Гороно будут удовлетворены, как всё разрешилось, а теперь, если позволите, я хотел бы переговорить с вашим парнем с глазу на глаз. – Мама вышла и Пётр Семёнович тихо сказал – Борис, можешь не волноваться. Больше с Греческого посёлка к вам никто не приедет. В милиции правильно сделали, что выпустили Гурованова старшего и тот, похоже, наконец понял, что получил за дело. Я разговаривал с ним сегодня утром и прямо сказал ему, в лицо, если они не утихомирят своих деток сами, то найдутся люди, которые сделают это за них. Интернационализм интернационализмом, но надо же и меру знать, а то совсем обнаглели. Ну, всё, иди. Я встал, крепко пожал Петру Семёновичу руку и сказал:

– Спасибо, товарищ гвардии капитан. Я почёл бы за честь, служить под вашим командованием.

– Ну, иди, герой. – С улыбкой сказал директор школы.

После школы мы пошли с мамой в магазин ткани и я нашел там как раз то, что нужно – прочную, плотную и достаточно толстую ткань-плащёвку тёмно-синего, с сероватым оттенком, цвета. Мама, глядя на неё, удивлённо спросила меня:

– Боренька, но она же такая невзрачная. Улыбнувшись, я успокоил её:

– Не волнуйся, главное заключается не в этом, а в том, как всё подать, мамуля. Пошли в культтовары.

В культтоварах меня интересовали товары с советской символикой и они в этом магазине нашлись, причём неплохого качества, изготовленные методом шелкографии и очень нарядные. Там мы купили несколько маленьких флажков с гербом СССР, флажок побольше, тоже с гербом, а также несколько вымпелов и флажок ещё большего размера с серпом и молотом по центу, а также надписью СССР, причём всё уценённое. Ещё я купил три десятка самых дешевых, так же уценённых, плакатов и десяток листов зелёного картона для поделок. Когда мы вернулись домой, то сразу же приступил к изготовлению выкроек и лекал для своего молодёжного костюма с социалистической символикой. Даже по магазинной цене его себестоимость не превышала тридцати пяти рублей. Жаль только, что халнитены негде было купить. Ничего, закажем оснастку, эксцентриковый пресс и скоммуниздим на каком-нибудь заводе латуни.

Уже через час все выкройки моего размера были мною вычерчены и я наклеил их клейстером на картон и прогладил утюгом. Мама могла приступать к работе, ну, а я отправился с лопатой через плечо в огород, половина которого так и оставалась копана. Отец уже трудился там. На эту работу я накинулся с весёлым остервенением и вскапывал огород без перекуров и передышек. На полный штык, переворачивая комья и разбивая их лопатой. Земля у нас была хорошей, только не ленись, сажай хоть что-нибудь. До вечера мы вскопали всё и я принялся готовить валки под посадку помидоров. Отец, увидев это, воскликнул?

– Боря, ты что это делаешь?

– Новая, высокопродуктивная методика посадки помидоров, пап. – Ответил я – Изобретена Борисом Картузовым по заказу министерства сельскохозяйственного вредительства. Завтра вечером всё объясню и даже покажу, а сейчас в душ и спать.

На следующий дет я снова так и не проснулся в Москве две тысячи пятнадцатого года и мы с мамой, отец дежурил, пошли на рынок, выбирать рассаду. Нам и в этом повезло. У людей, выращивающих рассаду на продажу, уже имелась такая, которая на взгляд остальных покупателей, вымахала слишком длинной и по их словам обязательно завянет. Вот её то я купил целых сто двадцать штук. Причём по дешевке не смотря на то, что мама возражала и тем самым не удалось сбить цену ещё на треть. Лишь когда с двумя тяжелыми сумками мы пошли домой, я сказал:

– Мам, никогда не слушай дураков. Особенно тех, которые стучат себя пяткой в грудь. Слушай только меня и радио. Меня для пользы, а радио, когда концерты передают, для удовольствия. Рассаду я выбрал сорта «Волгоградец», это некрупный, но очень хороший помидор, мясистый и небольшой. Годится как на засолку, так их на всё остальное. Помидор, к твоему сведению, растение необычное и его корневую систему можно сделать в десять раз больше. Для этого нам нужно будет отщипнуть от него все лишние листья, оставить только семь веточек наверху и посадить так, чтобы весь стебель оказался под землёй, а потом полить. На следующей неделе будем сажать болгарский перец и баклажаны.

Рассаду я высаживал почти до вечера, а потом, когда уже бегал с лейкой от крана до плантации и обратно, объяснил отцу, что я натворил и при нём посадил последний куст. Этим я снова заставил его удивиться. Вечером, за ужином, я сказал:

– Родители, займите сыну четвертак до первой получки. Ей Богу, с первой же пенсии верну. Я хочу пойти и завтра устроиться на какую-нибудь высокооплачиваемую работу, а для этого мне нужно преподнести подарок одной очень красивой девушке, инспектору детской комнаты милиции. Я же несовершеннолетний, особо опасный хулиган, так что она должна мне посочувствовать. Тяжелое детство, невыносимый труд в каменоломнях и так далее, это всё хорошо, но я хочу выглядеть в её глазах джентльменом.

От такого моего заявления мама хохотала минут десять, а отец ей вторил. Потом он достал две десятки и пятёрку из бумажника, протянул купюры мне и спросил насмешливо:

– А ты часом в неё не влюбился, Борька? Не моргнув глазом, я ответил:

– Разумеется влюбился и поэтому уже в этом году начну делать пристройку к дому. Пора расширяться, а то вдруг у нас в семье резко произойдёт увеличение численности народа?

К счастью мама и отец восприняли мои слова, как очередную шутку, хотя как раз я то вовсе не шутил. Приняв душ, я лёг спать и на следующий день, к своей полной радости проснулся юным и цветущим парнем, а не шестидесятилетним мужчиной и тут же помчался в ванную комнату. Хотя брить было почти нечего, мне следовало побриться, что я и сделал, после чего оделся, на этот раз выше пояса прилично, надев клетчатую рубашку с коротким рукавом, а к ней чёрные, просторные штаны и надраенные ещё с вечера вибрамы, ну, чем не «Гриндерсы»? Засунув в нагрудный карман двадцать пять рублей и свой единственный документ – свидетельство о рождении, трудовая книжка не в счёт, я пошел на рынок за цветами. Ещё вчера я приметил, что цветочники уже начали торговать тепличными гладиолусами. Купив семь штук самых роскошных, тёмно-бордовых с розовой каёмочкой, я отправился на трамвае в ресторан «Центральный». При нём имелась кулинария, а в ней торговали самыми лучшими тортами в городе, испечёнными в кухне ресторана.

Там мне тоже повезло. Ночью пекли торты и я купил свежайший торт «Прага», самый большой, двухкилограммовый, на котором, по моей просьбе, розовым кремом изобразили сердце, пронзённое стрелой, перед ним белые латинские буквы I и L, а за сердцем VE YOU. Думаю, что понять это Ирочке будет не так сложно. Глядя на мой рисунок, продавщица спросила:

– И что это означает, молодой человек? Улыбнувшись я ответил:

– Я люблю тебя. Это по-английски, а сердце просто заменяет в этом признании букву «О».

– Ой, я оставлю твой листок себе. – Сказала женщина – А то иногда просят написать что-нибудь для девушки и такую чушь городят, а это и красиво и не сразу понятно.

Около десяти утра я уже был возле детской комнаты милиции, в которую вошел гордой и независимой походкой. Как только я вошел в коридор, там же находился ещё и паспортный стол, на меня уставилось сразу несколько удивлённых граждан. Вроде бы не поликлиника, а я припёрся с тортом и цветами. Подойдя к двери, на которой висела табличка, я, наконец, прочёл фамилию предмета моего вожделения Николаева И. В. Постучав в дверь и услышав вежливое – «Войдите», я открыл дверь, просунул в кабинет голову и увидев, что в нём никого нет, вошел. Закрыв за собой дверь, я тут же бухнулся на колени и двинулся к столу, за которым сидела Ирочка, так мне было лучше видно её стройные ножки, жалостливым голосом вопя:

– Добрая тётенька инспектор Ирочка, споможите особо опасному и злобному фулюгану устроиться на работу. Честное октябрятское, я тут же стану ударником кому нести чего куда и героическим трудом на благо родимого кармана искуплю все свои преступления, супротив гуманизьмы совершенные.

Не дойдя до стола метров трёх, я застыл, протянув к ней руки. В одной я держал торт, а в другой огромный букет цветов чуть ли не полутораметровой длины, завернутый в целлофановое облако. Ирочка всплеснула руками, рассмеялась и сказала:

– Боря, немедленно встань с колен. Тут же натоптано. Я отрицательно помотал головой и всхлипнул:

– Тётенька инспектор Ирочка, я вас умоляю.

Ирочка, снова одетая в белую рубашку, встала из-за стола и подбежала ко мне. Я отодвинул торт и вручил ей сначала цветы, беря которые, она сказала:

– Ой, какие красивые. Ну, вставай же.

Пожирая её восхищенным взглядом, я поставил торт на пол, не вставая, молитвенно сложил руки и воскликнул:

– Ирочка, вы королева! Вы самая красивая девушка из всех ныне живущих красавиц. Элизабет Тейлор рядом с вами, мартышка, а София Лорен – сушеная вобла. Я могу назвать вам имена двадцати или даже тридцати самых красивых женщин современности, но если их собрать и поставить рядом с вами, то они лишь подчеркнут вашу красоту и обаяние. Вы настоящая королева и просто обольстительны. Единственная женщина, которая может бросить вам вызов, так это Вивьен Ли, но у неё совсем другой имидж и ей тоже не удастся с вами сравниться. Ирочка, каждая королева должна иметь преданного пажа. Дозвольте мне стать вашим пажом и я стану читать вам сонеты Петрарки в обеденный перерыв и провожая домой. Ради вас я готов сразиться с самыми свирепыми драконами и великанами.

Сказав так я посмотрел на Ирочку столь пристально и влюблёно, что у неё порозовели щёчки и она тихо ответила, почему-то перейдя со мной на вы:

– Хорошо, Боренька, будьте моим пажом, но не более того. Хотя я и не замужем, вы слишком юный молодой человек, чтобы влюбляться. У вас ещё будет возможность влюбиться в девушку своего возраста, а от сонетов Петрарки я не откажусь. Но сначала давайте попьём чая с тортом. Он, кажется очень большой и его хватит на всех инспекторов детской комнаты милиции. Останется даже девушкам из паспортного стола. Вставайте с колен. Поднимаясь с колен, я обиженным тоном спросил:

– А почему сразу на вы, моя прекрасная королева? Ирочка рассмеялась и воскликнула:

– Хорошо, Боря, я снова буду обращаться к тебе, как и прежде. Ты удивительный мальчик. Такой образованный. Ой, куда же мне поставить цветы. Надо сходить и принести трёхлитровую банку, если они, конечно, в неё войдут.

Ирочка положила цветы на стол и вышла, а я остался сидеть на стуле перед её столом. Мне было очень радостно от встречи с Ирочкой. Минуты через полторы в кабинет заглянула какая-то женщина и злым, неприязненным голосом спросила:

– Ну, и где эта Николаева? Посмотрев на неё, я спросил, развязывая торт:

– Зачем она вам нужна? Вышла по делам. Женщина фыркнула и спросила:

– А ты кто такой? Ощерившись, я ответил:

– Главный и самый страшный хулиган в городе, а она меня перевоспитывает, чтобы я не перебил всех остальных хулиганов. Если у вас есть такой на примете, то я к вашим услугам. Мигом превращу в инвалида хулиганского труда.

Женщина моментально исчезла. Минуты через три пришла Ирочка и принесла даже не банку, а большую, стеклянную вазу для цветов, наполненную водой. Мы поставили цветы в вазу, которую водрузили на сейф и я пододвинул к ней торт. Ирочка открыла его, прочитала надпись, прикусила губку и сказала:

– Да, придётся мне его съесть одной. Как-то неудобно показывать его девочкам. Сразу начнут приставать, кто он, мой поклонник, а мне не хочется тебя выдавать. Я ведь здесь всего два месяца работаю. Вообще-то я по профессии детский психолог, закончила в прошлом году МГУ, но тётя уговорила меня пойти на работу в детскую комнату милиции. Мне даже сразу присвоили звание старшего лейтенанта. Тебя капитан Толкачёв только поэтому и привёл ко мне, Боря. А ещё он ученик моей тёти. Закрывая торт, я с улыбкой сказал:

– Ирочка, смело кушайте торт со своими коллегами и дружественными вам паспортистками, а если будут спрашивать, кто в вас влюбился, так и отвечайте, юный хулиган, большой поклонник вашей неземной красоты, моя королева, ваш преданный паж и большой любитель классической поэзии. Своих стихов я вам, пожалуй, читать не стану, они слишком жалкие и ничтожные по сравнению с сонетами Петрарки или Шекспира. Зато я постараюсь поразить вас другими своими талантами, но всё-таки давайте вы сначала посодействуете мне в трудоустройстве. Шестнадцать мне исполнится только второго октября, а начать работать я хочу прямо сейчас и обязательно в типографии крайкома партии, который находится прямо напротив ваших окон. Тогда я буду приходить в обеденный перерыв с лестницей, подниматься по ней и читать вам стихи, пока вы будете кушать принесённые мною обеды. Кстати, Ирочка, так как я готовлю, не умеют готовить даже самые лучшие шеф-повары в Москве. Очаровательная инспекторша улыбнулась и сказала:

– Хорошо, Боря, пойдём, я составлю тебе протекцию.

Она явно проверяла меня на эрудицию. Подумав, я не стал говорить ей чего-либо на английском, немецком или французском, а лишь улыбнулся и сказал:

– Моя королева, хотя я всего лишь ваш юный паж, поверьте, у меня хватит сил и ума стать вашим лордом-протектором, но как раз сейчас мне очень-очень нужна именно ваша протекция.

Ирочка достала из сейфа красную папку и мы вышли из кабинета. Она была высокой девушкой, выше моего плеча, и имела очень стройную, но при этом невероятно женственную фигурку с совершенно божественными формами. Правда, Форменная рубашка скрывала её тонкую талию. Галантно подав Ирочке руку, помогая спуститься ей по ступенькам, здание хотя и было двухэтажным, имело высокий цоколь, я стал читать ей нараспев двенадцатый сонет Петрарки, полагаю, что проникновенно: Вздыхаю, словно шелестит листвой Печальный ветер, слезы льются градом, Когда смотрю на вас печальным взглядом, Из-за которой в мире я чужой. Улыбки вашей видя свет благой, Я не тоскую по иным усладам, И жизнь уже не кажется мне адом, Когда любуюсь вашей красотой. Но стынет кровь, как только вы уйдете, Когда, покинут вашими лучами, Улыбки роковой не вижу я. И, грудь открыв любовными ключами, Душа освобождается от плоти, Чтоб следовать за вами, жизнь моя. Как только я умолк, Ирочка удивлённо сказала:

– Боря, я думала, что вы шутите, говоря о стихах Петрарки. Это, кажется, двенадцатый сонет?

– Да, моя королева, и он, как нельзя лучше, передаёт те чувства, которые я испытываю с момента нашей первой встречи. – С горестным, без всякого притворства, сказал я и подумал: – «Какого чёрта ты вздыхаешь так, словно тебя через пять минут кастрируют, старый осёл? Ты вернулся в свою молодость, так радуйся, что с тобой под руку идёт такая девушка!» Поэтому, улыбнувшись Ирочке, я сказал ей:

– Этот вздох вовсе не означает, Ирочка, что я нахожу своё положение безнадёжным. Нет, ни в коем случае. Просто после таких стихов, поцелуй бывает особенно приятен. Не стану скрывать, моя королева, я обязательно предъявлю вам доказательства того, что ваш верный паж обладает множеством достоинств и в груди юноши бьётся сердце настоящего мужчины, пусть не поэта, но воина, ценящего всё прекрасное. Ирочка улыбнулась и сказала:

– Одно очко на свой счёт ты уже записал, Боря. Честно говоря, я не знаю ни одного парня, который бы читал на память сонеты Петрарки. А ты их все знаешь или выучил несколько штук выборочно, чтобы читать понравившимся девушкам? Склонив голову, я сказал:

– Всю книгу сонетов Петрарки я знаю наизусть, моя королева, но я не прочитал девушкам ни одного. Честно говоря, я вообще впервые в жизни обратил внимание на то, что в мире существуют люди противоположного пола. Вы моя первая любовь.

Мы подошли к проходной и я распахнул дверь перед Ирочкой. Типография крайкома партии охранялась ничуть не хуже, чем Форт-Нокс и в фойе находилось человек пять милиционеров, которые тут же взяли под козырёк. Ирочка объяснила им, что ведёт меня трудоустраиваться и нам быстро выдали разовые пропуска и объяснили, где находится отдел кадров. Через несколько минут мы подошли к дубовой филёнчатой двери, я постучал в неё, нам ответили и мы вошли в небольшую приёмную, а затем и в кабинет начальника отдела кадров. Ирочка сказала ему:

– Вот, Игорь Иванович, привела к вам мальчика. Он очень хочет работать в вашей типографии.

Игорь Иванович предложил нам присаживаться и спросил меня строгим, начальственным тоном:

– Хулиган небось? Я горестно вздохнул и ответил:

– Фулюган и к тому же злостный, дяденька начальник. Драчливый фулюган. Беда со мной, голодное детство, тяжелая работа на хлопковых плантациях от зари и до заката за миску похлёбки, тлетворное влияние улицы, но если вы предоставите мне высокооплачиваемую работу в вашей типографии, то я сразу же стану настоящим пролетарием и вы меня не узнаете. Все переходящие вымпелы и даже красное знамя ударника, будут моими. Честное пионерское, дяденька начальник.

Игорь Иванович был дядькой весёлым, не обиделся, а громко рассмеялся и сказал уже нормальным голосом:

– Э-э-э, да, ты, оказывается, фулюган с юмором, но только у нас в стране много денег за шуточки, одному Райкину платят, а на нашем предприятии тебе для этого тебе придётся вкалывать. Ирочка тут же стала защищать меня:

– Да, не хулиган он, Игорь Иванович. Наоборот, Борис на прошлой неделе произвёл силовое задержание пяти молодых хулиганов с утра и ещё семи, уже взрослых, вечером. Наверное решил план перевыполнить. Но он дал слово Василию Алексеевичу, что больше не будет подменять собой органы милиции. Просто парню ещё нет шестнадцати и потому официально вы его не можете принять на работу, а с моей путёвкой запросто.

Это подействовало. Начальник отдела кадров вскинул брови и с удивлением спросил:

– Так ты и есть тот самый китайский монах с палкой? – Я с улыбкой кивнул и он спросил – Так кем же ты хочешь стать? Пожав плечами, я ответил:

– Вообще-то председателем совета министров, но немного позднее, а так я пока что просто хочу работать на том участке, где платят самую высокую заработную плату. Хорошо, чтобы оплата труда была сдельно-премиальная. Игорь Иванович кивнул и сказал:

– Есть у нас такая, Боря. Там платят даже больше, чем на основном производстве. У нас довольно большой автопарк, а техника, увы, не новая, приходится постоянно ремонтировать, но ты же не сможешь работать слесарем-мотористом, а учиться на эту профессию долго. Так что давай думать.

Услышав такое, я чуть из штанов не выпрыгнул, но всё же осторожно так поинтересовался:

– А какие движки пересыпать нужно? Какие у вас машины? Игорь Иванович посмотрел на меня с удивлением и ответил:

– Ну, у нас разные машины, «Зилы», «Уралы», есть два десятка «Газ-66» и «Газ-53», вот с ними как раз самая большая беда… Улыбнувшись, я сказал, махнув рукой:

– Известная история, карбюраторы. Ну, если у вас нет «Кразов» и «Мазов», тогда я хочу пойти к вам двигателистом. Во всяком случае из-под меня «Шишиги» у вас точно поедут. Начальник отдела кадров недоверчиво улыбнулся и спросил:

– Парень, ты хоть представляешь себе, что такое карбюратор? Ты какой класс заканчиваешь, девятый? Отрицательно помотав головой я сказал:

– Не-а, восьмой, а карбюраторы, насколько мне память не изменяет, кажется в пятнадцатом изучают, но если у вас есть при типографии курсы слесарей-мотористов, то я готов сдать экзамен на четвёртый разряд, а пятый вы мне потом сами присвоите.

Игорь Иванович оказался азартным мужиком. Он посмотрел на меня с прищуром и быстро спросил:

– Точно сдашь? Учти, если ты действительно возьмёшь и прямо при мне сдашь экзамен на четвёртый разряд, то я приму тебя на работу по пятому разряду и поставлю на «Шишиги», это у нас самое слабое место. Порой хоть бери и на себе неси всяческие брошюры в горы. – Улыбнувшись, я молча чиркнул себя большим пальцем по горлу и начальник одела кадров, взяв в руку трубку телефона, куда-то позвонил и завёл разговор такого плана – Костя, привет, это Игорь. Слушай, у меня в кабинете сидит сейчас инспектор из детской комнаты милиции, а с ней один юный уникум, которому нет ещё шестнадцати лет. Так вот, этот молодой человек говорит, что он прямо сейчас сдаст экзамен на четвёртый разряд по специальности слесарь-моторист. Ну, ты как, готов посмотреть на это чудо? Я негромко сказал:

– А карбюратор с «Шишиги» я разберу и соберу с завязанными глазами, причём на ощупь найду неисправность.

Игорь Иванович повторил то, что я ему сказал и тут же весёлым голосом воскликнул:

– Костя, ты сам это предложил. Всё, мы выезжаем к тебе немедленно. – Посмотрев на меня, он насмешливым голосом сказал мне – Боря, Костя мой старый друг, он директор самого крупного автохозяйства в городе и при нём есть свой учебный центр. Так вот, он говорит, что ставит ящик армянского коньяка на то, что у тебя ничего не выйдет. Я посмотрел на Ирочку и сказал:

– Моя королева, вы отважитесь поставить на меня ваш торт? Если вы поверите в вашего рыцаря, то коньяк будет ваш.

Ошеломлённая девушка кивнула головой и Игорь Иванович велел подать ему машину. Вскоре мы ехали втроём в чёрной «Волге» в автокомбинат. Я сидел рядом с Ирочкой и поскольку вместе с нами туда поехала какая-то женщина, то моё бедро прижималось к её горячему бедру. Жаль, что ехать было всего полчаса. Вскоре мы вошли в учебный класс, где уже находилось несколько мужчин и все явно недоумевали. Мне предложили вытащить наугад билет, а я попросил десяток листов бумаги, авторучку и возможность сесть за стол. За полчаса я им нагуглил столько информации по двигателям внутреннего сгорания, что умудрился исписать убористым, ровным почерком целых девять листов и сделать несколько рисунков. После этого, положив их перед собой, почти не заглядывая в написанное, я ответил на оба вопроса настолько подробно, что у всех челюсти отвисли, а когда закончил отвечать, нахально спросил:

– Ну, и где здесь та королева красоты, которой нужно пожать лапу? Я готов, джентльмены, дайте мне повязку из плотной, чёрной ткани, а ещё лучше сами завяжите мне глаза положите передо мной карбюратор от «Шишиги» и инструмент.

Мне завязали глаза и я, посмеиваясь, принялся быстро и сноровисто разбирать карбюратор. Эх, ребята, если бы вы знали, сколько раз мне приходилось заниматься этим в армейке. Мы же всю технику сами готовили, никакому автобату не доверяли. В общем я быстро нашел неисправность, потребовал, чтобы мне дали новую пружинку и сказал, что было бы не худо заменить ещё и жиклёр. Отдавая карбюратор, я сказал:

– С военных машин карбюраторы доставать надо. Неужто трудно с прапорами договориться? Ну, что, показать вам, как это несуразное изделие можно быстро установить и снять на двигатель? Только мне для этого потребуется либо авиационная гибкая отвёртка, либо тросик, каким трубы прочищают, чтобы изготовить её. В угоду компактности, разработчики этого двигателя пожертвовали удобствами, требующимися для их ремонта, но движок всё равно отличный. Правда, любит, чтобы его по умному настраивали, а не молотком и зубилом. Константин Сергеевич чуть ли не завопил:

– Игорь, я тебя умоляю, отдай этого парня мне! Он же слесарь от Бога, я это нутром чую.

Игорь Александрович отрицательно помотал головой и ответил с насмешливой улыбкой:

– Он к тебе и сам не пойдёт, да, и я такого слесаря-моториста давно на «Шишиги» ищу. Поэтому, Костя, раз мы не отдаём тебе своего торта, то уж отдай нам наш коньяк, выпиши Борису Викторовичу Картузову корочки слесаря-моториста четвёртого разряда и мы поехали к себе в типографию. Начальник автокомбината развёл руками и ответил:

– Корочки сейчас выпишут, а коньяк тебе завтра привезут.

Когда мы вернулись назад, Ирочка пошла с тортом к себе, а довольный Игорь Иванович потащил меня в отдел кадров и действительно оформил слесарем пятого разряда. После этого он провёл меня по типографии, а затем отвёл в автотранспортный цех. Как раз к этому моменту закончился обеденный перерыв и начальник отдела кадров сдал меня на руки начальнику автотранспортного цеха, сказав, что я разбираю карбюратор «Шишиги» с закрытыми глазами и нахожу неисправность на ощупь. У Сергея Митрофановича от такого известия вытянулось лицо и он захотел это проверить немедленно. Так что когда мы пришли на участок и он представил меня слесарям, как юного Кулибина, то мне пришлось отремонтировать вслепую ещё два убитых в хлам и мусор карбюратора. Ремонтируя их, я только что не крыл матом тех водил, которые ездили на бедных, несчастных «Шишигах». Ну, а сняв повязку, тотчас принялся упрашивать своего шефа:

– Сергей Митрофанович, я вас умоляю, давайте сменяем что-нибудь на аккумуляторы для комбайнов «Дон», а потом смотаемся в любую воинскую часть, где есть танки и «Шишиги», и выменяем на аккумуляторы новенькие карбюраторы. Вот увидите, на них ваши «Шишиги» будут летать по горам, как архары. Начальник цеха посмотрел на меня и спросил:

– А что мы можем предложить колхозникам? Я тут же нашелся:

– Самый лучший вариант, шланги высокого давления и особенно кэшеэны. На это они обязательно поведутся. Скоро же уборочная, а у них как раз шланги чаще всего летят, да, и масляные насосы они тоже за уборочную насмерть убивают. Это же колхозники и у них техника в уборочную просто горит. Начальник цеха поцокал языком и сказал с иронией:

– Учитесь у парня, слясаря. Отлично, Борис, завтра же я этим и займусь, а если смогу добыть аккумуляторы, то послезавтра поедем в дивизию. Зам по технике нас точно примет, лишь бы мы ему чего-нибудь полезного в клювике принесли. Улыбнувшись я успокоил его:

– Не вопрос, если в дивизии солдат танкового полка хоть чему-то учат, то зампотех вас за аккумуляторы в дёсны расцелует. С боевых же машин он не имеет права снимать аккумуляторы и ставить их на учебную технику, а они на танках быстро выходят из строя, зато с карбюраторами у нашей армии проблем ещё ни разу не возникало. Они же военные.

Начальник цеха передал меня начальнику участка и снова стал работягой. Первые два года, когда учился в «Плешке», я только тем и занимался, что пересыпал во вторую смену газоновские движки на автопредприятии неподалёку от общаги, пока не купил себе настольную швейную машинку «Веритас» и не начал шить траузера, моднючие в то время штаны с низким поясом и встречными складочками вдоль штанин, сбоку. Этот заработок был выгоднее. Траузера я строчил всего за три часа и стоило это пятнадцать рублей. Двадцать штанов, три сотни в кармане, а ко мне в очередь за месяц записывались. О, чем я только в своей жизни не промышлял, пока не докатился до жизни бизнесменской. Ну, а в автотранспортном цехе, на участке ремонта двигателей автомобилей марки «Газ», меня, между тем, встретили не слишком ласково. Ещё бы сопляк, а уже слесарь пятого разряду, это кого угодно оскорбит. Тем не менее меня приставили к Жене Мартынову, парню лет под тридцать, который был до этого среди всех девяти слесарей самым молодым. Обживаться в первый же день я не стал, а на складе только и сделал, что завёл себе арматурную карточку, но инструмент получать отказался, чтобы коллеги по работе его немедленно не разворовали.

С работы я слинял пораньше, чтобы узнать, когда освободится Ирочка и успел прийти в её кабинет вовремя. Она заканчивала работу на полчаса позже меня, в пять и ещё не собиралась домой. От обеда остался знатный кусок торта, чуть ли не треть, и Ирочка, улыбнувшись, поинтересовалась у меня:

– А теперь, мой верный паж, ответь, ты попьёшь чаю с тортом здесь или намерен проводить меня до дома? – Я молча поклонился – Ну, раз так, тогда ты понесёшь коробку с тортом и мою сумочку, а я понесу эти чудесные гладиолусы. Боря, я живу неподалёку отсюда, в пятнадцати минутах ходьбы, у тёти. Сейчас мы пойдём и вместе с ней попьём чаю. Ты ведь, наверное, так и не пообедал сегодня? – Я лишь улыбнулся, а она спросила – А ты не будешь стесняться идти со мной и нести мою сумочку? Снова поклонившись, я ответил:

– Моя королева, я почту это за честь. Если бы на вас была надета мантия, то я и её нёс за вами, как это и подобает пажу.

Глава 4

Бальное платье для королевы

Ирочка действительно жила неподалёку, на самой красивой улице города Красноармейском бульваре, в старинном, трёхэтажном купеческом доме с колоннами при входе и роскошным крыльцом. В квартире номер пять на втором этаже. Мы шли не спеша и я успел продекламировать ей ещё два сонета Петрарки, один сонет Шекспира и стихотворение Роберта Бернса. Ну, а когда мы дошли до парадной её дома и поднялись по ступенькам на просторное крыльцо, то я, поставив торт и сумочку на каменную полку балюстрады, немного отступил назад, поклонился и пылким, чуть ли не страстным голосом сказал:

– Моя прекрасная королева, даже благородным рыцарям, не говоря уже о пажах, не пристало в первый день знакомства с дамой своего сердца набиваться на чай или чашку кофе. Давайте сделаем так, сначала вы узнаете, кто он, ваш преданный и влюблённый в вас паж, благородный рыцарь и джентльмен, или всё же болтливое ничтожество, а уже потом, через неделю или немного позднее, когда вы подготовите вашу тётушку к моему визиту к вам и назначите тот день, когда я должен буду явиться, вы дозволите мне подняться в вашу квартиру. И вот ещё с какой просьбой я хочу обратиться к вам, разрешите мне приходить к этому дому каждое утро, чтобы сопровождать вас на работу. Обещаю услаждать ваш слух всё новыми и новыми стихами.

Ирочка восхищённо ахнула, её щёчки порозовели и она, благосклонно кивнув мне, радостно сказала:

– Я буду только счастлива, мой преданный паж.

– Тогда дозвольте поцеловать вашу руку, моя прекрасная королева, и скажите, в котором часу поутру я должен быть здесь.

Моей девушке уже стала нравиться эта и игра и она, плавно подав мне руку для поцелуя, ответила:

– Приходи без двадцати пяти восемь, Боря.

Скорее вежливо, чем нежно, я поцеловал Ирочке руку, ещё раз поклонился и пятясь спустился по ступенькам. Она же заулыбалась, взяла свой торт, сумочку и вошла в открытые настежь и ещё придерживаемые кирпичом двери подъезда, а я вприпрыжку побежал дальше. Всего в квартале от этого места, по поперечной улице ходил по своему маршруту автобус, довозивший меня почти до самого дома. Отца дома я не застал, он уже ушел в ночную смену, но мама уже вернулась с работы радостная и весёлая. Она показала мои эскизы, на которых я специально написал её имя, отчество, фамилию, да, ещё и расписался вместо неё, директрисе понравились все шесть моделей. Когда же директриса узнала, что моя мама хочет работать на полставки и преимущественно дома, так как ей нужно обихаживать двоих мужчин, то, подумав, предложила ей другой вариант, она ставит промышленную машину и оверлок в нашем доме, а мама выходит на работу только в понедельник и четверг, но при этом обязуется довести до ума все полторы дюжины эскизов, изображенных ещё на двух листах акварельной бумаги.

После сельхозработ в огороде, приняв душ, я ведь не сразу ложился спать, а рисовал с час, полтора. Точнее срисовывал модели с самых различных сайтов этой тематики. Это были мужские и женские костюмы, а также платья. В общем мама была счастлива от такого предложения, тем более, что она договорилась ещё и о приработке, то есть работе на себя. Ну, что же, директриса явно не была дурой и знала толк в бизнесе. Поэтому, быстро полив огород и приготовив ужин, мама принесла с собой три отреза такни и занималась выкройками, я засел за свой призрачный компьютер, таймер которого хотя и остановился, позволял мне чуть ли не мгновенно открывать все нужные мне сайты. Этим я и занимался до двенадцати ночи, так что утром отдал маме ещё пять эскизов, на этот раз только женских костюмов и платьев, а также самое ценное, что я не разрешил ей показывать директрисе ни при каких обстоятельствах – выкройки к ним и очень важные примечания, касающиеся способов специальной обработки ткани и подгоночных выточек.

Встать мне пришлось в шесть тридцать утра и из дома мы вышли без десяти семь. В половине восьмого я уже стоял под Ирочкиным окном. Моя королева помахала мне через стекло и скрылась в глубине комнаты, после чего из другого окна на меня посмотрела миловидная женщина лет сорока пяти, как Ирочка тоже брюнетка. Мы шли не спеша и я снова читал Ирочке стихи. На этот раз Семёна Кирсанова. Проводив её до детской комнаты милиции, я побежал через дорогу. Начинался мой первый рабочий день. Первым делом я забежал в отдел кадров, чтобы взять временный пропуск. Там меня перехватил Игорь Иванович, завёл в кабинет и указал рукой на картонную коробку из-под болгарского марочного вина. В ней стояло двадцать бутылок армянского коньяка. Посмотрев на такое богатство, я немедленно выставил на стол восемь бутылок и сказал:

– Это ваша доля, Игорь Иванович, а остальное мы поделим с Ириной Владимирович. Всё должно быть по-честному.

Начальнику отдела кадров, решившему поступить со мной по-честному, это понравилось. Я взял коробку и отнёс её не в цех, а к Ирочке в кабинет, чем очень сильно удивил её. Заодно я узнал номер телефона её кабинета и того, в котором они обедали. Поэтому в цех я пришел с опозданием, но не получил за это никакого взыскания. Мне выделили железный шкаф для инструментов и шкафчик для рабочей одежды. Оба находились в плачевном состоянии, так что я сразу же занялся их восстановлением, погрузил на тележку и поехал к сварщикам. К обеденному перерыву оба мои шкафа были покрашены нитрокраской и основательно укреплены, фиг кто влезет, а также оснащены новенькими замками. Их я купил в столярке. В принципе я везде, где бы не появлялся, платил то рубль, то два, но всю работу делал сам. Больше всех удивился сварщик, когда я взялся сам варить аппаратом электросварки в среде углекислого газа. После этого мы пошли на обед в столовую, где кормили вполне сносно. Вернувшись в цех, я бросился в кабинет начальника участка и пока слесаря забивали козла, позвонил в паспортный стол, попросил к телефону Ирочку и прочитал своей королеве два сонета Шекспира. В кабинете начальник участка обедали нормировщица и кладовщица, женщины лет под пятьдесят и одна спросила:

– Кому это ты стихи читал, Боря? Улыбнувшись, я ответил:

– Своей королеве, Лариса Петровна. Когда я могу прийти к вам за инструментом. В моём ящике нашелся только дохлый мыш, да, и тот уже ни на что не годен. Высох весь. Женщины рассмеялись и кладовщица сказала:

– А вот прямо сейчас и пойдём, Боря. Ты мне того, запиши на бумажке, кто такие чудные стихи пишет.

– Обязательно запишу, Лариса Петровна. – Ответил я и добавил – Но вы можете даже не искать книгу Петрарки, я ведь каждый день в обеденный перерыв буду читать стихи своей королеве, так что вы тоже их услышите. Со стихов ведь не убудет. Та сразу спросила:

– А если я ещё двух подруг приглашу, не страшно?

– Да, чего же в этом страшного, Лариса Петровна? – Рассмеявшись спросил я – Это же стихи и мне будет даже приятно продекламировать их вам. Я их много знаю. Страшно, это когда мужики при женщинах матерятся.

Женщины угостили меня чаем с пирожком и вскоре мы отправились на склад. Как только кладовщица достала мою арматурную карточку, я сразу же положил перед ней последнюю пятёрку и вежливо попросил:

– Лариса Петровна, мне всего и побольше, я гол, как сокол, а мастеру помимо рук и головы ещё и инструмент нужен знатный. Женщина улыбнулась, взяла мою пятёрку и сказала:

– Это ты точно подметил, Боря. Ты на шестьдесят шестые встал? Сейчас я подберу тебе хороший комплект, только ты береги его, не разбрасывай, где попало, как некоторые. Вытащив из заднего кармана три гаечных ключа, я сказал:

– С этим я уже столкнулся. Вот, нашел прямо на асфальте, пока возвращался из столовой, а ведь этим ключам сносу нет. Ну, ничего, я всё, что где попало лежит, мигом приберу к рукам.

На участок я вернулся с большой коробкой в руках и даже телефонной трубкой и метровым прутком серебрянки. Там меня уже поджидали с ехидным видом наши слесаря и двое водил, пригнавшие «Шишигу». Один водила сразу же крикнул:

– Эй, Кулибин, принимай машину в ремонт. Движок вообще не тянет и масло жрёт, как лошадь. Ставя ящик на верстак, я сказал:

– Заводи свою трахому.

Водитель ухмыльнулся и полез в кабину. Когда он завёл двигатель, я даже схватился за голову. Эти два ездюка ушатали отличную вэобразную восьмёрку в хлам. Подойдя к выхлопной трубе, я приложил руку к ней и по толчкам выхлопных газов определил ещё кое-какие беды вдобавок к тому, что в двигателе залегли кольца. Работы с ним было на два дня, если на складе найдутся необходимые запчасти. Махнув рукой, я крикнул:

– Глуши движок и сымай капот с двигателя.

Со всеми работягами, кроме женщин, я решил сразу же разговаривать на ты и мне было наплевать, что некоторым из них уже стукнул полтинник. Водитель воскликнул:

– А капот зачем снимать-то? Моё дело пригнать тебе машину и сдать на ремонт. Ухмыльнувшись, я ответил:

– А ещё твоё дело получить от меня список запчастей и отправиться с ним к Сергею Митрофановичу, чтобы он его подписал. Ты что, первый день за рулём что ли, порядка не знаешь?

Оба водилы, недовольно ворча, полезли в кабину несчастной «Шишиги». Через десять минут, едва бросив один единственный взгляд на двигатель, я рявкнул:

– На мойку! Немедленно! Я к вашей помойке, пока вы движок до блеска не отдраите со стиральным порошком, даже близко не подойду. Вы же не водилы, вы даже не ездюки на машинах, вы просто какие-то маньяки-убийцы машин. Вон отсюда.

От таких моих слов в первую очередь оторопели слесаря, а затем чуть ли не взорвались от возмущения:

– Правильно Кулибин говорит! Вечно засерете движок, что его под грязью не видно, и к нам толкаете свою рухлядь.

Лихие водилы печально вздохнули, а я подошел к ним, улыбнулся и спросил с хитрым видом:

– Вымоете движок, подумайте заодно вот над чем, ребята, ежели по пятёрочке каждый нам с Женей отстегнёте, то я сделаю так, что ваша «Шишижка» бензина будет потреблять процентов на пять, а то и все шесть, меньше. Бензин, конечно, продукт не дорогой, но за месяц большая экономия выходит.

Оба водилы переглянулись, уставились на меня, а им каждому было не больше тридцатника и тот, что покрепче, спросил:

– Точно, Кулибин?

– Гарантию даю на целый год, но воздушные фильтры нужно будет менять по мере их засирания, то есть заглядывать в них, ребята. – Ответил я, радуясь, что водилы меня поняли.

Пока они мыли на мойке «Шишигу», наверное впервые в её жизни, я быстро соорудил из телефонной трубки и стального прутка, один конец которого заточил на наждаке, прослушку и когда машину пригнали с мойки, велел не глушить движок. Забравшись в кабину, я принялся его слушать уже более детально с обоих сторон, а потом ещё и залез под машину. Минут через тридцать мне стало всё ясно и я направился к письменному столу, взял бланк заказа запчастей, открыл на компьютере нужный мне справочник и принялся строчить. Слесаря и водилы сгрудились за моей спиной с недоумевающим видом. Один из них, самый старый, Семёныч, громко матюгнувшись, воскликнул:

– … Итить твою на кочаны! Мужики, это что же такое получается? Наш Кулибин что, гений что ли, на слух всё знать?

Усмехнувшись, я подумал: – «Эх, дядя, тебе бы столько газоновских движков пересыпать, ты бы тоже стал гением.» Закончив заполнять второй листок, я сказал:

– Если выяснится, что я хоть одну прокладку пропустил, то я её за свой счёт пойду и куплю. Вперёд, парни. Мы сегодня с Женей снимем движок и разберём, а после завтра вы получите свою «Шишигу» и движок будет работать лучше нового. Бабки гоните.

Две сине-зелёные бумажки легли на стол. Я отдал вторую пятёрку Жене и тот, засовывая её в карман, громко сказал:

– Боря, если движок и в самом деле будет меньше палить гарево, то ты сильно продешевил. Поэтому за следующую точно такую же настройку я буду сам с водил тридцатник требовать. У нас за экономию топлива, между прочим, водил премируют.

Пока двигатель остывал, мы сняли с машину кабину, затем выдернули из неё талью движок и установили его на специальный монтажный стол. Ремонтная база в автотранспортном цехе была просто великолепная. Не такая, конечно, которая была когда-то в автосервисе моей компании, когда я ещё не брезговал ремонтом иномарок, прежде чем продать свой автосервис, чуть ли не любимое своё детище, но очень даже приличный. В нём даже имелся координатно-расточной, хонинговочный и другие станки. Ну, а поскольку я торопился закончить пораньше, то и дело покрикивал на Женю, заставляя его пошевеливаться. Когда же ему это надоело и он возмущённо буркнул, я сказал:

– Жека, я ведь, между прочим, малолетка и имею право на шестичасовой рабочий день, но с работы, как ты видишь, не слинял. Поэтому либо мы работаем без перекуров, либо я работаю без напарника. Не волнуйся, я сдюжу, но тогда и зарплата у меня будет вдвое выше. Понял?

– Понял. – Ответил Женя, берясь за ключ и сказал – Борька, но мы же так быстро пересыплем все движки и что потом жрать будем? Умный кот всех мышей никогда не переловит.

– Не волнуйся, у меня есть парочка идей. – Успокоил я своего напарника и сказал – Хороший мастер работу не ищет, к нему работа сама бежит, Жека. Так что без куска хлеба мы не останемся.

Через полчаса, заложив отдельные детали двигателя в ящик с бензином, чтобы откисли за ночь от нагара, мы отправились в душ и там я удивил Жеку ещё раз, когда достал из своей сумки двухлитровую банку со спецсоставом, в который входила глина, песок, стиральная паста «Санита» и нашатырный спирт. Увидев, как быстро я оттёр жесткой одёжной щёткой руки от чёрной мазуты, этот крепкий парень чуть ниже меня ростом, сказал:

– Да, Кулибин, ты точно гений. Дай-ка и мне твоей пасты, а то я вечно домой прихожу после работы грязный, как чёрт.

От проходной я направился сразу к детской комнате милиции и вскоре снова декламировал Ирочке стихи, хотя её куда больше интересовало, как прошел мой первый рабочий день, но я улыбнулся и ответил коротко: – «Отлично». После этого она попросила меня звонить ей на работу на пять минут позже и читать стихи погромче, а то не все их смогли расслышать. На следующий день я именно так и делал. Водилы принесли нам в десять утра все запчасти и ещё до полудня я сделал большую часть работы. Благо хонинговка не потребовалась. К концу дня движок мы собрали, а на следующий день установили его на машину, залили масло, бензин и он запел так, что я невольно заслушался. Слесаря и водилы тоже. Через полчаса сразу трое водителей громко скандалили на тему, кто тут первый в очереди на пересыпку движка. Я быстро успокоил их, крикнув:

– Мальчики, не ссорьтесь, бригада из двух, работает ух! Все машины помыты? Вот и отлично, сейчас доктор их послушает.

В этот день мы с Жекой задержались на работе до девяти вечера, но Ирочку я тем не менее проводил до дома. Ну, а в обед я снова читал ей стихи. В кабинете начальника участка помимо Юрия Фёдоровича сидели пять женщин и я декламировал стихи громко, порой повышая голос чуть ли не до крика и это были на этот раз, пять сонетов Шекспира, после чего я воспроизвёл звук поцелуя и положил трубку. На глазах некоторых женщин от сонетов Шекспира блестели слёзы. Что же, я нисколько не удивлён, со мной такое тоже часто бывает. Зато в начале десятого мы ушли с работы раскидав все три движка и потом два дня их собирали в кучу. Два были ещё ничего, а вот с одним пришлось здорово помудохаться. У него малость повело головку блока цилиндров и я ловил на координатно-расточном станке чуть ли не сотки, но всё сделал на совесть. Когда во вторник мы отдавали все три машины, водилы прибалдели от нашей скорости, а ещё от того, что смогли так быстро избавиться от мётел. У начальника автотранспортного цеха с этим было строго, никто не имеет права на работе прохлаждаться.

Пришел и он посмотреть, как я справляюсь с работой, а на следующий день мы поехали в дивизию. Сразу после того, как я сделал диагностику ещё двум машинам, Сергей Митрофанович подписал бланки и мы сели в чёрную «Волгу». Я уже несколько дней щеголял в новеньком костюме типа байкерского, но не кожаного и с советской символикой на груди, рукавах и даже с серпом и молотом на спине, над которым было написано СССР. Когда я шел в этом костюме по бульвару с Ирочкой, народ оглядывался уже не только на неё, но и на меня. Зампотех, внимательно оглядев меня, протягивая мне руку сказал:

– Герой. Так это ты будешь Кулибиным, парень?

– Почему это буду, я уже Кулибин, товарищ полковник. – С улыбкой сказал я пожимая руку.

В части мы пробыли недолго. Сергей Митрофанович провёл обмен неликвидов вполне официально, хотя спроси его кто, как в автотранспортном цехе оказались танковые аккумуляторы, то точно не смог бы ответить на такой вопрос. Зато мы получили двести новеньких, двухкамерных карбюраторов и ещё ремкомплекты. В дивизии ими было полсклада забито. Всё правильно, здесь же не пустыня Каракумы. В этот день я не читал стихов в обед, зато не только проводил Ирочку до дома, но и поднялся в квартиру её тёти с большим тортом и коробкой конфет в руках. Сергей Митрофанович специально ради этого подъехал к ресторану «Центральный». Эльвира Михайловна уже давно хотела познакомиться с пажом своей племянницы. Она преподавала в юридическом институте нашего города криминалистику и была майором милиции, но когда открыла нам дверь, то я увидел её одетой в нарядное, хотя и неказисто пошитое платье.

В гостях у Ирочки я провёл два с половиной часа. Мы пили чай с тортом, который я заказал заблаговременно. Он тоже был большим, но на нём уже было написано по-английски: – «Я люблю тебя, моя прекрасная королева.» В этот вечер я не только читал стихи, но и рассказывал о том, как пересыпаю движки, настраивая их и отлаживая таким образом, чтобы они работали с максимальной экономичностью. В общем мне было о чём рассказать, ведь событий за полторы недели произошло немало и все были, по большей части, очень приятными и вполне радостными. Эльвире Михайловне я точно понравился ещё и своими хорошими манерами, а не одним только чтением стихов. Потом я вежливо раскланялся и помчался домой. Ну, а поскольку в этот день огородом занимался отец, мама сидела в зале, превращённом в портняжную мастерскую, за швейной машиной, то я почти до темна качался и отрабатывал все боевые приёмы, которые только когда-либо изучал. Делал я это довольно часто, но результатов пока что не было заметно.

Закончился май месяц и вот, третьего числа я стоял в очереди в кассе, чтобы получить свою первую зарплату, пусть и всего за две недели. С водил мы с Жекой уже срубили по полторы сотни на нос и никто не был в обиде. Из-под меня все «Шишиги» действительно выкатывались, как новенькие, и уже не жрали бензин, как оголодавшие слоны. К тому же двигатели работали просто безупречно и водители это мгновенно оценили, но у меня уже постепенно вызревал коварный план на счёт того, как сбивать шабашки прямо на рабочем месте. Правда, приводить его в исполнение я не торопился. Когда наступила моя очередь засунуть голову в окошко кассы, то я даже удивился, когда кассирша отсчитала мне сто восемьдесят семь целковых. Даже у Жеки вышло меньше, хотя всё правильно, ведь у него был четвёртый разряд. После этого мы пошли в столовую на двадцать минут раньше и в фойе я увидел весьма странную картину. Какая-то женщина чуть ли не со слезами на глазах предлагала работницам купить чудесный шелк на платье, а те шарахались от него, как от огня, а она чуть ли не восклицала:

– Девочки, это же настоящий китайский шелк. Вы же знаете, что Китай прекратил свои поставки. Берите, ведь дёшево же.

– Да, ну тебя, Максимовна! – Восклицали работницы – Из этого шелка ни в одном ателье города нам платье не пошьют. Он то ли бракованный, то ли ещё какой, только наши швейные машинки его либо рвут, либо в кучу собирают.

Попросив Жеку взять обед и на меня, я подошел к столу, за которым сидела женщина и посмотрел на шесть рулонов разного цвета. Ткань была просто неописуемой на вид. На всякий случай я поинтересовался у неё:

– Максимовна, а вам не сказали, сколько он весит? Та оживилась и ответила:

– Пятьдесят восемь грамм квадратный метр, а ты что, хочешь с получки взять отрез матери на платье? Я спросил:

– Почём? Женщина вздохнула и ответила:

– Его уже по второму разу уценили и я позарилась. Всего пять тридцать метр, молодой человек.

От услышанного я чуть на задницу не ляпнулся. Это же был шелк наивысшего качества, пятьдесят восемь грамм на квадрат, более тонкого просто не найти. Подумав, я спросил:

– Это весь шелк, что у вас есть, Максимовна? Та настороженным голосом ответила:

– Нет, я по два рулона каждого цвета взяла.

– И сколько это стоит всего? – Задал я ещё один вопрос – Я хочу купить его весь, но заплачу не сразу, а в рассрочку. То есть в кредит возьму и буду выплачивать каждый месяц. Понимаете, у меня мама очень хорошо шьёт и ей нужна красивая ткань на платья, а швейную машинку я на него настрою. Тут главное нитки найти восьмидесятый номер и желательно тоже шелковые, но это уже мои собственные проблемы. Если согласитесь на такие условия, то я заберу у вас всю ткань и вам мама первой пошьёт из него платье, бесплатно. Максимовна задумалась, потом махнула рукой и сказала:

– Бери! Профсоюз ведь за него всё равно деньги уже перечислил, а ты, вроде бы, парень порядочный, Боря.

– Да, я и задаток завтра принесу, как вас по имени? Женщина заулыбалась и ответила:

– Валерия. Валерия Максимовна. – После чего сказала – Можешь ткань и сегодня забрать. Будешь из цеха идти, зайди в бухгалтерию, я её тебе упакую, счёт выпишу и рассрочку оформлю. Только боюсь, что ты завтра его назад принесёшь.

– Не дождётесь, Валерия Максимовна, – смеясь ответил я, радуясь такой удаче, – а вот вы в пятницу ждите меня. Я вам принесу несколько моделей на выбор и обмеряю вас. Встаньте пожалуйста, чтобы я прикинул, какой фасон вам подойдёт.

Женщина встала. Валерии Максимовне было лет под сорок и она имела достаточно красивую фигуру. Кивнув, я попросил её подождать меня и Жеку, чтобы мы отнесли ткань в бухгалтерию. Когда я обедал, передо моими глазами мелькал, как в калейдоскопе, этот дивный китайский шелк изумительной расцветки и я уже представлял себе, как в сиренево-голубых тонов летнем платье будет выглядеть моя прекрасная королева. В урочное время, прежде чем продолжить чтение стихов, я предупредил Ирочку, что ей будет подана сегодня карета. Продекламировав несколько сонетов и стихов Лонгфелло, я позвонил в таксопарк и заказал такси к проходной типографии. Закончив работу и смыв с себя мазуту и бензиновые запахи, я вышел из проходной с большим тюком, второй нёс Жека. Один тюк мы затолкали в багажник, а другой в салон «Волги», на заднее сиденье, после чего я попросил водителя переехать на другую сторону улицы и подождать меня пять минут с включённым счётчиком.

Ирочку я посадил сзади, а сам сел рядом с водителем. В этот день я не декламировал стихов, так как через три минуты довёз свою королеву до дома, помог ей выйти из машины и проводил до дверей. Когда я приехал домой, то не застал там никого. Мама была в ателье, а отец отсутствовал по какой-то другой причине, что позволило мне распаковать ткань и разложить рулоны на диване. Комната сразу же оживилась, а я, отрезав ножницами кусок ткани, принялся пробовать шить шелк. Тонкие нитки, причём шелковые, у мамы имелись, а вот иглы были все очень толстые и лишь одна оказалась более или менее подходящей. Восемьдесят седьмой класс я знал ещё с кооперативных времён, хотя тогда у меня в швейном цеху имелись машины и намного лучше. Так что за час я смог настроить машину и она сшивала, а не рвала и не стягивала эту роскошную ткань, но для неё всё равно нужно было срочно доставать ещё более тонкие иглы и желательно импортные, немецкие, хорошо отполированные, без заусенец.

Когда пришла мама, то сначала испуганно ахнула, но когда увидела, что не такой уж этот шел и страшный, успокоилась, но очень сильно испугалась увидев счёт, выписанный на сумму в шесть тысяч триста шестьдесят рублей. Отец, когда пришел, тоже схватился было за голову, но когда я умножил цифру шестьсот на оптимальную цену в пятьдесят пять рублей и показал, что прибыль будет в десять раз больше, а шелка хватит года на три, то мои родители тут же успокоились, а мама сказала:

– Вообще-то модельное платье стоит в нашем ателье семьдесят пять рублей, Боря. Наверное ты прав. Витя, придётся снять с книжки всё, что у нас есть. Достав все деньги, которые я заработал, я сказал:

– Это только первый месяц, родители, а он у меня был, как вы знаете, короткий. За июнь я получу вдвое больше, но ты, мамуля, всё равно меня обгонишь. Только не нужно устраивать из этого слишком большой ажиотаж.

На этот раз я набросился на работу с особым азартом и нагуглил такие модели в Интернете, что и сам удивился. На следующий день я внёс первый взнос, тысячу двести рублей, а в пятницу пришел в бухгалтерию, чтобы снять мерки с Валерии Максимовны. Та, выбрав себе платье от Диора, перенесла всё стоически и всё спрашивала меня, неужели моя мама действительно нарисовала такие красивые платья, а я только угукал. А ещё меня бросало то в жар, то в холод. Хотя Валерия Максимовна и не была такой уж писаной красавицей, тело у неё было полное жизни, очень даже ещё крепкое и упругое, а я, при своём-то молодом и сильном теле юноши, вёл монашеский образ жизни. Ой-ёй-ёй, что же будет, когда я стану обмерять её, если сейчас прилагал просто титанические усилия, чтобы остаться равнодушным и ни в коем случае не допустить эрекции.

В общем весь день я работал именно с этим чувством, а когда рабочий день закончился, пошел через дорогу чуть ли не млея. Ирочка уже закончила все свои дела и ждала меня. Она вскочила из за стола и весело воскликнула:

– Я готова, мой юный рыцарь.

– Моя королева, прошу вас снова присесть. – С улыбкой сказал я ей – Мне нужно, чтобы вы взглянули на то, что я вам принёс. Понимаете, у меня есть ещё одно увлечение, кроме ремонта двигателей, и я хочу вас с ним ознакомить.

Когда я показал Ирочке все девять эскизов, на которых она была одета в самые различные платья, а также выложил на стол образцы тканей. Девушка восхищённо ахнула:

– Боже мой! Боренька, какая красота! Боже, а я и не знала, что ты так хорошо рисуешь. Ой, я такая красивая на этих рисунках. Ты подаришь мне их? С мягкой улыбкой я возразил:

– Нет, моя прекрасная королева. Это рабочие эскизы и они ещё будут нужны мне. Я хочу подарить вам шесть платьев, пошитых из шелка этих расцветок и прошу вас выбрать те, которые вы хотите носить. А в благодарность за это, вы позволите мне пригласить вас в театр. Жаль, что в ресторан меня не пустят. Впрочем, только вечером. Днём-то, в субботу или воскресенье, я вполне могу позволить себе такое удовольствие, угостить вас обедом в ресторане «Центральный» или ещё каком. Ирочка отшатнулась и сказала:

– Боря, но ведь это будет очень дорого стоить. Нет, я не могу принять от тебя такие дорогие подарки. Улыбнувшись, я сказал с нажимом в голосе:

– Можете, моя королева, ведь каждое из этих платьев я пошью для вас своими собственными руками. Правда, не все сразу, а где-то месяца за полтора. Ирочка, этот чудесный китайский шел достался нам с мамой, она у меня, между прочим, прекрасный модельер, практически даром. Точнее за смешные деньги лишь потому, что с этой тонкой тканью никто так и не смог в нашем городе справиться и её уценили чуть ли не в нули. Я ваш верный паж, моя королева, и влюблён в вас безмерно. Позвольте же мне снять мерки с вашего божественного тела и сделать вам это пусть и скромный, но зато уникальный подарок. Если вы того пожелаете, то можете выбрать шесть платьев и как только я их пошью, то вручу вам ещё и эскизы и таких больше никто не будет носить.

Моя тирада, произнесённая страстным голосом, возымела своё действие. Ирочка, вздохнув, согласилась. Немного подумав, она выбрала шесть самых красивых моделей. Я попросил её встать и принялся снимать с неё мерки. Тщательно и не спеша, прикасаясь к её телу очень нежно и бережно, как к крыльям бабочки, боясь повредить их. Невероятным усилием воли мне удалось всё же заставить себя не обнять её и не поцеловать. Похоже, что она прекрасно понимала, какие чувства бушуют в моей груди и задышала от этого чаще. В глазах Ирочки я прочёл ответные чувства, но ещё робкие, только-только нарождающиеся и это мигом привело меня в чувство. Когда же я закончил обмерять её, она мило улыбнулась мне и сказала:

– Боря, если хочешь, то в понедельник, после работы, мы можем прогуляться по парку. Я разрешаю тебе пригласить меня в кафе-мороженое и специально ради этого приду не в форме. Точнее я принесу с собой платье и к твоему приходу переоденусь.

Мысленно я сказал себе: – «Девочка моя, ты пойдёшь со мной в том платье, которое я пошью тебе к понедельнику». В этот день я не читал стихи Ирочке. Разговор у нас шел о высокой моде и я так и сыпал специальными терминами, называя имена известных модельеров прошлого. Моего, разумеется, прошлого. Проводив же девушку до дома, я спросил её:

– Ирочка, чем вы будете заняты завтра во второй половине дня, если это не является секретом. Девушка пожала плечами и ответила:

– Чем всегда, буду что-нибудь читать, Боря.

– Хорошо, – сказал я, – тогда завтра с пяти и до шести я приеду с мамой на примерку. Никуда не уходите в это время.

Ирочка удивилась моим словам, но всё же кивнула, а я со всех ног бросился домой, но вскоре мне попалось такси. Мама была дома и я сначала показал ей свои эскизы, а потом, отложив в сторону те, которые выбрала Ирочка, сказал:

– Эти три платья пойдут в серию, мамуля, а эти шесть будут существовать в единственном экземпляре. Я пошью их сам, для своей королевы, в которую влюблён и, кажется, не безответно. Мама всплеснула руками и воскликнула:

– Борька, ты влюбился? Ты познакомишь меня с этой девочкой? Мне очень хочется взглянуть на неё. Показав ей самый красивый, на мой взгляд, эскиз, я сказал:

– Вот она, мамуля. Ты же давно уже заметила, что у всех моих моделей одно и то же лицо. Это Ирочка, она работает инспектором в детской комнате милиции. Мама ахнула и сказала:

– Боря, она же намного старше тебя.

Я чуть не брякнул, что мой старший сын будет годка на три старше Ирочки, но вовремя сдержался и ехидно сказал.

– Отец тоже старше тебя, мамуля, и, вообще, признак геронтофилии, когда разница в возрасте между юношей и женщиной составляет больше сорока лет. Так, всё, мне нужно сделать выкройки вот на это платье, а завтра мы с тобой едем к Ирочке на примерку, как только я его наживлю.

Не знаю, что уж сказала мама отцу, но тот очень долго разглядывал эскизы, но мне не сказал ни единого слова. Наверное постеснялся, хотя у нас с ним всегда были доверительные отношения, вот только в моей прошлой жизни он так ни разу и не заговорил со мной о проблемах пола. Я же в больничке валялся, а потом на костылях ходил. Ткань я раскроил в тот же вечер, а наутро сел сначала за оверлок, а потом взялся за иглу. Отец где-то купил за двадцать рублей несколько упаковок самых тонких немецких игл, так что с шелком я разобрался окончательно. Отца стало увлекать швейное дело и особенно настройка и ремонт швейной машинки. Всё правильно, инженер и в Африке инженер. Вскоре мы поехали делать примерку. Мои выкройки оказались безукоризненными, как мне потом сказала мама. Мы попили чаю с Ирочкой и Эльвирой Михайловной, а потом отправились домой, в воскресенье вечером я закончил шить платье, но мама все же несколько раз помогала мне. Для этого платья я изготовил из зелёного картона коробку и с ней приехал в понедельник к Ире.

Её я и нёс на работу, хотя с куда большим удовольствием понес бы платье в том случае, если бы моя королева надела его и я нёс на руках её. Ирочке не терпелось надеть платье, а вот мне как раз наоборот, снять его, но я знал, что переходить в наступление ещё рано. Я пока что не чувствовал, чтобы от неё исходили флюиды любви и это меня настораживало. Впрочем, наверное всё-таки моей девушке просто мешали лейтенантские погоны на её округлых, мягких и женственных плечах. Этот понедельник принёс мне ещё одно хорошее известие. Семёныч, который знал, что я подыскиваю недорогой мотоцикл с коляской, сказал:

– Борька, я вчера разговаривал с соседом, так он того, готов продать тебе своего «Ижака». Но у него эта, движок расхлябанный и коляска нестандартная, в общем просто гроб прилеплен сбоку. В такую не очень-то сядешь.

– То что надо, Семёныч! – Воскликнул я – Сколько денег просит. Надеюсь не как за новый?

– Триста двадцать карбованцев. – Сказал Семёныч – Та это же «Иж-Юпитер», а движок ты отрепетируешь.

Подумав: – «Ну, что же, зато теперь можно будет и птицу завести.», я согласился и мы договорились, что завтра я приду на смотрины. В остальном день прошел, как и всегда. С прибылью, а после работы я пошел в детскую комнату милиции и когда вошел в Ирочкин кабинет, то просто обомлел, настолько она была прекрасна в новом платье. Солнце било в окно, она стояла в контражуре и потому я видел её, чуть ли не нагой. Моя королева была просто восхитительна. Мы вышли с ней вместе, отошли по направлению к парку от детской комнаты милиции метров на двести и только потом она отважилась опереться о мою руку. Мы сначала зашли в кафе-мороженое, где выпили кофе, я с коньяком, между прочим, и пирожными «Прага», скушали по вазочке мороженного, а потом пошли гулять по парку и часа через полтора дошли до озера. Только там я положил руку на талию девушке и она слегка встрепенулась, повернулась ко мне и сказала:

– Какой же ты всё-таки хороший и милый, Боря… И умолкла на полуслове. Улыбнувшись, я продолжил:

– Но такой юный, что даже обидно.

Не слишком настойчиво я немного привлёк Ирочку к себе и нежно поцеловал в щёчку. Она даже не очень-то и сильно прижалась своими большими, круглыми грудями к моей груди. Я не стал переходит к следующей фазе, а просто пошел, держа её за талию, вдоль берега. Несколько минут она молчала, а потом улыбнулась и вполне весёлым голосом сказала:

– Да, Боренька, ты совсем ещё мальчик, но только по дате рождения. Боже, у тебя ведь даже нет ещё паспорта, а ты мне нравишься всё больше и больше. Действительно, мне даже обидно встретить такого чудесного парня, который влюблён в меня так трогательно и нежно, а я не могу себе этого позволить.

– Ирочка, это ещё не факт. – Заметил я с улыбкой – Через два года с небольшим мне будет восемнадцать и тогда уже ничто не запретит тебе любить меня. Между прочим, когда я получу паспорт, это тоже не будет считаться преступлением, ну, а что касается пересудов, любовь моя, то это всё пустяки. Как поётся в песне, разговоры стихнут скоро, а любовь останется. Так что мы просто потеряем два года счастья, но я вовсе не тороплю тебя, любимая. Вот когда ты поймёшь, что не можешь жить без меня, тогда всё само встанет на свои места. Думаю, что мне не долго ждать этого, моя королева, а потому я буду вашим преданным и любящим вас пажом столько, сколько нужно. Ирочка рассмеялась счастливым смехом и ответила:

– Вот этим-то, Боренька, ты мне больше всего и нравишься. Хотя ты и не хочешь компрометировать меня, все в паспортном столе и детской комнате милиции знают, как ты меня любишь и если предупреждают, то только на счёт твоих родителей. Один единственный сигнал с их стороны, что просто заигрываю с тобой, и у меня будет целая куча неприятностей, но твоя мама смотрела вчера на меня с такой нежностью, что я даже удивилась.

– А если бы ты видела, как рассматривал мои рисунки отец, поглядывал на меня и не сказал мне ни словечка, Ира, то ты бы удивилась ещё больше. – Ответил я с улыбкой и добавил – Девочка моя, они прекрасно понимают, что их сын повзрослел, хотя это их пока что ещё удивляет.

Пройдя ещё несколько шагов, я остановился, снова привлёк Ирочку к себе, всё так же нежно и осторожно, и поцеловал её в губы совершенно воздушным, почти неощутимым поцелуем. На этот раз она уже желала большего, но я снова не стал форсировать событий. Она должна сама захотеть меня, а иначе я просто не захочу её как раз именно компрометировать, как офицера милиции и инспектора детской комнаты милиции. А ещё меня не покидало ощущение внутреннего напряжения в этой очаровательной девушке, что тоже делало меня осторожным, нежным и неторопливым в отношениях с ней.

Глава 5

Торжество любви

На следующее утро я проснулся с тревожным ощущением нереальности, чуть ли фантасмагории всего происходящего и страха. Проснулся, когда ещё не было пяти. Всю ночь мне снилось, что я занимаюсь с Ирочкой любовью. Сначала она хотя и хотела этого, тем не менее вся сжималась в комочек от страха, но я был не столько настойчив, сколько нежен с ней и по миллиметру, по крупинке, по ниточке, снимал с нё ту сеть страха, которая опутала тело девушки и сковала её чувство. Мне удалось это сделать, а потом наступило половодье чувств и пришло ощущение восторга. Так что же меня тогда заставило проснуться с ощущением страха? Наверняка то, что я так всё ещё и не проснулся в своём будущем и боялся проснуться. Я поднялся с кровати. Спать мне уже совершенно не хотелось, как и будить родителей своей ходьбой по дому, и потому я подсел к компьютеру. Он моментально проявился передо мной. Не долго думая, я вошел в Ворд и на открывшейся новой странице набрал строчку:

– Что вам от меня нужно?

То, что произошло в следующее мгновение, меня чуть было не повергло в шок, так как на экране появился такой ответ:

– Чтобы ты спас свою планету от гибели.

Вместе с этим ко мне пришло и чувство облегчения. Глубоко вздохнув, я быстро набрал фразу:

– Что я должен сделать для этого? Ответ оказался убийственным:

– Мы не знаем. Мы отправили твоё сознание в пору твоей юности для того, чтобы ты сам нашел нужное решение. Ты вполне успешный человек и хорошо разбираешься во многих вопросах, знаешь несколько языков и умеешь быть убедительным. Ты сам должен найти выход из сложившейся ситуации. Цивилизация на твоей планете стоит на грани термоядерной войны, а мы не хотим потерять такой прекрасный мир, населённый разумными существами. Хотя вы и совершаете множество ошибок, те открытия, которые вы уже сделали, перевешивают их. С этого компьютера, который ты сможешь увидеть где угодно, Борис, ты можешь войти в любой компьютер того дня, из которого ты попал в своё прошлое. Постарайся найти выход. Мы даём тебе не это десять лет, но если ты успеешь изменить ситуацию раньше, то сразу же сам поймёшь это. Ты перестанешь видеть свой собственный компьютер и будешь жить своей второй, на этот раз окончательной жизнью. Если народы твоей планеты благодаря тебе найдут пути к объединению в одну семью, то мы придём к вам и поможем решить все остальные, даже самые сложные проблемы. Я быстро набрал:

– Чего я не должен делать? Вы можете дать мне хоть какие-то подсказки, а ещё лучше, задать критерии? Ответ меня даже не удивил:

– Борис, ты можешь делать всё, что сочтёшь нужным. Подсказок у нас нет, а критерии таковы – всеобщий мир на твоей планете, взаимопонимание между народами и жизнь без страха. Нас ты можешь не бояться, мы практически такие же, как и вы. Ты быстро догадался о том, что тебе нужно делать, поэтому приступай к работе. Времени у тебя ещё много. Относительна стабильность вашей цивилизации продлится ещё четыре года. Извини, но ничем, кроме того, что мы уже сделали, нам не дано тебе помочь.

Текст моего диалога не исчез с экрана, но на нём, ниже, мне пришлось прокрутить изображение колёсиком мышки, Появились две фигуры, мужская и женская, одетые в необычные, но красивые, одеяния. Они были действительно точно такие же, как и мы, и я понял, что могу больше не бояться внезапно проснуться. С одной стороны я мог облегчённо вздохнуть, а с другой мне следовало хорошенько подумать, что делать дальше. Как шестнадцатилетний парень я вряд ли смогу убедить кого-либо в том, что войной пора завязывать. Тем более в тот момент, когда американцы воюют во Вьетнаме. Ну, а раз так, то мне нужно хорошенько всё продумать и выстроить план дальнейших действий, причём продумать его так, чтобы с умом воспользоваться всеми массивами информации, которые мне предоставили наши друзья, соседи по галактике. То, что они просят нас не воевать, вовсе не обязывает нас уничтожить всё оружие, которое может нам понадобиться для самообороны.

После этого короткого диалога с теми, кто отправил меня в прошлое, мне полегчало. Теперь я во всяком случае знал, что со мной произошло и имел хоть какое-то представление о тех, кто сделал мне и, возможно, всему миру такой роскошный подарок. И тут же вспомнил об Ирочке и её счастливых глазах в момент нашего расставания. Ну, а поскольку я сидел перед компьютером, то снова залез на сайт с модами семидесятых, так как эта работа не потеряла для меня своей актуальности. Правда, сосредоточиться на ней надолго я не смог, встал из-за стола и, выйдя из дома, принялся работать с двумя пудовыми гирями. Моё тело начало понемногу приобретать куда более привлекательную форму, что меня только радовало. Быть крепким физически, для мужчины большое благо. Тем более, что это не требует таких уж больших усилий с моей стороны, а мне очень хотелось нравиться Ирочке. Девушки любят сильных и нежных парней.

Позавтракав, я взял деньги – водилы не жмотничали, отцу я уже рассказал о мотоцикле и он не возражал, и отправился на работу. Ирочка вышла из дома в своём новом платье и мы пошли по нему. По пути я снова читал ей стихи. Мне всегда нравилась лирическая поэзия, ей она тоже нравилась, так зачем тогда говорить о политике? Тем более, что моей девушке нравилось слушать стихи. А ещё Ирочка через два десятка шагов сказала мне:

– Боря, вчера мы с тобой перешли на ты, поэтому пусть так и будет. Мне нравится быть твоей королевой, но не ежеминутно.

Теплее. Ирочка уже не думала о моём возрасте. Интересно, что она скажет, когда узнает, сколько мне лет на самом деле? Хотя этих лет вроде бы как и не было. Если я сделаю всё, что от меня требуется, я проживу свою вторую жизнь совсем по другому и самое главное, у меня ведь имелись на руках все козыри, что меня очень радовало. Я ведь действительно мог сделать с ними очень многое, в том числе и для себя лично. Поэтому к работе я приступил с улыбкой, но Жека подумал, что я собираюсь рассказать новый анекдот. Да, анекдотами я уже успел прославиться в цеху. Ещё бы, ведь я мог в любой момент выдернуть их из Интернета сколько угодно. Правда, не все были понятны людям в одна тысяча девятьсот семидесятом году. После обеда к нам в цех пришел капитан Толкачёв и попросил меня выйти, чтобы поговорить в укромном местечке. Я предложил ему пройти в беседку, обсаженную кустами сирени, в которой обычно разыгрывались козлиные баталии. В ней как раз никого не было. Войдя и подсаживаясь к столу, я поинтересовался:

– Как идёт следствие по Сипелю? Капитан кивнул и сказал:

– Завершено. Дело уже передали в суд. Прокурор намерен просить восемь лет. Через две недели суд, Боря, но это всё мелочи. Я хочу поговорить с тобой о куда более серьёзных делах. Не стану крутить и скажу сразу, речь идёт об Ирочке. Моё лицо тотчас окаменело и я ледяным тоном сказал:

– Товарищ капитан, это наше с Ирочкой дело. Если вас это интересует, то я люблю эту девушку и она для меня всё. Поэтому давайте на этом закончим разговор о ней. Отрицательно мотнув головой, Толкач сказал:

– Нет, Боря, Ирочка для меня не посторонний человек. Она племянница Эльвиры Михайловны, моей учительницы и друга. Как ты себе вообще всё представляешь, парень? Ведь тебе же нет ещё шестнадцати лет! Улыбнувшись, я сказал:

– Женя, извини, но я перейду с тобой на ты. Знаешь, я ведь рабочий человек, меня все считают классным специалистом и так оно и есть, а потому я даже с Семёнычем на ты. – Капитан Толкачёв удивлённо вытаращил глаза – Так вот, Женя, мужчина это не возраст и не то, у чего есть член и яйца, мужчина это способность быть защитником и кормильцем семьи, это способность построить дом для любимой и сделать так, чтобы ей в нём было хорошо и уютно, чтобы она захотела родить тебе детей, это способность совершать поступки, а возраст не имеет никакого значения. Не знаю, поверишь ли ты мне, но мне известны типы, которым уже за полтинник, а они так и не вышли из детского возраста в том смысле, что всё время держатся за мамкину юбку. Женя, я не такой и уже к следующей весне построю дом для Ирочки. Я люблю эту чудесную девушку и она моя королева и вот что я тебе ещё скажу, капитан. Если я узнаю или почувствую, что она будет намного счастливее с кем-то другим, то я поцелую ей руку и просто отойду в сторону, да, и вообще перестану мозолить ей глаза, что очень сильно её люблю и готов ради неё на многие жертвы, в том числе и на такую. Всё, Женя, если хочешь, мы останемся друзьями, не хочешь, просто отскочим друг от друга, но десант своих позиций не сдаёт и флага не меняет.

Да, сказано мною было немало и Толкачёв всё внимательно выслушал, кивнул, улыбнулся и сказал:

– Думаю, что тебе не придётся отходить в сторону, Боря. – С улыбкой протянув мне руку, он добавил – Раз так, то перейдём на ты. Эльвира Михайловна вне себя от счастья, Боря, что тебе удалось выдернуть Ирочку из четырёх стен и она вчера гуляла с тобой в парке. Я тоже там прогуливался и видел вас издалека. Когда ты поцеловал её. Извини, но я кое-что тебе про неё расскажу. Ирочке двадцать три года. Она в прошлом году закончила МГУ и хотела продолжать учёбу, но попала в неприятную историю. В общем после банкета её попытались изнасиловать двое подонков. Она от них как-то отбилась, одному даже травму нанесла и, представь себе, её же чуть было и не обвинили в избиении этих уродов. Из-за этого она не только не смогла поступить в аспирантуру, но и была вынуждена уехать из Москвы. Её родители в разводе, она с ними не очень-то ладит и тётя, а Эльвира Михайловна золотой души человек, чуть ли не насильно привезла её сюда, а ты сумел снова научить её смотреть на парней без ужаса в глазах. Так что я твой друг, Борис, и как друг прошу тебя, защищай эту девушку изо всех сил. Она же ангел и умница просто редкостная. Пристально посмотрев в глаза Толкачу, я тихо сказал:

– Спасибо тебе за то, что ты рассказал мне про это, Женя. Теперь мне многое стало понятно. И вот ещё что, мне нужны имена и адреса этих подонков. Я их сам накажу.

– Не накажешь, Боря. – Со вздохом сказал капитан – Они дети высокопоставленных родителей и не тебе с ними тягаться.

– Накажу, Женя. – Строго сказал я – Только я и смогу их наказать. Поверь мне на слово. Оно у меня крепкое. Толкач покрутил головой и со вздохом сказал:

– Странный ты парень, Борька. Вроде бы малолетка, паспорта ещё не получил, хотя и здоровенный лоб, а разговор у тебя, как у тёртого калача, мужской разговор и глаза не бегают. Ладно, дам я тебе адреса и имена, но будь очень осторожен с ними. Усмехнувшись, я успокоил его:

– Комар носа не подточит, Женя. Внесудебная расправа иной раз является единственным средством восстановления справедливости и наказания виновных, но я их и пальцем не трону.

Мы попрощались и я пошел собирать очередной движок, хотя мысли мои были об Ирочке. Бедная девочка. С этого момента я пообещал себе, что стану относиться к ней ещё нежнее. Жаль, но в этот день мне не довелось проводить её до дома, Семёныч поторапливал. Мотоцикл оказался модели «Иж-Юпитер 2 К» и коляска у него была заводская, специально изготовленная, как кузов. Состояние у него было вполне хорошее, но помимо убитого в смерть движка у него ещё и оказался пробит один глушак, а также нашлось ещё несколько болячек, указав на которые я достал из кармана деньги, отсчитал двести пятьдесят рублей и сказал:

– Папаша, не будь я автослесарем, не стал бы его покупать.

Сосед Семёныча почесал маковку и согласился со мной. Так я обзавёлся мотоциклом, договорился, чтобы Степаныч был завтра утром дома, отогнал его домой и попросил отца на следующий день оформить покупку. После этого целых две недели я занимался ещё и мотоциклом, который привёл в идеальное состояние и даже сделал ему небольшой тюнинг. Между делом мы с мамой пошили все заказанные платья и ещё пять штук на продажу. Покупателей даже не пришлось искать. Они сами нашлись, когда мама пришла в типографию, чтобы сделать примерку. Не сразу, а после того, как я отдал на следующий день Валерии Максимовне готовое платье, в котором та выглядела, как подружка невесты. Модниц в конторе хватало, а потом ещё и девочки из паспортного стола, увидев Ирочкины обновки, тоже загорелись, но для них я нагуглил другие фасоны. Произошло ближе к концу июня и ещё одно радостное событие – двенадцать моделей, которые я слямзил у лучших модельеров запада и немного переработал вместе с мамой, прошли худсовет и ей выплатили премию, аж, целых семьдесят пять рублей. Смех, да, и только. С молодёжных костюмов ободрали большую часть советской символики, но кое-что всё-таки осталось, но они всё равно потускнели.

Мы с Ирочкой совершили ещё несколько прогулок по парку и её скованность, вызванная личной трагедией, стала постепенно проходить. Хотя моя королева и была психологом, а потому прекрасно понимала, что с ней происходит, наверное, ей всё-таки был нужен именно я, нежный, тактичный, терпеливый и заботливый, чтобы преодолеть в себе страх по отношению к мужчинам. Она уже сама желала моих поцелуев и более страстных объятий, но не в парке же это делать и тем более не в кинотеатре. А однажды, в субботу, я пригласил Ирочку сначала в парк, это с утра, а потом, ближе к вечеру, к себе домой, но перед тем, рано утром, чуть ли не затемно, приготовил просто роскошный обед и даже купил две бутылки белого вина. Так Ирочка познакомилась с моими родителями. Она им очень понравилась. Отец даже достал гитару, что делал крайне редко, и спел несколько песен, старинных русских романсов. Потом я отвёл Ирочку домой. В наших отношениях уже настал такой момент, что нужно было принимать окончательное решение. Ну, я то его давно уже принял, а вот моя девушка явно хотела, чтобы мы сделали последний шаг. Поэтому, показывая Ирочке своего стального коня, я спросил её:

– Иринка, хочешь съездить в субботу со мной на пикник? Моя королева тут же сказала:

– Конечно хочу. Мы поедем на реку?

Так мы договорились о том дне, когда перейдём Рубикон и Ира прекрасно отдавала себе отчёт в том, зачем я её приглашаю на пикник. Родителям я сразу же сказал, что еду за город вместе с Ирочкой с ночёвкой. Мама, когда я объявил об этом за ужином, вздрогнула, а отец погладил её по руке, сказал:

– Мила, я Борькой произошло что-то странное. Хотя наш сын и кажется тебе мальчиком, он ведёт себя, как взрослый мужчина, причём мужчина очень опытный и рассудительный. Порой, да, что там порой, он всегда говорит такие вещи, что я сам себе кажусь рядом с ним школьником и недотёпой. Поэтому не надо беспокоиться за него. Наш парень нигде не пропадёт.

Я был очень благодарен отцу за такие слова. Ну, мы с ним всегда прекрасно понимали друг друга, даже когда он стал старым и ворчливым. Того отца уже не было, ведь я жил во второй раз со всем грузом ранее пережитого, хот до сих пор иногда мне казалось, что я всё-таки сплю. Нет, я не спал, я жил и жил очень наполненной, пусть по большей части только любовью и работой, жизнью, но разве этого мало? Движки уже почти всех «Шишиг» я пересыпал и начальство грозилось повесить меня на доске передовиков производства. Ну, это меня не очень-то заботило, а вот то, что Ирочка в последнее время ждала меня на крыльце, приводило в восторг. Утром сегодняшнего дня я принёс ей свой очередной подарок – молодёжный брючный костюм. Он привёл мою королеву в восторг и когда я пришел к ней после работы, то мы пошли гулять в парк почти одинаково одетые, только Ирочкин костюм был пошит из нежно-голубой плащёвки. Мы сидели с ней на скамейке под плакучей ивой и целовались. Рук я сильно не распускал, но несколько раз моя рука ложилась на её полные, упругие груди, отчего у моей королевы перехватывало дыхание и после очередного поцелуя, глядя ей в глаза, я попросил:

– Ирочка, скажи, пожалуйста, тёте, что завтра ты поедешь на пикник с ночёвкой. У меня для этого уже всё готово, любимая, и в воскресенье ты вернёшься домой моей официальной невестой. В старину были приняты помолвки, а потому я прошу тебя принять от меня это колечко в честь нашей помолвки.

Достав из кармана футляр, я вынул из него перстенёк с бриллиантом в четверть карата, и надел на палец. Ира бросила на него беглый взгляд посмотрела на меня и тихо сказала:

– Боря, я наверное поступаю плохо, если вспомнить, где я работаю, но я уже сказала тёте об этом. Боренька, я очень люблю тебя и хочу, чтобы мы поженились. Прижимая к себе Ирочку, я сказал ей:

– Это и моя самая большая мечта, Ирочка.

Не в силах найти нужные слова, я стал читать своей королеве пятьдесят шестой сонет Шекспира: Проснись, любовь! Твое ли острие Тупей, чем жало голода и жажды? Как ни обильны яства и питье, Нельзя навек насытиться однажды. Так и любовь. Ее голодный взгляд Сегодня утолен до утомленья, А завтра снова ты огнем объят, Рожденным для горенья, а не тленья. Чтобы любовь была нам дорога, Пусть океаном будет час разлуки, Пусть двое, выходя на берега, Один к другому простирают руки. Пусть зимней стужей будет этот час, Чтобы весна теплей пригрела нас!

Когда я закончил читать это чудное, прекрасное стихотворение, Ирочка сама поцеловала меня долгим и требовательным поцелуем и провела рукой по моему, рельефному уже, прессу, но я бережно накрыл её ручку и не дал ей спуститься ниже. Вскоре мы пошли к её дому, а точнее побежали вприпрыжку. Наутро я приехал к её дому в семь утра, как мы и договорились. Ирочка с большой дорожной сумкой, одетая в новый костюм, ждала меня на крыльце. Хотя коляска была заполнена доверху, её сумке тоже нашлось место. Надев девушке на голову шлем, я усадил её на заднее сиденье со спинкой, сел на мотоцикл сам и мы поехали навстречу нашему счастью. В июне, всего за один день, я не только сдал экзамен на аттестат зрелости, но ещё и на право вождение мотоцикла. В этом мне помог Толкач, а потому ехал совершенно спокойно. Чтобы не дай Бог со мной и Ирочкой чего-нибудь не случилось, я взял с собой шесть метательных ножей, изготовленных из раскованных клапанов, и две отличные, ясеневые нунчаки. Теперь на расстоянии в десять метров я мог запросто поразить мишень размером с почтовую открытку.

Куда нужно ехать, я хорошо знал. Выше по течению реки, километрах в тридцати пяти от города, имелось великолепное место для пикников. Небольшая дубовая рощица подступала к реке почти вплотную, а на самом берегу росли три огромные, старые вербы, с толстых ветвей которых было так удобно нырять в воду. С собой я взял вентерь, чтобы не сидеть с удочкой у реки, но в то же время полакомиться рыбой, паяльную лампу с треногой и двумя конфорками, а также много чего другого, но самое главное взял на прокат отличную гэдээровскую палатку с тентом и два надувных матраца, плюс одеяла и спальные принадлежности. В колхозную коляску много чего влезло. В том месте, куда мы ехали, река была чистой, не то что в городе, да, и берег там песчаный, пусть и узким, но всё же пляжем, но самое главное, о нём мало кто знал, да, и на реке имелись более близкие и просторные места для отдыха. Когда же мы съехали с дороги, проехали километров семь вообще по степи, после чего я ещё и поехал, петляя, по дубняку и мы оказались на месте, Ирочка, увидев этот прелестный и такой уединённый пейзаж, воскликнула:

– Боже, какая прелесть! За эти деревьями не видно противоположного берега! Боря, тут же даже днём можно купаться голышом и никто тебя не увидит.

– А также загорать, Иришка. – Смеясь ответил я – Я давно уже мечтал привести тебя сюда. В следующий раз мы с тобой приедем сюда дня на три, причём выедем с вечера. Ты только посмотри, какая здесь чистая вода и между прочим тёплая.

Да, лето было в этом году жарким, но не знойным. Пока Ирочка осматривал окрестности, я быстро разгрузил коляску и первым делом поставил палатку и быстро разделся, я уже успел загореть на огороде, а потому мог похвастаться загаром, и принялся надувать оба матраца. Вскоре пришла Ирочка с букетиком полевых цветов, увидев меня в одних плавках весело рассмеялась, зашла в палатку и скоро вышла оттуда в купальнике. Как же она всё-таки была хороша. Природа постаралась на славу и наградила её просто изумительной фигурой – просто Венера Милосская с осиной талией и грудью Софии Лорен. Надув второй матрац, я связал их между собой, для сего пробил в краях дыроколом дырочки. После этого я посмотрел на Ирочку и она, улыбнувшись мне, сама затащила матрацы в палатку, а я принялся прятать в тенёчке под кустом те блюда, которым не следовало слишком долго париться на солнце. Особенно шампанское, но начинать с него я не хотел. На руке у Ирочки сверкал мой перстенёк с бриллиантиком и я рассматривал это, как залог того, что она не станет огорчать меня. Вскоре Ирочка вышла из палатки, подбежала ко мне и воскликнула:

– Пошли купаться!

Схватившись за руки, мы вместе бросились в воду, но купались недолго, всего минут десять, хотя та и была очень тёплой и вскоре Ирочка потащила меня на берег. Сняв полотенца с тента при входе в палатку, в которой не нужно было пригибаться, мы принялись вытираться. Ирочка всё время бросала на меня быстрые, испытующие взгляды и улыбалась. По моему в ней всё же остались крупинки страха и потому её иногда пробивал озноб. Что же, мне это было понятно. Пережить то, что испытала она, довольно-таки трудно и уж кто-кто, а я это прекрасно понимал. Сам оказался в ещё более страшной ситуации. Ира снова взяла меня за руку и мы вошли в палатку. Наше брачное ложе уже было постелено и едва бросив на него взгляд, а он у меня очень опытный, я понял, что мне предстоит пережить нечто невероятно волнующее. У этой девушки до меня ещё не было ни одного мужчины и тут уж меня невольно пробил озноб. Я нежно привлёк её к себе и стал даже не целовать, а лишь слегка касаться губами её лица, губ, шейки плеч, потом груди, при этом ловко, одним единственным движением быстрых пальцев, расстегнув бюстгальтер.

Подняв Ирочку на руки, я слегка покружил её и стал снова покрывать лицо девушки поцелуями. Вскоре я опустился на колени положил её на ложе и мои ласки сделались немного интенсивнее. Месте с этим я стал негромко декламировать: Мело, мело по всей земле Во все пределы. Свеча горела на столе, Свеча горела.

Метель лепила на стекле Кружки и стрелы. Свеча горела на столе, Свеча горела.

На озаренный потолок Ложились тени, Скрещенья рук, скрещенья ног, Судьбы скрещенья.

Лицо Ирочки озарилось счастливой улыбкой и когда я, покрывая поцелуями её животик, негромко дочитал до конца третье четверостишие, она, чуть приподнявшись, быстро сняла с себя плавки и подхватила эстафетную палочку, отбрасывая их: И падали два башмачка Со стуком на пол. И воск слезами с ночника На платье капал.

И все терялось в снежной мгле Седой и белой. Свеча горела на столе, Свеча горела. Я прилёг рядом со своей королевой и продолжил: На свечку дуло из угла, И жар соблазна Вздымал, как ангел, два крыла Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале, И то и дело Свеча горела на столе, Свеча горела.

Лёжа рядом с Ирочкой я улыбнулся, продекламировав последние строки, и обнял девушку. Глаза её сверкали от восторга. Она покрыла моё лицо поцелуями и сказала:

– Боренька, я столько раз читала это стихотворения, представляла себя, как всё происходит, но никогда не думала, что мой любимый прочитает мне именно эти стихи. Ты ведь ни разу не читал мне ни одного стихотворения Пастернака. Ты, наверное, оставил его нетронутым специально для этого дня?

– Да, также как ты сохранила себя нетронутой для меня, любимая. – Ответил я и сказал, нежно лаская её горячие груди с затвердевшими сосками – А потом я прочитаю тебе ещё одно стихотворение и тогда тебе станет легко и спокойно. Ты будешь после этого вне себя от радости, любимая. Ирочка вздохнула и сказала мне:

– Боренька, я и так вне себя от радости. Знаешь, я так счастлива, любимый, что мы встретились наконец-то, что даже не верю в своё счастье. Мне кажется, что это просто сон. Тётя Эля после знакомства с тобой сказала, что ей редко встречались такие рассудительные мужчины, как ты. Ты её просто очаровал.

Хотя время слов закончилось и наступила пора приступать к делу, я не перестал говорить и продолжал признаваться Ирочке в любви. Начав воспевать тело любимой в прозе, я нежно ласкал Ирочку, а она с каждым моим новым поцелуем стонала и откликалась тем самым на мои чувства, воплощённые в словах и ласках, всё громче и громче. Наконец наступило мгновенье, когда громко вскрикнув, она стала моею и я затих, давая ей передышку, и сделался ещё нежнее, а через небольшой промежуток времени, когда она уже не чувствовала боли и желала меня ещё сильнее, чем вчера вечером, когда мы прощались, настало время познакомить её с наслаждением уже более высокого уровня. И снова, позабыв про свои желания, я был с ней нежным и неторопливым. Ещё чрез какое-то время, замерев, я поцеловал её и начал читать обещанные стихи великого шотландца: Меня в горах застигла тьма, Январский ветер, колкий снег. Закрылись наглухо дома, И я не мог найти ночлег.

По счастью, девушка одна Со мною встретилась в пути, И предложила мне она В ее укромный дом войти.

Я низко поклонился ей

– Той, что спасла меня в метель, Учтиво поклонился ей И попросил постлать постель.

Она тончайшим полотном Застлала скромную кровать И, угостив меня вином, Мне пожелала сладко спать.

Расстаться с ней мне было жаль, И, чтобы ей не дать уйти, Спросил я девушку: – Нельзя ль Еще подушку принести?

Она подушку принесла Под изголовие мое. И так мила она была, Что крепко обнял я ее.

В ее щеках зарделась кровь, Два ярких вспыхнули огня.

– Коль есть у вас ко мне любовь, Оставьте девушкой меня!

Был мягок шелк ее волос И завивался, точно хмель. Она была душистей роз, Та, что постлала мне постель.

А грудь ее была кругла,

– Казалось, ранняя зима Своим дыханьем намела Два этих маленьких холма.

Я целовал ее в уста Ту, что постлала мне постель, И вся она была чиста, Как эта горная метель.

Она не спорила со мной, Не открывала милых глаз. И между мною и стеной Она уснула в поздний час.

Проснувшись в первом свете дня, В подругу я влюбился вновь.

– Ах, погубили вы меня! Сказала мне моя любовь.

Целуя веки влажных глаз И локон, вьющийся, как хмель, Сказал я: – Много, много раз Ты будешь мне стелить постель!

Потом иглу взяла она И села шить рубашку мне, Январским утром у окна Она рубашку шила мне…

Мелькают дни, идут года, Цветы цветут, метет метель, Но не забуду никогда Той, что постлала мне постель!

Подняв мою королеву на руки, я вышел из палатки и вошел вместе с ней в роду. Тёплая, чистая вода ласкала наши тела своими нежными пальцами. Мы стояли погрузившись в воду по самые плечи и целовались. Юлечка была счастлива и в какой-то момент призналась мне со смехом:

– Борька, ты просто невообразимый человек. Не знаю, какими бывают молодые боги на самом деле, но ты точно молодой бог, любимый. Знаешь, я даже не ожидала, что ты окажешься таким сдержанным, терпеливым и нежным. Юношам в твоём возрасте, это совсем не свойственно. Вздохнув, я улыбнулся, крепко обнял Ирочку и сказал:

– А я и не юноша, любимая. Ты обнимаешь юное тело парня, которому ещё нет шестнадцати, но на самом деле, этой осенью мне исполнится шестьдесят. Отсюда и происходят мои уравновешенность, терпение, умение делать то, чего просто не дано мальчишкам в силу их неопытности и отсутствия знаний. Наконец, моё знание пяти языков, любимая, но вместе с тем я юн душой, азартен, энергичен и я всё тот же Борька Картузов по прозвищу Карузо. Любимая, если бы не нечто фантастическое, то я не обнимал бы тебя сейчас, а метался в бреду между жизнью и смертью, находясь в больничной палате, а Женька Толкач дожидался того момента, когда я очнусь и стану рассказывать, как те пять подонков меня убивали. Меня спасло только то, что их главарю вздумалось надо мной надругаться и они перестали бить меня ногами. В общем, когда стал готовиться это сделать, я пришел в сознание и из остатков сил ударил его ногой в пах. Он схватил чей-то нож и воткнул его мне в спину, но всё же не убил. Мне удалось выползти из-за гаража и кто-то из учителей увидел меня через окно. Так что я и тот, и не тот Борька Картузов. Но знаешь, любимая, тот Борька никогда не позволил бы себе полюбить тебя, хотя и был бы поражен твоей красотой. Он был очень ответственный малый и обожал стихи Роберта Бернса, особенно ту балладу, которую я тебе прочитал, и хотя изредка посматривал на одноклассниц, никогда к ним не подходил. Ирочка, тот Борька Картузов прекрасно понимал, что первую любовь нужно ценить больше всего на свете и именно твою любовь, а не свою.

Я замолчал и улыбнулся. Ира почему-то сразу поверила мне, а может быть она уже осознала, что во мне есть второе дно. Она не стала вырываться из моих объятий, а наоборот, сама обняла меня ещё крепче. Целуя моё лицо, она громко сказала:

– Я знаю, почему это произошло, Боренька. Это Бог дал тебе шанс поквитаться с ними. Боже, неужели ты пришел ко мне из будущего? Теперь мне многое стало понятно. Я ведь сразу почувствовала, что ты необычный человек, Боренька.

Опустив руки, я побудил Иру обвить меня ногами, подхватил её под попку и стал выходить из воды. Уже на берегу, нежно лаская её шелковистое, белое, совсем не знавшее в этом году солнца, тело, я негромко сказал ей:

– Ирочка, это не бог послал меня к тебе, а почти такие же существа, как и мы. Они находятся то ли рядом, то ли где-то далеко, но всё же наблюдают за нами. В моём времени дела обстояли уже очень плохо и, как мне это объяснили уже здесь, всё закончилось страшной войной. Подробности мне неизвестны, но я знаю, что они послали меня в семидесятый год для того, чтобы я изменил мир и не допустил этого. Всё, что у меня имеется для этого, Иришка, это возможность получать любую информацию через мой компьютер, который стоит на столе в моём домашнем кабинете, но я могу видеть его здесь в любой момент. У меня есть доступ ко всем компьютерам планеты, а в них хранится огромное количество информации чуть ли не обо всём на свете.

Моя королева и к этому отнеслась спокойно. Она кивнула и, прикусив губку, сказала:

– Значит ты должен сделать это. Если эти существа, инопланетяне послали тебя в прошлое, то только ты сможешь это сделать, Боря, иначе они выбрали кого-нибудь другого.

Держа Ирочку на руках, я просто не мог не целовать и не ласкать её, а потому уже очень скоро мы снова были в палатке и теперь уже ничто не мешало заниматься нам любовью почти в полную силу. Моя королева была божественно хороша, а от застенчивости я избавил её ещё во время прелюдии, но слишком многого от неё не требовал. Мы выбрались из палатки и, не одеваясь, над ведь никто не видел, а нам было приятно смотреть друг на друга, особенно мне на Ирочку, накрыли себе стол и позавтракали. С шампанским, от которого слегка захмелели. Вино привело нас в весёлой и игривое настроение, но я всё же сначала убрал со стола и только после этого мы принялись носиться по берегу с визгом, криками и хохотом. В общем мы резвились, купались в реке, ныряли с ветки самой большой вербы в воду, а потом расстелили на траве покрывало и загорали. До самого вечера я не трогал Ирочку, чтобы не причинять ей боли, но тем не менее сделал всё, чтобы она чуть ли не в полный голос кричала от наслаждения. Вечером же я всё-таки отважился заняться с ней любовью и был вознаграждён сполна за своё терпение.

Потом до глубокой ночи, часов до трёх, я рассказывал Ирочке о себе и, наконец, признался ей что мне известна и её история, сказав, что уже предпринял всё, чтобы те подонки были сурово наказаны. Она даже не стала меня ни от чего отговаривать, да, это и не помогло бы. А ещё Ира спрашивала, чем она может мне помочь. Увы, но я пока что и сам не знал, что именно мне следует предпринять и порка что просто готовил материальную базу. О том, что произошло с нашей страной, я рассказал ей коротко, самую малость, но и этого хватило, чтобы она воскликнула:

– Какой кошмар!

– Ира, – сказал я, – меня как раз и послали в прошлое для того, чтобы я всё изменил. Ничего, время у меня есть и я что-либо придумаю, но ты можешь быть уверена в одном, тебе предстоит застилать мне постель очень-очень долго, всю твою жизнь.

Глава 6

Важное решение

Мы проснулись в половине девятого утра, крепко обнявшись, а по другому и быть не могло. Увы, человек раб своих привычек, а я так и не научился спать с женщинами, не обнимая их во сне. Ещё не открыв толком глаза, я тут же принялся целовать свою любимую. Ирочка тут же откликнулась на мои поцелуи и мы окончательно проснулись уже тогда, когда начали заниматься любовью, так что наше пробуждение было очень приятным и после него я понёс свою королеву к реке. Тёплая, как парное молоко, вода, окончательно пробудила нас, а также моментально пробудила во мне просто бешеную страсть и я стал заниматься любовью прямо в чистой, прозрачной воде. Ирочка наутро была иной, совсем не той, что вчера днём. Сегодня утром, вместе с пробуждением, в ней также проснулась ещё и огненная страсть. Не удивительно, ведь я своей нежностью сорвал с неё все тенёта комплексов и страха перед близостью с мужчиной и поэтому она мне доверяла полностью и безоглядно, прекрасно зная, что ей будет со мной хорошо и что её ждёт только наслаждение.

Вместе с тем, что я пробудил в Ирочке страсть, мне удалось сделать её ещё и ненасытной вакханкой. В шестьдесят лет я точно побоялся бы иметь такую жену, а в шестнадцать – запросто, да ещё и с удовольствием. Тем более, что мой опыт любовника не давал усомниться, прежде всего мне самому, что я смогу доставить ей огромное наслаждение. Что я и делал добрых полтора часа с перерывами, хотя именно это и не свойственно юношам. Густая и шелковистая трава на этом берегу, была высотой немного ниже колена. Не загаженная человеческим присутствием, она оказалась ничуть не менее восхитительным любовным ложем, чем наша постоянно вздыхающая постель в палатке. Ну, и что с того, что наши локти и коленки в итоге оказались запачканными? Зато мы вволю покувыркались на шелковистой травке и у нас разыгрался просто волчий аппетит. Пока Ирочка, положив на траву два куска фанеры, накрыв их клеёнкой, разогревала рядом привезённый из дома мясные блюда, картошку, готовила салат и накрывала на стол, я вытащил вентерь.

За вчерашний день и нынешнюю ночь в него набилось ведра три рыбы, причём довольно крупной, чего я в принципе и ожидал. Это были в основном караси и лещи, но каким-то образом в него попали ещё и три судака длиной мне по локоть. У меня имелись с собой два прочных мешка из-под полиэтилена, так что скоро можно будет пить пиво с лещами и я принялся быстро сортировать рыбу и нанизывать лещей и карасей на куканы, судаки же просто просились на сковородку немедленно. Привязав куканы к припасённым загодя колышкам из толстой стальной проволоки, я выпотрошил и почистил судаков. Сковородку, как муку и масло, я тоже прихватил с собой. Пока Ирочка заканчивала нарезать салат, я быстро пожарил рыбу и выложил её на большое фарфоровое блюдо, чтобы поставить в центре стола и когда сделал этот завершающий штрих, Ира воскликнула:

– Борька, какой ты у меня хозяйственный! Мы хотя и на пикнике, у тебя всё есть, даже бокалы для шампанского, а вот рюмок для коньяка ты не захватил. – Поставив на стол бутылку трёхзвёздочного армянского коньяка, Ирочка с улыбкой призналась мне – Боренька, это я взяла на тот случай, если мне, вдруг, сделается страшно, когда лягу с тобой в постель. Знаешь, тогда бы я выпила полбутылки коньяка и всё равно отдалась тебе, но ты был так нежен со мной и мне было так хорошо и приятно, что никакой коньяк не понадобился. Ох, Боренька, как же мне хорошо было с тобой вчера, в самый первый раз, но сегодня утром я вообще чуть не умерла от наслаждения. Улыбнувшись своей любимой, я сказал:

– Нет, Ирочка, никакого коньяка или шампанского. Мне ведь садиться за руль. Оставим его на вечер. Хотя у меня и небольшая комнатка, совсем рядом есть ванная, но что самое замечательное, у меня очень удобная и совсем не скрипучая тахта, пусть и не очень широкая, но я ведь не выпущу тебя из объятий до утра. Ира радостно согласилось:

– Это мне понравилось больше всего. А твои родители на тебя за это не рассердятся Боря? Усмехнувшись, я успокоил её:

– Не волнуйся на их счёт, любимая. С ними у меня полное взаимопонимание. Ну, вместо шампанского давай выпьем по бокалу «Дюшеса», Ирочка, хотя тебе я могу налить и шампанского.

– Нет, давай и его оставим на вечер. – Отказалась Ира.

Мы здорово проголодались и от всей души набили животы сациви с отварной молодой картошечкой, жареным судаком и салатом из первых помидоров и огурцов, правда, купленных на рынке. Две трети судака осталось и я, помыв кастрюлю, сложил в неё рыбу, пожаренную моим особым, фирменным образом, во фритюре, отчего получилась изумительная, хрустящая корочка. Наступило время релаксации. Я вытащил из палатки наше надувное ложе, постелил на него два одеяла, затем простыни и мы снова легли загорать. Как и вчера, нагими. Белая кожа моей любимой за вчерашний день уже успела немного загореть, но не покраснела, а сделалась золотисто-кремовой. Мы лежали тихие и умиротворённые, и разговаривали вполголоса. Вчера я не стал расспрашивать Ирочку ни о чём, но сегодня не вчера, и потому, держа её головку на своём плече, поцеловав, спросил:

– Иришка, расскажи мне о том, что произошло год назад.

Моя королева напряглась лишь на мгновение, но быстро расслабилась и удивлённым голосом сказала:

– Как странно, ты сейчас напомнил об этом, Боренька, но я не заплакала и у меня не началась истерика. Да, всё правильно, любимый, ты оказался самым лучшим целителем. Ты просто вытеснил собой всё негативное и теперь я, как бы смотрю на себя, прежнюю, со стороны. Хотя знаешь, кроме того, что они разорвали на мне платье и стащили с меня трусики, ничего ведь не произошло. Хотя со мной и случилась в тот момент просто дикая истерика, в моём сознании сработал инстинкт самозащиты и я стала так отбиваться, что даже разорвала ему губу и повредила глаз. Думаю, что он навсегда останется теперь косым. Они заманили меня к себе хитростью. Вадим сделал вид, что напился, а его дружок, Павел, стал упрашивать меня помочь довезти этого верзилу до дома и я, дура, согласилась. Когда они втолкнули меня в квартиру, я оцепенела от неожиданности, но когда эти негодяи швырнули меня на тахту и стали срывать с меня трусики и разрывать на мне платье, словно взорвалась. Вадим уже снял с себя штаны, навалился на меня всей своей тушей и принялся слюнявить мне лицо своими мерзкими, толстыми губами, а его дружок помогал ему, раздвигал мне ноги. Вот тогда-то я, словно взорвалась, вцепилась ему в рожу и с такой силой выгнулась всем телом, что перебросила его через себя и он врезался в сервант. После этого я набросилась на Павла и стала бить его. Вадим так перепугался, что выбежал из квартиры в одной майке, а потом к нему присоединился его дружок и я разревелась. Соседи тут же вызвали милицию и она быстро явилась. Ещё бы, ведь это же дом на набережной а не квартира в Перово. Сначала был составлен акт о попытке изнасилования и этих ублюдков забрали в милицию, а потом отец Вадима, он заместитель министра, надавил на милицию, подговорил соседей и всё стали переворачивать с ног на голову и если бы не тётя, то меня точно посадили бы. Она в хороших отношениях с помощником Андропова, они вместе учились, и дело удалось замять, но мне предложили уехать из Москвы. Так я и оказалась в твоём городе и, как сейчас поняла, на своё счастье. В ту ночь мне, наверное, помогло то, что я до середины четвёртого курса занималась гандболом, была нападающей в сборной университета, а потом, как говорили наши девчонки, мне привалило вот это богатство, – Ирочка взяла мою руку и положила её к себе на грудь, – и мне пришлось бросить спорт. Знаешь, сколько не бинтуй грудь, всё равно и бегать с таким бюстом, у меня же четвёртый номер, тяжело, и больно, когда бьют, а в таком виде спорта, как гандбол, это запросто.

Лаская восхитительные груди моей королевы, я поцеловал её и восторженным голосом сказал:

– Твои подружки были правы, Иришка. Твои груди и попочка это действительно настоящее богатство. Никогда в жизни я ещё не видел женщину с такой фигуркой и такими изумительными формами. Ты у меня просто прелесть, моя девочка. Об этих подонках можешь забыть, я уже очень скоро подведу их обоих под такую статью, что они не обрадуются. Измена родине это не девушек насиловать. Если бы меня не отправили в моё же собственное тело в семидесятый год, то это сошло бы им с рук, а так, через каких-то полгода, когда Вадим с помощью Павла попытается продать папенькины секретные документы, его контора повяжет. Ты не единственная девушка, с которой они так поступили, но ты единственная, кто смогла дать им отпор. Ничего, любимая, я займусь тобой всерьёз и научу тебя приёмам боевого самбо, карате и джиу-джитсу. Это тоже хорошая штука. А ты знаешь, Иришка, я ведь тоже москвич. После армии поступил в «Плешку», закончил её, потом учился в аспирантуре. Тоже спортом занимался, только самбо и даже был чемпионом Универсиады в тяжелом весе. Сейчас полежим часика полтора и начнём.

Ирочка прижалась ко мне потеснее, переместила мою руку с грудей в другое место и страстно выдохнула:

– Боренька, давай лучше займёмся не самбо, а этим. Руки я не убрал, но целуя свою королеву, строго сказал:

– Отставить глупые мечты. Заниматься любовью на полный желудок это не есть хорошо. – Улыбнувшись, я добавил – Любимая, у нас с тобой вся ночь впереди. Ирочка спросила:

– Ты действительно хочешь, чтобы я поехала к тебе домой?

– Да, и это не просто просьба. – Ответил я – Не волнуйся, мои родители переживут это спокойно, без истерик.

И всё же Ирочка решила добиться своего. Она повернулась на бок, отчего матрас громко вздохнул, прижалась ко мне всем телом, но затем, вдруг, сказала:

– Борька, тебе нужно им обо всём рассказать. Немного подумав, я вздохнул и сказал:

– Да, скорее всего ты права, любимая. Так действительно будет лучше. Только знаешь, не надо извещать об этом тётю. Пойми меня правильно, Иришка, я ведь останусь в прошлом навсегда только в том случае, если мне удастся изменить будущее, а потому должен быть осторожен. В тебе я уверен на все сто процентов уже только потому, что нас свела судьба, а она выпала на нашу долю не самая приятная. Мы оба пережили в жизни трагедию. Ирочка звонко чмокнула меня и сказала, улыбаясь:

– Которая в моей памяти развеялась, как давнишний сон, пусть и страшный. Это всего месяц назад я знала только одну дорогу, от дома до работы и отваживалась выходить за дверь только потому, что у меня на плечах были погоны. Они внушали мне хоть какую-то уверенность, а о том, чтобы пойти в парк, посидеть в кафе, а потом ещё и обниматься в парке на скамеечке с парнем, у меня и в мыслях не было. Знаешь, Боря, я ведь была совсем инфантильной девочкой, всегда мечтала о принце и когда ты вошел с огромным тортом и цветами, сначала испугалась. Особенно когда ты стал изображать из себя хулигана, хотя и понимала, что ты шутишь. Но потом ты назвал меня королевой и стал воспевать мою красоту так, что у меня сердце оборвалось. Ну, а когда ты сказал, что станешь читать мне сонеты Петрарки, то я чуть было не расплакалась и ты ведь не обманул меня. Когда же ты действительно продекламировал и причём просто блестяще, двенадцатый сонет Петрарки, то я уже была в тебя влюблена и жалела только о том, что ты так молод. Потом был этот совершенно фантастический экзамен и я совсем растерялась. То, что ты читал мне стихи утром, в обед и вечером, сняли всю боль с моей души, все страхи и знаешь, любимый, когда ты звонил мне и читал стихи, а все девочки из паспортного стола и мои сослуживицы заранее подсаживались поближе, то мне было так приятно, что я даже несколько раз испытала самый настоящий оргазм, но только молча, чуть дыша. И вот ведь что удивительно, Боренька, я мечтала о юном принце, а в меня влюбился мудрый, пожилой король, имеющий такое красивое, мускулистое и сильное тело юного принца. Как же сильно я люблю тебя, мой прекрасный юный, но такой мудрый король. У тебя, наверное, было в твоей долгой жизни много женщин, Борька?

В таких случаях, врать женщинам бесполезно. Поэтому я улыбнулся и честно признался Ирочке:

– Да, моя королева, много. Увы, но я всё время искал ту единственную, которая заменит мне всех женщин на свете, но нашел её только в своём собственном прошлом. Ирочка, я был четырежды женат, у меня шестеро детей, все они любят меня и с четырнадцати лет жили со мной, а не со своими матерями, но иногда, на мой день рождения, все мои четыре бывших жены приходят чтобы поздравить меня и это нисколько не смущало мою любовницу. Последний раз я развёлся четыре года назад, года два у меня не было постоянной любовницы, а потом я познакомился с тридцатилетней, замужней женщиной и та ради меня бросила мужа и пришла жить ко мне вместе с сыном. В промежутках между браками у меня было десятка три увлечений, но ни одна из женщин или девушек, а в меня ведь влюблялись и восемнадцатилетние девушки, не завладела моим сердцем, как ты. Вообще-то я боец, солдат и работяга, хотя и кандидат экономических наук и у меня три высших образования. Я служил в десантных войсках и умею хорошо драться, мастер спорта по самбо, но гораздо лучше владею боевым самбо. Неплохо владею приёмами карате и джиу-джицу, хотя и хуже, чем боевым самбо, но зато отлично работаю с китайским боевым шестом и нунчаками, пробовал себя в японском фехтовании и немного преуспел в этом, но ножи метаю всё же лучше. Так что я действительно способен постоять за себя. То тело, которое тебе так нравится, чепуха по сравнению с тем, каким ты его увидишь через полгода, но это всё ерунда, ведь я, в первую очередь, пахарь. Большая часть моих умений здесь не пригодится, но помимо того, что я хороший автослесарь и автомеханик, умею отлично шить, не хуже мамы, делать выкройки, могу даже шить обувь, шубы и шапки. Не говоря уже о том, что я матёрый дачник. В общем со мной тебе голод точно не грозит и ты будешь одета с иголочки.

Ирочка восхищённо ахала, когда я деловито и спокойно рассказывал о себе и о том, какой путь прошел в своей жизни от покалеченного парня с травмой позвоночника, который вытаскивал себя из инвалидности на зубах, до хозяина далеко не бедствующей компании, вхожего в несколько западноевропейских, американских и китайских банков и инвестиционных компаний, а когда умолк, тот тут же спросила:

– Боря, а что такое нунчаки? Как ты ими работаешь?

После нашего позднего завтрака уже прошло больше часа и потому я быстро поднялся, достал из палатки нунчаки и метательные ножи, вложенные дерматиновые кармашки. Бросив нунчаки себе под ноги, я с расстояния в пятнадцать метров вонзил все шесть ножей ствол вербы, причём кучно. Подбросив нунчаки ногой, я принялся медленно их раскручивать и вскоре они закрутились в моих руках с бешеной скоростью. При этом, как и работая с боевым шестом, я стремительно передвигался по траве перед Ирочкой, показывая ей свою ловкость и координацию движений. Через четверть часа, совершенно не запыхавшись, я подошел к ней, бросил нунчаки на траву и стал показывать некоторые простые, но весьма действенные приёмы боевого самбо джиу-джицу, однако, Ирочка после сытного завтрака была слишком вялой и потому, махнув рукой, я миролюбиво сказал:

– Нет, моя девочка, с этим делом нужно повременить.

Рассмеявшись, Ирочка погладила себя по животику и сказала, соглашаясь со мной:

– Да, сытое брюхо к ученью глухо. Боря, а как выглядят компьютеры в твоё время и как ты работаешь на нём? Это наверное очень сложно и нужно долго учиться? Помотав головой и воскликнул:

– Что ты, Ирочка! Проще пареной репы. Валюшка, моя младшенькая доченька, уже в три годика спокойно включала комп и гоняла игрушки на нём. Жаль, что ей не суждено родиться, если конечно, ты не согласишься родить мне семерых детей, одна за всех моих четырёх жен и пятую любовницу, которая полтора месяца назад была на четвёртом месяце. Увы, но я могу только нарисовать тебе компьютер и то, как выглядят картинки на его экране. Правда, я могу сесть за него, зайти на какой-нибудь сайт и прочитать всё, что ты захочешь. Ирочку увлекла эта идея и она воскликнула:

– Ой, Боренька, как здорово! Давай сделаем так, любимый!

Оглядевшись вокруг, я сначала взял два куска фанеры и положил их на коляску-ящик спереди, потом, застелил их байковым одеялом и, подумав, что усадив Ирочку к себе на колени я смогу с ней ещё и заняться любовью, поставил перед ней две перевёрнутые кастрюли и накрыл их пледом. Как только я сел на коляску и согнул руки так, словно они лежат у меня на письменном столе иди парте, компьютер мгновенно появился. Моя королева, посмотрев на меня восхищённо, быстро забралась ко мне на колени и на несколько минут мы забыли о компьютере. Вскоре, я сделал над собой усилие и сказал ей на ушко:

– Если хочешь, то я сейчас зайду на какой-нибудь сайт с эротической литературой и прочитаю тебе парочку новелл или небольшую повесть, любимая. В моё время многие женщины, даже две мои последние жены, очень любили читать любовные романы с сентенциями типа: – «Он приник губами к моему гладко выбритому лобку и, взволнованно и часто дыша от страсти, принялся умело ласкать губами мой клитор. Я застонала от наслаждения, а его язык уже проник в мою вагину».

– Боже! – Воскликнула моя королева – Неужели прямо так и пишут? Открытым текстом? Ой, прочитай мне что-нибудь такое, Боренька. Правда, у вас про это именно так пишут?

Просунув свои руки под руками Ирочки, я положил их на воображаемый стол и немедленно увидел через плечо свой широкоэкранный монитор «Сони» с диагональю в тридцать четыре дюйма, а также нащупал рукой эластичную, словно студенистую, прохладную мышку. Практически в то же мгновение Ирочка, которой от возбуждения не сиделось неподвижно, воскликнула:

– Ой, Боря! Я тоже вижу перед собой какой-то широкий, чёрный телевизор. Слушай, неужели в ваше время делали такие телевизоры? Он же совсем тонкий, чуть толще папки. Дрогнувшим голосом я спросил:

– Ирочка, что написано на экране? Она ответила:

– «Яндекс», Боря, а что это такое? Потрясённым голосом я ответил:

– Не знаю, Ирочка. Это наверное произошло потому, что я в тебе и мы сделались, чем-то вроде одного целого, любимая, а «Яндекс» это название поисковой системы, которой я пользуюсь. Послушай, Иришка, привстань на минуточку и скажи мне, когда исчезнет монитор моего компьютера. В общем встань так, чтобы не прикасаться ко мне телом. Ира послушно встала и огорчённо сказала:

– Борь, всё исчезло и я вместо телевизора вижу руль мотоцикла и лес. Можно я снова сяду?

– Конечно, любимая. – Ответил я и добавил – Только сядь так, чтобы я был не в тебе.

Да, ради эксперимента я был готов и на это. Ирочка села и радостным голосом воскликнула:

– Ой, я снова вижу твой компьютер, Борька! А ещё я вижу письменный стол, перед телевизором лежит какая-то странная чёрная, большая пишущая машинка, из-под твоей руки видна прозрачная штучка, которая светится изнутри красным, а чуть дальше стоит фарфоровая чашка на блюдечке. Ещё я вижу впереди смутные очертания большой, красивой комнаты и… Ой, это же Москва за окном, набережная, а за ней парк Горького!

Облегчённо вздохнув, я убрал руки с воображаемого стола и быстро восстановил статус кво к взаимному удовольствию, после чего снова вернул всё на место. Юлечка застонала от удовольствия, а я протянул руку к выключателю, в монитор ведь были встроены отличные, широкополосные динамики мощностью в двенадцать ватт. Немного подумав, я быстро забрался в поисковик и нашел более или менее мирный порносайт не с десятисекундными роликами, а вполне приличными, получасовыми фильмами и выбрал порник без садо-мазо и многоканального секса. К счастью название – «Вечер с другом», не обмануло, это оказалось вполне благопристойное кино. В этом фильме актёры, очень симпатичные, между прочим, хотя и показали практически весь ассортимент трюков, закончили всё без излишеств. Мы тоже. Заодно я выяснил, что могу при этом спокойно ласкать левой рукой груди Ирочки и что звук был громкий и отчётливый. После этого, счастливые и разгорячённые, мы побежали купаться и когда через минут сорок выходили на берег, я сказал:

– Иришка, пора собираться. Давай обсохнем, а пока будем обсыхать, тихо и мирно посерферим по Инету. Заодно проведём ещё один маленький эксперимент.

Моя королева согласилась и мы с полчаса просматривали самые различные сайты, в том числе и моей компании. В общем я показал Ирочке, что главное в Интернете всё-таки не порнуха, а то, что в нём можно найти любую информацию. При ней я залез во внутреннюю, локальную компьютерную сеть ФСБ и показал досье на Вадима и Павла, о преступлении которых стало известно уже тогда, когда Советского Союза не стало и их было не за что наказывать. К тому же они стали важными птицами, оба были министрами в правительстве Егора Гайдара, да, и при Ельцине тоже трудились отнюдь не дворниками. Досье на них ФСБ получило от сотрудников ЦРУ, ненавидевших их за алчность, беспринципность и подлость, но даже оно никак не повлияло на их карьеру и оба стали крупными миллионерами. Потом мы провели тот самый эксперимент, о котором я говорил. Он заключался в том, что мы оделись и я снова сел на коляску. Ничего не произошло. Как я и предполагал, даже плавки одного из нас уже являлись экраном и Ирочка ничего не видела и не слышала.

Результаты эксперимента хотя и не удивили меня, всё же самым наглядным образом доказали мне, что я сделал правильно, рассказав обо всём своей невесте. Она у меня девушка не только красивая, но и умная, а две головы намного лучше, чем совсем без мозгов. Мне сразу же стало интересно, что произойдёт, если я разденусь и посажу к себе на колени другую девушку, не ту, в которую влюбился в полном соответствии с возрастом своего тела? Ну, по первому пункту такого эксперимента ответ был мне известен и я знал, что произойдёт пару минут спустя, а вот со вторым пунктом, увидит она монитор моего компьютера или нет, ясности не было никакой. Поэтому я не стал поднимать этого вопроса и мы принялись собираться в обратный путь. Домой я хотел приехать ещё засветло. Чтобы довести рыбу живой, я нарвал травы, затолкал её в мешки, обильно полил её водой, заложил в них куканы с рыбой и положил их в коляску сверху.

Со нашего с Ирочкой бережка мы уехали в половине четвёртого и уже через час я въехал во двор. Едва закрыв ворота, я тут же известил родителей о том, что инспектор детской комнаты милиции Ирина Владимировна Николаева моя законная невеста и переезжает от тёти в наш дом немедленно. Это они перенесли стоически, хотя мама и вздохнула. Зато отец даже не поморщился и широко улыбнулся Ирочке. Мама тоже вздыхала недолго, порывисто шагнула к ней, обняла и поцеловала, после чего повела в дом, а мы принялись заниматься рыбой. Наш песик Пират, не смотря на грозную кличку, помесь карликового шпица с какой-то такой же маленькой собачонкой, большой любитель рыбы, прямо-таки был готов из шкуры вылезти и я снял ему с кукана пару карасиков немного поменьше ладошки. Рыбу мы сняли с куканов в две железные ванны и наполнили их водой. Она вся была живой и потому могла подождать несколько часов. Быстро разгрузив коляску, мы занесли все вещи в дом. Мама и Ирочка уже накрывали на стол и о чём-то негромко разговаривали.

Ну, а я немедленно метнулся к плите и принялся разогревать жареного судака в духовке. К нашему возвращению мама тоже наготовила много чего вкусного. Мы съели всего одного, самого маленького, так что на ужин хватит всем. Отец очень удивился, узнав, что судаки по собственному желанию забрались в вентерь. Через полчаса мы сидели за накрытым столом и праздновали нашу с Ирочкой помолвку. На стол я выставил шампанское для дам и коньяк для мужчин. Мой отец хотя и малопьющий и не в том смысле что ему постоянно мало, давно уже косился на армянский коньяк, но на стол была выставлена бутылка, прихваченная моей невестой. Зачем она брала её с собой на пикник, я не сказал. Отец произнёс тост, мы выпили и приступили к трапезе. Ира толкнула меня локотком в бок и сказала:

– Борь, ну, давай, рассказывай.

– Рано, – сказал я, – пусть родители спокойно покушают, а то ведь и от радостных известий иногда пропадает аппетит.

В действительности же я просто не знал, как рассказать маме и отцу о том, кем являюсь на самом деле. Мы поужинали и за ужином рассказали о том, на каком чудесном берегу провели два прекрасных дня. После того, как посуда была убрана со стола, мама внесла в зал и поставила медовый торт «Зебра», который испекла к нашему возвращению и принялась разливать чай по большим чашкам. Мы с отцом уже выпили по три рюмки коньяка и я налил себе и ему по четвёртой, а маме и Ирочке по первой. Мама сразу же с опаской спросила:

– Борь, а мне плохо не станет от шампанского и коньяка. Улыбнувшись, я успокоил её:

– Мамуля, ещё ни одной женщине не стало плохо от коллекционного, марочного «Советского шампанского» и просто великолепного армянского коньяка. К тому же запомни первый и самый главный закон грамотного пития спиртных напитков. Градус можно только повышать, но никогда не понижать. Однако, дорогие мои родители, я прошу вас не спешить с коньяком. Сначала выслушайте рассказ вашего сына…

Сделав такое вступление, я намахнул рюмку коньяка, вздохнул и принялся рассказывать им историю своего попадания в «попаданцы» и чем дальше я углублялся в неё, тем всё более и более потрясёнными делались их лица, а когда я дошел до той её части, в которой говорилось об избиении их сына греками, обкурившимися перед тем анаши, мама побледнела и я сказал, налив себе пятую рюмку коньяка:

– Так, мама, папа, Ирочка, на тебе тоже лица нет, хотя ты уже всё это слышала, быстро выпили коньячку. Это помогает.

Мои родители и Ирочка послушно выпили коньяк и у мамы на щеках действительно быстро появился здоровый румянец и я продолжил свой рассказ, который продолжался уже больше полутора часов и через час закончил его. Отец потряс головой и сказал мне внезапно севшим голосом:

– Борька, хотя ты говорил очень убедительно, я всё равно не могу поверить в такое. Ухмыльнувшись, я сказал:

– Батя, кому-кому, а тебе я легко могу доказать это и вот чем, внимай сыну – ты заканчивал службе на лёгком крейсере проекта шестьдесят восемь бис «Александр Невский», тридцатого мая пятидесятого года, он был заложен на Адмиралтейском судостроительном заводе номер сто девяносто четыре в Ленинграде, а вступил в строй пятнадцатого февраля пятьдесят третьего года и вошел в состав Северного Флота, но и это ещё не всё, я ведь могу назвать все технические характеристики твоего крейсера, имена всех командиров и офицеров на нём служивших, а также имена всех, понимаешь, абсолютно всех матросов, старшин, боцманов и мичманов. У меня в Москве остался стоять на столе включённый компьютер и стоит мне где угодно положить руки вот так, как я его моментально вижу. Между прочим, Ирочка тоже, но только тогда, когда мы оба голые и она сидит у меня на коленях. Она, кстати, видела тех, кто послал меня в прошлое, точнее вложил моё сознание и память в тело меня же самого, только шестнадцатилетнего. Только поэтому я и смог отметелить тех подонков, которые меня чуть не искалечили. Отец потрясённым, взволнованным голосом спросил:

– Борька, неужели тебе шестьдесят лет?

Кокетливо улыбнувшись и сложив ручки, словно собачка, выпрашивающая косточку, лапки, я ответил:

– Батя, девушке столько лет, на сколько она выглядит, – и сердито добавил, – да, мне скоро стукнет шестьдесят, но в своём будущем, которого уже нет, Земле пришел кердык, я крепкий, цветущий мужик, у которого любовница хотя и вдвое моложе, а всё-таки частенько просит пожалеть её и дать поспать спокойно. Не смотря на это у неё был реальный шанс стать моей пятой женой потому, что она должна была родить мне седьмого ребёнка. Теперь Ирочке предстоит сделать это за всех четверых моих жен и любовницу одной. Все шестеро моих детей жили по большей части со мной, да, и бывшие жены то и дело пытались залезть ко мне в койку при каждом удобном случае и это им удавалось сделать, я же добрый, хотя трое из них давно уже замужем. За это, мамуля, ты их нещадно критиковала и говорила открытым текстом: – «Дуры, что имели не хранили, потеряли, не вернёте». В общем так, любимые, обожаемые мои родители, примите это, как данность и никому об этом не говорите, не то мне каюк. Меня же закроют в какую-нибудь психушку и начнут выкачивать из все сведения о врагах, а мне, между прочим, поручено во что бы то ни стало изменить ход всей дальнейшей истории. Поэтому, папа, завтра ты пойдёшь ЖЭК или куда там нужно, и начнёшь выколачивать из них разрешение на пристройку, ты, мамуля, работаешь в прежнем режиме, а ты, Ирочка, завтра же подашь заявление на отпуск с последующим увольнением, после чего пойдёшь преподавателем в юридический институт. Ирочка тут же взмолилась:

– Боря, я не смогу, мне ведь всего двадцать три года.

– Отставить ныть слёзы! – Сурово сдвинув брови шутливо скомандовал я и добавил – Девочка моя, с моим компом перед носиком, ты заткнёшь за пояс всех преподов. В общем, дорогие мои и любимые, мне нужны крепкие тылы и хорошая, по нашим, советским меркам, материальная база. Для начала я намерен выступить в качестве Нострадамуса и тайком канализировать в КГБ и МВД информацию о всех крупных преступлениях, которые произойдут в ближайшее время, чтобы поставить контору и ментовку на уши и помочь родной стране. Начну я с двух негодяев, отца и сына Бразинскасов, которые пятнадцатого октября угонят самолёт в Турцию и при этому убьют юную девушку. Всё, а теперь давайте, наконец, попьём чаю. Ирочка, наша мамуля умеет печь замечательные торты, но я тоже знаю кое-какие рецепты.

Мои слова подействовали и мы стали пить холодный чай с чудесным тортом, а потом пошли во двор заниматься рыбой. Ну, этим занимались мы с отцом, а мама с Ирочкой ушли в дом, шушукаться о своём, о девичьем. Спать мы легли довольно поздно, около двенадцати, но уснули ещё позже, часа в два ночи. Нисколько не стесняясь родителей, пусть двери закрывают по плотнее, мы занимались любовью. Они, кажется, тоже, но меня это совершенно не волновало. Зато мне очень понравилось, как заблестели глаза у мамы, когда она узнала, что в январе семьдесят второго родит чудесную девочку, которую отец назовёт, как и маму, Людмилой, но она будет зваться не Милой, а Люсей, моя любимая сестричка и мой самый строгий критик на старости лет. В любом случае я остался очень доволен тем, что обо всём рассказал самым любимым и близким мне людям на свете. Мы проснулись в шесть утра, я быстро приготовил завтрак каждый занялся своим делом. Мы с Ирочкой одним и тем же, но только с утра. На работу на этот раз я поехал на мотоцикле и моя невеста сидела за спиной, крепко обхватив меня руками. К дому, где жила Ира, мы приехали в половине восьмого, застали Эльвиру Михайловну и тут же, прямо с порога вывалили ей на голову всё то, о чём мы договорились. Та улыбнулась и спросила:

– А почему бы вам не жить здесь, деточки?

Я со вздохом принялся, загибая пальцы на руках, рассказывать о своих обязанностях по дому и под конец сказал:

– А ещё от нашего дома до юридического института всего десять минут ходьбы. Ирочкина тётя улыбнулась и согласилась:

– Да, это уважительные причины, Боренька. Как же тебе удалось уговорить Ирочку отважиться на это?

– Моя невеста притворно всхлипнула и стала жаловаться:

– Да, как же, так и стал он меня уговаривать. Он просто взял и приказал мне увольняться из милиции и идти преподавать психологию в юридический институт. Ты же сама говорила ему, что вам это разрешили, вот он и вспомнил. Знаешь, тётя, какой он строгий? Боря даже шоферов у себя на работе муштрует и те его слушаются. Я звонила Игорю Ивановичу, спрашивала, как дела у моего подопечного хулигана. Он и сам этому удивляется.

Все втроём мы громко рассмеялись, я галантно поцеловал Эльвире Михайловне руку, потом поцеловал Ирочку и поехал на работу. Там меня ждали две неприятные новости и вполне запланированное и довольно хорошее известие. Первая неприятность заключалась в том, что из больницы вышел слесарь Авдеев, брат матери Тонечки Авдеевой, бывший уголовник. Это был коренастый мужчина лет сорока, немного ниже меня ростом, но пошире в плечах, весь в татуировках, развязный, наглый и скандальный. С его возвращением в нашу бригаду у всех сразу же испортилось настроение, даже у нашего бригадира, Семёныча. Вторая новость тоже была не из приятных, нормировщики, глядя на то, как мы с Жекой работаем, надумали срезать расценки. Из-за этого Эдуард Авдеев по прозвищу Шнырь, тут же попёр на меня буром. Выслушав его, я ответил ему коротко, но внятно и понятно:

– Заткнись. – Повернувшись к мужикам, я сказал – Ребята, я сейчас пойду к начальнику цеха и поговорю по поводу расценок. Шнырь тут же угрожающе сказал:

– Вот пойди и разберись, а то я тебя разберу на запчасти.

Ухмыльнувшись, я от злости согнул ключ на семнадцать и насмешливо сказал этому синяку:

– Шнырь, а слово за***шься как пишется, с мягким знаком или без? Научишься его грамотно писать, тогда и раскрывай рот.

Шнырь рот-то раскрыл, а вот закрыть забыл и я спокойно ушел. Достав из своего ящика полтора десятка страниц с технико-экономическим обоснованием, которое давно уже составил, первым делом я зашел к нормировщицам и поинтересовался, правда ли или нет, что нам собираются урезать расценки. Те сказали, что им поручили всё посчитать, но пока что такого приказа нету. После этого я пошел в кабинет начальника цеха и когда секретарша разрешила мне войти, с порога сказала:

– Здравствуйте, Сергей Митрофанович. Я только что был у нормировщиц и девочки сказали, что им поручено посчитать расценки нашего участка в сторону уменьшение. Думаю, что это связано с тем, что мы с Женькой очень уж ударно работаем. Если это так, то я немедленно уволюсь и пойду работать на автокомбинат. Впрочем, у меня есть и другое предложение. Вот ТЭО, которое я составил на досуге. Мы можем резко увеличить объёмы ремонта двигателей на нашем участке за счёт автомобилей сторонних организаций, в основном «Москвичей», а их в городе немало. Вся милиция на «Москвичах» ездит, да, и на предприятиях их хватает, не говоря уже про частников, их тоже можно пропускать, всё копеечка будет в казну государства через типографию капать. Дело в том, что я могу так москвичёвский движок дефорсировать и отрепетировать, что он будут тянуть, как зверь. Это же немецкий движок и что с ним делать, мало кто в Союзе знает. Это раз, ну, и второе, я ведь не только над газоновскими движками умею шаманить, но и над всеми остальными тоже. У меня это врождённый дар. Так вот, я всё равно через несколько месяцев уволюсь, но даю вам честное пионерское, что научу всех слесарей новым приёмам работы. Двигатель, Сергей Митрофанович, это сердце машины, а водила её мозги, правда, очень часто сбитые набекрень. Поэтому нам, двигателистам, расценки резать никак нельзя, ведь это от нас зависит, как машины будут бегать и сколько они станут сжигать соляры, бензина и масла.

Начальник цеха молча выслушал меня, взял листки и хмуро буркнул, указывая на стул:

– Сядь, а я почитаю твою писанину.

Сев на стул, я усмехнулся и подумал: – «Нет, надо мне было всё написать на английском.» и принялся разглядывать его. Первую страницу Сергей Митрофанович прочитал с нахмуренным видом, но потом его лицо стало разглаживаться и последние страницы он читал улыбаясь. Аккуратно сложив их он спросил:

– Сам писал или мать с отцом помогали? Очень уж складно написано, нет ни одной ошибки и что самое главное, тут даже самому тупому дурню всё понятно. Ухмыльнувшись, я ответил:

– Я вас умоляю, у меня мама швея мотористка, а папа инженер-энергодиспетчер. Всё это я написал сам и всё именно так и будет, а ещё, Сергей Митрофанович, у меня к вам будет такое предложение. Я могу написать пособие по пересыпке разных движков, то есть по капитальному ремонту и вы станете его автором. Книжица получится страниц эдак на триста, да, ещё с графиками, диаграммами и даже с рисунками. Ну, что скажете? Начальник цеха задумчиво посмотрел на меня и спросил:

– А потянешь? Это же чертовски сложная работа. Тем более, что пособие будет по нескольким моделям двигателей. Это, парень, вполне тянет на кандидатскую.

– Потяну-потяну, – успокоил я Сергея Митрофановича, – за пару месяцев накропаю, но не бесплатно, разумеется и не за деньги. Просто если мы с вами замутим эту эпопею с москвичёвскими движками, вы разрешите мне сбивать шабашки и, заодно, я хочу себе машинёнку прикупить со временем, а у нас за цехом двадцать первая «Волга» стоит под забором. Вы бы её списали и мне продали, Сергей Митрофанович. Тогда я в вашу книжку воткну все типы двигателей, которые ставятся на гражданские автомобили, кроме карьерных самосвалов.

Начальник цеха встал, подошел к окну, посмотрел на ещё вполне дебёлую «Волгу» и, повернувшись, сказал:

– Пойдёт, Боря, а с нормировщицами я разберусь. Я знаю, чья эта инициатива, а твоё ТЭО как раз и поможет мне этого товарища посадить в калошу. Давай, иди, трудись, Кулибин. Вернувшись на участок, я сказал:

– Всё нормально, ребята, Князев не станет расценок резать, но он мне выставил вот какое условие, я должен научить вас ремонтировать движки не абы как, а по умному. Разумеется только тех, кто этого хочет. А ты, Жека, готовься, как только мы движок последнего «Газона» реанимируем, перейдём на другие движки. Женька испуганно спросил меня:

– Боб, так ты же вроде бы сам говорил мне, что тебе лучше всего газоновские движки удаётся лечить. Хихикнув, я ответил:

– Жека, я же малолетка, мальчонка слабенький и убогий, а потому берусь только за то, что полегче. – Слесаря дружно захохотали над моей шуткой – Ты когда-нибудь из «Краза» «поросёнка» вынимал? Он же тяжелее всего газоновского движка. Ну, здесь «Кразов» и «Мазов» нет, а со всеми остальными движками я справляюсь. Так что готовься, напарник. Наша с тобой работа ещё только начинается, но продлится она максимум до весны. Женька рассмеялся и воскликнул:

– Боб, так я же как юный пионер, всегда готов.

Шнырь хотя и смотрел на меня волком, помалкивал, видимо ему уже рассказали, какие железяки я ворочаю и каких кундюлей накидал джигитам с Греческого посёлка, пусть и молодым.

Глава 7

Выход на новое качество

В дальнейшем очередной рабочий день не принёс мне никаких огорчений. Зато трое водил принесли мне в клювиках сорок пять карбованцев. В гараже, а в нашем автотранспортном цехе насчитывалось сто сорок семь единиц техники, уже самые последние ездюки прочухали, что на моих настройках можно сэкономить и до пятнадцати процентов гарева. За экономию ГСМ и безаварийный километраж им выплачивали нешуточные квартальные премии. Типография-то была крайкома партии, печатала очень важную пропагандистскую продукцию высшего качества и её развозили по двум краям, области и нескольким национальным республикам, автопарк был не новым и попробуй ты не доставить её в какой-нибудь высокогорный аул вовремя. Ну, может быть непосредственно в сами аулы брошюры, книги и всё прочее не доставлялось, но некоторые получатели действительно находились в горах, на высоте в два с половиной километра. Так что начальник автотранспортного цеха не зря настоял на том, чтобы водилам выплачивались премии.

На мой же взгляд было тупостью везти пятьсот, шестьсот килограммов печатной продукции, всякие там «Блокноты агитатора», на «Шишиге» в горы, проще было рассказать чабанам по телефону сказку на ночь, но тут я был бессилен. Впрочем, при этом я понимал, что КПСС вовсе не зря тратила такие бешенные бабки на идеологию и пропаганду. В моё время, когда это дело было пущено на самотёк и в глаза и уши людей хлынул мощный поток информационного дерьма всех мастей, всё закончилось тем, что какие-то инопланетяне отправили мой разум взрослого, рационально мыслящего, хотя и импульсивного, романтически настроенного мужчины в прошлое, в его же юное тело. Поэтому я не очень-то возмущался, что такая прорва бумаги и краски уходит на пропагандистскую и агитационную литературу вместо того, чтобы печатать повести Александра Грина с прекрасными иллюстрациями и стихи великого шотландца.

Когда моя королева вошла спальную своего юного пажа, то увидела на отдельной полке, висящей на стене, книги со стихами Роберта Бернса, Лонгфелло, Байрона, Шекспира, Тютчева, Верлена и Пушкина. Правда, она увидела так же на стене, напротив этой полки, той что была капитальной, кирпичной, две белые человеческие фигуры, наклеенные на зелёный картон, испещрённые красными кружочками с подписями. Это был мой картонный макивар, на котором я уже три с лишним недели отрабатывал самые страшные удары по телу человека. Его я извлёк из компьютера, стоящего в самом Шаолине, благо, что эти файлы были на английском, а не на китайском языке. Если фиксировать пальцы особым образом и наносить не очень-то и сильные удары по этим точкам, где находились нервные узлы, то любому, даже самому здоровенному лбу можно причинить жуткую боль и даже отправить его на тот свет, причём скопытится он не сразу. Так что помимо того, что Борис Викторович Картузов закоренелый романтик, он ещё и на редкость злобный гад и просто удивительно, как это ему поручили такую важную миссию.

Об этой боевой системе я узнал от Васи-сана, Чёрта из Шаолиня, который пять лет отирался в его монастырях. Он же и научил меня ставить пальцы и напрягать их так, что они превращались чуть ли не в стальные дюбели, но точного местонахождения точек всё же не знал. Когда я скачал этот трактат на призрачный хард-диск своего компа и стал его изучать, то выяснилось что в этой системе боевых единоборств, называемой просто и незатейливо – «Самые уязвимые нервные узлы и центры в теле человека», нет ничего сверхъестественного и сразу же изготовил две карты, фасадной и тыльной части тела. Думаю, что это умение мне ещё не раз пригодится, ведь врага можно просто парализовать, причинив ему сильную боль. А можно и убить и тогда он умрёт медленной и мучительной смертью. Всё зависит только от того, в каком порядке нанести особые, смертельные удары и сила здесь не играла особой роли. Очень полезные знания для меня, особенно если учесть, что никакого другого оружия, кроме нунчак, боевого шеста и метательных ножей у меня не было, а потому я частенько по часу, полтора отрабатывал удары на картонном макиваре.

Вообще-то для полного совершенства мне был нужен настоящий манекен и я его уже начал делать. Во всяком случае изготовил для него деревянный каркас, похожий на скелет, только пока что без грудной клетки и теперь думал, из чего изготовить его плоть. Болванки рук и ног, а также голову и шею, соединённые между собой стальными кольцами, отец выточил по моим чертежам в столярке у себя на работе, там не было такого строгого режима, как у нас. Голову довёл до ума уже я сам, стамесками и на этом манекене уже можно было показывать захваты из боевого самбо, что я и дела раза три, четыре в неделю, учил отца и маму самозащите. Так что теперь мне оставалось лишь довести манекен до ума и нанести на его тело топографию болевых точек возможного врага, а сейчас он пока что был насажен задницей на трубу, приваренную к тяжелой стальной плите. У нас в семье, с моей подачи, его назвали Вася-сан и мама довольно часто надевала на него разные наряды, благо он был среднего роста.

После обеда прозвучал первый звонок, ознаменовавший собой начало новой эпохи. На участок пришли Князев и главный экономист типографии, некто Прялкин, Николай Георгиевич, далеко не самый счастливый владелец автомобиля «Москвич-408», вымотавшего из него всю душу. Внимательно выслушав крик души этого молодого мужчины, Прялкину было лет тридцать пять на вид, я саркастически хмыкнул, написал список запчастей, широко улыбнулся, показывая коренные зубы, и сказал:

– Доктору усё понятно, коня у стойло, то есть сюда, запчасти на стол и полтинник на бочку. Завтра вечером, Николай Георгиевич, вы своего «Москаля» не узнаете. В скорости он немного потеряет, зато выиграет в мощности и тянуть будет, аки зверь. Князев, заглянув в список, усмехнулся и сказал:

– Ага, поршневая группа с пятьдесят первого «Газона». Дефорсируем, значит, Борис Викторович? Улыбнувшись, я ответил:

– Так Сергей Митрофанович, вы взгляните на клиента, у него же ладони в мозолях от лопаты, стало быть дачник, а для дачника главное, чтобы «Москаль» пёр на себе семьсот кило груза, аки «Урал-375» или я не прав, Николай Георгиевич и вы хотите все призы у аглицкого гонщика Тони Ленфренчи, который гоняет на «Москвиче»? Так у него четыреста двенадцатый, но я и ваш движок могу разогнать до ужаса, но это уже крутой тюнинг и стоит он будет двести карбованцев. Там много чего менять надо. Садовод-любитель замахал руками и воскликнул:

– Боря, не смеши меня! Где я и где автогонки. Мне лишь бы урожай с дачи вывезти. Ведь не нанимать же для этого всякий раз грузовик. Сейчас загоню своего «Москаля», как ты говоришь.

Главный экономист безропотно протянул мне полтинник, а Князеву снова сунул в руки список с запчастями и оба ушли. Ну, а я негромко спросил, пряча полтинник в карман:

– Ну, что, Жека, останешься во вторую смену помогать? Учти, делиться я с тобой не стану, но и за науку денег не потребую.

– Конечно останусь! – Воскликнул мой напарник – Я что по твоему, тупой что ли? Тем более, что ты же сам сказал, что работаешь у нас только до весны и потом свалишь на лёгкий труд. Так что я согласен поучиться у тебя на таких условиях. Иван Бутримов тут же ехидно спросил:

– А с нас ты тоже будешь брать плату за учёбу, Кулибин? Помотав головой, я ответил:

– Сергеич, за то, что я научу вас лечить грузовые движки, я денег не возьму, такой у меня уговор с Князевым, а если речь идёт о тюнинге волговских и москвичёвских бегунов, то извини, пятьсот карбованцев на стол и прошу за парту. Семёныч сразу же сказал:

– Правильно, Кулибин вам не б**дь, чтобы ублажать всех подряд. Каждому даром давать – поломается кровать. – И тут же поинтересовался – А что такое тюнинг и кто такой этот, как его, Ленфренчи, который Тони?

На полном автомате собирая вместе с Жекой движок автомобиля «Газ – 53», а мы уже так сработались, что мой напарник понимал меня не то что с полуслова, а с одного единственного жеста, я, не глядя на движок, прочитал целую лекцию на тему, что такое тюнинг автомобиля и двигателя, а также об английском гонщике Тони Ленфренчи, выигравшем на советском легковом автомобиле множество гонок. Почти всю мою лекцию прослушал и Прялкин, который пригнал своего «Москвича» уже через семь или восемь минут и просто офигел, узнав, что даже самый обычный автомобиль «Газ-51» можно при желании превратит в роскошный джип-лимузин. Прибалдел он и от того, что узнал про хитрожопого англичанина, насаживающего на каркалыгу своих конкурентов на трассе потому, что ездил на куда более мощной, хотя и дешевой, машине, чем они. Правда, я всё же сказал, что Окуневский движок это всё же не отечественная разработка, а всего лишь переработка идей немецкого концерна «БМВ», что бы не пытались говорить об этом наши специалисты, но при этом не поленился сказать, что в этом нет ничего зазорного. Весь мир делает то же самое, так чем мы тогда хуже? И привёл примеры.

Прялкин проторчал в итоге в цеху часа два. Наверное именно поэтому, когда он сел на следующий день в машину и завёл двигатель, то удовлетворённо кивнул и накинул мне червонец сверху в качестве премиальных, который я отдал Жеке. Тот терпеливо дождался, когда я отвезу Ирочку с вещами домой и вернусь на работу. В тот день я лёг спать сразу же, как только поужинал в половине двенадцатого. Разумеется, нам снова не спалось и на следующий день, поцеловав свою спящую королеву, она уже была в отпуске, я тихо вышел из комнаты. Неделя задалась просто славная. В среду я пришел с работы довольно рано, ещё не было четырёх. Работы было всего ничего, а как малолетка я мог трудится до трёх часов, но делал это только тогда, когда не было работы. Куда чаще нам с Жекой приходилось торчать в цеху до девяти, а то и до десяти часов вечера. Мама только что вернулась из ателье и была чем-то расстроена, а потому я сразу же усадил её за стол и велел рассказать, что случилось. Она улыбнулась и ответила, пожимая плечами:

– Да, ничего особенного, Боря. Просто Галина узнала про то, что мы с тобой шьём на заказ шикарные платья из китайского шелка, затащила меня в кабинет и предложила свою помощь, которая мне не очень-то и нужна. В общем она сказала, что будет сама находить заказчиц, снимать мерки и делать примерку, а я буду только шить для неё платья. Вот я и не знаю, радоваться или наоборот, печалиться по этому поводу.

– Конечно радоваться, мамуля. – С уверенностью сказал я и тут же предложил – Мама, завтра вы с Ирочкой наденете самые красивые платья, но чтобы совершенно разного фасона, и я заеду за вами в ателье. Ты скажешь директрисе, что хочешь всё обсудить с ней в ресторане и мы отправимся туда все вместе. Вот там, под бутылочку шампанского, мы обо всём и договоримся, а сейчас давай быстро закончим шить мне костюм.

Отложив в сторону все заказы, для чего пришлось переналадить машину, мы с мамой, при непосредственном участии Ирочки, её судьба уже благополучно разрешилась и от неё срочно потребовали, чтобы она до начала семестра подготовила учебный план для студентов второго курса и все тексты лекций по психологии, ей для этого даже дали портативную немецкую пишущую машинку «Эрика», выдали три пачки бумаги и пять тонких пачек довольно приличной, чешской копировальной бумаги. Ну, бумагой мы уже и так были обеспечены, так как Князев вчера принёс мне её раза в три больше и гораздо лучшего качества, сказав со смехом, что ту, на которой я писал ТЭО, даже в сортире вешать стрёмно и я с ним был вполне согласен. Однако, в этот день костюм, белая рубашка у меня имелась, и шелковый галстук были для нас намного важнее.

Когда же я, прихватив с собой картонную коробку с пустой посудой, пришел на следующий день в цех в светло сером костюме-тройке, в белоснежной рубашке, да, ещё и с нарядным, цветастым шелковым галстуком зеленовато-синих тонов, народ выпал в осадок. Работы по-прежнему было немного, точнее просто не было, во всяком случае у нас Жекой, и потому я даже не стал переодеваться и пошел к начальнику цеха, отпрашиваться уйти с работы пораньше, а заодно попытаться найти заказчика ещё и на остро модную верхнюю мужскую одежду. Князев был высокий и стройный мужчина лет тридцати пяти, довольно импозантный и явно очень амбициозный. Оглядев меня со всех сторон, Сергей Митрофанович сразу же спросил:

– Где покупал костюм? Импортный? Осклабившись, я ответил:

– Токмо ткань импортная, югославская, «Юнис» называется, и недорогая, пирамидон с лавсаном, но до жути ноская и вид имеет, а пошил я его сам и сам же модель придумал. Ндравится? Своим следующим вопросом Князев всё поставил на место:

– Сколько возьмёшь и где этот «Юнис» купить? Ответ у меня был готов:

– Семьдесят пять рублёв за пошив и новую модель специально для вас, Сергей Митрофанович, а ткань вы можете купить в центральном городском доме моды, она там пяти цветов, но я советую вам купить себе ткань тёмно-серого цвета и тогда модельеры дома моды «Балтман», где шьют себе одежонку миллионеры, увидев вас в этом костюме, тут же сделают себе сепуку самыми тупыми ножницами. Это будет настоящий английский костюм, но если у вас возникнет совсем уж особое желание, то я могу пошить вам смокинг. Правда, это будет стоить вдвое дороже, но оно того в самом деле стоит. Это ведь будет смокинг и пошить его правильно, сможет не каждый портной.

– Смокинг? – Удивился начальник цеха – Так их же только в мидовском ателье по спецзаказу для дипломатов шьют. Презрительно скривившись, я сказал:

– В тех смокингах, что они шьют, ни один приличный аглицкий лорд в гроб не согласится лечь, а не то что появиться в таком смокинге в Вестминстерском дворце и предстать перед королевой. Фрака не предлагаю, она вам и на фиг не нужен. Вы же не посол. Зато смокинг от великого Крузо, это моё погонялово в школе, будет представлять из себя нечто офигительное. Князев улыбнулся и ответил:

– Нет, Карузо, смокинг мне не нужен, а вот хороший костюм я давно уже хотел себе купить или пошить, но туда, где их действительно умеют шить, нашего брата не пускают. Да, завтра у тебя и Жеки прибавится работы. Пригонят сразу три машины из ГАИ. Прялкин разболтал, что ты умеешь тюнинговать движки, вот они и заинтересовались, чтобы за «Волжанками» гоняться. Кивнув, я спросил:

– Сергей Митрофанович, а вы позволите мне моей «Волжанке» в цеху тюнинг сделать? Я её хочу своей жене на свадьбу подарить, а у вас в цеху оборудование высший класс.

– Жене? – Вытаращил глаза Князев – И когда же ты собираешься жениться, если это не секрет, Боря, и на ком это? Коротко хохотнув, я ответил:

– Как только паспорт получу, а женюсь я на Ирине Владимировне Николаевой, бывшем инспекторе детской комнаты милиции, но сейчас она уже преподаватель юринститута. Начальник цеха ахнул:

– На Ирочке Николаевой? Ну, ты, парень, даёшь. Она же племянница майора Алмазовой, заместителя ректора по учебной части. Ты часом не брешешь, Карузо? Отрицательно помотав головой я ответил:

– Ирочка уже четвёртый день живёт со мной в родительском доме и сегодня я веду её и маму в ресторан. Начальник цеха плюхнулся на стул и прошептал:

– Это же просто охренеть можно, чтобы какой-то пацан, пусть рукастый и башковитый, женился на самой красивой девушке города и к тому же не из какой-то там рабочей семьи.

– Так я же злостный, драчливый фулюган, дяденька начальник, а тётенька инспектор меня перевоспитывала. – Ехидно ответил я, кивнул и уже серьёзным тоном сказал – А ментовские машины я отрепетирую так, что их можно будет даже на шоссейно-кольцевые гонки выставлять, Сергей Митрофанович, только мне тогда нужно будет ещё и всю подвеску пересыпать, а это уже отдельная цена. Так что вы известите об этом начальника ГАИ и подготовьте его к такому повороту. Поймите, если я доведу мощность движка до ста десяти лошадок и при этом ничего не сделаю с подвеской, то «Москвич» просто развалится на ходу.

Князев тут же взял в руку телефонную трубку и я вышел из его кабинеты. Секретарша начальника цеха посмотрела на меня остекленевшим взглядом и я сразу же понял, что уже через час вся типография будет знать, что Кулибин надумал жениться. А плевать! Пусть знают. Спустившись в цех, я сначала известил Жеку о том, что завтра начинается трудовая вахта и мы вместе пошли на другой участок, где я бросил клич, что мне нужен автослесарь для пересыпки ходовой части ментовских «Москвичей», желающие нашлись быстро и тут уже Жека выбрал одного парня, Толика, мне в напарники, сказав, что тот будет пахать без перекуров и нытья, что ему нужно домой. Потом я позвонил в загородный ресторан и заказал обед на четыре персоны, сразу же продиктовав желательное для дам меню. Названные мною фамилии быстро возымели действие и мне ответили, что к часу дня всё будет готово. Послонявшись по участку ещё пару часов и потачав со слесарями лясы, то есть рассказав им десятка два анекдотов, отчего ржач стоял на участке оглушительный, я заказал такси, вышел за территорию и вскоре поехал на рынок за цветами.

В кабинет Галины Петровны я вошел элегантный, как концертный рояль, и с роскошным букетом белых роз. Директриса была статной, красивой дамой тридцати шести лет от роду и тоже очень амбициозной. Именно на этом я и решил сыграть. Хотя розы, источавшие сильный аромат, так как это были не какие-то там голландские дрючки с колючками, а настоящие, советские розы, выращенные добропорядочными частниками, директрисе понравились, Галина Петровна сразу же принялась вертеть меня из стороны в сторону. Мой костюм ей очень понравился, но ещё большее её внимание привлекала к себе толстая папка с моими новыми эскизами. Узнав же, что уже очень скоро Сергей Митрофанович Князев будет щеголять в настоящем английском костюме, она с нервным, чуть ли не истерическим смешком воскликнула:

– Картузовы, вы отобьёте у моего дома моды самых лучших клиентов! Мне это совсем не нравится. Честно говоря, такого красивого костюма я еще ни разу не видела. Людочка, неужели ты сама пошила его. Это просто замечательно! Галантно поклонившись, я тут же сказал:

– А вот об этом мы и хотим поговорить за чашкой чая и поэтому, уважаемая Галина Петровна, прошу в машину. – Когда я усадил всех трёх своих спутниц в новую чёрную «Волгу», то, сев на переднее сиденье, попросил – Будьте добры, отвезите нас в ресторан «Хижина лесника».

Счётчик в машине не был включён, я заказал такси на весь день. Водитель, поправив зеркало заднего вида так, чтобы ему было видно Ирочку, кивнул и завёл двигатель. Через сорок минут мы уже были за городом. Там тоже рос лес на берегу реки и прямо среди деревьев стояли полукругом беседки, а в самой крайней, от которой до воды было – руку протянуть, уже суетились официанты. Когда дамы вышли, я попросил их подождать минуту, отдал водителю полтинник, присовокупив к стоимости заказа ещё и хорошие чаевые и повёл их к беседке, где передал одной из официанток коробку с кастрюлями. Галина Петровна, взглянув на накрытый к обеду столик, усмехнувшись сказал:

– Да, хорошая получается чашечка чая. Потом придётся дня три сидеть на диете, не меньше. Открывая шампанское, я веско заметил:

– Красота требует жертв, а чтобы человек мог идти на жертвы, его нужно обязательно стимулировать. Поэтому, уважаемая Галина Петровна, я предлагаю выпить за стимулы и наше дальнейшее сотрудничество, а потом пообедать и уже за десертом поговорить о том, каким оно может быть.

Лично на мой взгляд восхитительная уха из стерляди, заливная стерлядь с хреном, шашлык из осетрины, салат из настоящих дальневосточных крабов и белужья чёрная икра на тарталетках, всё это в семидесятом ещё имелось, да, ещё с шампанским и потом марочным армянским коньяком «Двин», вполне стоили и пяти дней диеты. Впрочем, моей мамуле, а она у меня худенькая, этот обед не был страшен, как и моей королеве. Ирочку, как она мне сказала, не полнили даже пирожные, что только говорило о её прекрасном метаболизме. После того, как мы покончили с обедом, во время которого я веселил дам остроумными и совершенно безобидными анекдотами, а также шутливыми стихами, был подан десерт – клубника со взбитыми сливками и мороженным, роскошные ореховые пирожные и чёрный кофе. Давно мечтал угостить таким маму и Ирочке. Когда десерт был подан на стол, я взял в руки большую, красную папку и директриса, чуть скосив взгляд на мою королеву издала вопросительный звук:

– А..?

– Ирочка моя невеста и член нашей семьи, уважаемая Галина Петровна и от неё у нас нет никаких секретов.

– Боря, но тебе же всего шестнадцать лет! – Удивлённо воскликнула мамина директриса.

– Будет второго октября, Галина Петровна, – с улыбкой сказал я и, беря Ирочку за левую руку, показывая перстенёк, добавил, кивая – Но мы уже помолвлены и как только мне вручат паспорт, тут же поженимся. Любви все возрасты покорны. Никто не осуждает шестидесятилетних мужчин, когда те берут в жены семнадцатилетних девушек, так почему нужно осуждать шестнадцатилетних, которые берут в жены двадцатилетних девушек? Тем более, что я уже работаю и очень даже неплохо зарабатываю, раз могу позволить себе угостить своих дам и нашу будущую партнёршу вполне приличным обедом в неплохом ресторане. Директриса улыбнулась и согласилась:

– Наверное ты прав, Боренька. Если ты уже не сидишь на шее у мамы и папы, да, ещё и зарабатываешь минимум раза в два больше них, то вполне можешь принимать самостоятельные решения и относительно своей женитьбы. Что же, мои милые, совет вам, да, любовь. Поздравляю вас. Обязательно пригласите меня на свадьбу. Думаю, что более красивой пары будет не найти.

Поблагодарив директрису, я тут же показал ей две дюжины новых моделей и сделал предложение следующего рода, за тридцать процентов от чистой прибыли, она находит нам выгодных клиентов, договаривается об оплате, снимает с них мерки и делает вместе с мамой примерку, а мы втроём делаем всё остальное. Расходы, естественно, мы несём в солидарном порядке и она обеспечивает нас всем необходимым, включая второй промстол с головкой, а также кое-что по мелочам. В качестве бонуса я предложил ей выступать с мамой в соавторстве и пускать часть моделей в производство, но при этом отдельно оговорил тот пункт, что эксклюзивные модели оплачиваются заказчиками по тройной цене и им передаются эскизы и выкройки, чтобы они чувствовали себя сильными мира сего. Галина Петровна приняла это предложение и тут же потребовала ещё шампанского, но я отрицательно помотал головой и объяснил, что последствия будет просто тяжелейшими и потому заказал ещё двести граммов коньяка. Ну, а после этого мы разговаривали ещё добрых три часа.

Из ресторана мы все вышли очень довольными, но больше всех радовалась всё-таки директриса. Она сразу же поставила перед нами задачу подготовить две коллекции – демисезонной и зимней одежды, чтобы отправить их на конкурс в Москву, о чём она давно мечтала, но боялась опозориться. Теперь же глядя на мой костюм и внимательно изучив его изнанку, приняла такое решение и даже сказала, что деньги на это ей выделят незамедлительно из казны краевого управления культуры. Успокоила она нас и на счёт заказов. В нашем городе, с его шестисоттысячным населением, вполне хватало организаций и предприятий, так что в директорах недостатка не было, как и в куда более богатых клиентах из числа цеховиков. Сначала мы отвезли домой директрису, крепко державшую папку с моделями, а затем поехали домой и сами. Только тогда, когда мы вошли в дом и я поставил на стол коробку с нашим праздничным ужином, Ирочка, чуть не плача, обратилась ко мне со словами:

– Боренька, но я же совсем не умею шить.

– А тебе и не придётся шить, моя королева, – ответил я и, нежно поцеловав свою невесту, объяснил, – девочка моя, ты просто отыграла на себя двадцать процентов и теперь будешь каждый вечер сидеть по часу, а иногда и больше у меня на коленях и отбирать самые красивые буржуинские модели. Ирочка радостно воскликнула:

– Сидеть точно так же, как тогда на нашем месте у реки? – Я с улыбкой кивнул – Ой, на это я согласна, любимый. Так я готова работать, хоть до самого утра.

Мама громко рассмеялась первой, а за ней и мы с Ирочкой. По-моему мамуля сразу поняла, как мы сидели на реке и какие именно картинки рассматривали с Ирочкой. К приходу отца мы накрыли на стол в зале и поставили бутылку коньяка. Такого роскошного ужина у нас в доме не было ещё ни разу, а он пришел как раз голодный, как волк. Отец уже побывал в нескольких местах и через несколько дней нам должны были дать разрешение на пристройку. Ещё он, совершенно не веря в это безумное предприятие, за взятку в двести пятьдесят рублей выписал на работе кирпич, цемент и даже строевой лес, так что нужно было срочно зарабатывать деньги, чтобы начать строиться. Поэтому после ужина я положил на стол чертёж с планом нашего будущего дома, который был в три раза больше нынешнего. Отец поцокал языком и боязливо покрутил головой. Указывая рукой на гараж, он с опаской и явным недоумением поинтересовался у меня:

– А это что такое, Борис? Я тут же притворно загнусавил:

– Ну, вот, взял и всё испортил, – и тут же деловито объяснил малость испуганному родителю, – это гараж для Ирочкиной «Волги», пап. Хотя она и не новая, кузов у неё крепкий и я её превращу в такой автомобиль, что все ахнут. Ирочка, ты будешь у меня ездить на настоящем кабриолете и это будет совершенно фантастическая машина. Вот увидишь. Какой цвет тебе нравится больше всего, моя прекрасная королева.

– Чёрный, – скромно опустив глаза ответила Ирочка и у меня сразу же отлегло от сердца, с таким проблемы не будет, после чего воскликнула, – я ведь умею водить машину, Боренька! Однако, её энтузиазм не восхитил отца и он спросил:

– Боря, ты что, ещё и машину купить хочешь? Слушай, а это не слишком будет, мы же и так в долгах. Широко улыбнувшись, я стал успокаивать его:

– Пап, не волнуйся. Деньги дело наживное, главное работать и думать головой, как их зарабатывать. Знаешь за что ты мне всегда нравился, отец? За твою преданность семье и стойкость. Когда мама начала слепнуть, теперь ей это не грозит, ведь это произошло на нервной почве, ты, между прочим, сам сел за швейную машинку. Она тогда работала кладовщицей, но уже на швейной фабрике, и приносила с работы кусочки ткани, а ты из них сначала шил сумки, а потом стал шить сорочки и даже перешел на платья, чтобы кормить свою семью. Так что не волнуйся за деньги, у меня всё просчитано. Ты лучше расскажи, что тебе Сомов сказал и как это он тебе полтинник сдачи дал?

Сомов был освобождённым секретарём профкома и я, написав заявление, чтобы отец его переписал набело, попросив его взять с собой конверт с шестью полтинниками, подробно проинструктировал, как себя вести и что говорить. Похоже, что и эта эпопея увенчалась успехом, раз отец сказал, что все заказанные мною стройматериалы ему выписали. Похоже, что моему отцу всё же было не очень уютно от того, что его сын оказался старше него самого, но он вздыхал и грустил недолго, всего лишь несколько секунд. Весело заулыбавшись, он рассмеялся коротким, негромким смешком и радостно объявил:

– Да, Борька, после того, как я вышел от Сомова, мне стало окончательно ясно, что ты у меня жук ещё тот. Просто жук повышенной проходимости. Сынок, всё вышло именно так, как ты мне всё расписал. Зашел я к Петру Симонычу, состроил постную рожу и сказал, что чадо наше нас с мамулей огорошило, мало того, что школу бросило и пошло работать, так ещё и влюбилось в самую красивую девушку на свете и влюбило её в себя, а потому она пришла в наш дом, а он у нас, маленький, хотя и добротный, так что нужно срочно пристройку денег, а на лесоскладе если что и можно купить, так это сторожа с берданкой и дворнягу в придачу забрать. Потом достал я из кармана заяву с конвертом, протянул её Сомову, а сам конвертиком-то по столу и постукиваю. Он всё прочитал и молча посмотрел на конверт. Ну, я, естественно, так же молча протянул ему взятку, он заглянул в конверт, пересчитал деньги, вернул мне полтинник и сказал: – «Хорошо, Виктор Фёдорович, ты у нас ударник коммунистического труда, коммунист с двадцатилетним стажем, так что профсоюз тебе поможет. Тем более, что нам теперь стройматериалы не нужны. Нам же под строительство нового дома такую стройплощадку выделили, что если мы те несколько домов снесём, то больше половины квартир по сносу людям нужно будет отдать и потому стройматериалы в таком количестве отделению дороги уже не нужны.» Ну, я тогда спросил, сколько моно выписать, он мне и отвечает: – «Да, хоть сколько угодно выпишу. Цемент через год пропадёт прямо в мешках, да, и весь кирпич размокнет. У НОДа теперь новая головная боль появилась, куда бы их сдыхать, но ты поторапливайся, а ещё лучше вывози их сейчас, а деньги и позднее можешь заплатить.» Вот я и думаю теперь, где денег занять.

Порывшись по сусекам, я выложил на стол ещё сто двенадцать рублей и сказал:

– Ты завтра в ночь выходишь, а раз так, отправляйся с этим чертёжиком к вашему прорабу, помаракуй вместе с ним за рюмкой армянского чая и завози все стройматериалы, какие только понадобятся и можно будет выписать. Заодно договорись с ним на август месяц о том, чтобы он нам домишко и построил. К тому времени деньги у нас и без внешних заимствований будут. Это я тебе гарантирую. Ну, кто за такое моё предложение, коллеги?

Отец с матерью дружно подняли руки, а Ирочка звонко расцеловала меня в обе щёки. Вскоре девушки убрали со стола и мы стали собираться ложиться спать. Минувший день принёс нам в конечном итоге только хорошие новости. В половине одиннадцатого мы с Ирочкой зашли мою узкую, всего два с половиной метра, но зато длинную комнату, отгороженную от когда-то действительно зала, разделись и подсели к письменному. Через минуту Ирочка уже рассматривала модели одежды конца семидесятых годов. В дверь кто-то постучал и я громко ответил:

– Мам, если это ты, то заходи, если папа, то ни в коем случае, Иришка сидит голенькая у меня на коленях.

Вошла мама и как раз именно для того, чтобы узнать, как продвигается наша основная работа. Тандем из двух модельеров, Картузовой и Красавкиной, ещё только предстояло создать. Мама даже принесла с собой табуретку, села рядом и Ирочка принялась ей в красках и показывая руками рассказывать о том, что она видит на экране монитора. Я помалкивал. Для меня самым главным было в первую очередь раскрепостить маму и пробудить в ней полёт фантазии. Мне очень нравилось, что она буквально во все модели стремилась внести что-то своё и это у неё всегда получалось очень даже неплохо. Думаю, что через полгода, год она станет работать уже сама, то есть в тандеме с Галиной, ведь та тоже проявила себя в этом плане творчески думающим человеком и даже заявила, что мои эскизы хотя и красивые, всё же исполнены достаточно непрофессионально и сказала, что у профессиональных модельеров несколько иные требования, а потому она их все обязательно переделает. Правда, при этом она честно созналась, что слишком зашорена и у неё не хватает смелости создавать такие подчёркнуто элегантные и стильные модели.

Потом мама ушла и мы с Ирочкой занялись любовью. Моя королева за этот час с небольшим вся извелась, поскольку не могла позволить себе при маме даже пошевелить нижней частью тела. Зато она была сторицей вознаграждена за это после того, как мы легли на тахту. Всё-таки правильно говорят сексологи, что раннее начало половой жизни у девушек не ведёт ни к чему хорошему и моя королева была тому живым подтверждением. В ней очень быстро проснулись такие чувственность и страсть, что мне было достаточно просто нежно прижать её к себе, как она тут же вспыхивала, словно напалм. Сексуальный ликбез она усвоила ещё на пикнике и потому наши ночи были наполнены огненной страстью и мне даже стало жалко родителей, ведь каждую ночь из нашей спаленки доносились страстные звуки типа: «А-аа-ааа или у-уу-ууу». Ну, ничего, пусть или покупают себе беруши или делают то же самое, они же ещё совсем молодые и такие красивые у нас с Ирочкой. В общем я и сам не волновался и Ирочке велел не забивать себе голову подобной ерундой.

На следующее утро я поехал на работу вместе с отцом. На мотоцикле и выехали мы очень рано. Поставив мотоцикл на стоянке, мы направились к проходной и встали в засаде. Я выглядывал в людском потоке либо своих должников, либо тех работяг, у которых можно было занять денег и через полчаса вручил отцу ещё двести пятьдесят рублей и он поехал на работу. Как только я переоделся, приехали три «Москвича-412» и шестеро гаишников, пригнали машины на пересыпку. Быстро осмотрев каждую и убедившись, что машины не полная рухлядь, я сказал:

– Через ту неделю, в понедельник, заберёте свои лайбы. Они у вас будут летать, как ласточки у Жана Татляна.

Самый старший по званию, капитан Мережкин, огорчительно поцокал языком и спросил:

– Послушай, Кулибин, а быстрее никак нельзя?

Моя ладонь автоматически сложилась лодочкой и я, решительно кивнув головой, ответил:

– Мона, дяденька милиционер. По катеньке с руля и в понедельник утром можете забирать. Один из гаишников, лейтенант, тут же проворчал:

– Так управление же перечислит деньги типографии. Капитан рыкнул на него:

– Мирон, засохни. Типография не будет ночевать в цеху вместо Кулибина, понятно? Ничего страшного, посидишь недельку на хлебе и квасе. – Он тут же достал из нагрудного кармана семьдесят пять рублей и остальные милиционеры быстро доложили недостающую сумму, после чего капитан спросил – Кулибин, а это точно все три машины будут подготовлены, как для шоссейно-кольцевых гонок? Я к чему спрашиваю, у нас скоро ведомственные соревнования экипажей ППМ ГАИ по скоростной езде и мне очень хочется выиграть. Это всё-таки чемпионат Юга Российской Федерации, для кого как, а для меня это престижно.

Засунув деньги в карман, я задумался. Быстро ездить можно на любой машине, но вот выигрывают такие соревнования только на специально подготовленной машине. Так что машинёнку придётся хорошенько укрепить, а также ободрать. Пристально посмотрев на капитана, это был сухощавый парень лет тридцати, среднего роста, я вздохнул и спросил:

– Товарищ капитан, ответьте честно на два простых вопроса, вы пилот гоночной машины или же просто ездюк с погонами на плечах и когда состоятся гонки? Гаишник улыбнулся и ответил:

– Я пилот, Боря, и мечтаю, чтобы меня заметили. Ты хочешь что-то предложить мне? Гонки начнутся в следующую пятницу. Покивав я ответил:

– Для того, чтобы вы могли выиграть, я должен буду полностью ободрать две тачки, усилить их и превратить в два торнадо на колёсах. Ваше начальство вас не съест за это? Капитан удивлённо спросил:

– А почему две? Мы же с Мироном пополам не разорвёмся.

– Вторая запасная, товарищ капитан. – Ответил я – Но до воскресенья вы оба будете ночевать здесь. Если вы пилот, то должны прекрасно знать, как будут выглядеть машины после моей полной, спортивной эксклюзивной протяжки. Поэтому созвонитесь-ка вы сначала с начальством и пусть оно даст вам добро, а потом мы с вами сядем в машину и вы покажете мне, как ездить умеете, а то может быть не стоит и мучиться. А ещё мне понадобятся некоторые импортные запчасти. Говорят, что их можно у кэгэбешников вырвать, но только с боем. Капитан чуть ли не рявкнул:

– Где телефон.

Ему указали на нужную дверь и он бросился туда, чуть ли не бегом. Мне понравился его боевой настрой и я вспомнил, как мы когда-то всем автосервисом готовили свои машины для гонок. В основном это были модные в начале девяностых гонки на выживание, но наши пилоты гоняли и на шоссейно-кольцевых. Сам я в этих гонках участия не принимал, но на пассажирском сиденье во время тренировочных заездов мне сиживать приходилось. Капитан прибежал через минут десять и глаза его просто сияли. Он ещё издали громко крикнул:

– Мирон, остаёшься, остальные свободны! – Подбежав, он весёлым голосом воскликнул – Полный карт-бланш, запчасти будут тебе любые, Кулибин, но я тебя сразу предупреждаю, если ты машины запорешь, не сносить тебе головы. Выбирай любую из тачек, прокачу тебя с ветерком.

Ухмыльнувшись, я быстро объяснил Жене, что он и Толик должны начать делать и что они в доле, подошел к тому «Москвичу», движок которого уже попытались форсировать и сел за руль. Капитан сел рядом со мной, а лейтенант Мироненко сзади. Мы выехали за ворота и я кратчайшим путём поехал за город. Вот там-то я и притопил по пустынной дороге, выжимая из «Москвича» всё, на что тот был способен и при этом ещё и делая резкие манёвры, словно обгонял конкурентов. Отъехав от города километров на сорок и не вылетев в кювет, я поменялся с капитаном местами и сказал:

– Теперь ваша очередь, товарищ капитан? Тот удивлённо воскликнул:

– Кулибин, где ты так ездить научился? Махнув рукой, я ответил:

– Да, разве это езда? Нет, из меня гонщика никогда не выйдет. Не то чтобы кишка тонка, просто куража мне не хватает. Я слишком аккуратно вожу машину и никогда не иду на риск, хотя и не из породы бздливых буду. А вот форсирован движок хреново. Педаль газа слишком короткая.

Лучше бы я этого не говорил. Азарта у капитана Мережкина было ничуть не меньше, чем у покойного в моё время Айртона Сенны. Он усмехнулся и весёлым голосом сказал, поворачивая ключ в замке зажигания:

– То, что ты не из бздливых, Борис, нам уже известно. Правильно я говорю, Мирон, или ошибаюсь?

– Правильно, товарищ капитан. – Откликнулся лейтенант и добавил – Только я тебя умоляю, Гена, давай без трюков.

Без трюков не обошлось, но я перенёс их стоически, зато убедился, что капитан Мережкин прирождённый гонщик, каким мне действительно не стать. Зато я знал толк в движках, а это тоже немаловажно. Вернувшись в типографию, мы приступили к работе. Я написал список всего необходимого и принялся внимательно исследовать на яме все три автомобиля. Женя и Толик в это время усиленными темпами изготавливали нужную для работы оснастку. Хорошо, что отец заехал ко мне на работу и позвонил в цех, так что я смог предупредить его, что до воскресенья буду находиться на работе круглосуточно и появлюсь дома только часов в девять вечера. По моим расчетам мы вполне могли уложиться. Тем более, что у меня было целых четыре помощника и у всех четырёх глаза сверкали, как электросварка. В три часа дня мы уже начали снимать двигатели, а в пять вечера нам привезли все заказанные запчасти и работа закипела.

Глава 8

Торжество справедливости

Мне любой ценой нужно было оказаться в воскресенье, в семь вечера, неподалёку от дома Авдотьи Никитичны – Тони, хрупкой и стройной, белокурой и очень красивой девушки с васильковыми глазами, стройными ножками и точёными грудочками. В моём прошлом, в конце весны и начале лета произошло две трагедии, причём одна со смертельным исходом. Тоня Авдеева пошла на реку, вошла в неё и, лёжа у берега по шею в воде, перерезала себе на руках, осколком бутылки, вены. Как я потом узнал, судмедэксперты нашли на теле девочки несколько синяков, в том числе вблизи лобка и на груди, но она не была изнасилована. Тем не менее Тоня вскрыла себе вены, а через две недели её мать повесилась и всё это явно произошло по вине Шныря, сводного брата Тониной мамы. Соседи ничего не слышали, но видели, что в начале восьмого моя одноклассница выбежала из дома вся заплаканная. Поэтому я с одной стороны должен был обязательно успеть подготовить две машины для гонок, третью же просто отрепетировать и превратить в лёгкую и быструю ласточку, а с другой перехватить Тонечку и не дать наделать ей глупостей, всё остальное можно было решить уже и после этого.

Вот потому-то я все эти дни смотрел на Шныря волком и он, чувствуя, что я готов убить его в любую секунду, держался от меня на почтительном расстоянии. В нашей бригаде этого наглого ублюдка ненавидели, но слесаря его побаивались. Шнырь, как они говорили, дрался очень умело и крайне подло, видать научился этому на зоне, ведь он был трижды судим за воровство и, выйдя из тюрьмы четыре года назад, заявил всем, что он в завязке и будет теперь пахарем. Враньё всё это, он по прежнему промышлял чем-то незаконным. Как только на нашем участке, а он у нас представлял из себя отдельное просторное помещение, в которое можно было загнать с десяток «Уралов», да, к тому же ещё и с большой бытовкой, появились два милиционера, пусть и из ГАИ, Шнырь тут же исчез. Вроде бы взял больничный. Ну, меня это особенно не расстроило, так как кто-то сказал, что он свалил к какой-то бабе в Греческий посёлок, это хотя и в том же районе, где я жил, но всё же не рядом с домом.

К сожалению у меня не было времени на глубокий тюнинг, но я знал, как и без установки двух распредвалов увеличить мощность с восьмидесяти пяти до ста десяти лошадиных сил и поднять обороты двигателя до шести с половиной тысяч. Когда я сказал об этом Гене и Славику, они мне не поверили, но мы-то такие вещи уже делали, когда готовили «Москалей» к гонкам на выживание. В общем спать нам приходилось по четыре, пять часов в сутки, но я своё обещание выполнил, все три двигателя были собраны и установлены на машины, которым под моим контролем усилили подвеску и полностью её перебрали. Попутно с двух машин было снято всё лишнее железо, а с передних дверей даже сняты стёкла и вместо них была натянута прочная сетка. Зато в салонах были установлены хромансилевые дуги безопасности. Я даже снял с выхлопной трубы резонатор и поставил на неё новый, облегчённый глушитель. В общем в воскресенье, к четырём часам всё было вчерне готово и все три «Москвича-412», один из которой остался патрульной машиной, а два превратились в гоночные болиды с мишленовской резиной и карбюраторами «Солекс 34», которые я ещё не настраивал.

Когда Гена и Славик, самые лучшие водители нашего ГАИ сели за в машины и повернули ключ в замках зажигания, отчего в цеху тотчас задребезжали стёкла, таким сильным был звук, да ещё и погазовали, то лейтенант, напарник капитана Мережкина на гонках, в них по ментовским правилам в машине должны были сидеть два человека, выскочив из второй машины, как ошпаренный, подбежал к основному пилоту и завопил:

– Мера, я поеду на второй машине! Это же зверь, а не тачка, я просто кожей чувствую её мощь, движок аж свистит. Капитан Мережкин был лапидарен:

– А-а-ахренеть можно. Подойдя к ним, я загнусавил:

– Дяденьки минцанеры, возьмите мальчонку с его девушкой на гонки. Моя Ирочка старший милицейский лейтенант. – И нахально добавил – По стольнику дадите, я вам к гонкам каждому по боевому гонщицкому комбинезону сошью с карманами, на молнии, с гербом Советского Союза на спине, фамилиём кажного и ещё надписью ГАИ с имечком нашего захолустного городка, пилоты которого отимеют всех остальных ездюков.

Автогонщики переглянулись и закивали головами, а лейтенант Миронов радостным голосом спросил:

– Настоящие комбецы пошьёшь, Кулибин?

– Боевые, – ответил я, – но ткань и приклад за ваш счёт. Гена почесал в затылке и сказал:

– А ведь это идея, Мирон. Гоночные шлемы же нас заставляют одевать, а раз так, то судьи не запретят нам выступать в гоночных комбинезонах. Честно говоря, я их и в глаза-то никогда не видел, только читал в журнале «За рулём», что гонщики формулы один выступают в гоночных комбинезонах. Говорят, что они пошиты из специальной, несгораемой ткани. Я поспешил сказать:

– Ваши тоже будут пошиты не из обычного драпа, а из стеклоткани. Только учтите, у меня нет специальных несгораемых ниток, так что пошью обычными. Стеклоткань, причём очень хорошую, я видел у нас на складе, а всё остальное у меня имеется. Сразу могу обрадовать, если машина перевернётся и кто-нибудь из вас загорится, то точно не сгорит, но учтите, боевой комбец штука довольно тёплая, так что его на трусы и майку надевают, и не очень удобная, жесткая, зато в нём падать не так больно. Поэтому и пошив стоит очень дорого.

Ну, как раз это уже не смущало моих новых даже не приятелей, а друзей, для которых я подготовил два болида и мы сделали это в рекордно короткие сроки. Наш разговор продолжился в душе, куда мы, наконец, пошли. Стоило мне только раздеться, как, Славик громко присвистнул и воскликнул:

– Гена, ты погляди, какая у Кулибина, мускулатура! Вот это качок. Да, теперь я не удивляюсь, что он греков отпрессовал. Капитан Мережкин, посмотрев на меня, предложил:

– Боря, хотя это и запрещено, приходи в спортзал к нам в отдельный дивизион ГАИ, это на улице Ермолова. Ты, говорят, знаешь приёмы боевого самбо? Мы их тоже отрабатываем. Вместе потренируемся. У нас хороший тренер, я его уговорю. Я поинтересовался:

– А когда тренировки?

– Во вторник и четверг с восьми до десяти вечера, а в субботу с пяти до семи. – Ответил капитан. Это меня вполне устраивало и я сказал:

– Отлично, только я буду вместе с невестой приходить.

– С Ирочкой Николаевой? – Спросил Гена – Красой и гордостью всей милиции нашего города? Будем счастливы её лицезреть. А разве она тоже самбо увлекается? Вот уж никогда бы не подумал, что её привлекает такой жесткий спорт. Включая горячую воду я ответил:

– Увлечётся, куда она денется. Любая красивая девушка должна уметь постоять за себя. Ирочка умеет, она раньше в гандбол играла, а потом бросила. – Рассмеявшись, я добавил – Не с её богатством по площадке бегать, а так она у меня кандидат в мастера спорта. Нападающей была. Всё правильно, она же девочка высокая и хотя не громила, физически развитая.

Говоря так, я почему-то вспомнил Тоню Авдееву, тоненькую, стройную и изящную, словно эльфийская принцесса. Чёрт, почему же ей так не повезло с дядей? Да, нужно этого субъекта как можно скорее убрать из её жизни, но как? Ладно, сегодня для меня самое главное это встретить Тонечку. Надеюсь, что ещё никакого «Эффекта бабочки» не произошло и она ещё не сделала самого ужасного шага. Хорошенько выкупавшись и смыв с себя не только мазуту, но и бензиновые запахи, я поскрёб свой небритый подбородок. Всё-таки кое-какие перемены со мной уже начали происходить. Волосы на лице росли не по-детски и мне вот уже целую неделю приходилось бриться каждый день. Наверное это потому, что у меня бешено попёрли гормоны из-за того, что теперь я вёл регулярную и очень интенсивную половую жизнь. Ладно, это тоже всё мелочи. Мы оделись и впятером пошли к проходной. Устали мы просто зверски, но я об усталости даже и не думал. Попрощавшись с ребятами, я побежал на остановку автобуса. Времени у меня в запасе ещё было достаточно много, почти час с четвертью.

Сойдя на одну остановку раньше, я зашел в магазин и купил себе четвертинку хлеба, сто грамм докторской колбасы и бутылку кефира. Есть мне хотелось просто неимоверно и потому, заняв наблюдательную позицию неподалёку от дома Тони на чьей-то лавочке, я стал есть свой мегабутерброд и запивать его кефиром. К моему облегчению Тоня выбежала из калитки как раз в то время, какое назвала их соседка, а мне рассказал об этом Батрак, которого я со дня нашей последней встречи так ни разу и не видел, как и всех остальных одноклассников. Вскочив со скамейке, я перепрыгнул через цветы и побежал за Тоней. Догнал я её уже на углу, где она намеревалась свернуть к реке, догнал, схватил за руку и воскликнул весёлым голосом:

– Авдотья Никитична, куда это вы так несётесь? Постойте!

Остановившись, Тоня повернулась и я увидел её заплаканное личико, она всхлипнула и сказала:

– А, это ты, Карузо. Отпусти, мне надо.

– Во-первых, юная леди, здравствуйте, во-вторых, почему это ваши прекрасные, голубые глаза в слезах, а, в-третьих, куда это вам надо идти на ночь глядя.

– Пусти, Боря, мне действительно надо! – Уже плача воскликнула Тоня и простонала – Я всё равно это сделаю…

Ну, это была не первая женская и девичья истерика, которую я видел в своей жизни и к тому же у Тонечки быстро иссякли силы и она с громкого плача перешла на всхлипы. Я прижал её к своей не по-детски широкой груди и молча погладил по худеньким, совсем ещё детским, плечикам. Достав из нагрудного кармана заранее припасённый и даже надушенный духами «Красная Москва» носовой платок, я принялся вытирать ей слёзы, приговаривая вполголоса:

– Никуда ты Тонечка не пойдёшь, я не дам наделать тебе глупостей. Никакая река тебя ни отчего не спасёт, девочка, а вот я тебе обязательно помогу. И тебе, и твоей маме. Я знаю, Тонечка, как над вами издевается Эдик и обещаю тебе, что в самые ближайшие дни эта мразь навсегда исчезнет из вашей жизни. Поэтому успокойся и ничего не бойся. С тобой рядом находится твой друг, который не даст тебя в обиду. Ты сейчас пойдёшь к нам домой и всё расскажешь мне и моей невесте. Хотя она уже и не работает в милиции, погон с неё никто не снимал, ведь теперь она будет работать преподавателем в юридическом институте, а там работает немало людей с погонами на плечах. Тоня, всхлипнув напоследок, спросила:

– Боря, ты правда нам поможешь? Он же говорит, гад, что даже пальцем нас не тронет, но либо сживёт со свету, либо мы будем делать то, чего он хочет.

Мой дом был в противоположной стороне и мы пошли к нему. Держа Тоню за руку, я негромко сказал:

– Тонечка, ты всё расскажешь нам с Ирой дома. Главное ничего не бойся. Завтра рано утром я поеду на мотоцикле за твоей мамой и привезу её к нам домой. Вы пока поживёте у нас, поспите вдвоём на диване. Ты только ничего не бойся, я не брошу тебя в беде и вот увидишь, обязательно помогу вам.

Пока мы шли, я всё время вполголоса, можно сказать монотонно, успокаивал Тоню, делая нажим на словах – помогу, всё будет хорошо, всё позади, и, теперь он исчезнет навсегда. Моя простая, но очень действенная методика, которая ещё ни разу не давала сбоев, помогла и на этот раз – Тоня успокоилась. Нет, она, естественно, не повеселела немедленно, но перестала плакать и даже всхлипывать. Более того, она уже не брела понуро и не неслась стремглав, куда глаза глядя, а шла вполне себе уверенной походкой и что самое главное, упрямо сжала губки и вскинула носик. Когда я вошел с ней во двор, то даже ахнул, он весь был заставлен стройматериалами – пакетами с белым и красным кирпичом, оконными блоками, накрытыми от возможного дождя рубероидом, блоками для фундамента, на которых лежал штабель отличного, строевого леса, а поверх него ещё и шифер.

Нас уже встречали, волнуясь, мои родители и Ирочка. Я всё ещё вчера рассказал ей, когда она утром привезла мне завтрак, обед и ужин на мотоцикле, а она рассказала отцу и матери, но они делали вид, что ничего не знали о случившимся и при виде Тони облегчённо вздохнули, ведь теперь уже ничего ужасного не произойдёт. Я познакомил одноклассницу со своей невестой и мы прошли в дом. Отец на всякий случай занёс швейную машину и оверлок в спальную комнату и потому ничто не говорило о нашем бизнесе, который не следовало широко рекламировать. Увы, но это был Советский Союз семидесятого года. Я повёл Тоню показывать свою плантацию овощных культур, отец отправился в нашу мастерскую, наполовину заложенную мешками с цементом, а Ирочка и мама принялись накрывать на стол в зале. Скоро он эта урезанная комната снова станет залом. Честное слово, я до сих пор так и не смог понять, кому пришла в голову построить дом всего из двух комнат и кухни, отцу или деду? Ни один, ни другой так ведь и не признались в промахе.

Моя плантация, про которую я тоже не забывал, радовала глаз. На ней уже вымахали метра на полтора вверх помидоры, огурцы, которые я подвязывал, как виноград, быстро их догоняли, стройными рядами колосилась картошка, но самое главное, её уже перегнали баклажаны, болгарский и острый перец, а также хорошо пёрли из земли лук и чеснок, посаженный мамой под зиму. Про всю прочую мелкую зелёную сволочь, вроде кинзы, укропа, петрушки и всякого сельдерея я уже молчу, они тоже знатно вымахали благодаря тому, что отец добыл где-то шланг для полива. Скоммуниздил с работы наверное. Если не будет града, урожай нас ждал знатный. Чтобы окончательно снять стресс с Тони и разгрузить эту милую девочку, я с энтузиазмом рассказывал ей про свои подвиги на сельскохозяйственном фронте. Идея завести цыплят и вырастить из них несушек как-то сама заглохла и я этому был в общем-то и рад. Хотя курица не поросёнок, вонь от курятника шибает в нос метров за сто. Тоня, сорвав с куста созревший помидор, жадно съела его, отчего я чуть не застонал, и, глядя на меня восхищёнными глазами, воскликнула:

– Карузо, неужели ты сам всё это вырастил? Не верю.

– Сам, Тонечка, – ответил я, – когда я встретил свою королеву, то в меня, словно кто-то из Царь-пушки выстрелил, и я понял, что должен срочно повзрослеть. – Взяв её руку в свою, я заставил девочку прикоснуться к своей щеке и сказал – Вот видишь, у меня даже борода растёт, как всякого нормального мужчины. Тоня ойкнула, прикоснувшись к моей щетине и сказала:

– Ой, действительно, а я даже не поверила Зине из девятого «Б», её мама работает в типографии, что ты пошел работать и всего за полтора месяца в передовики вышел. Да, ты действительно стал совсем взрослым парнем, Борька. Если бы я не знала тебя с первого класса, то сказала бы, что тебе лет двадцать, если не больше. – Улыбнувшись, она спросила шепотом – Боря, а Ирина Николаевна правда твоя невеста? Зинка говорила мне сегодня утром, что вся типография на уши встала, когда все узнали, что вы собираетесь пожениться. – Я молча кивнул, Тонины глаза округлились и она спросила – И ты с ней… Ну, ты понимаешь, что я имею ввиду, Борька. Так вы действительно делаете это?

– Занимаемся любовью? – Насмешливо спросил я и с улыбкой ответил – Тонечка, а зачем бы я тогда привёл Ирочку в свой дом и теперь готовлюсь сделать пристройку? Ох, Тонечка, хотя и говорят, что девочки взрослеют раньше мальчишек, какой же ты ещё ребёнок. Ну, ничего, ты уже очень скоро вырастешь, только мой тебе совет, не влюбляйся ни в кого раньше девятнадцати лет. Кусай себе пальцы, завяжи глаза и заткни уши, но только не делай тех глупостей, какие делают некоторые девушки. Пойми, если ты продержишься, то тогда обязательно встретишь настоящего парня, который сам, своими собственными руками построит для тебя дом и внесёт в него на руках. Вот тогда ты будешь счастлива с ним, ведь это будет настоящий мужчина. Тоня улыбнулась и сказала:

– Попробую сделать так, Борька, но что делать, если мне встретится такой парень, как ты?

– Как что? – Удивился я – Забыть мой совет, вот что! К углу дому подошла Ирочка и крикнула:

– Боренька, Тоня, идёмте ужинать. Всё уже готово. Я повернулся и крикнул в ответ:

– Иду, моя прекрасная королева, – и добавил, – юная леди, дозвольте предложить вам руку и сопроводить вас к столу.

При этом я отвесил Тоне галантный поклон и та окончательно вытаращила на меня глаза. Она приподняла руку, а я на глазах Ирочке поцеловал Тонечке её узкую, хрупкую ручку, взял под руку и повёл к дому. Когда я подошел к Ирочке, она обняла меня и поцеловала, после чего, с двумя девушками под руку, я пошел к крыльцу. Первой в ванную комнату зашла Тоня, умылась и вышла уже совсем другим человеком. Потом я, попросив, чтобы меня подождали ровно пять минут, зашел и, наконец, побрился. Не смотря на усталость, глушившую меня, я заставлял себя быть бодрым и энергичным. Через пару минут мы расселись за столом и приступили к ужину. Отец сразу же спросил:

– Ну, как, успел все машины поднять? Кивнув, я ответил:

– Все три отрепетировал. Одной бибике хотя и разогнал бегун, но так себе, лишь бы менты двадцатьчетвёрки догоняли, а две других превратил в настоящие гоночные болиды. Выпотрошил их изнутри так, что в них даже тараканы залезть не захотят, а движки разогнал вообще до одури. Думаю, что до ста двадцати лошадок, пап. Понимаешь, я ведь их чуть ли не до микронной точности довёл и теперь шестерни в коробке, ребёнок двумя пальцами провернёт и они чуть слышно шелестят, а значит не будет потери мощности, да, и движки, словно звери. Вообще-то хохма получается, спереди слушаешь, они на высоких оборотах свистят, а сзади такой рёв стоит, что стёкла дребезжат. – С улыбкой посмотрев на Ирочку, я сказал – Моя королева, гаишники приглашают нас на свои соревнования, Так что в четверг тебе придётся надеть форму, не то они меня побьют. Генка, первый пилот, хотя и понимает, что юридический это почти ментовка, всё равно ворчит и называет меня Зевсом. – Всё это тоже было сказано большей частью для Тони, так как мне нужно было внушить девочке, что я это единственный человек, который сможет ей помочь и потому в завершении я сказал – Ирочка, постели мне сегодня в зале. Честно говоря, я всё же немного устал за эти сумасшедшие четыре дня. Это же рекорд мира, подготовить к гонкам две машины за четыре дня впятером. Ой, мамуля, я совсем забыл, мне ещё нужно будет пошить к гонкам два гоночных комбинезона. Очень хороший заказ.

Когда же мы поужинали и я сказал, что мне и Ирочке нужно поговорить с Тоней, то мама сразу сказала:

– Ну, тогда, Боря, мы пойдём с папой прогуляемся, только давайте сначала отнесём грязную посуду на кухню и можете сплетничать. Мы хотим сходить к Коноваловым, так что может быть даже у них и заночуем.

И это тоже была домашняя заготовка. Когда мы остались в доме одни, я усадил Тоню за стол подальше от двери, мы с Ирой сели на против и я строгим голосом сказал:

– А теперь, Тоня, рассказывай всё, что этот мерзавец делал с тобой. Меня ты знаешь, всё что ты мне скажешь, будет как в могилу брошено, а Ирочка в недавнем прошлом инспектор детской комнаты милиции и по-прежнему старший лейтенант. Этот урод тебя изнасиловал или только пытался изнасиловать? Тоня горестно вздохнула и ответила:

– Нет, Боря. Его несколько дней не было и я думала, что не будет и сегодня, а когда пришла домой, то он появился минут через пять. Я даже поесть не успела. Он заставил меня зайти в спальную, повалил на кровать и лёг рядом. Ну, он лапал меня, хватал за ноги и… Ну, в общем хватал за интимное место и всё время говорил, что я должна сама раздеться и… Борь, я не могу повторить, что он от меня требовал. Кивнув, я сказал:

– Всё, Тоня, этого хватит. – Посмотрев на Иру, я ледяным тоном сказал – Ирина Владимировна, увы, но ни один прокурор не передаст этого дела в суд и всё потому, что он ведь даже не принуждал её к сексу, а то, что этот негодяй совершал развратные действия в отношении моей подзащитной, невозможно доказать и поэтому я сам разберусь со Шнырём. – Повернувшись к Тоне, я строгим голосом сказал – Из этого дома, ни шагу. Завтра я привезу сюда твою маму и вы поживёте у нас, пока эта мразь не исчезнет из вашей жизни навсегда. Тоня испуганно спросила:

– Борька, ты что, убьёшь его?

– Тоня, я сделал бы это с удовольствием, но не хочу марать руки, – сказал я со вздохом, – поэтому я его просто изгоню из города, как священники изгоняют бесов. Всё, а теперь я падаю спать, мне завтра утром рано вставать, девочки.

Ирочка и Тоня быстро постелили мне постель и отправились в наше комнатушку, а я рухнул и уснул, как убитый, но когда на стуле рядом с диваном затрезвонил, словно колокола громкого боя, будильник, моментально проснулся, ополоснул лицо, быстро оделся и помчался на мотоцикле за Тониной мамой. Вера Борисовна работала начальником смены на станции водоочистки и поила весь наш город чистой водой. Как и мой отец, она работала по графику день-ночь сорок восемь и сменялась в семь утра. В четверть восьмого, я гнал, как угорелый, она уже смогла обнять свою дочь. К этому времени вернулись и мои родители.

Пока мы дожидались сменщика, я уже успел рассказать всё Вере Борисовне, отчего та разрыдалась, но мне и её удалось быстро успокоить. Снова пришлось прижимать женщину к своей широкой рыцарской груди и гладить по спине. Зато сдав её Ирочке и родителям с рук на руки, я быстро затолкал в себя завтрак, поцеловал невесту, чмокнул в щёчку маму, улыбнулся всем остальным и вскочил в седло мотоцикла, который даже не стал загонять во двор. Отец порывался что-то рассказать, но мне некогда было его слушать. Это был понедельник, пятое число, так что нам должны были выдать зарплату, но сие мероприятие было перенесено на вторник. Шнырь звонил в пятницу в цех и, узнав об этом, на работу снова не вышел. Ничего, подождём. Наши с Жекой новые друзья-гаишники грозились приехать за машинами в полдень и потому я смог настроить все три двигателя и проверить подвеску. Поставив гоночные болиды на козелки, я сжег по пол бака девяносто первого бензина на каждой и весь цех чуть не очумел от рёва спортивных, без всяких скидок, моторов. Особенно всех пугало то, что из переделанных мною волговских глушителей с двумя выводными трубами то и дело вырывались языки оранжевого пламени.

Даже Князев отложил в сторону свои начальницкие дела и пришел к нам на участок. По всему было видно, он никак не мог поверить в то, что двигатель «УЗАМ-412» способен развивать такую мощность, но самое главное – обороты. Ну, этому было самое простое объяснение – форсирование с полной ручной переборкой и подгонкой. Вот из-за чего мы практически не спали четверо суток и в этом нет ничего удивительного. Наши советские пилоты на раллийных гонках умудрялись же в полевых условиях менять коробку передач за двадцать одну минуту. До обеда я успел так отрепетировать движки, что самому было любо-дорого послушать, мощща из них просто пёрла бешенная, и когда я выжимал педаль газа до полика, адреналин аж из ушей брызгал. На обед Князев потащил нас с собой, в отдельный, «генеральский» зал и кормил за свой счёт. Его очень интересовало, что я ещё могу предложить хорошего его цеху. На это я с улыбкой сказал:

– Сергей Митрофанович, поверьте, выше того, что я смог сделать на серийном двигателе, уже только звёзды. С улыбкой кивая, тот согласился:

– Боря, честно говоря, я именно так и подумал.

После обеда в типографию приехал сам начальник краевого ГАИ, моложавый полковник, а с ним ещё несколько милицейских чинов, два гордых пилота и их коллеги. Я переоделся в свой наряд с советской символикой и выглядел молодцом. Собралось на участке, который вымыли до блеска, всё начальство, а всем слесарям нашего цеха по такому поводу выдали новенькие, ярко-синие спецовки, причём импортные, гэдээровские, спецовки. Меня представили полковнику Булганину и тот, улыбаясь, спросил:

– Ну, что Борис, прокатимся? Хочется мне посмотреть, во что ты превратил патрульные машины. Я машинально отшатнулся и воскликнул:

– Товарищ полковник, пусть лучше вас капитан Мережкин прокатит! А я с лейтенантом Мироновым поеду. Полковник рассмеялся и сказал:

– Не бойся, парень, я в войну лётчиком-истребителем был и летал на «Аэрокобрах», да, и после войны принимал участие в автогонках. Мы по городу проедем и вернёмся. Кивнув, я согласился:

– Хорошо, товарищ полковник, но только нам лучше выехать за город, а то в городе мы шума наделаем. И вот что ещё, если на дороге возникнет препятствие, вы уж не берите руль на себя.

Полковник громко расхохотался и, хлопая меня по спине, пошел к машине. Гена и Славик, одетые в парадные мундиры, бросились ко второй. По городу, как я и просил, полковник Булганин ехал не спеша, но даже на скорости в шестьдесят километров рокот двигателя был очень внушительным. Зато когда мы выехали на трассу, он притопил так, что меня вжало в сиденье, ведь приёмистость у двигателя после моей раскрутки увеличилась чуть ли не втрое. Полковник широко заулыбался и повёл машину на скорости близкой к максимальной. Он всё же не выжимал газ на полную. Гена ехал в пятидесяти метрах позади нас. Промчавшись с ветерком километров пятьдесят, полковник сбросил скорость, развернулся, мы поехали обратно и он сказал:

– Думаю, что временами мы ехали под двести километров. Я невозмутимо ответил:

– Максимум сто семьдесят, Георгий Иванович.

– Что же ты сделал с машинами, Боря? – Спросил он. С насмешливой улыбкой я сказал в ответ:

– Подготовил их к гонке, товарищ полковник, чтобы Мера и Мирон надрали задницы всем остальным ездюкам. Полковник кивнул и сказал:

– Правильно говоришь, сынок. Если ты не будешь во время гонки рычать от злости, видя, как тебя обгоняют, не быть тебе на финише первым никогда, а нам нужно победить на этих соревнованиях. Поедешь с нами шеф-механиком?

Разумеется я согласился. Когда мы вернулись, начальник областного ГАИ крепко пожал мне руку, поблагодарил за помощь всех слесарей, взял под руку директора типографии и они ушли. Ну, а я затащил Гену и Славку в бытовку и принялся снимать с них мерки. В этот день я ушел с работы пораньше, так как делать в цеху всё равно было нечего. Два экипажа патрульных машин ГАИ сели в болиды и погнали их в дивизион, пугая прохожих громким рокотом двигателей, а мы с Геной и Славкой пошли к Князеву, клянчить у него импортную стеклоткань редкостной прочности и белое, трикотажное полотно на гоночные комбинезоны. Тот, даже не поморщившись, выписал накладную и мы пошли на склад. Там выяснилось, что у кладовщицы есть ещё и металлизированные специальные нитки двадцатого номера, довольно прочные, но главное, несгораемые. Условно, конечно. После этого мы поехали в ателье и купили там ещё и тонкий ватин, а так же толстое сукно, почти драп и всё остальное, включая длинные молнии и я поехал домой.

Дома меня ждала очень приятная новость, даже две. Ирочка поговорила с тётей и та сняла со сберкнижки и заняла нам на строительство дома семь тысяч рублей. Первая приятная новость рождала вторую, в следующий понедельник строительная бригада из пяти человек приступала к строительству нашего дома. За стройматериалы нужно было уплатить три тысячи двести рублей, строителям три, но без отделки, так что у нас оставалось ещё восемьсот рублей. Была и третья приятная новость, Тоня и её мама окончательно поверили в то, что мне удастся прогнать Шныря из их дома. Когда он сел в третий раз, его выписали из дома родные мать и старший брат. Его отец в то время был женат на Тониной бабушке. Отсидев восемь лет за вооруженный грабёж, он приплёлся немногим более четырёх лет назад к больному отцу, его мать в то время уже умерла, а брат продал дом и уехал из города подальше от греха, и тот на коленях умолял мать Тони прописать его в своём доме. Та на свою беду согласилась.

Времени на разговоры у меня не было и я отправился в нашу с Ирочкой комнатку и сел за компьютер. Через два с половиной часа я имел нужные мне эскизы и выкройки, и отправился в зал, где раздвинул обеденный стол и принялся их увеличивать по меркам, снятым с Гены и Славика, а вслед за этим и раскраивать ткань на глазах изумлённых Тони и её мамы. Время поджимало, но я работал целеустремлённо и даже успел наживить полученный бисквит с наружным слоем стеклоткани, светло-серого сукна, ватина и снова сукна. Белый, трикотажный комбинезон-вкладыш я решил пошить отдельно. К одиннадцати часам всё было готово и мы с Ирочкой ушли спать в свою комнату. На этот раз мы занимались с ней любовью чуть дыша, а ещё она шепотом высказала мне свои претензии. На её взгляд я перестарался и Тоня, как она полагала, влюбилась в меня по уши. В ответ я нежно огладил её груди, потом бёдра и ягодицы, и тихо шепнул:

– Моя королева, такого богатства, у неё не будет никогда, а твой паж не дурак, чтобы променять тебя на тощую пигалицу.

Ирочка тихонько рассмеялась, поцеловала меня и мы, крепко обнявшись, уснули. Утром, за завтраком, я не сводил глаз со своей невесты, давая понять однокласснице, что кроме Ирочки для меня больше нет ни одной женщины. На работу я помчался переполненный гневом. Ночью Ира рассказала мне, что именно говорил Тоне её так называемый дядя. Шныря на участке не было, но к обеду эта мразь обязательно появится, чтобы получить зарплату. Это позволило мне собрать всю нашу бригаду в бытовке и рассказать им, что делал шнырь с девочкой и к чему её фактически принуждал. Рассказал я и о том, что мне чуть ли не в самый последний момент перехватить Тонину руку, когда она хотела вскрыть себе вены. Мужики даже зарычали от ярости и пригрозились избить его, но я им сказал:

– Тихо, драчливые вы мои. Избить я его могу и сам, но эту тварь нужно либо убивать, а это тюрьма, либо калечить, что очень опасно. Он уголовник в авторитете, без пяти минут вор в законе и поэтому воры будут мстить каждому, кто его тронул, а это верная смерть, ребята. Либо пуля, либо финка в сердце.

– Так что же тогда делать? – Спросил Семёныч – Если ты говоришь, что за совращение малолетки ему ничего не будет, кроме почёта в их б**дском воровском мире, а милиция с ним ничего не сможет поделать. Он же их, тварь такая, в гроб загонит. Я поделился с ними своей идеей и Ваня Бутримов сказал:

– Сурово ты с ним решил обойтись, Боря, но видит Бог, он сам на это напросился. Пусть будет так, метель его, а я с Женькой и Витькой прослежу, чтобы эта тварь сегодня же собрала свои вещи, а завтра утром он, под нашим присмотром, сам выпишется из дома и мы его отвезём на вокзал и там посадим на поезд.

Я поблагодарил мужиков и мы приступили к работе, нам как раз подогнали два москвича, четыре «Шишиги» и два «Газ-52». Через час на участок заявился Шнырь, переоделся, а поскольку с ним никто не хотел делиться работой, то завалился в углу на сиденье от «Захара» и зло посматривал на нас. Я носился от машины к машине, поскольку то один, то другой мой товарищ спрашивали совета, что откручивать, а что срубать зубилом. Помыв руки перед обедом, мы все, включая Шныря, направились к кассе. Когда подошла моя очередь, я не поверил своим глазам, мне выплатили четыреста пятнадцать рублей. Шныря, стоявшего позади меня, всего аж перекосило. Спрятав деньги в нагрудный карман, я не торопился отходить от кассы, мне хотелось взглянуть, как мой враг отреагирует на то, что ему начислили все семнадцать рублей. Шнырь даже позеленел от злости. После обеда мы до половины четвёртого разобрали все двигатели, заложили железяки откисать в ящики с бензином и я громко крикнул:

– Всё, мужики, отбой! Движки мы раскидали, дефектную ведомость я составил ещё утром, завтра привезут запчасти и мы уже часам к семи их пересыплем, а сегодня короткий день. В душ и можно разбегаться по домам.

Шнырь не уходил и я знал, чего ему хочется. Мы быстро помылись и дружно, всей толпой, вышли из душевой. Вот тут-то он и подошел ко мне, чтобы нагло потребовать:

– Эй, Кулибин, так ты же в нашей бригаде ещё не прописан. Это непорядок. Пошли в кафешку, выставишь нам выпить.

Широко улыбнувшись, я громко рассмеялся и сделал рукой знак. Мои товарищи по работе быстро отошли от нас, а Женька и Ваня Бутримов, сорокалетний здоровяк, закрыли ворота изнутри, чтобы эта мразь не сбежала. Шнырь был настолько уверен в себе, что даже не поморщился. Он стоял рядом напротив меня и нагло ухмылялся, всем своим видом показывая, что намерен сегодня хорошо погулять за мой счёт. Я расхохотался и воскликнул:

– Шнырь, козёл драный! Неужели ты думаешь, что я выставлю тебе поляну? Да, ты просто о**ел, петух! Чтобы я, слесарь пятого разряда, поил какую-то шваль, да, я тебя скорее задушу, гнида. Тем более, мразь, что ты требовал, чтобы дочь Веры, совсем ещё ребёнок, которой три месяца, как исполнилось пятнадцать лет, отсосала у тебя. Петух, ты у меня сам сейчас отсосёшь.

Если Шнырь действительно тот, за кого он себя выдаёт, то одного этого уже должно по воровским законам хватить, чтобы убить меня. Иначе его самого отпетушат даже на воле. Глаза Шныря налились кровью, он взревел и быстро сунул руку в карман, в следующий момент его здоровенный кулак, на пальцах которого блестели стальные кольца настоящего, фирменного кастета, полетел мне навстречу, целя в кадык. Этот удар меня совершенно не устраивал, я отбил его блоком, взял Шныря на «мельницу» и шваркнул на пол. Однако, эта гадина была поопаснее Сипеля. Уголовник быстро скоординировался и не упал, а приземлился, мгновенно вскочил на ноги и снова бросился на меня, ревя от ярости. Только на пятый раз я позволил ему ударить себя и не смотря на то, что Шнырь достал меня, его кастет всего лишь разодрал мне скулу. Всё, удар по личику бедного мальчика нанесён, я в крови и потому уже в следующий момент перешел в атаку и принялся жестоко и больно избивать эту подлую гниду, не давая ему упасть на пол, но и не ломая ему костей.

Этим я занимался минут десять, давая выход своему гневу и Шнырь не знал, где ему найти угол, чтобы спрятаться. По морде я его не бил специально. Когда же у него иссякли силы, я несколькими ударами парализовал его ноги и руки, а так же сделал так, что он онемел, после чего схватил левой рукой за волосы, наклонился к нему и прорычал:

– Запомни, Шнырь, я малолетка, понял? А ты, падаль, знаешь, что у малолеток на зоне законы жестче, чем на взросляке. Тоня Авдеева моя одноклассница, всё равно, что сеструха. Ты, тухлый краб, дотронулся своими кривыми клешнями до моей сеструхи и за это я, как всякий крутой пацан, должен тебя грохнуть, но мне в ломы мотать из-за тебя срок и жрать на киче баланду. Поэтому, козёл, я тебя при всех своих друзьях опущу. Шнырь, я тебя отвафлю и ты, мразь трусливая, даже рукой не махнёшь. Тебе понятно это или ты шлангом прикинулся и не отсвечиваешь?

Крепко вцепившись в волосы подонка, я с силой встряхнул его и он глухо замычал. Мне вовсе не требовалось делать фейсел и кончать на его поганую морду. Подождав, когда мои теперь уже точно друзья, никто ведь из работяг не побежал меня закладывать, соберутся вокруг нас, я просто расстегнул ширинку, вывалил член, свою мужскую красу и гордость, и несколько раз мазнул концом по трясущимся от ужаса губам Шныря. Всё, с ним было покончено. Застегнув ширинку, я хищно скрючил пальцы и ударил его всей пятернёй по пяти точкам сразу, которые назывались по-китайски «Сун-ци», понятия не имею, что это такое, но тело Шныря освободилось от оков паралича и он, прижав руки к лицу, дико, по-звериному, громко завыл. Я ещё громче рявкнул:

– Молчать! Слушай меня внимательно, Шнырь, ты теперь опущенный, ты хуже петуха, ты вафлёр. Если мои друзья вызовут сейчас ментов, то ты уже через час будешь в камере, а мои друзья из ментовки скажут твоим сокамерникам, что ты сделал с моей сеструхой и что с тобой за это сделал малолетка по прозвищу Кулибин. Шнырь, до утра ты не доживёшь. Трахать тебя будут хором, всей камерой, а под утро утопят в параше. Мне это на фиг не нужно, я не стукач. Потому сейчас ты под конвоем отправишься домой, соберёшь свои гнидники, переночуешь под забором у Вани Бутримова, а завтра утром выпишешься и уедешь из города. Теперь тебе навсегда заказана дорога на зону, мразь, как только ты там появишься, менты тут же сделают объяву. Так что уезжай в деревню и там либо лезь в петлю, либо живи тихо.

Напоследок я забрал у подонка кастет. Это было фирменное золлингеновское изделие с выгравированными на нём фашистским орлом, сидящем на свастике с одной стороны и сдвоенными молниями СС с другой. Трое добровольных конвоиров пинками подняли Шныря и тот даже не посмел поднять головы, да, и сил у него не было. Мне быстро смыли кровь с лица перекисью водорода, шрам на скуле был гарантирован, и я сам заклеил глубокую ссадину медицинским клеем «БФ», позвонил Толкачу, попросил его срочно приехать к нам и помчался домой. Женя приехал туда немного раньше меня и увидев мою рассечённую скулу хотел было вызвать по рации скорую помощь, но у нас имелись дела и поважнее. Я быстро рассказал Толкачу обо всём и он проворчал:

– Да, Карузо, жестко ты приземли эту птицу. Теперь ему точно нужно срочно и, главное, незаметно линять из нашего города. Слушай, а может быть ты напишешь всё-таки заявление, Боря? Вот тогда ему точно будет конец. За такие дела его даже вчерашние дружки обязаны убить. Упрямо мотнув головой, я объяснил:

– Женя, тогда мне придётся воевать со всем уголовным миром. Сам-то я этого не боюсь, но мне страшно за Ирочку, а если я дам ему уйти, то ни одна уголовная тварь меня пальцем не тронет потому, что я крутой пацан в своём праве и не стукач.

Мы вошли в дом. Отца не было дома и женщины, увидев меня с разбитой мордой, чуть было не зарыдали и я крикнул:

– Тихо! Всё нормально! Я сам подставился под удар, чтобы этот негодяй разбил мне лицо кастетом. Так было нужно, а теперь, Вера Борисовна, пойдёмте, мы отвезём вас и Тонечку домой, а про это, – я коснулся рукой раны, – даже не думайте. Не такая уж и большая жертва ради друга.

Толкач всё же связался по рации с отделом и начальник паспортного стола сам задержался на работе, чтобы лично выписать из дома Веры Борисовны Шныря. Уже двое сотрудников милиции отвезли его на вокзал и он исчез навсегда. Вера Борисовна ушла, прижимая к груди домовую книгу и мы остались вчетвером в его кабинете. Ирочка ни за что не хотела отпускать меня одного. Улыбаясь, этот пожилой мужчина спросил:

– Чем же это он тебя так, Борис? Я достал из кармана кастет, положил на стол и сказал:

– Вот этим, Андрей Николаевич. Повертев кастет в руках, то сказал, кивая:

– Знакомая вещица, однако. Такие у эсэсовцев в концлагерях были и не только. – Указав на свой шрам на виске, он с весёлой улыбкой добавил – Такая же отметина, Боря, и я своему фашисту кишки выпустил, но ты поступил ещё жестче, ты эту мразь в грязь втоптал и поскольку отпустил, то его воры всё равно найдут. Из-под земли достанут и на куски порежут. Толкач взял кастет и положил его к себе а карман:

– Тебе он может только повредить, Борис, а я его у себя в кабинете к сейфу болтом прикручу. Будут спрашивать, так и стану отвечать, что мне его подарил мой друг, который хотя и малолетка, а будет покрепче характером, чем кто угодно из всей их поганой братии вместе взятой, а ещё буду добавлять, что ты наотрез отказался писать заявление в милицию. Тогда, Боря, ни одна уголовная мразь тебе точно не посмеет сказать ни слова.

Глава 9

Большие гонки

В четверг я работал только до обеда, но не смотря на это успел сбить две хорошие шабашки и присоединил к семейному бюджету ещё стольник. В два часа дня мы с Ирочкой, одетой в парадную форму, садились в «Икарус», чтобы выехать вместе с гонщиками из ГАИ и их болельщиками на ведомственные соревнования – чемпионат Юга России по скоростной езде на патрульных машинах ГАИ. Он проходил, почти как гонки формулы один, в пятницу проводились предварительные заезды, по итогам которых двадцать пять лучших экипажей допускались к основной, субботней гонке. Вот только трасса имела странную форму вытянутого треугольника, но зато её перекрыли на время гонок и потому ничто не мешало гонщикам мчаться по ней на полной скорости, чтобы преодолеть двести сорок километров, сделав пятнадцать кругов. Гонка проходила в соседней области, рядом с областным центром и в ней принимали участие представители сорока пяти крупных городов Российской Федерации, а также гонщики из Закавказья, так что народа приехало много.

В трвмпункте мне аккуратно зашили рану и она не очень сильно бросалась в глаза, но Ирочка всё равно замазала её тональной крем-пудрой, так что я выглядел красавчиком. Моя королева сказала, что шрам мне к лицу и делает меня ещё более мужественным. Ну, как по мне, то моя не слишком-то красивая, но всё же симпатичная рожа проста сделалась ещё наглее. Хотя рабочая неделя у меня вышла короткой, я всё же пересыпал четыре москвичёвских движка и вместе с мамой пошил два гоночных комбинезона и если движки я просто дефорсировал, то есть не сделал с ними ничего великого, то комбецы вышли у меня на славу. Когда я показал их полковнику Булганину и его пилотам, тот озадаченно крякнул и сказал с уважением в голосе:

– Ну, Кулибин, пусть они теперь только попробуют мне не привезти первые места. Я их во вневедомственную охрану загоню. Чёрт, до чего же тяжелые и наверное прочные, а красивые-то какие, с гербом Советского Союза с фамилиями. Да, видать я не зря им настоящие гоночные шлемы достал.

В четверг, заселившись в домики на местной турбазе, мы знакомились друг с другом. Моя Ирочка приехала на эти соревнования вместе с тётей, как представители юридического института, а я, как шеф-механик команды краевого ГАИ. Как только мы заселились с Ирочкой в наше бунгало, моя королева вместе с тётей пошла знакомиться с высокопоставленными милицейскими чинами. Они приглашали и меня, но мне было куда важнее познакомиться с другими механиками и, главное, теми машинами, которые приехали на эти гонки. Кроме нас только сочинское ГАИ привезло свою гоночную машину на автовозе. Их «Москвич-412», был весь разрисован, словно настоящий болид и, как я заметил, тоже был ободран и укреплён. На него даже поставили самопальные кенгурятники, как на раллийную машину.

Мои же болиды были скрыты под тентами и на них посматривали с опаской. Чтобы я не выделялся среди остальных гаишников, Гена прихватил для меня милицейскую форму, только без погон. Как только Ирочка и Эльвира Михайловна ушли, я бросился к тому месту, где стояли гоночные машины и ввинтился в толпу механиков. Через пять минут я уже рассказывал анекдот:

– Советская раллийная команда должна выступать на международных соревнованиях, а тут, как на грех, все лучшие гонщики страны заболели. Что делать? Руководство сборной решает отправить на гонку Петю и Васю, водил из восьмого московского таксопарка, а чтобы не рисковать спортячей тачкой, разобьют же, то отправили их на самой обычной таксёрской «Волжанке» с шашечками. Ну, короче, те приехали во Францию, в Париж, прошли отборы, стартовали и вот, когда на третий день машины доехали до Альп, сразу после старта началась метель, опустился густой туман. Пилоты всех машин один за другим докладывают по рации, что они сходят с дистанции. Комиссар гонки запрашивает советский экипаж на предмет, что будете делать и тут в эфир выходит Петя и докладывает: «Скорость сто семьдесят, видимость ноль, мы с Васей приняли решение ехать по приборам.» Комиссар и все остальные офигевают, какие приборы могут быть на машине такси? Ну, а Петя в эфир-то вышел, а вот уйти из него забыл и все слышат голос его штурмана Васи: «Петруха, приготовься, через двадцать восемь копеек левый крутой поворот!»

Механики так и покатились от хохота, а я уже рассказывал им другой анекдот, про гонщика Микку Хаккинена – позор всей финской нации. То анекдотами, то толковыми советами, я добрался до самого главного, стал заглядывать под капоты машин, подготовленных к гонке и даже завёл некоторые из них, убив некоторых механиков своими замечаниями относительно того, что им нужно срочно заменить, чтобы машина смогла доехать до финиша хотя бы последней. Кто-то удивлялся, кто-то тихо зверел, а я, шаликом-валиком, добрался даже до сочинской тачки и, послушав её движок, убедился в том, что он форсирован весьма умело, но всё же недостаточно хорошо. Сочинский механик, пожилой уже капитан, насмешливо спросил меня:

– Ну, что скажешь, Кулибин? Песня, а не движок или ты другого мнения. Кивнув, я ответил:

– Отлично поёт, товарищ капитан. На дороге любую двадцатьчетвёрку догонит. Про «Жигуля» я вообще молчу, но всё же поёт слабовато, тенорком, а должен реветь басом. Капитан тотчас взвился:

– Пошли твои тачки послушаем! Ты же, говорят, за четыре дня две машины к гонкам подготовил, а я с одной почти полгода возился, всё нужные запчасти подбирал.

– Пойдёмте, – спокойно ответил я, – только знаете, полгода это вовсе не показатель. Можно и год с машиной мудохаться, а движок всё равно тянуть не будет.

Когда я сбросил брезентовые чехлы с машин и механики заглянули в салон, то даже ахнули от удивления. Заднего сиденья нет, весь салон ободран до чистого железа, на задних дверях даже сняты механизмы подъёма стёкол и они законтрены наглухо, а на передних окна и вовсе без стёкол. В общем беда, а не машина, но зато внутри установлены хромансилевые дуги безопасности. Когда же я поднял капот и они увидели, что я установил компрессор для наддува воздуха и немецкий карбюратор установлен как-то не по человечески, а глушаки моих машин вообще имеют зверский вид. Механики начали роптать. Они потребовали, чтобы я завёл ту машину, которая стояла впереди, но я сказал:

– Звиняйте братцы, не могу. Загорится второй болид, но вы не расстраивайтесь, они оба одинаковые, так что я вам сейчас заведу машину лейтенанта Миронова и сержанта Зыкова.

Нет, я всё-таки гнусный садист. Хотя вечер был тёплый, я всё же минуты три прогревал движок на самых малых оборотах и он от этого глухо ворчал, как медведь в берлоге. После этого я вдавил педаль газа до полика и движок взревел так, что механики отпрянули от машины. Когда же я стал то сбрасывать, то добавлять обороты, из двух нержавеющих труб глушака стало вырваться ярко-оранжевое пламя. Шум стоял на всю округу и потому минут через пять к этому месту подошла чуть ли не целая правительственная делегаций, впереди которой гордо шествовали полковник Булганин и первый секретарь нашего крайкома партии. Оба громко смеялись. Похоже, я наделал демонстрацией мощи моего форсирования движков ещё того шороха. Примчались на рёв двигателя Гена со Славиком и их вторые номера, участие в гонках которых стояло под сомнением, так как я предложил Георгию Ивановичу просто привязать к переднему сиденью мешок с песком, чтобы не рисковать жизнью пассажира.

Погазовав напоследок ещё несколько раз, я заглушил двигатель и наступила тишина. Гаишные механики потрясённо молчали. Хотя это и были всего лишь ведомственные соревнования в честь столетия со дня рождения Ленина, которые в обычные годы проводились время от времени, все те люди, которые в них участвовали, относились к ним очень серьёзно. Механиков заставил встрепенуться только звук захлопнувшейся двери, когда я вышел из машины и сочинский капитан спросил меня:

– Расскажешь, что с движком сделал, Кулибин?

Отрицательно помотав головой, я нарочито громко сказал, раздельно выговаривая слова чуть ли не по слогам:

– Ни за что, товарищ капитан. Это секрет нашей краевой конюшни и я его даже по пытками не выдам. Пилоты этих болидов, тоже. Они же каждую деталь чуть ли не языком облизывали и вместе со мной четверо суток не спали. Я правильно говорю, товарищи офицеры? Это же наш с вами секрет?

– Так точно, товарищ шеф-механик! – Вскинув руку к фуражке весело откликнулся Гена – ГАИ нашего края не станет выбалтывать своих секретов конкурентам по гонкам, хотя вы все, товарищи и наши коллеги, но только не на трассе.

Искоса я поглядывал на полковника Булганина и первого секретаря крайкома и не ошибся в своих предположениях. Тот о чём-то негромко говорил первому лицу в крае, а оное кивало головой, слушая его и, наконец, что-то сказало. Георгий Иванович заулыбался и громко крикнул:

– Капитан Мережкин, прикажите зачехлить болиды и выставить рядом с ними на ночь боевое охранение, и вместе с лейтенантом Мироновым и нашим шеф-механиком, бегом ко мне.

Мы спрыгнули с автовоза и направились к этой паре сильных мира сего. Первый секретарь крайкома был моложавым мужчиной лет сорока пяти на вид, поджарым, чуть выше среднего роста, с властным лицом и крепкой фигурой. Кивнув нам, он жестом велел следовать за ним. Через несколько минут мы вошли в уютный небольшой коттедж и он пригласил нас присаживаться к столу. Тотчас были поданы прохладительные напитки, то есть самая банальная «Пепси-кола», одного запаха которой я не переношу. Хорошо, что хоть со льдом, подтает, будет не такой приторно-сладкой. Дмитрий Миронович, пристально посмотрев на нас троих, с лёгкой усмешкой сказал:

– Товарищи офицеры, мне тут Георгий Иванович идею подбросил, создать в крае свою гоночную команду. Меня давно уже беспокоит положение со спортом в крае. Имеем насколько десятков команд, а спортивных результатов ноль. Честно говоря, я только потому и оторвался от дел, что Георгий Иванович поклялся, что в этом году Кубок Юга России по скоростной езде патрульных машин ГАИ будет наш и что он подготовил для этого двух отличных гонщиков, которые целый год тренировались, а тут, как я вижу есть и отличные гоночные машины. Как-то раз, я был во Франции, заглянул посмотреть на то, что это такое, суточная гонка в Лемане и тут слышу – знакомые звуки. Ну, звук у твоих двигателей, Борис, сильный, а как эти машины ехать будут, это ещё вопрос. Ну, что скажешь, Кулибин? Улыбнувшись, я уверенным и спокойным голосом сказал:

– Они будут ехать очень быстро, Дмитрий Миронович, и капитан Мережкин приедет к финишу первым потому, что он будет на этой гонке первым пилотом, а лейтенант Миронов станет отражать атаки конкурентов. Думаю, что у него есть шанс прийти четвёртым, а возможно даже и третьим. Первый секретарь улыбнулся, нахмурил брови и сказал:

– Тогда слушайте, что я вам скажу, товарищи офицеры. Привезёте в край Кубок – будет в крае своя гоночная команда. Всё, вы свободны, а ты, Борис, задержись. – Как только гонщики вышли, первый секретарь крайкома улыбнулся и спросил – Боря, скажи мне честно, мы можем создать такую гоночную команду, которая будет побеждать на союзных соревнованиях и привозить призы в наш край? Если да, то что для этого нужно. Саму конюшню пригреет у себя и отдельный дивизион ГАИ края. Тем более, что Георгий Иванович за это ратует. Сделав паузу, словно думаю, я кивнул и сказал:

– Такую команду создать не сложно, Дмитрий Миронович, когда есть такие гонщики, как капитан Мережкин и лейтенант Миронов. Потом к ним и другие подтянутся, а нужно для этого не так уж и много десяток «Москвичей-412» экспортной сборки, четыре десятка спортивных двигателей объёмом один и восемь десятых литра с двумя распредвалами, хорошая мишленовская резина и ещё кое-что по мелочам. Тогда краевая команда спортобщества «Динамо» будет побеждать не только на союзных, но и на международных соревнованиях в шоссейно-кольцевых и раллийных гонках. «Москвич» крепкая и надёжная машина, а я знаю, как резко увеличить мощность спортивного двигателя. Понимаете, у меня на движки особое, чутьё, я хотя и пацан ещё, но могу на спор не то что карбюратор, а даже москвичёвский движок собрать с завязанными глазами на время. Дмитрий Миронович рассмеялся и сказал:

– Спорить я с тобой не стану, Боря, не люблю проигрывать, а вот в то, что ты уникум, охотно верю. – Повернувшись к полковник Булганину, он добавил – Георгий Иванович, если твои парни послезавтра завоюют кубок, то будет в крае своя гоночная команда, а ты получишь генеральские погоны. Всё, товарищи, вы свободны, а меня ещё ждут срочные дела.

Мы вышли и полковник, закуривая сигарету «Мальборо», отчего мне сразу же захотелось закурить, тихо сказал:

– Ну, парень, теперь вся надежда на Геннадия и Вячеслава. Хотя я и рисковал нарваться на отказ, всё же попросил:

– Георгий Иванович, угостите меня сигаретой. – Тот молча протянул мне пачку и дал прикурить, затягиваясь, я сказал – Чтобы наши парни пришли первыми, нужно обязательно выбросить из машин балласт. Это же гонки, а не прогулка с девочкой. Полковник кивнул и откликнулся:

– Сделаю, Боря. Тут ты прав и я с тобой согласен на все сто процентов, – и с усмешкой спросил, – ты что же, куришь?

– Крайне редко, Георгий Иванович. – Ответил я – Только тогда, когда мандраж начинает колотить. Ну, что, пойдёмте настроим парней на завтрашний день?

Когда мы вошли в бунгало гонщиков, оба пилота как раз в первый раз надели на себя гоночные комбинезоны и импортные спортивные, причём американские, стеклопластиковые, фирмы «Белл». Увидев парней одетых в белые гоночные комбинезоны, Георгий Иванович воскликнул:

– Ну, парни, вы просто, как рыцари в них! Боря, где же ты достал для них такую экипировку? Пожав плечами, я ответил:

– Пошил.

– Так ты ещё и шить умеешь? – Удивился полковник.

– Ага. – Усмехнувшись ответил я и добавил – А ещё я умею жарить офигительные шашлыки, ухаживать за садом, выращивать овощи и играть в бильярд, вот только петь не умею. Стесняюсь я, но только до седьмой рюмки, а потом начинаю пугать всех и почему-то совершенно жутким басом.

Хотя я и сказал чистую правду, все трое милиционеров громко расхохотались, а когда смех стих, Гена сказал:

– Ну, Боря, спасибо тебе за комбец. Сначала я подумал, что стольник за него это слишком много и когда взял его в руки уже начал было жалеть, но как только надел, как ты сказал, сначала на голое тело вкладыш, а потом комбец, то сразу понял – ты и в этом деле петришь получше многих. Я себя в нём чувствую себя, как в броне, только в гибкой. Думаю, что мы тебе недоплатили. Улыбнувшись, я успокоил его:

– Как только Дмитрий Миронович достанет для вашей конюшни дюпоновский номекс, я вам настоящие комбики пошью, ребята, а ещё постараюсь изготовить настоящие боевые гоночные шлемы не чета вашим котелкам, а пока что гоняйте в том, что есть. В них по крайней мере вы точно не обгорите.

После этого Георгий Иванович доложил обоим офицерам, чего стоит ждать от победы в гонках и пообещал:

– Про премии, парни, я молчу, это дело обыденное, а вот если мне присвоят звание генерал-майора, то я и вас повышу в звании вне очереди. Так что на гонку выходите, как на бой.

Попрощавшись с пилотами, я стрельнул у полковника ещё одну сигарету, но он отдал мне всё только что початую пачку и я умчался на поиски Ирочки. Свою невесту я нашел возле столовой. Она стояла у входа вместе с Эльвирой Михайловной, а вокруг неё крутился какой-то рослый, под два метра, широкоплечий атлет в светлом костюме, от которого Ирочка отворачивалась. Увидев меня, моя королева шагнула ко мне и воскликнула:

– Боренька, мы тебя заждались, пойдём ужинать, любимый. Я поцеловал её и ответил:

– Извини меня, моя королева, мы задержались у Дмитрия Мироновича в коттедже. Состоялся очень важный разговор. Эльвира Михайловна, прошу прощения, что заставил вас ждать. Честное слово, это больше не повторится.

Верзила опешил, но я его даже в упор не видел и когда, пропустив дам вперёд, шагну в двери сам, то моё плечо столкнулось с его предплечьем, но я не отшатнулся назад и не смотря на то, что был ниже него ростом, проложил себе путь. Этот тип, вошел вслед за мною в столовую и когда мы выбрали себе блюда и я усадил своих дам за столик, то демонстративно убрал четвёртый стул, чтобы он не подсел к нам. Он сел за соседним столиком и мне было неприятно это соседство, ну и чёрт с ним. Ирочка и Эльвира Михайловна уже переоделись в шелковые платья пошитые мной и за ужинам я вполголоса рассказал им, какой будет истинная цена этих гонок. Ирочкина тётя тихо сказала:

– Боже мой, такой юный молодой человек и такие блестящие результаты и всё благодаря тому, Ирина, что он в тебя влюблён. Так же тихо я уточнил:

– Уже не просто влюблён, Эльвира Михайловна, а люблю Ирочку больше жизни и готов сражаться за свою любимую.

Мы поужинали и пошли в наши бунгало. Домик Эльвиры Михайловны находился через один от нашего, но они стояли не вплотную друг к другу. Едва войдя внутрь, мы сразу же стали целоваться, разделись не зажигая света и легли в постель, хотя кровати и были узкими. Боже, как же я ненавижу панцирные сетки за то, что они скрипят, но зато как чудно они раскачиваются под любовниками. Через некоторое, весьма продолжительное потому, что сдерживали свои чувства, мы крепко обнялись и начали шептаться. Меня интересовало, где они были и с кем познакомились. Ирочка рассказала мне, что команда краевого ГАИ уже наделала шума, а я лишь увеличил ажиотаж, когда завёл двигатель. Это было ведомственное мероприятие и на него собралось не более шестисот человек, но среди них было очень много VIP-персон и Ирочка познакомилась с некоторыми из них. Так и не услышав от меня вопроса, кто же это увивался вокруг неё, она сказала:

– Боренька, тот тип, который строил мне глазки, офицер из КГБ. Его послали специально для того, чтобы он оценил твоё мастерство, как механика. Не обращай на него внимания, он просто самовлюблённый болван, раз думает, что его идиотские шуточки могут меня заинтересовать. Целуя свою невесту, я шепнул ей:

– Любимая, мне плевать на него. Давай забудем про него и не станем вспоминать. Она кивнула и согласилась:

– Да, Боренька, только знаешь, я ведь не усну так просто.

– А разве кто-то говорил тут о сне? – Удивился я.

Поэтому мы проснулись непривычно поздно, в начале девятого утра, продолжили прерванное сном и уже около десяти пошли умываться. В нашем домике не было ни умывальника, ни туалета. На завтрак мы, естественно опоздали и если бы Эльвира Михайловна не позаботилась о нас, то остались бы голодными. Сидя в её бунгало, в котором стояла всего одна тахта, а потому поместился ещё и стол с двумя стульями, мы быстро позавтракали, после чего Ирочка переместилась со стула на тахту, села на неё, пару раз подпрыгнула сидя и взмолилась:

– Тётя, можно мы эту ночь проведём в этом домике? В нашем такая узкая кровать, что на ней совершенно нельзя спать вдвоём, хотя Боря ещё ни разу, что мы спим вместе, не разомкнул рук. Он, словно боится, что меня у него отнимут, всегда кладёт у стены и всю ночь заслоняет собой. Тётя Эля улыбнулась и ответила:

– Это потому, Ирочка, что он очень любит тебя. Хорошо, мои деточки, перебирайтесь в этот домик.

Мы так и сделали, забрав свои вещи и постельное бельё с нашей многострадальной койки. В час дня начинались квалификационные заезды, а потому нам не пришлось лежать на тахте слишком долго, но я ведь к тому же успел посидеть часок за столом с авторучкой в руках. Уже прибыв на трассу мы узнали, что на этот раз гонщики будут ездить без пассажиров, что вызвало радость как у пилотов, так и у их напарников. Гонщикам дали проехать по трассе по три круга и в три часа дня начались квалификационные заезды. Проехав по трассе сначала с Геной, а затем со Славкой, я повозился полчаса с двигателями их машин, пожалев, что не установил на багажники хотя бы самое простое антикрыло. При скорости примерно в сто восемьдесят пять километров в час, оно точно не помешало бы. Ну, ничего, глубоким тюнингом гоночных болидов я займусь позднее. Гена и Слава стартовали после третьего десятка гонщиков и во время первого же заезда показали такую скорость, что сразу же стало ясно – стартовать они будут в первой тройке автомобилей. Быстрее них проехать по трассе не смог никто. Форсаж есть форсаж.

После квалификационных заездов, когда определились участники гонки, все механики и я в том числе, бросились к машинам, но я ушел из импровизированного паддока всего через сорок минут. Между тем самый большой ажиотаж вызвало даже не то, что наши пилоты показали лучший результат, а гоночные комбинезоны. Их сразу после того, как они прошли свои три зачётных круга окружила целая толпа фотографов. Ну, а через несколько минут Гену и Славу позвал к себе Дмитрий Миронович и о чём-то говорил с ними минут пятнадцать. Вскоре и мне было велено подойти к первому секретарю и он сразу спросил:

– Принимаешь заказ на гоночные комбинезоны для всей краевой команды, Кулибин? Глядя на этих парней, я нисколько не сомневаюсь, что они привезут Кубок в наш край.

– Конечно принимаю, Дмитрий Миронович, – согласился я с выгодным заказом, – только вот что я хочу вам сказать, вот список того, что нужно и тогда Гена со Славой привезут вам кубки с осенней гонки на трассе «Бикерниеки» в Риге. Для этого мне придётся сделать «Москвичам» глубокий тюнинг. Не знаю как дело обстоит с оборудованием в других гаражах, но в нашем, в типографии крайкома партии, я сделаю такие машины, каких ещё во всём Советском Союзе никто не видел, а следующим шагом будут уже раллийные гонки в ноябре месяце.

Секретарь крайкома взял мои листки, быстро пробежал глазами и с улыбкой сказал, кивая:

– Ну, что же, луну с неба ты не требуешь, а всё остальное, включая «космическую» ткань, я тебе обеспечу. Ну, беги к своей девушке, Ромео с гаечным ключом вместо шпаги.

Подбежав к Гене и Славику, которые стояли возле Ирочки, явно прикрывая её от кэгэбэшника, я сказал им:

– Всё, парни, готовьтесь к «Рижской осени». Вас уже ждут на трассе в «Бикерниеки». Ребята, я вам такие болиды смастерю, что прибалты мигом на памперс упадут, но поскольку я с вами не поеду в Ригу, будьте добры, залучите в команду хорошего и, желательно, молодого инженера-амтомеханика. Моториста и слесаря по ходовой я вам подготовлю, Женьку и Толика. Вы этих парней знаете, они просто помешаны на машинах и вот что ещё, пока вы не завоюете с десяток никелированных кастрюль, даже и не заикайтесь о том, что вашей конюшне нужна своя собственная ремонтная база. Пока что обойдётесь нашей, типографской.

Электросварка в глазах обоих пилотах сменилась на что-то ещё более яркое. Вот с таким настроением мы и вернулись на турбазу. Полковник Булганин, переодевшись в спецовку, вместе со мной крутился возле машин и когда я сказал, что болиды к бою готовы, даже удивился. Наверное думал, что я проведу ночь зарывшись по уши в движок, а не со своей невестой, которая на этот раз не отходила от меня ни на шаг, наотрез отказавшись сопровождать тётю на очередной милицейский раут. После ужина мы зашли в свой домик и вышли из него только утром, чтобы позавтракать и покинуть турбазу. То есть поехали на трассу. Гонка хотя и была напряженной, но только для тех машин, которые безуспешно пытались догнать три действительно спортивных тачки, ушедших в отрыв с первых же секунд. Сочинский пилот, молодой, но уже очень опытный гонщик, пришел вторым, а Славик третьим. Гена же обогнал их почти на семь минут. Так что оба наших гонщика стояли на подиуме.

Однако, судя по тому, что сочинского милиционера ГАИ позвали к Дмитрию Мироновичу, я сразу же догадался, что он будет третьим пилотом в новой советской конюшне, которую я реально мог сделать одной из лучших в стране только в силу своей абсолютной информированности и того, что в девяностые годы в моём автосервисе работал настоящий гений автомобильного дела, у которого я очень многому научился потому, что и сам был заядлым автомобилистом. Вместе с ним мы довели спортивный москвичёвский двухвальник до того, что тот развивал мощность в сто семьдесят лошадиных сил, хотя и жрал бензин, словно лошадь. Ну, в семидесятом году с эти никаких проблем ещё не было. Домой мы вернулись в приподнятом настроении, а я так ещё и с швейцарскими часами «Омега» на руке, которые снял со своей руки полковник Булганин и подарил мне. Там нас ждал приятный сюрприз. Отец взял отпуск, организовал коммунистический субботник и за время нашего отсутствия самым капитальным образом подготовился к началу строительства. Стройматериалы он уже оплатил и даже выплатил задаток прорабу и в понедельник бригада из пяти человек должна была начать строительные работы по расширению нашего дома.

Более того отец с мамой съехали из дома в сад и поселились в туристической палатке, моя комната превратилась в кухню, а пристроенная к дому кухня-веранда, в которой зимой всегда было холодно, почти прекратила существовать. Поэтому мы переселились в родительскую спальную, а нашим родителям теперь предстояло до завершения строительства спать на нашей тахте. Швейное ателье оставалось в зале, но к первой машине добавилась вторая и десятка полтора срочных заказов, выполнять которые я начал немедленно, так как семеро клиенток требовали себе эсклюзиву. Нормально, больше денег получим. Между тем всё воскресенье мы с мамой посвятили костюму Князева и тот получился просто на редкость шикарным. Мама сама приезжала на фабрику, чтобы сделать примерку и она оказалась практически лишней. При шитье этого костюма я применил современные технологические решения и потому он выглядел намного лучше тех, которые шили в семидесятые годы. Когда Сергей Митрофанович одел его и попросил свою секретаршу, симпатичную молодую особу зайти и заценить его новый костюм та пришла в полный восторг и тут же, не сходя с места попросила срочно пошить ей два шелковых платья, так как через неделю она уезжала в Сочи.

Мне пришлось сначала снять с неё мерки, прямо в кабинете начальника цеха, а уже потом завести с Сергеем Митрофановичем разговор о том, что вскоре, скорее всего, на его цех ляжет дополнительная нагрузка. Когда он выслушал меня до конца, то усмехнулся и сказал:

– Боря, даже не знаю, радоваться мне или горевать от такой новости. Если Дмитрий Миронович подпишет мне вот эту заявку на новое оборудование, технику-то мне новую всё равно не дадут, то радоваться, но я всё равно в раздумьях.

– А что тут думать, Сергей Митрофанович? – Удивился я и пояснил – У вас же всё равно половина слесарей по полнедели дурака вываливает и козла забивает в беседке. Так что примерно с годик, пока новая конюшня не встанет на ноги, загрузка производственных мощностей вам будет гарантирована, а это деньги на счёт предприятия, прогрессивка, премии и всё прочее, но самое главное, это ещё одна книга – «Гоночный автомобиль на базе автомобиля «Москвич-412», ну и чего в этом плохого?

Князев широко заулыбался, достал из стола скоросшиватель протянул его мне и ответил:

– Ничего плохого я в этом не вижу. Вот, держи, это мои собственные мысли по поводу ремонта и ещё кое-чего.

С этого дня моя жизнь превратилась в сплошной калейдоскоп событий. Не прошло и недели, как в краевой прессе было объявлено о создании при спортобществе динамо новой гоночной команды, что было приурочено к доставке в город семи новеньких «Москвичей-412» в экспортном исполнении, а также всего того, что я внёс в список. В отдельном дивизионе краевого ГАИ произошли пертурбации и он превратился в гоночную конюшню. Сочинский гонщик, Виктор Толстых, переехал в наш город вместе с женой и трёхлетней дочерью и ему сразу же дали квартиру. Получили квартиры и Гена со Славкой, а вот меня квартирой обошли, но зато мне обломились просто сказочные заказы на тюнинг, причём генерал-майор Булганин, понимая, что это только соловья кормят баснями, но и тот долго не живёт, исхитрился провести через юридический институт материальную помощь Ирочке и ей выдали на руки в кассе две с половиной тысячи рублей, вместе с заказами на платья и костюмы, которые мы едва успевали выполнять, это позволило нам расплатиться за ткань и ещё остаться при этом не с пустым кошельком.

Тюнингом машин занималась наша бригада, укомплектованная ещё тремя слесарями и инженером-автомобилистом, ходившим за мной по пятам. Примерно с той же скоростью, с которой строился дом, в нашем цеху, а мы при этом не перестали заниматься ремонтом газоновских и москвичёвских движков, обретали совершенно новые очертания три новеньких «Москвича». Их мы не просто ободрали, а раздели до последней нитки и поменяли на машинах всё оперение и плюс к этому изготовили аэродинамические обвесы из стеклопластика. Для каждого болида я с Женей и Жорой, инженером команды, и пилотами гоночных машин, чуть ли не построил по два двигателя и эти двухвальники ревели, как голодные львы. Импортные тахометры при этом показывали семь тысяч двести оборотов, а вот какой будет скорость, это ещё предстояло выяснить, но спидометры мы поставили рассчитанные на двести двадцать километров. Поначалу пилотов удивляли спортивные рули малого диаметра и кресла, изготовленные по фигуре каждого из них, довольно жесткие, но кто сказал, что пилоту в спортивном болиде должно быть удобно?

Мои друзья оказались отличными ребятами и в выходные дни приходили к нам домой, чтобы помогать нам строить дом, так что он вырос и был накрыт высокой крышей, на чердаке мы сделали просторную, тёплую мансарду, очень быстро и к тому моменту, когда нужно было приступать к уборке урожая, то есть в первой декаде сентября, был почти готов. Оставалось только произвести отделочные работы, как только просохнет штукатурка. А в середине августа, когда мы вовсю занимались закаткой банок на зиму, перед зданием крайкома партии состоялась презентация новой гоночной команды. Ещё затемно все три болида были доставлены туда и укрыты тканью, а ровно в полдень, при большом стечении народа, в присутствии гостей из самой Москвы, Дмитрий Миронович перерезал зачем-то красную ленточку, которой кому-то взбрело в голову обтянуть все три автомобиля, с них была сдёрнута светло-серая ткань и те, кто знал в автомобилях толк, в первую очередь представители АЗЛК, ахнули.

Да, порода этих гоночных машин была сразу видна, особенно специалистам, а когда пилоты, одетые в белые гоночные комбинезоны с именем нашего города, сели в свои бело-голубые болиды с символикой спортобщества динамо и сделали три круга, объезжая площадь с памятником Ленину, уже очень многие люди поняли, почему это двигатели рокочут так мощно. Ну, а Князев тем временем раздавал гостям рекламный буклет, рассказывающий о книгах, написанных им. Он хотел, чтобы я стал его соавтором, но мне это было категорически противопоказано и вообще, я был только рад, что меня не выталкивали вперёд. С меня вполне хватало и того, что никто не мешал нам зарабатывать столько денег, сколько мы хотели. Сейчас для меня это было самое главное, надёжно обеспечить свои тылы и сделать так, чтобы моя семья ни в чём не нуждалась, а в те годы это было очень большой проблемой, но я сумел обзавестись высокими покровителями, которые не видели во мне сопливого пацана.

Вообще-то я хотя и уставал частенько, всё же успел сделать за эти полтора месяца многое, в том числе и помочь Ирочке подготовить курс лекций, ведь скоро должен был начаться учебный год. Мы поприсутствовали на банкете в честь дня рождения новой гоночной команды, но скромно сидели несколько в стороне от именинников, а потом тихо и незаметно, по-английски, ушли и отправились в парк, где и гуляли до самого вечера. Вскоре мы подошли к той самой скамейке, где я в первый раз поцеловал Ирочку, и сели на неё. На этот раз моя невеста села ко мне на колени. После первого, разумеется на этой скамейке, поцелуя, проводя пальцами по её милым завлекушечкам, я спросил:

– Моя королева, ты ни о чём не жалеешь?

Ира смеясь ответила мне, а о чём мне жалеть, Борька? О том, что мне посчастливилось встретиться с таким мужчиной, как ты? Нет, любимый, кроме тебя мне больше никто не нужен. Снова поцеловав её, я тихо спросил:

– Моя королева, ты ведь догадываешься, что года через два с половиной мне придётся покинуть тебя на несколько лет? Ты сможешь отнестись к этому с пониманием? Ирочка печально вздохнула и ещё тише сказала:

– И этого нам с тобой никак не избежать, Боря. Ты намерен начать действовать, любимый? Когда?

– В самые ближайшие дни, Ира. – Ответил я – И мне для этого понадобится твоя помощь. Завтра я загоню в цех нашего «Ижака», как следует отрепетирую его и мы с тобой прокатимся на нём до Воронежа, а потом через Харьков вернёмся обратно. Я буду сидеть за рулём, а ты за моей спиной. Нам нужно будет отослать одно и то же письмо, адресованное Андропову, из трёх десятков городов, причём не прямо в Москву, а в местные управления КГБ. Мне нужно самым капитальным образом запутать следы и поэтому тебе придётся надевать парики и менять одежду, когда ты будешь опускать письма в почтовые ящики. Для пущей конспирации. КГБ это очень серьёзная контора и нам нужно будет действовать крайне осторожно. Думаю, что парень и девушка, катающиеся на мотоцикле, не привлекут к себе особого внимания. Ну, а потом мы посмотрим на реакцию Андропова, но она последует после того, как они арестуют Бразинскасов или окажутся виновниками смерти Нади Курченко.

– Будет очень плохо, если эту девушку убьют. – Со вздохом сказала Ирочка – Какие же они мерзавцы. Оба.

– Да, – согласился я, – хотя они и кончили плохо, сын забил своего собственного отца до смерти и его посадили в американскую тюрьму, Надю мне жалко, а вот их я сам бы убил.

Мы посидели ещё немножко, вышли из парка, поймали такси и поехали домой. Отец и мама всё ещё изображали из себя Робинзона и Пятницу, но вскоре мы должны были переселиться в свою новую спальную комнату. Теперь в доме было пять комнат и швейная мастерская в шестой, не говоря уже о мансарде, в которую можно было подняться по винтовой лестнице, которую мама метко назвала эталоном трезвости. И вообще мои родители, столкнувшись с тем, что их сын старше них, быстро стали молодеть душой. Они всё чаще и чаще смеялись, не стеснялись целоваться при нас, как влюблённые, да, и из своей палатки выходили поутру зевая так, что меня всё время подмывало сказать им, чтобы они вздремнули ещё пару часов. Всё это меня очень радовало, а вот мама почему-то огорчалась, что я мужаю прямо на глазах и уже не похож на шестнадцатилетнего пацана. Да, не видела она меня тогда, когда я вышел, наконец, из больницы с большой прядью седых волос и физиономией чуть не древнего старца.

Когда мы вернулись, родителей в доме уже не было, а из сада доносилась музыка. Ну, всё ясно, почему отец поймал какую-то музычку и включил её погромче. Мы с Ирочкой громко рассмеялись, быстро разделись и нагишом побежали в ванную комнату. Теперь у нас в доме было два санузла и во втором стояла настоящая чугунная ванна. Прораб долго удивлялся, зачем нам нужна вторая ванна? Зато кухня у нас была общая и очень большая, так что на ней можно было накрыть стол человек на сорок, но свадьбу мы всё равно решили сыграть в ресторане. Свадебный подарок Ирочке я уже купил всего за каких-то девятьсот рублей, но она, подумав, отказалась от кабриолета и тогда я решил превратить двадцать первую «Волгу» в настоящий лимузин, но моя невеста отказалась и от этого. Потому я решил просто довести автомобиль до ума и сделать его очень красивым.

Глава 10

Операция «Морковка»

Утром нас разбудил мощный, басовитый рокот двигателей трёх гоночных болидов, но с постели заставил подскочить внезапно взревевший, чуть ли не во всю мощь, один из моих новых, боевых чудо-движков. Так началась операция под кодовым названием «Морковка». Урожай в этом году удался такой, что его было в пору вывозить на рынок, но я посчитал возможную прибыль и чуть было не прослезился. Поскольку не нас одних побаловала погода, то цены на овощи упали не ниже плинтуса и тогда я принял мудрое решение – организовать коммунистический субботник по заготовке овощей и фруктов на зиму. До этого я уже закатал шестьдесят баллонов изумительных компотов. В нашем городе яблоки белый налив, малина и абрикосы созревают одновременно, а чисто вымытые (малину не мыть!) и сложенные воедино в одном трёхлитровом баллоне, залитые не слишком сладкой кипящей водой и потом прошедшие через часовую пастеризацию в крутом кипятке, они превращались в такой компот, что «Кока-кола» и «Пепси-кола» отдыхают и даже не высовываются.

Теперь наступила очередь вводить в бой тяжелую артиллерию, а она была представлена в следующем виде – помимо того, что все ветки в нашем саду, а это полных семь соток, ломились от яблок, груш и роскошного чернослива размером с нехилое яблочко, персики мы уже стрескали, урожай овощей, особенно помидоров, вымахавших за три метра ростом, вообще зашкаливал за все мыслимые пределы. Их было не просто много, а чудовищно много, но самое весёлое заключалось в том, что мой ученик Женька где-то за городом нашел заросли луговых опят, взял мой мотоцикл и на пару с Женькой Толкачём, который отправился в экспедицию на служебном «Уазике», они вместе с женами вчера поехали с косами, граблями и лопатами, что вовсе не шутка юмора, на грибной сенокос и дали клятву, что привезут с собой с полей все грибы до единого. У-у-у, что я умею делать с грибами!

Таким образом мы сегодня ждали в гости всех трёх пилотов с женами, холостяков Толика и Жорика, обоих Женек с женами, Семёныча с женой и старшей внучкой, бедненький, он один жил в фатере на четвёртом этаже, тётю Элю с подругой Раей, Веру и Тонечку, Галину с мужем, а также мамину сестру Валю с мужем Юрой, жившую в нашем городе, и деда Федю с бабушкой Олей, родителей отца. В Москве, ещё начиная с кооперативных времён, как истинный южанин, я устраивал операцию «Морковка» до трёх, четырёх раз за лето и осень, но впервые она проходила в таких шикарных условиях. От дома до ворот было восемь с половиной метров, а из шестнадцатиметровой ширины четыре метра забирал высокий гараж с плоской крышей (очень удобный балкон для мансарды), в который я мог войти прямо из кухни. Поскольку гараж был фактически пристроен к дому, то он отстоял от вторых ворот на семь с половиной, а весь остальной двор мало того, что был забетонирован почти полностью и поверх бетонной стяжки замощён метлахской плиткой, лишь вдоль забора остался метр земли, куда я по осени собирался пересадить четыре виноградные лозы, так ещё и полностью перекрыт высоким навесом, накрытым шифером из стеклопластика.

Таким образом свадебный зал площадью девяносто квадратных метров у нас уже имелся, но сегодня ему предстояло стать большой кухней. К операции «Морковка» мы все готовились заранее, а потому одних только трёхлитровых баллонов было завезено три тысячи штук, море литровых банок, а также три десятка шестидесятилитровых, эмалированных кастрюль и плюс ко всему паяльные лампы с конфорками и столы. Всему виной были мои компоты, которые я привозил изредка на работу, а также аджика, ткемали, другие приправы и синенькие, приготовленные самыми разными способами. Всё это я брал с собой на работу регулярно, чтобы сделать наши обеды в столовой, в которой готовили очень недурственно, ещё вкуснее. Однако, главной фишкой сезона всё же обещали стать грибы. Стрелку у себя дома я набил на восемь утра, однако Гена, Слава и Витя приехали чуть свет, без десяти семь и мы с воплями подскочили с кровати.

Ирочка быстро надела на голое тело махровый, пляжный голубенький халатик с большим декольте и молнией спереди, а я натянул трикотажные трусы, слаксы и мы выбежали из дома. Вот теперь я уже мог гордится своим мускулистым, загорелым чуть ли не до черна, торсом. Моя невеста тоже. В самом конце сада, где у нас росли четыре ряда винограда разных сортов, она облюбовала себе уютное, совершенно не просматриваемое ни откуда местечко и загорала там нагишом, а потому превратилась в очаровательную креолку со смуглым телом. Загар на неё ложился просто изумительно. В общем красивые и загорелые, мы выбежали на улицу. Пилоты тут же бросились целовать Ирочке не только руку, но и щёчки, а меня стали целовать их нарядно одетые жены. Детей мы договорились на эту двухсуточную вахту не брать и потому малышка Виктора и Нели была отвезена к родителям Гены и присоединилась к остальным детям.

Мы не стали сразу же заходить в дом. Мне хотелось посмотреть на автомобили не в цеху, а в мирных, городских условиях, а они были просто прекрасны. Я полностью переделал «Москвичу» его переднюю панель и изменил угол наклона решетки радиатора, установив позади переднего спойлера мощную, но лёгкую алюминиевую балку и придал ему ещё и функции переднего антикрыла, а заодно улучшил обдув двигателя. С расширительными арками и широкопрофильными, спортивными тапками от фирмы «Гудьир», с мощным, регулируемым антикрылом на багажнике, которое почти ложилось на чисто декоративные, широкие хвостовые кили из стеклопластика, жигулёвскими травмобезопасными ручками и спортивными сиденьями, переднее пассажирское было легко съёмным, машины не выглядели «Москвичами». Это были настоящие гоночные болиды без каких-либо скидок. Мощный рокот моторов заставил в это утро проснуться всю нашу улицу с таким красивым названием – Ореховая, по обе стороны которой действительно росло множество ореховых деревьев, два ореха чуть ли не пятидесятилетнего возраста, возле нашего дома.

Как только мы поздоровались, я тут же подмигнул Ирочке и направился к Генкиной машине, а она бросилась к машине Славика. Вот что мне больше всего нравилось на нашей улице, так это то, что на ней как проложили в пятьдесят восьмом канализацию воду и газ одновременно, после чего заасфальтировали, она ведь находилась в десяти минутах ходьбы от центра города, так её больше ни разу не раскапывали, а поскольку машины по ней ездили редко, то и дорога была без ям и выбоин. Мы сели в машины и поехали по улице, а она была довольно-таки длинной и насчитывала под три сотни домовладений, в сторону, противоположную от дома Тонечки, со скоростью километров в сорок, но мои движки и на холостых оборотах звучали басовито.

Когда я ехал обратно, то почти все мальчишки вылетели на улицу, чтобы посмотреть на спортивные машины, груженые деревянными ящиками с банками и даже их отцы. Сидя за рулём гоночной машины, я кивал и помахивал рукой многим ребятам, вместе с которыми учился когда-то в школе, а те только вздыхали. Проехав мимо дома, мы поехали дальше и через семь кварталов доехали до конца улицы. Там сидел в седле патрульного мотоцикла «Урал» с коляской, сержант ГАИ. Услышав сзади знакомый рокот спортивных движков, он соскочил с мотоцикла, развернулся и взял под козырёк. Мы подъехали к нему и вышли из машин, чтобы поздороваться. Естественно тому сразу же захотелось посмотреть не только на машины, но и взглянуть на то, что находится у них под капотом. Я даже предложил ему посидеть за рулём несколько минут и погазовать, чтобы ощутить всю мощь спортивного движка. Тот так и сделал и вышел из машины ошеломлённым. Шумно выдыхая воздух, он спросил меня:

– Борис, сколько же в нём лошадиных сил?

– Нем меньше ста шестидесяти, сержант. – Ответил я и добавил, усмехнувшись – Ну, может быть сто семьдесят. На них же стоит поршневая группа со спортивного движка «БМВ» и распредвалы вольвовские, не говоря уже про спортивные свечи. Всё благодаря Дмитрию Мироновичу, теперь у краевого ГАИ самые лучшие гоночные «Москвичи» во всём Союзе. Сержант восхищённо ахнул и сказал улыбаясь:

– Спасибо, что остановились. Я давно уже мечтал посмотреть на эти машины вблизи. Вот бы прокатиться на такой.

Посмотрев на этого молодого парня, я сделал ему тонкий намёк на весьма толстые обстоятельства:

– Сержант, это только дурак думками богатеет. Если ты не из трусливых и тебя не придётся из машины после поездки на скорости в две сотни километров на руках выносить, то можешь попробовать свои силы. Майору Мережкину нужен ещё один пилот на гоночную машину и четыре пилота на раллийные. К нам же в город скоро привезут ещё девять москвичей. Как только Мера притарабанит с гонок первую никелированную кастрюлю.

Оставив сержанта ГАИ стоять с задумчивым видом на дороге, мы поехали обратно и вскоре подобрали Веру и Тонечку с большими корзинами в руках. Моя одноклассница села в машину к Ирочки, а Вера Борисовна в мою. Поздоровавшись, я немедленно поцеловал её в щёчку. Блин, по старой московской привычке, я же был очень добрым и демократичным генеральным директором. Вскоре мы подъехали к нашему новому дому. Вокруг машины Вити собралась большая толпа соседей и все только охали, да, ахали, рассматривая гоночный болид. Думаю, что даже в Западной Европе вокруг него собралось бы не меньше народа, если не в десятки раз больше. Ворота для въезда в гараж уже были настежь, ворота самого гаража тоже, но загонять машины внутрь я не торопился. Всё равно ещё не все наши друзья собрались. Дамы пошли в дом, а мы с пилотами приготовились разгружать болиды. По всей видимости Гена рассказывал мужикам, на что способны подготовленные под моим руководством к грядущим шоссейно-кольцевым гонкам «Москвичи», раз дядя Андрей, живущий напротив, покрутив головой воскликнул, как Станиславский:

– Не верю!

– Во что не веришь, дядя Андрей? – Спросил я – В то, что «Москвич» хорошая машина, так это ты зря.

– Нет-нет, Борька, в этом я как раз не сомневаюсь. «Москвич» крепкая, боевая машина. Я не верю в то, что он может ехать со скоростью больше двухсот километров в час. У него же на такой скорости колёса отвалятся к чёртовой матери!

Пилоты, каждый из которых преодолевал эту скоростную отметку не раз и не два, дружно расхохотались, а майор Мережкин принялся объяснять Фоме неверующему:

– Андрей, ты загляни под машины. Ты думаешь Боря от нечего делать поставил на них такие широкие тапки с литыми дисками? Он же перед этим просто до жути усилил подвеску и теперь любая из наших машин на себе полторы тонны повезёт. Она же просто до безобразия жесткая. Коробка передач немецкая, пятиступенчатая, с повышающим редуктором, мощности-то хватает с запасом, но самое главное, он поставил на машины импортные спортивные задние мосты. Обычный москвичёвский мост такие широченные задние тапки просто не провернёт, полуоси из штанин вылетят. На наших болидах, Андрей, даже тормоза и те особые стоят, так что мы на двухстах километрах спокойно гоняем. Потому, что передний спойлер и заднее антикрыло машину к дороге, словно слон ногой, прижимают. Оттого и подвеска такая жесткая и на ней на скорости в пятьдесят километров не езда, а сплошное мучение, вся задница в синяках. Наши болиды рассчитаны на езду с большой скоростью.

Мужики, пришедшие поглазеть на машины, так и замерли с открытыми ртами, а мы принялись разгружать машины и заносить под навес ящики с банками, соль и всё прочее. Через четверть часа все три машины въехали в гараж и во двор и были немедленно укрыты брезентом. Народ уже начал подтягиваться, а вскоре приехали оба Евгения и оба чуть ли не гении в своей профессии, которые привезли, наверное, тонны полторы опят, и я, глядя на это богатство, ошеломлённо сказал:

– Ну, всё, девушки, вот теперь вы все станете писанными красавицами. Грибы для женщин, самая полезная еда, в них много микроэлементов, а потому кожа у вас сделается, как лепесток розы, а уж как я для вас, дорогие мои, засолю эти грибы, так вы этого себе просто не представляете. Ирочка громко воскликнула:

– Мальчики, ставьте столы! Девочки, все на кухню, завтрак готов, пора накрывать. Боренька, любимый, быстро умываться.

Ну, я не только побрился и умылся, но ещё и принял душ, после чего натянул на себя настоящую вэдэвэшную голубую майку, подарок Толкача, и сел за стол. Завтрак девочки приготовили обильный и сытный, ведь никто в это утро так и не успел позавтракать. С аппетитом уплетая котлеты с картофельным пюре, я принялся рассказывать о программе сегодняшнего дня:

– Леди и джентльмены, первым номером сегодняшней программы у нас будет специальный, картузовский посол огурцов и помидоров. Рецепт – просто гениальный. Помимо огурцов и помидоров, а мы также засолим и огурчики вместе с помидорами, в рецепт посола входят – чёрный горошек – пятьдесят зёрен на баллон, четверть грамма корицы, шесть почек гвоздики, пять сухих бодылок укропа с зонтиками, четверть грамма мускатного ореха, десять листов лаврушки, четыре головки чеснока очищенными зубками, три стручка острого перца и два красных болгарских перчика, разрезанных вдоль. Однако, главная фишка заключается вовсе не в этом. Моя солка сохраняет свои вкусовые качества три года и никогда не взрывается. Весь секрет заключается в том, что на дно каждого баллона мы кладём лист хрена, а затем ещё и режем соломкой пятьдесят граммов, это с мой указательный палец, хренового корня и добавляем десять соломок корня пастернака. Хрен самый лучший антисептик, а потому на литр рассола мы берём всего тридцать пять граммов соли и поэтому помидорчики и огурчики не будут солёными, как рапа. Холодный посол огурцов и помидоров, если последние не зелёный или бурелые, я считаю актом саботажа и вредительства.

– А сахар и уксус? – Удивлённо спросила Галина. Широко улыбнувшись, я ответил?

– Галочка, простите, но сахар и уксус в закатке, это удар бейсбольной битой по почкам. Они провоцируют образование камней в почках и если вы этого не знаете, Галочка, то женщинам рожать детей куда приятнее, чем родить камень величиной хотя бы с горошину, а они вырастают и побольше. Мне очень дорого ваше здоровье, леди и джентльмены, поэтому… Мамуля закончила фразу за меня фразу:

– Слушайте только моего Борю и радио. Борю для пользы, а радио в основном для удовольствия. У него память, как у ЭВМ и он перечитал все подшивки журналов «Здоровье», «Работница» и «Наука и жизнь», а в них полно всяких полезных рецептов.

Поклонившись маме и послав ей воздушный поцелуй, я улыбнулся и сделал такое объявление:

– Теперь я обращаюсь к вам, джентльмены, вы занимаетесь уборкой урожая на плантации, а ваши леди его тщательно моют и раскладывают по банкам. Двое из вас должны заняться мытьём банок, а те, кто умеет держать в руках нож, занимаются переборкой и чисткой грибов, но они и без того чистые. Все грибы нужно срочно замочить в имеющихся в наличии ваннах, даже в тех, которые в доме, иначе их съедят черви. Я буду работать на всех фронтах одновременно. Да, вот ещё что, сборщики помидоров, порошу вас переспелые помидоры откладывать в сторонку и не выбрасывать даже те, которые чуть-чуть подгнили. Вместе с обычным фирменным посолом, мы закатаем ещё и помидоры в собственном соку с болгарским перчиком и зеленью, а это будет вообще нечто потрясающее. Рецепт тот же, только без хренового листа на дне банки, но вместо рассола у вас в банках, леди и джентльмены, будет натуральный помидорный сок без кожуры и семечек. По коням! Друзья мои, зимой вас ждёт множество радостных и очень вкусных, пальчики оближите, открытий! Так что на Новый Год вас будут зазывать в гости вместе с солкой.

На счёт радостных открытий я вовсе не шутил, так как за свою не такую уж и короткую жизнь, шестьдесят лет это всё-таки возраст мудрости, изобрёл множество рецептов. Своим самым главным рецептом я считаю особый, картузовский посол грибов, а это просто бомба. Грибы можно солить таким образом любые, даже шампиньоны и вешенки. Посол весьма прост. Нужно взвесить сухие грибы, ещё до замачивания, поэтому я и вооружил Жору, Тоню и Семёныча с Полиной Михайловной, заступивших на их чистку грибов, безменами и поручив им их взвешивать до замачивания. Сорок два грамма соли на килограмм перебранных грибов, которые после замачивания и мытья пойдут в посол. Как раз именно для посола грибов и были закуплены огромные, коричневые эмалированные кастрюли. Как только грибы будут помыты, мы сложим в половину кастрюль какую-то их часть, возможно всего лишь половину, их же привезли огромное количество, хорошенько утрамбуем, зальём водой и, проведя арифметические вычисления, то есть, сколько килограммов грибов сухим весом влезло в одну кастрюлю, засыплем в них соль.

После этого дело остаётся за малым – довести грибы до кипения на сильном огнем, они же моментально всплывут, дать им покипеть всего пять минут, снять с огня и приступить к закладке, а вот это уже самое настоящее искусство. Дно и стенки кастрюли нужно застелить листьями хрена. На него следует бросить десяток лаврушек, зёрен тридцать чёрного перчика, построгать немного корицы и мускатного ореха, а также положить сухие бодылки укропа, и, доставая шумовкой горячие грибы из кастрюли, уложить их слоем толщиной в три пальца. После этого в ход идёт то, отчего люди, обычно, вздрагивают – листья акации, да-да, самой обычной акации, хоть с белыми, хоть с лиловыми цветочками, из которых я очень люблю делать салаты. Акация содержит в себе такое количество дубильных веществ, что листья дуба отдыхают. Поверх сантиметрового слоя листьев акации снова идёт ароматная присыпка и на неё опять укладываются грибы, но после этого идёт уже не слой листьев акации, а слой листьев чёрной смородины, которая придаёт им просто невообразимый вкус. После этого слоя нужно хорошенько придавить грибы круглым, дубовым гнётом, изготовленным по диаметру кастрюли.

Вот так, перекладывая грибы зелёными слоями листьев смородины и акации, в Москве мне всё же приходилось применять для этого листья дуба, постоянно придавливая грибы, нужно их все втолкать в одну кастрюлю. Самое главное, держать стенки закрытыми листьями хрена и при необходимости подкладывать новые. После того, как кастрюля будет заполнена доверху, грибы нужно укрыть листьями хрена и как следует придавить. Последний штрих такой – вскипятить рассол и желательно разогреть груз, а в качестве него я обычно использую стеклянный трёхлитровый баллон, заполненный гайками. Ничего тяжелее уже не придумаешь, если под рукой нет свинцовой дроби. Как только рассол закипит, его нужно аккуратно влить в кастрюлю, заранее поставленную в то место, где об неё никто не споткнётся, положить на гнёт груз, накрыть целлофаном, а затем старым одеялом, чтобы грибы притомились. Через сорок пять дней рассол сделается густым, как кисель, и грибы уже можно кушать, но лучше подождать, когда рассол превратится в студень. Объём грибов при этом уменьшится на треть. Вот тогда груз нужно вынуть, студень аккуратно снять и, осторожно поднимая спрессованные листья, доставать грибы, чтобы подать их на стол.

Хранить грибы горячего посола можно даже при комнатной температуре, но лучше всё же в прохладном месте. В принципе их можно даже и не мыть. Лично я так и ем их. Посыпал лучком, полил маслицем и пожалуйте к столу. Хотите маринованных? Какие проблемы! Сбрызните их уксусом и дайте постоять пару часов. Жареных грибочков захотелось? Мигом ставьте на огонь сковородку, кладите на неё сливочное масло и жарьте свои грибочки с лучком, или тушите в сметане и никакого вам ботулизма, но самое главное, они не будут до ужаса пересоленными. Когда я, выйдя из больницы, малость оправился и посолил грибы таким образом, мамуля, как то раз, взяла и завернула в вощёную кальку грамм четыреста моих грибочков, чтобы угостить подруг на работе. Так те даже бумажку облизали, такой потрясающий и при этом грибной, вкус у них был. Когда я рассказал о рецепте девочкам, мывшим помидоры, бабушка возмущённо воскликнула:

– Борька, шельмец, что же ты раньше секрета не выдавал.

– Ба, так я его только недавно изобрёл! – Ответил я. Отец тут же пришел мне на помощь:

– Мам, Борька нас и салатом из цветов акации впервые только в этом году угостил. Между прочим, вкусно.

Вскоре девушки стали укладывать огурцы и помидоры в банки и началась закрутка помидоров. Крышек Галочка выбила из нашего клиента, директора консервного завода, щеголявшего теперь в настоящем английском костюме, а он заказал их себе целых три, причём из самого дорогого габардина, по сорок шесть целковых за метр, целых четыре картонных коробки. Сама она встала на закладку, а её супруг занимался уборкой урожая и то и дело восклицал при этом:

– В гробу я видал этого недоученного агронома! По его совету я, как последний идиот, сажаю огурцы и помидоры в лунках, а потому уродуюсь, как папа Карло, их поливая. Кретин безмозглый! Как только встречу, всё ему выскажу, умнику. Это же надо, у Бори всего полсотки под помидорами, мы их уже два часа рвём со стремянок, а им конца и края не видно, а ведь посмотрите, парни, они же вверху ещё цветут, подлецы!

К обеду мы закатали такую прорву помидоров, что под окнами кухни вырос целый штабель ящиков с банками высотой в два метра с лишним. На обед, помимо борща и котлет, я ещё приготовил и синенькие, тоже по своему фирменному рецепту, причём с кожурой. Неля, как самая южная наша южанка, к тому же наполовину армяночка, брюнетка, как и моя Юлечка, попробовав моих синеньких, тут же восхищённо воскликнула:

– Ой, как вкусно-то, Боренька! Как ты их готовишь? Синенькие приготовлены с кожурой и она совсем не горчит.

– О-о-о, Нелечка, – заулыбался я, – это особый рецепт. На первый взгляд он очень трудоёмкий, но всё же не сложный. Бёрёшь самую громадную сковородку, наливаешь в неё растительное масло, ставишь на огонь и первым делом начинаешь обжаривать морковь, затем мелко порезанный бибар, так армяне называют болгарский перец, а уже потом лук. Как только лук подрумянится, снимаешь сковороду с огня и шумовкой перекладываешь всё в сотейник. Масло сливаешь обратно на сковородку и на нём начинаешь обжаривать синенькие, порезанные такими кусочками, какие в рот легко помещаются, а чтобы они не горчили, пару раз просто ошпариваешь их крутым кипятком. Когда пожаришь все синенькие и переложишь их в сотейник, то начинаешь жарить помидорки. Как ты видишь, наши очень мясистые, именно такие самые лучшие. Режешь каждый помидор на восемь частей и обжариваешь. Последней идёт в ход зелень – кинза, укроп, петрушка, реган и укропчик, мелко режешь её засыпаешь в сотейник и аккуратно, чтобы ничего не подавить, перемешиваешь и ставишь на огонь, потушить полчасика. Тогда зелень отдаст синеньким, а они здесь главный ингредиент, весь свой аромат и вкус. Завтра мы будем закатывать синенькие таким образом в литровые банки и для этого нужны три сковородки – для морковки, перчика и лука, для синеньких и для помидорок. В банки всё нужно закладывать по мере готовности, попутно смешивая и потом заливать всё маслом и накрывать крышками. Последняя операция перед закаткой – двадцати, тридцатиминутная пастеризация в кипящей воде. Соль по вкусу. На праздничном столе такие синенькие улетают быстрее чёрной икры. Поцокав языком, Неля сказала:

– Боря, тебе нужно работать министром консервных дел.

Сидя за нашим большим и дружным столом, я обратил внимание, что Тонечка и Жорик сидят рядом. Главному инженеру гоночной команды «Метеор Юга» было всего двадцать четыре года и он только год, как закончил автодорожный институт и начал работать. Красивый, молодой, русый парень немного ниже меня ростом, вовсю ухаживал за Тонечкой, которая стала стремительно развиваться. Грудочки у неё увеличились и уже почти оформились, если сравнивать с мамой, округлились и бёдра, в общем ягодка стала быстро созревать. Она весело щебетала что-то парню, который, наверное, казался ей уже совсем взрослым мужчиной, причём обаятельным и остроумным. Ну, меня это волновало меньше всего. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не бросало на меня своих пылких взглядов. После обеда были разложены раскладушки, которые все привезли в наш дом загодя. Операция «Морковка» была рассчитана на двое суток с гаком. То есть на работу все поедут от нас, а уже позднее вывезут заготовки. Мы с Ирочкой ушли в дом и там, через некоторое время, всё ещё напряженно дыша, моя королева спросила:

– Боря, ты заметил, что между Тоней и Жорой начали завязываться отношения? Тяжело дыша, я шумно выдохнул:

– Пускай завязываются, Ирочка. Жорка парнишка толковый и самостоятельный. А ты заметила, как похорошела Тоня? Ира шлёпнула меня по губам и сердито сказала:

– Борька, кто-то у меня сейчас схлопочет по попе.

– Вот потому-то я и заметил, что Жорка положил глаз на Тонечку, Иринка. – Сказал я – Если так дело и дальше пойдёт, она в мою сторону перестанет глазками постреливать. Мне-то это по барабану, но ты же ведь всё видишь.

Мы подремали часика полтора и снова отправились во двор. Сиеста закончилась и нам предстояло теперь работать до глубокой ночи. После отдыха все приступили к работе с двойным энтузиазмом. Жора с Тонечкой тут же принялись вдвоём протирать через сито помидоры. Тоня их быстро крошила, а тот мял и протирал, рассказывая юной девушке что-то весёлое. Вера находилась неподалёку и чистила чеснок. Подсев к ней, мои советы пока что никому не требовались, я с улыбкой сказал:

– Ну, вот, Верочка, похоже, что скоро у вас появится зять. Жора тотчас вставил свои пять копеек:

– Да, Вера Борисовна, как только Тоне исполнится восемнадцать, я приду к вам со сватами. Тоня воскликнула смеясь:

– Это же ждать целых три года! Я так не согласна! Можно этот срок сократить хотя бы на один год? К тому времени я как раз закончу школу и поступлю в институт. Вера улыбнулась и сказала дочери:

– Ну, на это я ещё соглашусь, если твой жених не передумает. Всякое ведь в жизни бывает. Жорка парень не промах, сразу же заявил:

– Вера Борисовна, если вы позволите ухаживать за Тонечкой и по-пионерски дружить с ней, то ничего такого не произойдёт!

Хотя разговор и был шуточным, тем более его слышали все, намерения у Жоры явно вырисовывались серьёзные. Однако, Гена тут же воскликнул весёлым голосом:

– А я это буду контролировать, Верочка. Жора же теперь, как и мы все, в милиции служит, ему скоро погоны лейтенанта вручат, хотя настоящим милиционером он никогда не будет. Галочка тоже поддакнула:

– Да, Верочка, разреши ему ухаживать за Тонечкой. Жора ведь главный инженер команды, он подтянет её по физике и математике и тогда ей прямая дорога в политех. Вера рассмеялась и сказала:

– Я не против, но чтобы никаких вольностей.

А вот на этот счёт я сразу же подумал: – «Ну-ну, если дело так и дальше пойдёт, то до шестнадцати лет Жорка её ещё побережет, а вот следующим летом Тоня сама его изнасилует». В любом случае глядя на то, как у них обоих заблестели глаза, я понял, что между ними действительно начали завязываться отношения. Ну, а Жорка тем временем рассудительно сказал:

– Нет, Тонечка, в семнадцать лет девушкам ещё рано выходить замуж. Поэтому, девочка, мы будем только дружить, ну, и можем себе позволить влюбиться в друг друга, но чуть-чуть, не переходя границ. Зато я к двадцати семи годам окончательно встану на ноги, построю дом и научусь точно так же выращивать помидоры и другие овощи, как и Боря.

Тоня от этих слов вся так и просияла, да, и Верочка радостно заулыбалась. Гена подошел к нему, хлопнул по плечу и сказал:

– Жора, если ты научишься у Бориса всему, что этот уникум знает о машинах, то не волнуйся, денег на дом ты заработаешь. Генерал Булганин мне так и сказал: – «Парни, я для вас ничего не пожалею, вы только чешите всех в хвост и гриву.» А он слов на ветер не бросает. Расти выше ему уже некуда, в Москву Георгий Иванович ни за что не поедет, а гонки это его страсть.

Скосив глаз на Веру и увидев, что та улыбается, я немедленно поддакнул для усиления:

– Да, Тонечка, если я увижу, что Георгий ведёт себя, как настоящий рыцарь по отношению к тебе, и ты для него точно такая же королева, как Ирочка для меня, то я научу его так готовить машины к гонкам, как этого никто не умеет. Ну, лучше меня он этого делать не сможет, ведь я же какого-то Уни кум, а тот, видать, мужик башковитый.

Все громко рассмеялись и я стал переводить разговор на другую тему, но время от времени посматривал на Жору и Тонечку, они негромко разговаривали о чём-то своём. Уже позднее, когда томатный сок уже вовсю кипел и булькал, улучив момент, когда Тоня отошла от своего кавалера, я показал ему взглядом, что хочу отвести его в сторону и мы зашли за гараж. Достав из кармана пачку «Мальборо», блок этих сигарет мне задарил Георгий Иванович, я протянул пачку Жоре. Тот взял сигарету и мы закурили. Курил я очень мало две, три сигареты в сутки, но открыто. Затягиваясь редкой в те времена американской сигаретой, я негромко сказал парню:

– Жора, как я погляжу, Тоня хоть сейчас готова прыгнуть к тебе в койку. Сделай для неё доброе дело, побереги её хотя бы до следующего лета. Тебе же не составит особого труда перепихнуться где-нибудь на стороне. Мой визави улыбнулся, кивнул и сказал, соглашаясь:

– Это точно, не составит, Боб, только знаешь, я её и в семнадцать лет трогать не стану. Пусть подрастёт и войдёт в тело. Это в ней сейчас первые гормоны играют, а вот когда они переиграют и девочка созреет окончательно, я на ней женюсь. Зачем мне раньше времени жену уродовать, это глупо, мне жена нужна здоровая. Но сначала я хочу сделать так, чтобы она влюбилась в меня раз и навсегда и воспитать из неё ту женщину, с которой стану спать в одно постели и которая родит мне детей. Боб, я ведь уже три недели, как приметил Тоню. Мы тогда помогали твоему отцу крышу шифером накрывать, а она пришла помочь твоей маме. Тоня мне сразу понравилась, а сегодня мне выпал случай впервые поговорить с ней, она на редкость смышленая девчушка и очень красивая, как и её мама.

У меня от такого заявления даже челюсть отвисла и я восторженным голосом прошептал:

– Ну, ты мощно задвинул, чувак. Уважаю, держи краба. Сказано, словно из Библии вслух зачитано. Да, старик, ты действительно мужик с башкой и башка у тебя не пустая. Сам до этого додумался или тебе батя научил? Вздохнув, Жора ответил:

– Боб, я без отца вырос, почти детдомовский, жил то с бабушкой, то в интернате, так что к таким мыслям сам пришел. За пять лет в институте на всякое насмотрелся. Послушай, Боб, я вот тебя о чём хочу спросить. Мне Князев, мы же с ним один институт заканчивали, только он на двенадцать лет раньше, дал почитать обе свои книжки. Первая, про ремонт движков, содержит и его мысли, весьма здравые, кстати, а вторая твоя и на обоих ты не захотел видеть свою фамилию. Ну, это мелочи, тебе виднее, что делать в жизни. Меня больше вторая книга интересует, хотя она и меньше по объёму. В ней же, как я понимаю, только ликбез изложен? Думаю, что ты об этом знаешь намного больше. Так?

– Так, – ответил я и добавил, – для тебя Жора, я напишу особое пособие и когда-нибудь, не сейчас, года через четыре или пять, оно будет издано. Думаю, что уже в соавторстве с тобой. Вот в нём-то я и распишу всё остальное. Да, кстати, я ведь одноклассник Тони и знаю её с детства. В общем гормональная перестройка со всеми её прелестями типа прыщиков и акне у неё прошла ещё в двенадцать лет и причём довольно ровно, так что в этом плане она уже созрела. То есть гормональная перестройка завершилась, но её организм действительно ещё не вошел в фазу полной физической зрелости, хотя гормоны уже и бушуют. – После чего шепнул заговорщицким тоном – Ну, а ещё, старик, я тебе напишу другое пособие. Как я погляжу, Тоня уже очень скоро захочет от тебя гораздо большего, чем невинное рукопожатие и это можно дать ей и без секса. – Увидев, что Жора меня не понял, я пояснил, – ну, без полового сношения. Тогда, как говорится, и парни будут сыты и девки целки сохранят. Зато после этого вам любая «Кама Сутра» точно будет по плечу.

– «Кама Сутра»? – Восхищённо прошептал Жора – Боб, я как-то слышал, что это какая-то любовная индийская йога. Это она? Слушай, а откуда ты её-то раздобыл, она же запрещённая. Усмехнувшись я шепнул в ответ:

– Да, кому она на хрен нужна, чтобы её кто-то запрещал? В царское время её напечатали, но небольшим тиражом, так и тот не раскупили даже дворяне, что тогда про рабочий класс говорить. Так мне как, подкинуть её тебе? Только учти, чтобы до замужества ты её Тоне не показывал, а то она точно сбесится.

Жора заулыбался и закивал головой. Покурив, мы снова приступили к работе. В субботу мы полностью покончили с помидорами и огурцами, закрутив сорок банок отдельного вида на каждого бойца фронта домашнего консервирования и приступили к горячему посолу грибов. К десяти ночи мы покончили и с ними, из-за чего ужин был заменён бутербродами и чаем, после чего все разбежались со своими раскладушками кто куда. Ночь была тёплая и некоторые нетерпеливые товарищи забрались аж в виноградник. Ну, что же, дело молодое. Мы с Ирочкой в любом случае отправились в свою спальную и там я сел за стол и принялся переписывать «Кама Сутру», к которой собирался присобачить ещё и большой раздел по петтингу. Когда Ирочка взяла первую страницу, то очень удивилась и спросила меня:

– Борь, но мы же с тобой это всё и так знаем. Отложив в сторону ручку, я с улыбкой сказал:

– Но другие-то не знают, Ирочка. Это я для Жоры пишу, потом перепечатаю на машинке и сделаю рисунки.

– Не дай Бог Тоня увидит! – Испуганно воскликнула Ира.

Я стал успокаивать её и рассказал о нашем разговоре с Жоркой, после чего со вздохом добавил:

– Ирочка, ещё когда она рассказывала нам про Шныря, я обратил внимание на такую пикантную деталь. Если бы то же самое ей предложил не шнырь, а какой-то другой мужчина, красивый, нежный, ласковый и обаятельной, то Тонечка уже не была бы девочкой. Даже когда она не стала говорить при мне, что Шнырь склонял её к минету, ей был противен не он, как таковой, а сам этот ублюдок. Думаю, что и вены она себе перерезала не по той причине, о какой я подумал. Она, видно, почувствовала, что в следующий раз уступит ему и стала себя за это ненавидеть. Про то, что Шныря она ненавидела ещё больше, чем себя за это, я уже молчу. Поэтому пусть уж лучше она занимается с Жоркой петтингом. Думаю, что этот автомеханик быстро влюбит её в себя и будет теперь часто приезжать к ней на гоночной машине. Зато он не тронет её до тех пор, пока не увидит, что Тоня достигла физической зрелости и девушке пора становиться женщиной. И учти, теперь Тоня наверняка ни за что не лишится девственности с кем-нибудь другим. Этот парень построит её такой, какой хочет видеть, ну, а на эту тему я с ним ещё поговорю и выясню, кем он хочет её видеть, покорной наложницей или всё-таки королевой. Ирочка улыбнулась мне и сказала:

– Знаешь, Боря, я всё же думаю, что всё-таки королевой и это точно благодаря тебе. Знаешь, я поговорю с Тонечкой и постараюсь ей кое-что рассказать, но ничего из того, о чём ты говоришь, говорить ей не стану. Только о женском здоровье.

В этот вечер я переписал почти половину «Кама Сутры», а весь следующий день у нас был посвящён закатке баклажанов, приготовленных пять способами, острым приправам и прочим суповым и борщевым закаткам, а поскольку острого перца выросло очень много, растения были им буквально увешаны, а зелень мы не выкосили всю, то мы наготовили ещё особых помидоров. Это острое блюдо называется «Помидоры огонёк» и мы заготовили их две больших кастрюли, чего с избытком хватит на весь наш колхоз. Правильно, такой острой приправы ни один абхазец много не съест, а уж они-то любят острое. Для неё берутся зелёные и бурелые помидоры, на верхушке которых делается на две трети надрез, потом крышечка приподнимается и чайной ложкой из помидора нужно выбрать все семена и вычистить из них студенистую массу, чтобы заполнить его фаршем, состоящим из килограмма острого перца, полукилограмма чеснока и килограмма кинзы, петрушки и регана. Их нужно прокрутить через мясорубку, тщательно перемешать с солью до однородной массы и после этого слежка отжать через марлю лишний сок. Ну, а что касается соли, то это зависит от того, как кому нравится, так что её в этот фарш можно положить от полукилограмма до килограмма, но только крупной, поваренной и набить им помидоры как можно плотнее. Готовы они будут через неделю, а на стол их подают нарезав поперёк тонкими ломтиками.

Это было последнее, что мы сделали помимо того, что закатали ещё и компоты из летних груш. Урожай был убран почти весь, но верхние помидоры уже очень скоро напомнят о себе. Все остались очень довольны. Ещё бы, мы заполнили все стеклянные банки и теперь голодная зима уже никому не грозила. В душ выстроилась очередь, но домой уезжать никто не стал, ведь было ещё всего лишь половина девятого, а на стол мы с отцом выставили три ящика жигулевского пива и выложили вяленых лещей. Какой же мужчина в здравом уме согласиться взять и уехать от такого стола? Только полный импотент, а таких среди нас не наблюдалось. Попивая пиво с жирной вяленой рыбой, мы сидели и беседовали за столом на отвлечённые темы чуть ли не до двенадцати ночи, после чего я показал всем, как всего лишь один глоток пива, вылитый изо рта на руки, полностью устраняет запах рыбы с рук. Этого приёма никто из моих друзей не знал.

Глава 11

Начало операции «Большая игра»

Несколько раз я выходил на работу в субботу и потому у меня имелись отгулы. Поэтому в предпоследнюю неделю лета я взял два отгула, а перед этим за три дня протянул мотоцикл, не меняя его внешнего вида, и форсировал ему движок, чтобы можно было удрать от кого угодно. Ещё я повесил на него две багажные сумки, мне их пошили в обувной мастерской из самой толстой кожи, из которой делают подошву модельных туфель, получилось очень красиво и удобно. В среду вечером ко мне на работу приехала Ирочка, мы надели гоночные шлемы, самые обычные, хотя и импортные. Интегралы, уже изготовленные для пилотов из стеклопластика, были бы слишком приметными, их же ещё не изобрели. Поэтому мы с Ирочкой и одеты были просто и незатейливо, как парочка из колхоза, и мотоцикл наш имел самый обычный, неприметный вид. Ночью же мы выехали только для того, чтобы отмахав километров триста по ночной трассе, поменять номерной знак в темноте. Ирочка по моей просьбе, больше похожей на приказ, весь день отсыпалась. Мне ещё не хватало потерять её на ночной дороге. А ещё я велел ей крепко обхватить меня руками и не отпускать, что она и делала.

В четыре часа утра, было ещё совсем темно, не доезжая до города Шахты, мы съехали с дороги, я быстро поставил маленькую палатку и мы легли спать. Хотя моя королева и спала чуть ли не весь день, дорога сильно утомила её и она уснула, как убитая и я тоже, но уже в восемь утра нас разбудил будильник, взятый в дорогу, бы проснулись, быстро умылись водой из фляжки, позавтракали и сели на мотоцикл. Через полчаса мы были уже в Шахтах и Ирочка, пройдя несколько сотен метров пешком, надев резиновую перчатку на правую руку, убедившись, что поблизости никого нет, достала из целлофанового конвертика толстое письмо в большом конверте, опустила его в почтовый ящик и быстро ушла. Письмо было адресовано начальнику шахтинского УКГБ полковнику Рослякову. В первый конверт был вложен второй, с собственно моим письмом Юрию Владимировичу Андропову, а также короткая записка Рослякову:

– Товарищ полковник, срочно отправьте моё письмо Юрию Владимировичу, оно содержит особо важную информацию, способную предотвратить трагедию и спасти жизнь прекрасного советского человека, молодой девушки. Кроме того моё письмо содержит также и другую важную информацию. Отправлять письмо непосредственно в Москву, я не могу, его могут вскрыть на почте враги. Если конверт вскрыл кто-то другой вместо полковника Рослякова и думает, а не прочесть ли мне его, моя рекомендация – чудило, по прочтении застрелись сам, содержание второго письма – государственная тайна. Всего вам наилучшего, товарищ полковник, вам ещё будет отдан из Москвы приказ найти меня, но я заранее предупреждаю, это бессмысленная трата времени и сил. Даже не надейтесь, вы меня не найдёте.

Надеюсь, что так оно и будет. Письма я писал и надписывал конверт печатными буквами и к тому же фломастером, а они в то время в Советском Союзе были паршивыми. Бумага была самая обыкновенная, так называемая «Курительная», да, и купил я её целых три пачки в соседней области, куда ездил за запчастями. Там же я купил и конверты, причём переодевшись в спецовку, вроде как меня послали с работы и, показав испачканные руки, попросил девушку хорошенько их завернуть. Письма я писал резиновых перчатках, протёртых спиртом, в конверты вкладывал в них же, а клей смачивал водой колонковой кисточкой, следя, чтобы с неё не выпал ни один волосок. В общем принял все меры предосторожности и надеялся, что никто не сможет найти тайного информатора, скрывающегося под псевдонимом Оракул. Своё письмо Андропову я начал с такого вступления:

– Уважаемый Юрий Владимирович, не так давно я пережил сильнейшее потрясение и мне открылось будущее. Нет, я не психически больной человек, не страдаю визионизмом, не впадаю в состояние близко к кататонии и не вижу никаких картин, летая над миром, словно ангел. Всё гораздо проще. В любой момент я могу, приняв определённую позу, а попросту сев за стол и положив на него руки, что мне по работе приходилось делать ежедневно, увидеть странного вида телевизор с цветным изображением и звуком, который показывает мне любую информацию, какая только сохранена людьми на компьютерах в две тысячи пятнадцатом году. Передо мной при этом появляется сверхтонкая пишущая машинка, но если я начинаю на ней работать, она отображает буквы не на бумаге, а на экране телевизора. Рядом с ней лежит небольшое устройство с тремя клавишами и колёсиком, встроенным в него, которое позволяет мне работать с этим компьютером будущего. Рисунок прилагается. Сначала я подумал, что всё это сон, хуже того, что я сошел с ума, но когда стал осваивать этот компьютер просто из любопытства, то понял, что могу выходить во всемирную компьютерную сеть и входить во все компьютеры планеты, в том числе наши правительственные компьютеры, компьютер правительства США, Пентагона и даже ЦРУ и получать доступ к любым секретным документам. К тому времени все они, как говорят люди в будущем, оцифрованы, и занесены в файлы – даже фотографии и кинофильмы. Когда я это понял, то перешел из заводоуправления в цех и вернулся к своей давнишней рабочей профессии, чтобы не сидеть целыми днями за столом совершая бесконечные прогулки по компьютерной сети, называющейся Интернет. Компьютер в будущем являлся ещё и средством общения, но увы, я так и не смог вступить в контакт ещё ни с кем. Думаю, что это просто невозможно. Сейчас я усиленно изучаю английский, немецкий, французский и испанский языки, чтобы читать и понимать, что содержится в секретных файлах вражеских компьютеров. Вы можете счесть меня душевнобольным человеком, Юрий Владимирович, но давайте не станем спешить, ведь всё познаётся опытным путём. Лично я уже успел убедиться в том, что действительно вижу компьютер из нашего будущего, поскольку наблюдал за теми событиями, о которых узнал из секретных архивов КГБ. То же самое я предлагаю сделать и вам, но не лично. Уважаемый Юрий Владимирович, я посылаю вам краткое досье на несколько человек и описываю в них десять самых опасных и кровавых преступлений, который произойдут до конца этого года. Вы можете дать им свершиться и тогда убедитесь в том, что я был предельно точен в их описаниях, но тогда погибнут люди и нашей стране будет нанесён огромный политический и военный (в смысле утечки государственных тайн за рубеж) ущерб, а ответственность за гибель ни в чём не повинных людей ляжет лично на вас. Вам куда проще предотвратить их, послав к месту предстоящих событий сотрудников КГБ, доблестных и отважных защитников нашей Родины. Полагаю, что опубликование сведений о том, что КГБ предотвратил эти преступления, подействует на многих других подонков отрезвляюще. Лучше они не станут, но по крайней мере не исключено, что они не свершат уже своих собственных преступлений. Первыми в моём списке идут отец и сын Бразинскасы, которые пятнадцатого октября сего года угонят самолёт в Турцию и при этом убьют бортпроводницу – Надю Курченко, отважную советскую девушку, закрывшую собой пассажиров самолёта от пуль гнусных мерзавцев… – Далее я кратко расписал каждый Пранаса и Альгирдаса Бразинскасов вплоть до того дня, когда подонок сын размозжил гантелей башку подонку отцу. Моё письмо, написанное на двенадцати листах бумаги с обоих сторон некрупными, но чёткими и отчётливыми буквами, содержало ещё девять досье, включая досье на тех уродов, которые пытались изнасиловать Ирочку, а также описывало взрыв артиллерийского склада и пожар на атомной подводной лодке, повлекшей жертвы.

В каждом досье я давал краткие рекомендации, что нужно сделать в первую очередь для того, чтобы предотвратить трагедию и спасти жизни людей. Думаю, что получилось убедительно, хотя я и отбросил в сторону все эмоции и изложил только факты. В заключительной части письма я предлагал Андропову своё тайное сотрудничество, но наотрез отказывался общаться хоть с кем-либо из сотрудников КГБ и даже сказал, что мне будет гораздо удобнее унести эту тайну с собой в могилу, чем стать рабом системы государственной безопасности. Прямо так и написал, но в то же время предложил напечатать в «Комсомольской правде» короткую статью на первой полосе, под названием «Жизнь удивительного человека», в которой мне должны сообщить название города и улицы, а на третьей полосе той же газеты ещё одну – «Магия цифр» и в первой же строчке указать номер дома и номер квартиры, чтобы я мог посылать на этот адрес письма с указаниями, где я сделаю закладку с очередными досье. Ещё я предложил Андропову не маяться дурью и не пытаться разыскивать меня, завершив его такими словами:

– Уважаемый Юрий Владимирович, прошлое и будущее связаны с собой неразрывно. Если наши чекисты арестуют Бразинскасов прямо на борту самолёта, в момент посадки и покажут пассажирам с чем они поднялись на борт, а потом состоится гласный и открытый суд, то это немедленно найдёт своё отражение в будущем. В общем уже через минуту после их задержания я буду знать, чем окончилось дело. Предупреждаю, Пранас это самый настоящий зверь и брать его должен настоящий волкодав, жестко, ломая кости, но чтобы наверняка. Даже не пытайтесь меня разыскивать. Если вы отдадите приказ об этом, то я о нём мгновенно узнаю, у меня ведь имеется неограниченный доступ ко всем архивам КГБ будущего, а кроме того людям свойственно писать мемуары и кто-нибудь обязательно проболтается, что у Андропова в семидесятом году появился тайный информатор, подписывающий свои донесения – Оракул. Давайте просто работать на благо Родины вы на своём посту, а я на своём.

Сначала я хотел написать десятка три таких писем, но потом подумал и написал всего семь, но свой маршрут проложил так, чтобы последнее письмо было отправлено из Полтавы и мои следы, таким образом, терялись, как подводная лодка, в степях Украины. Один ведь чёрт Андропов создаст специальную группу и та станет меня разыскивать по всей европейской части Советского Союза. Хрен он захочет упустить такую шикарную возможность уже хотя бы потому, что я довольно подробно указал, из-за чего возник пожар на атомной подводной лодке. Эту операцию я назвал «Большая игра» и хотел в ней выиграть во что бы то ни стало. Ясное дело, что Андропов захочет заполучить все козыри в борьбе с Америкой и вряд ли его убедят мои доводы, что спасать нужно весь мир, а не побеждать своего самого сильного врага, тем более, что как раз в чём-чём, а во врагах и недругах Советский Союз недостатка не испытывал. Их хватало и Российской Империи, не стало меньше и у Российской Федерации. Даже наоборот, число врагов у моей страны резко увеличилось.

Из города Шахты мы выехали в половине девятого утра и помчались в сторону Воронежа. Да, это тебе не две тысячи пятнадцатый год. Хотя дорога и оставляла желать лучшего, на такой только танки на прочность траков испытывать, машин было немного, а потому я ехал очень быстро, где-то под сто сорок километров в час, время от времени заправляя мотоцикл. У меня была с собой пачка гаишных талонов на бензин с большим гербом, а у Ирочки в нагрудном кармане клетчатой байковой ковбойки ментовские корочки, так что с бензином проблем не было. Проблема была только одна, двигатель после форсирования, а я поднял его мощность где-то до двадцати семи лошадиных сил и чуть ли не вдвое увеличил обороты, ещё не прошел обкатку и мог стукануть. Вся моя надежда была на то, что я отполировал каждую шестерёнку в его новой коробке и уделил особое внимание звёздочкам и цепи. Хотя с другой стороны я и этого не боялся, так как взял в дорогу все необходимые запчасти включая даже звёздочки и две новенькие цепи, так что отремонтирую, если что. Как не хотелось мне выглядеть незаметным, на трассе это не получалось.

Когда мы доехали до Миллерово, бросили в почтовый ящик очередное письмо и после этого вернулись на трассу и зашли в придорожную чайную, чтобы там пообедать, было уже половина первого дня, вскоре в неё ввалился какой-то дядька. Увидев нас, он широко заулыбался, подошел к нам и спросил:

– Парень, это твой «Ижак» стоит под окном? Ирочка сразу же сухо ответила:

– Наш, а в чём дело? Дядька представился:

– Лейтенант Рубцов из Воронежского ГОВД. Не волнуйтесь, ребята, я не по вашу душу. Просто вы обогнали меня на трассе, как стоячего, а я ведь под сто двадцать ехал. Это что же у вас за «Иж-Юпитер» такой, что он, как пуля летает?

Ира улыбнулась достала своё удостоверение, но не открывая его, тоже представилась весёлым голосом:

– Старший лейтенант Николаева. А я немедленно добавил:

– Моя сестра мотогонками увлекается, я тоже, вот мы и попросили одного механика форсировать двигатель. Получилось вроде бы неплохо, но мы пока что его просто обкатываем.

– Ничего себе обкаточка! – Радостно воскликнул лейтенант из Воронежа – Вы же под сто сорок мчались. Удачи вам на всех гонках, товарищ старший лейтенант и чтобы все призы вашими были. Да, хороший механик вам движок форсировал.

Лейтенант пошел к раздаче, а мы продолжили давиться кислым борщом. Зато пельмени оказались на редкость вкусными. Надо нам было их взять тройную порцию и не есть борщ. Уплетая пельмени со сметаной, я шепнул моей королеве:

– Вернёмся домой, я доведу «Волгу» до ума и тут же займусь новым мотиком. Сварю раму, поставлю на него дуги, форсированный движок от «Луаза» с глубоким тюнингом и превращу его в такой дорожник, что все ахнут. Ирочка спросила меня тоже шепотом:

– А мне ты разрешишь на нём ездить, Боренька? Вздохнув, я ответил:

– Нет, девочка моя. Мотоцикл не для леди и тем более не для королевы. Ты будешь ездить на чёрной «Волге». Моя королева состроила обиженное личико и шепнула:

– Боренька, когда я проехала по улице на гоночной машине, то… Нет, ты мне просто не поверишь, – прижав руки к губам, она тихонько прыснула от смеха и шепнула ещё тише, – кончила. Мне даже стало неудобно от этого, но меня буквально всю трясло от её мощи и мне так захотелось промчаться на ней на полной скорости. Ну, Боренька, можно я хоть на чём-нибудь буду быстро ездить? Я у тебя, наверное, такая же чокнутая, как и Гена. Широко улыбаясь, я кивнул и прошептал:

– Моя королева, я такое сотворю с «Волгой», что ты сможешь обгонять на ней даже мои же «Москвичи».

Запив пельмени киселём с булочками, мы вышли из чайной, сели на мотоцикл и поехали дальше. Бак был практически полным, крупных городов на пути не было, так что мы решили домчаться до Воронежа, бросить третье письмо и тут же ехать в Славянск, а из него в Харьков. После разговора с Ирочкой меня просто трясло от желания и я, плюнув на то, что движок ещё не прошел обкатку, хрен с ним, сгорит, так сгорит, врубил его на всю мощь и помчался со скоростью в сто шестьдесят километров в час. Поэтому в Воронеж мы приехали в пять вечера и, как только бросили письмо, заехали в самый большой гастроном, купили в нём продуктов на ужин и завтрак, жестяную банку чёрной икры и бутылку шампанского к ней. Дальнейший наш путь лежал в городок Семилуки, в котором я, определившись по карте из своего компьютера, повернул направо и поехал вверх по течению Дона, чтобы найти удобное и красивое место для ночлега и купания. В дороге мы уже успели малость запылиться, так что это нам обоим точно не помешало бы.

Отъехав от Семилук километров на пятнадцать, я нашел уединённое и тихое местечко, где смог подъехать к реке чуть ли не вплотную. Главное, что вокруг не было ни единой живой души. Солнце ещё не опустилось за горизонт, а мы уже слезли с мотоцикла и принялись раздеваться. Через минуту, совершенно нагие, вы уже купались в чистых водах Дона, а ещё через несколько минут я достал из багажного кофра два больших китайских махровых полотенца с огромными розами и байковое одеяло, которое сразу же сложил в четверо и положил на руль и бензобак. Одно полотенце я постелил на мотоцикл, с сиденья которого убрал старую ручку и после того, как мне обтянули его натуральной кожей, приделал с боков две кожаные ручки-петли. Вторым же стал вытирать загорелое тело своей королевы, нежно целуя его. Ирочка всё поняла с полуслова и счастливо засмеялась. Быстро вытершись сам и набросив полотенце на высокую, мягкую спинку, единственная деталь тюнинга, как и новое сиденье, я первым сел на пассажирское место, подал руку своей прекрасной королеве, она в мгновение ока оказалась на мотоцикле и воскликнула:

– Борька, какая прелесть! Так мы ещё никогда не занимались любовью. – Крепко обняв меня, она сказала смеясь – Так вот почему девушки любят кататься с парнями на мотоциклах.

Быстрая езда на мощном, громко и басовито ревущем мотоцикле действительно возбудили мою королеву и пробудили в ней страсть такого же накала. Странно, хотя у меня и был помимо джипа «Чероки» ещё и «Харлей», на котором я время от времени ездил даже на работу и даже надевал для выездов косуху, тем более, что принимал участие в слётах байкеров, мне почему-то никогда не приходило в голову заниматься любовью прямо на мотоцикле. Запах степных цветов смешивался с запахом бензина, тихо журчала вода, перепела объявляли от том, что спать пора, а мы, освещаемые закатными лучами солнца, любили друг друга то нежно и плавно, то чуть ли не иступлёно и это было просто восхитительно. Я ни минуты не сомневался, что Ирочка испытала оргазм проехав всего лишь километров девять на мощной спортивной машине. Всему виной были громкие, рокочущие звуки двигателя и ритмичная вибрация, а она сидела на жестком сиденье в одном только коротком, до середины бедра, махровом халатике, то есть практически голая, а это почти то же самое, что воспользоваться вибратором, этим суррогатом мужчины.

По сравнением с той поездкой, езда со мной на мотоцикле, пожалуй, была намного комфортнее, но моя любимая ведь крепко прижималась ко мне. В общем у нас, пожалуй, ещё никогда не было столь бурного и продолжительного секса. Мы даже поужинали с ней не слезая с мотоцикла, а также выпили бутылку шампанского, отпивая его небольшими глотками из горлышка, и съели под него чёрную игру, зачерпывая её из банки галетным печеньем. Это был просто восхитительный вечер. Самый прекрасный из всех тех, которые у нас уже были. Когда с шампанским, икрой и печеньем было покончено, я отбросил в сторону пустую бутылку, банку, бумажный пакет с оставшимися печенюшками и большую салфетку, лежавшую между нами. Ирочка откинулась на бензобак и забросила руки за голову. Я взял её за бёдра и подтащил к себе поближе, а она немедленно обвила своими стройными, красивыми ногами мою талию. На небе взошла полная луна, причём какая-то очень уж огромная и ярко освещала прекрасное тело моей королевы. В свете луны оно было невообразимо красивым. Глаза Ирочки озорно блестели и она, радостно улыбаясь, поинтересовалась у меня звонким голосом:

– Борька, признайся, что тебе во мне больше всего понравилось во время нашей первой встречи? Знаешь, любимый, когда тебя привели в мой кабинет, я поразилась. Здоровенный, красивый парень, правда, косматый, как московский битник, а одет так ужасно, но ещё больше меня поразило то, как у тебя сразу же вспыхнули глаза. Знаешь, а ведь мне стало приятно, Боренька. Ты ведь не пожирал меня взглядом и не раздевал, а именно восхищался. Ну, и чем же ты так восхищался? Моей грудью? Помотав головой, я ответил широко и радостно улыбаясь:

– Нет, моя прекрасная королева, на твою прелестную грудь я бросил свой второй взгляд, а мой первый был прикован к твоему лицу и особенно завлекушечкам. Они у тебя такие красивые и милые, в них столько очарования. Ну, а на грудь я взглянул через несколько секунд и чуть не ахнул от восторга, увидев такое совершенство. Ты просто невероятно красивая женщина, моя королева. Думаю, что в Голливуде на тебя обратили бы внимание даже в том случае, если бы ты не могла связать и двух слов, но ты же ещё и умна, словно демон, любовь моя. Знаешь почему я, войдя в твой кабинет с цветами и тортом, сразу же встал на колени? Только для того, чтобы увидеть твои ножки. Они вообще у тебя само совершенство. – Ирочка своими ножками немедленно сжала мою шею и я, лаская их, продолжил свои излияния – Но особенно красива твоя попка, моя девочка. Она у тебя такая кругленькая и задорная, что я, глядя на неё или лаская, просто млею. Про такие в моё время говорили – бразильская, хотя, если честно, был я однажды в Рио-де-Жанейро и ни одной такой не увидел. Ты само совершенство, моя королева и мне будет очень больно расстаться с тобой на несколько лет, но я сделаю всё, чтобы это расставание не было слишком долгим.

Хотя я и закончил говорить на столь печальной ноте, Ирочка не стала печалиться раньше времени и мы просто снова занялись любовью. Мы бы наверное и спать легли на мотоцикле, вдруг ставшим для нас очень важным объектом, но он для этого не был приспособлен и потому я быстро оставил палатку и мы забрались в неё. Утром мы снова купались в реке нагишом, после чего не спеша позавтракали, собрались в дорогу и поехали на Украину через Белгород. В Белгород мы приехали в половине первого дня, и, бросив очередное письмо в почтовый ящик, плотно пообедали в ресторане, хотя и не выглядели респектабельной парой. Ирочке даже пришлось сунуть под нос швейцару своё удостоверение сотрудника органов внутренних дел. Из Белгорода мы сразу же выехали в Харьков и приехали в этот город в шесть вечера, но не стали после отправки письма думать о ночлеге, а поехали в Полтаву, до которой домчались ещё до полуночи, а из неё в город Лубны. Это был небольшой и довольно симпатичный город.

Бросив в десять утра в почтовый ящик последнее письмо, мы нашли укромное место, достали из багажных кофров два новеньких красивых брючных костюма, быстро переоделись и поехали искать, где бы нам хорошо позавтракать и, заодно, пообедать. Немного покружив по городку, мы вскоре нашли возле городского парка ресторан, припарковались возле него и вошли внутрь. Обстановка, конечно, в нём была старорежимная, но меню порадовало. Мы были голодны, как волки, а потому заказали себе по сборной солянке, зразы и ещё по паре котлет по-киевски, два салата, а также попросили положить нам в дорогу ещё двенадцать штук котлет по-киевски и жареной картошки в два продолговатых, эмалированных судка с крышками. В ресторане даже подавали посетителям чёрный кофе и я с удивлением обнаружил, что он, судя по запаху, доносившемуся до нас от соседнего столика, где завтракал мужчина в дорогом костюме, натуральный и довольно неплохой и потому попросил залить его во все наших четыре алюминиевых фляжки. Официантка сделала круглые глаза и недовольным голосом сказала:

– Молодой человек, котлеты и жареная картошка ещё куда ни шло, а вот кофе мы на вынос не продаем. Вздохнув, я попросил её:

– Тогда просто принесите нам десять чашек кофе, сахар отдельно, и два куска торта «Киевский».

Умыться мы ведь могли и под краном или в реке, а вот чёрный кофе из-под крана не наберёшь. Я пошел к мотоциклу за фляжками и вскоре вернулся. Минут через двадцать нам подали солянку. Она оказалась так себе. По всей видимости большая часть мяса из нашей солянки отправилась в сумку повара. Зато зразы с грибами и гарниром из картофельного пюре оказались просто великолепными. Ещё лучше были киевские, поданные с картошкой-фри. К тому же они оказались такими большими, что я положил две котлеты в судок с жареной картошкой. Наконец подали кофе и он действительно оказался великолепным, даже лучше, чем вкуснейший торт. Увы, но в нашем городе с кофе была большая напряженка. В ресторане «Хижина лесника» нам подали под видом кофе что-то мутновато коричневое, что и кофе то не пахло. Ирочка смотрела на меня с нежной улыбкой, кушала торт, но кофе не пила и я, смутившись, спросил её:

– Моя королева, ты не любишь кофе? Сейчас я попрошу, чтобы тебе принесли чай или хотя бы лимонад.

– Нет-нет, Боренька! – Воскликнула Ира – Я тоже буду пить кофе, как и ты, любимый. Мне нравится всё, что любишь ты и я люблю то, что нравится тебе. Просто я жду, когда он немного остынет. Вот только пить что-нибудь горячее, я не люблю.

«Боже, прелесть моя!» – мысленно воскликнул я, как же мне всегда хотелось жениться именно на такой девушке, которая будет жить и дышать со мной в унисон. Мы не спеша полакомились кофе, я расплатился за обед, дав официантке щедрые чаевые, по трояку с носу, и спросил её, кто у них варит кофе, та ответила, что буфетчик Коля. Перелив кофе из чашек во фляжки, я попросил Ирочку подождать меня и пошел в буфет ресторана, под окнами которого мы поставили мотоциклы. Коля оказался молодым, невысоким парнем лет двадцати семи и я, понадеявшись на то, что он не отпетый хохол, представился и попросил его:

– Коля, мы спортсмены из Харькова, мотогонщики, двигатель обкатываем, вот и забрались в ваши края. Нам очень понравился ваш кофе, вы не продадите мне зёрен?

Коля тут же, словно он по десять раз на дню отвечал на точно такой же вопрос, слегка наклонившись, сказал:

– Сорок рублей пакет. Могу продать полтора пакета, это шесть килограмм будет. Вздохнув, он пояснил. Это настоящий бразильский кофе, я на базе взял, думал его пить будут, а его никто брать не хочет, говорят, что шестьдесят копеек за чашку слишком дорого, давай, говорят, тот, что раньше, по двадцать пять. В общем намаялся я с ним за год. Даже купил немецкую электрическую кофемолку, четыре джезвы, электроплитку с песочницей соорудил, а клиенты его в неделю всего раза три, четыре, заказывают, я даже Зинке втык сделал, когда она сначала заказала десять чашек кофе, а потом сказала, что мотоциклисты их во фляжки перелить хотят. Вот ведьма противная. Должна же видеть, что на твоём мотоцикле харьковские номера.

Посмотрев за стойку и увидев песочницу, рядом с которой стояли четыре алюминиевые джезвы, я мигом загорелся и широкой, доброжелательной улыбкой спросил:

– Коля, а хочешь я у тебя и кофеварку, и джезвы, и даже песочницу, только без песка, куплю? Парень открыл рот от удивления и воскликнул:

– Забирай! Недорого отдам, вместе с кофе за сто тридцать рублей. Поверь, тебе они в те же деньги встанут. Протягивая Коле двести пятьдесят рублей, я сказал:

– Хороших людей, Коля, грех грабить. Вот, возьми, чтобы не обидно было. Где ты так классно кофе варить научился? Коля улыбнулся в ответ и сказал:

– В Ереване, я там служил в штабе, поваром. Ну, и часто в город ходил. Там почти в каждом кафе так кофе варят. Слушай, а что это у тебя за мотоцикл такой? Вроде бы обыкновенный «Иж», а у двигателя звук, как у танка.

– Ну, тогда всё понятно! – Воскликнул я – Все ереванцы любители кофе. – После чего сказал о своём мотоцикле – Это пока что и есть обыкновенный «Иж», но я начал делать из него гоночный мотоцикл. Пока что форсировал движок, но через пару месяцев это будет настоящая гоночная машина.

Коля быстро выложил на прилавок целлофановый четырёхкилограммовый пакет настоящего бразильского кофе, взвесил на весах остаток во втором пакете, в нём было два с половиной кило кофе, и быстро сложил всё своё хозяйство в песочницу, которую ему пришлось даже остужать водой. Мы попрощались и я вышел из ресторана «Пролисок» довольный, как слон после бани. Блок «Мальборо» у меня был, а теперь я ещё и нашел отличный кофе со всеми нужными для его правильной варки приспособлениями, но самое главное, у меня теперь была ещё и немецкая электрическая кофемолка. Для того, чтобы уложить всё в багажный кофр, нам пришлось вытащить из него свёрток с нашей одеждой. Немного подумав, я вручил его Ирочке, сказав, что от него мы избавимся по дороге. Не смотря на то, что я выпил кофе, спать мне хотелось просто неимоверно, но я всё же доехал до Полтавы, там свернул к Днепру и, снова отъёхав подальше от города, нашел хорошее место для ночлега.

Не смотря на усталость мы всё равно не рухнули спать. Не та моя Ирочка девушка, чтобы раздевшись и улёгшись рядом с нею, я смог бы уснуть просто так. Зато в половине первого ночи мы проснулись бодрые и свежие, и сразу же полезли в Днепр купаться. Купанье и кое что ещё, что мы делали в воде, стряхнуло с нас последние остатки сна и мы, не одеваясь, поужинали при свете фары мотоцикла и в два часа ночи отправились в дальнейший путь. Рассвет мы встретили в дороге уже проехав Харьков и взяв курс на Славянск. Двигатель работа ровно и мощно, позволяя мне обгонять всё, что попадалось нам на пути к дому. Ирочка, немного подумав, нашла очень оригинальное решение, попросила набросить привязать её к спинке сиденья. У меня был с собой отцовский флотский ремень и я так и сделал, а моя королева вслед за этим сняла с себя китайские полукеды, очень красивые между прочим, Галочка обеспечила кедами и полукедами всю нашу семью лет на десять, я купил по три пары каждому, носочки, откинусь спиной на заднее сидень, обхватила меня ножками и дальше поехала так, время от времени раскидывая руки и громко крича:

– Боренька, любимый мой, я лечу! Я птица!

У моего «Ижа» имелось ветровое стекло и лобовой обтекатель, а на головах у нас были отличные спортивные шлемы с пластиковыми забралами, так что встречный поток воздуха не бил меня с силой в грудь, а Ирочка сзади меня так и вовсе чувствовала себя теперь гораздо комфортнее и к тому же сидела спокойно и ровно, не нарушая центровки. Поэтому я мог изредка позволить себе удовольствие погладить её по бёдрам. Мы глотали километры, как газировку, лишь время от времени останавливаясь на автозаправках, чтобы долить в бак бензина, поесть киевских с жареной картошкой и запить их чёрным кофе, а потому к девяти часам вечера, в воскресенье, доехали до дома, где нас ждал самый настоящий сюрприз. Во всех наших новых комнатах были побелены потолки, наклеены обои, постелен линолеум и расставлена новая мебель, которую нам помогла купить Галочка. Не Бог весть какая красивая, но всё же импортная, гэдээровская.

Швейные машины были перенесены в новую мастерскую, большую и светлую, хотя её окна и выходили на север и на запад, а в старой части дома наши родители и друзья обвалили потолки, мы ведь увеличили высоту комнат до трёх с половиной метров, вывезли весь мусор и даже зашпаклевали потолки и все щели. Теперь нам только и оставалось, что сделать там побелку, поклеить обои и настелить линолеум, да, ещё отделать мансарду, где я намеревался устроить небольшой спортзал. А что? Запросто, ведь перекрытия были железобетонные, так что прыгай, не хочу. В понедельник я отвёз Ирочку в институт и поехал на работу, мне нужно было продолжить начальный этап операции «Большая игра», промежуточной целью которой являлось моё бегство за границу с целью сначала потереться год в западной Европе, а потом перебраться в США и там приступить к её завершению, а оно должно было означать большой перелом в мировой политике и начало новой политической эры на всей планете.

К концу августа моё положение стабилизировалось сразу по двум направлениям. Если не заглядывать в мой паспорт, то я выглядел, как парень лет двадцати двух на вид, высокий, широкоплечий и мускулистый. В смысле же моей трудовой деятельности, то я уже всё реже и реже задерживался на работе, да, и дома мы с мамой и отцом тоже вошли в трудовой ритм, а Ирочка активно нам помогала. В общем свободного времени у меня стало больше, но оно у меня всё уходило на работу за компьютеров и единственное, чего я не делал, так это не обделял свою любимую ласками. Честно говоря, мы занимались любовью где угодно и в какое угодно время дня и ночи, частенько даже в саду. У наших родителей даже вошло в привычку спрашивать: – «Ребята, ау, к вам можно или прийти попозже?» Ну, они тоже, между прочим, были не без греха, чему мы с Ирочкой были безмерно рады. У моей любимой с моей мамулей были дружеские отношения, она же была младше неё всего на одиннадцать лет и называла её Милой, как и отец. Иногда они, обнявшись, как подружки, о чём-то шептались и мама, порой, восклицала: – «Ой, Ира, неужели!». Догадываюсь, о чём в таких случаях шла речь. Бедный папик.

Мой очередной рабочий день начался, как обычно, я сделал диагностику семи движкам на слух и составил дефектные ведомости, а поскольку ещё ни разу не ошибся, водители из сторонних организаций тут же, не возражая, поехали на мойку. Грязным автомобилям въезд в цех был запрещён строго-настрого и потому над его воротами даже был сделан большой навес. Мне же частенько приходилось диагностировать машины и под дождём. После этого последовала часовая лекция, на которую приходило всегда довольно много народа и ещё полчаса я отвечал на вопросы, часто слыша возгласы: – «Ну, Кулибин даёт! Вот ведь голова, всё помнит.» Затем началась рутина. Ребята стали выдёргивать движки и потому то и дело кто-нибудь кричал: – «Таль давай!», а когда все двигатели были установлены на сборочные столы, завыли пневмогайковёрты. Компрессорная в типографии была довольно мощная и потому к нам ремонтный цех подвели воздух и вооружили нас этим нужным орудием труда, но только на нашем участке их было слышно чаще, чем где-либо, только после этого я взял под локоток Жору, тот уже прописался в нашем цехе на постоянной основе, отвёл его в беседку и сказал, закуривая:

– Георгий, я прошу тебя быстренько прочитать вот эти пятнадцать страничек. – Протянув свою пояснительную записку, я добавил с улыбкой – По-моему, старик, это твоё будущее.

Жора читал и его красивое, загорелое лицо то краснело, то бледнело, то покрывалось крупными каплями пота. Прочитав же всё, что я написал и просмотрев рисунки он хрипло сказал:

– Старик, дай закурить. Протягивая ему сигарету, я проворчал:

– Жора, или сам доставай себе блатные сигареты, или бросай курить. Нечего обирать малолеток.

Мой юный друг взял сигарету трясущимися руками и чуть ли не во весь голос взмолился:

– Боб, но ведь это же фактически целый завод! Своя литейка, резинотехнический цех, практически весь ассортимент обрабатывающих станков, кроме кузнечно-прессового цеха, но больше всего меня убивает ассортимент. Ты ведь предлагаешь ещё и изготавливать технику для нужд армии. Да, мне кажется, что такие квадроциклы в нашей армии пригодятся.

– Почему это они пригодятся в одной только армии? – Удивился я – Мои вездеходы-квадроциклы сослужат прекрасную службу геологам, топографам, егерям и много кому ещё, но их военное применение, это в первую очередь воздушно-десантные и пограничные войска, да, и мотопехота, как я думаю, от них не откажется. В общем созванивайся с Георгием Ивановичем и записывайся к нему на приём. Будем докладывать ему нашу ситуёвину и просить, чтобы он дал нам добро на изготовление опытных образцов новой мототехники. Зробим тяжелый гоночный мотоцикл, трёхколёсный мотоцикл с кузовом и две модификации квадроцикла, причём военные квадроциклы в трёх экземплярах.

– А почему в трёх? – Удивился Жора.

Тот же самый вопрос задал мне тем же вечером в своём кабинете и генерал Булганин, причём встав из-за стола, схватившись за голову и нервно раскачиваясь с пятки на носок. Ну, а я спокойно достал из внутреннего кармана своего костюма ещё три сложенных в двое листа мелованной бумаги, на которых тушью были нарисованы все три военные модификации квадроциклов и спокойным голосом ответил ему:

– Всё очень просто, Георгий Иванович, один с турелью, на которой стоят сдвоенные пулемёты «Утёс», для поражения живой силы противника и легкобронированной техники, один, со специальным лафетом для противотанкового ракетного комплекса «9К111 «Фагот», и последний с лафетом для автоматического гранатомёта «АГС-17 «Пламя». Не думаю, что нашему противнику будет приятно встретиться на поле боя с такой техникой, которая по бездорожью будет ехать со скоростью сто двадцать, сто тридцать километров в час, наносить внезапный и очень болезненный удар за линией фронта и тут же моментально исчезать.

Георгий Иванович сначала кивнул, соглашаясь, а затем удивлённо воскликнул:

– Боря, откуда тебе известно об этих образцах советского вооружения? Они же совершенно секретные.

– Да, так, пацан один рассказывал. – Невозмутимо ответил я и пояснил – У него батя полковник, в Москве, в главном штабе погранвойск служит, вот он мне и рассказал про нашу новую технику. Но та мототехника, выпуск которой мы можем наладить в своём крае, и в своём гражданском исполнении запросто сможет пойти на экспорт, Георгий Иванович, а это валюта в казну нашей советской родины не говоря уже о том, что каждый тяжелый мотоцикл, трёхколёсник, квадроцикл или спортивный автомобиль, проданный за пределами края, это деньги в его казну.

– Так, Кулибин ты мой дорогой, – с весёлой улыбкой сказал мне Георгий Иванович, – срочно подготовь мне точно такую же пояснительную записку, только с указанием всего того, о чём ты не написал в той, сделай рисунки, фотографии военной техники, правда, без чертежей, я тебе дам, но рисовать будешь в моём кабинете, и как только всё будет готово, я сразу же отправлюсь с докладом к Дмитрию Мироновичу.

– И тут же всё провалите, Георгий Иванович, – приземлил я генерала и пояснил свою мысль, – вы лучше Жоре подмахните его прошение, выделите деньги и железо из своих фондов, а мы изготовим до конца года образцы и на новый год сделаем Дмитрию Мироновичу шикарный подарок. Вообще-то даже раньше, ведь тяжелые гоночные мотоциклы вы сможете показать ему уже в ноябре месяце, причём вместе с тем призом, который они привезут с «Московского кольца», гонка ведь состоится пятого ноября, а пару несколько мы быстро изготовим.

– Чёрт, ты и здесь прав! – Смеясь воскликнул генерал Булганин – Победителей же не судят! Ладно, тогда поступим так, ребята, запчасти вы делаете в типографском цеху, а сборку будете производить в дивизионе и я поставлю к стенке каждого, кто проболтается раньше времени. Даже тренировки мы будем проводить в режиме полной секретности. В общем, ребята, я вас на это благословляю и обещаю вам всяческую поддержку.

Глава 12

Бой за право любить

Из кабинета генерала Булганина мы вышли окрылёнными, он принял все мои заявки и сказал, что в считанные дни всё, что я заказал, будет нам доставлено и если того потребуют обстоятельства, даже самолётом. Георгий Иванович не шутил. Уже через четыре дня к нам на участок стали доставлять заказанные мною детали. Самыми последними я ждал спортивные колёса от немецкого мотоцикла «БМВ R 69 S», а их нам прислали уже через неделю, причём целых десять комплектов, с гудьировской резиной. В это время, забыв о шитье, я занимался самым главным делом – форсировал и модернизировал пять двигателей «Мемз-967А», которые хотел установить на мотоциклы, один я изготавливал для себя лично и потому оплатил все запчасти, и двигатель от автомобиля «Газ-66». Его я намеревался воткнуть под капот Ирочкиной «Волги». Раньше десяти домой никто из нас не приходил. Одновременно с этим, из высокопрочных стальных труб, набитых кварцевым песком, по изготовленным мною лекалам выгибались на горячую детали для сварки рам. Ещё до этого, в самом начале, я вырезал из липы в столярном цехе два макета для изготовления стеклопластиковых обвесов. Один для дорожного мотоцикла, то есть своего, а второй для гоночных двухколёсных болидов.

С двигателями я разобрался быстро, всего за две недели, попутно сварив рамы, после чего их подвергали термической обработке, но этим занимался уже Жора. О, он много чем занимался и вот здесь его знания инженера-конструктора, которого распределили в наш город дежурным механиком гаража, пригодились в полной мере, а инженером он был очень толковым и схватывал всё буквально на лету. Помощников у нас хватало, оборудования тоже, а когда требовалось изготовить что-то серьёзное, то мы передавали заказ либо на авиаремонтные завод, где нам отлили для мотоциклов магниевые диски для колёс и изготовили для них вентилируемые тормозные диски, в общем мы получили готовые колёса, которые своей формой, без спиц же, поразили всех, либо на электромеханический завод. Там для нас изготовили карданные валы с приводом на заднее колесо, почти точно такие же, как на мотоцикле «Урал», но более мощные и прочные, движки-то от «Луаза» я раскочегарил до семидесяти семи лошадиных сил и они выдавали шесть с половиной тысяч оборотов.

Мы, а всего нас, энтузиастов, собралось двенадцать человек со всего города, работали без выходных и при этом я и Жека ещё и успевали руководить ремонтом, двигателей. Последним к нам присоединился Князев, днём он был начальником цеха, а вечером, надев спецовку, становился просто Митрофанычем. Помимо этого нам помогали все будущие пилоты гоночной команды «Метеоры Юга». В общем рабочих рук хватало, как и возможностей для того, чтобы изготовить пять новейших, сверхмощных тяжелых мотоциклов суперсовременного дизайна – четыре гоночных, а один на той же платформе, но с совершенно иными обвесами, сугубо дорожный. Стеклопластиковые обвесы для нас изготовили на авиаремзаводе, причём в военном цехе, где ремонтировали двадцать первые «Миги» и потому они получились очень прочными и надежными, но никто так и не понял, для чего генерал Булганин заказал эти «лопухи». Между делом я получил паспорт и в тот же день вместе с родителями, Эльвирой Михайловной и Георгием Ивановичем мы с Ирочкой пошли подавать заявление в загс. Генерал сразу же потащил нас начальнице и та ворча, приняла у нас заявление. Мы хотели расписаться в ускоренном порядке, но Георгий Иванович сурово сказал:

– Борька, не сметь, выпорю. Не посмотрю на то, что ты выше отца вымахал, как пить дать, выпорю. Смотри, я на твоей свадьбе буду сидеть посаженным отцом. Понял?

Пришлось согласиться, но я сразу же сказал, что свадьба будет у нас маленьким домашним мероприятием и на неё будут приглашены только наши самые близкие друзья. Георгий Иванович согласился и потащил нас в свою чёрную двадцатьчетвёрку. Сначала он отвёз родителей и Ирочку ко мне домой, а потом мы поехали в бывший отдельный дивизион ГАИ, а ныне штаб-квартиру гоночной команды «Метеоры Юга», находившийся в шести километрах от города. На свой страх и риск генерал Булганин проложил там кольцевую гоночную трассу протяженностью одиннадцать километров. Она была расположена очень удачно, меж двух холмов и огибала тот, который был побольше и повыше, так что туда, посмотреть на гонки могло прийти очень много народа. Вообще-то мне кажется, что он просто так говорил пилотам, которые гоняли пока что вокруг пруда-охладителя городской ТЭЦ. Не думаю, что первый секретарь крайкома партии оставил бы это без своего внимания. Тем более, что мы между делом подготовили четвёртый гоночный болид и уже приступили к работе над раллийными машинами, так что Дмитрию Мироновичу было что показать и помимо мотоциклов.

После дня подачи заявления в ЗАГС прошло две недели и вот, наконец, четыре бело-голубых, динамовские цвета, и один вишневый мотоцикл были предъявлены генералу Булганину. До этого дня я прятал от него даже эскизы и когда их увидел спортивные мотоциклы, а это были настоящие супербайки, и рядом с ними будущих пилотов, то растерянным голосом спросил меня:

– Боря, что это?

– Мотики, – спокойно ответил я, – четыре гоночных, под задницу этим парням, а один дорожный. Его я смастерил себе, но скоро мы такие сможем выпускать малыми сериями. Объём двигателя один и два десятых литра, мощность семьдесят семь лошадиных сил, а какова их скорость, мы сейчас увидим. Дайте мне только переодеться в гоночный комбинезон, Георгий Иванович, это не займет много времени. Возмущённые пилоты взвыли во весь голос:

– А мы здесь для чего?

– Для мебели, – спокойно ответил я, – ребята, вы будете недели две только учиться просто сидеть верхом на них и на козлах газовать, прежде чем первый раз выедете из бокса. К вашему сведению, эти мотоциклы будут спокойно ехать со скоростью сто семьдесят, сто восемьдесят километров в час, а когда вы научитесь ездить на таких скоростях, я доведу мощность движков до девяноста лошадок и повышу их обороты до девяти тысяч, то перейдёте на более высокие. Правда, эти двигатели мы будем уже полностью изготавливать сами и у тех мотоциклов даже колёса будут другие, специальные, сверхскоростные. Ну, и вдобавок ко всему у вас ведь даже боевых комбиков нету. Генерал Булганин тут же поддакнул мне:

– Да, парни, это то же самое, что с «кукурузника» на «Як-9» пересесть. Ну что же, давайте посмотрим, что это за мотики.

Ирочка молчала и восхищённо смотрела на наш новый мотоцикл с толстой «задницей» – обтекаемые боковые и верхний багажные кофры были вместительные, и шикарное седло. Вот теперь она поняла, почему мы приехали на базу на такси. Погода стояла отличная и я собирался уехать отсюда на своём новом мотоцикле. Отправившись из бокса в раздевалку, я быстро натянул на себя гоночный комбинезон красной, с желтыми вставками, кожи, который я начал шить ещё в августе месяце. Точно такой же, только более нарядный ярко-голубой с чёрными и белыми вставками, я пошил и для Ирочки, которая пошла переодеваться вместе со мной. Пошили нам в обувной мастерской и мотобутсы. Как только мы оделись, моя королева спросила меня:

– Боря, ты разрешишь мне прокатиться на этом мотоцикле?

– Ни в коем случае, девочка моя. – Ответил я надевая свой шлем-интеграл, изготовленный рукастым Толиком, под моим руководством, и, протягивая ей второй, признался – Я и сам его боюсь, Ирочка. Мои навыки езды на супербайках, это всего каких-то шестьдесят поездок, но те машины были всё же помощнее.

Мы вышли из раздевалки в бокс и все ахнули, а Георгий Иванович на этот раз ещё громче. Хотя я и улыбался, всё же действительно подходил к своему творению с опаской, если не со страхом. До этого мы целую неделю подгоняли на супербайках каждую детальку, садились в седло, поставив на козлы и врубая двигатель на всю мощность, даже прокатывали друг друга на них, но выездов на трассу ещё не делали ни разу. Это была проба пера. Генерал, глядя на наши боевые комбинезоны, спросил:

– Сколько же стоит такая одежонка, Боря? Улыбнувшись, я честно ответил:

– Нам с Ирочкой оба встали в семьсот двадцать рублей, но шил-то я их сам, только мотобутсы нам в обувной мастерской пошили. Зато в них не так больно падать. Есть шанс остаться в живых, хотя и далеко не всегда. Шучу, шучу, ребята. Ладно покатили этого зверя на улицу и поёдёмте на трассу.

Одиннадцатикилометровую гоночную трассу возле бывшего дивизиона ГАИ построили быстро только потому, что там уже имелось нечто похожее на неё. Поэтому по просьбе, а скорее приказу Генерала Булганина сюда пригнали дорожную технику, постелили сначала асфальльтобетон, а сверху сделали почти идеально ровное покрытие. Говорят, дорожники работали круглыми сутками, так что без прямого указания Дмитрия Мироновича точно не обошлось. Я взял крайний байк за ребристые ручки, столкнул его со стояночных опор и покатил за ворота. Мотоцикл получился у нас не слишком тяжелый и его сухой вес составлял всего двести десять килограммов. На нём не стояло никакой электроники, но спидометр был рассчитан на двести сорок километров, а вот тахометр всего на шесть тысяч пятьсот, так что предельного значения мы не знали. Форсированный движок ревел даже посильнее, чем на гоночных «Москвичах», но с ними-то всё было ясно, а этот мотоцикл представлял из себя сплошную загадки и я знал о нём только то, что скорости у него переключаются без малейшего усилия а газ длинный и довольно тугой.

С замирающим от страха сердцем я сел на него, нажал на кнопку стартера и двигатель тут же угрожающе зарычал. «Ну, семи смертям не бывать, а от своей единственной ты не откупишься, Борис Викторович.» – сказал я себе и медленно поехал по подъездной дороге к гоночной трассе, Ирочка и все мои друзья почти бежали за мной, а Георгий Иванович приговаривал:

– Ну, и звук, как будто голодный тигр рычит. Даже в животе булькает. Вот это мощность у двигателя.

Доехав до трассы, я повернул налево, так как решил ехать, как и все православные люди, по солнцу, крикнув напоследок, чтобы все держались подальше от трассы. Первые несколько километров я ехал не спеша, приноравливаясь к супербайку, хотя и наездил на «Кавасаки ZX-9R» немало часов. Именно на него был похож мой собственный супербайк и я только изготовил более пологий и широкий бензобак, который был выколочен из латуни, спаян серебром и вложен в стеклопластиковый футляр, ещё к нему был приклеен специальный, мягкий кожаный коврик, чтобы было удобнее ложиться на мотоцикл. Сидеть на нём было удобно, но через полкилометра я увеличил скорость и принял боевую стойку, то есть просто лёг на мотоцикл. Больше всего меня беспокоила резина, и особенно то, как я на ней буду проходить повороты, хотя на этой трассе они и были очень плавные. На ста двадцати я прошел первый же поворот хотя и с наклоном, но без малейших замечаний к резине и увеличил скорость. Пока что до ста пятидесяти километров, мотоцикл вёл себя безукоризненно.

Когда я доехал до своих зрителей, то сбавил скорость, поднял забрало и крикнул, что начиная с третьего круга уже можно замерять время спидометром. На этот раз я поехал быстрее и быстро, в считанные секунды, набрал скорость в сто восемьдесят километров в час. Мотоцикл по прежнем отлично держался за дорогу и тогда я добавил газу и поехал на скорости в сто девяносто километров. Превышать скорость в двести километров я поостерёгся. Всё из-за той же резины, хотя мне доводилось развивать скорость в двести сорок километров в час, но та трасса была всё же получше этой. Всего я в этот день сделал двенадцать кругов, пару раз, проезжая мимо зрителей, поставил мотоцикл на заднее колесо и решил, что для начала и этого хватит. Да, и время уже близилось к вечеру, а моя душа жаждала праздника. Заехав в бокс, я подождал, когда прибегут мои болельщики и сказал:

– Ну, что же, Георгий Иванович, у меня претензий к мотоциклу нет никаких. Пусть ребята начинают их изучать и потихоньку вкатываться в трассу. Думаю, что они успеют освоиться на них и хотя бы покажут их на московской гонке. Генерал Булганин выслушав меня, буквально завопил:

– Боря, ты что это творишь? Ты же круги делаешь быстрее, чем парни на «Москвичах»!

– Всё правильно, – ответил я, – они же на машинах ездють, а у тех четыре колеса, пока они у них прокрутются, я на двух колёсьях далеко уеду. Всего то делов. А если без шуток, то тут всё заключается в удельной мощности двигателя на каждый килограмм веса. На этих мотоциклах она выше.

Меня выдернули из седла и стали, радостно крича, подбрасывать, а когда поставили на землю, то первым меня обнял и расцеловал генерал Булганин, а уже потом Ирочка, воскликнул:

– Боренька, какой же ты у меня молодец! Георгий Иванович хлопнул меня по плечу и спросил:

– Ну, как назовём новый советский мотоцикл?

– Как-как, Георгий Иванович? – Удивился я – Вы же сами назвали вашу команду «Метеоры Юга», пусть и мотик тоже называется «Метеор-1200», а второй, который дорожный, «Метеор-1200-Д». Чего же тут неясного? – После чего попросил – Георгий Иванович, пока суть, да, дело, черкните мне бумагу, чтобы я мог ездить на дорожном мотике и Ирочку катать.

– Сделаю, Боря, – с улыбкой сказал генерал и улыбаясь ещё шире приказал, – майор Мережкин, Гена, быстро дай мне папку, бумагу и авторучку. Подойдя к моей королеве, я сказал, надевая на неё шлем:

– Ваше величество, прошу пройти к карете.

Вслед за этим я метнулся к нашим сумкам, той, в которую мы сложили одежду и ещё двумя – в одной лежала бутылка шампанского, наш с Ирочкой ужин ужин, чёрная икра, а в другой полотенца и палатка с одеялами. Хотя шасси у обоих мотоциклов и было совершенно одинаковое, второй мотоцикл мы изготовили похожим на мотоцикл «Хонда Голд Винг» с тремя багажными отсеками, а потому в них поместилось всё наше добро. Только теперь Георгий Иванович обратил внимание на пятый мотоцикл, стоящий немного в стороне и восхищённо сказал:

– Это же просто какой-то правительственный лимузин, а не мотоцикл, Борис. Боже, хромированные дуги, заднее сиденье получше, чем кресло в моём кабинете, да, ещё и настоящей кожей обтянуто. В багажники, как я погляжу, не одного, а целых трёх чертей засунуть можно, спереди две фары. Боренька, неужели это один и тот же мотоцикл или они всё же разные?

– Одно и то же шасси, Георгий Иванович, – усмехнувшись объяснил я, – только у этого глушаки другие, горизонтальные, ещё на нём установлены дуги безопасности на случай завала набок, и для него изготовлены совсем другие обвесы, ну, ещё он немного длиннее спортивного из-за двух дополнительных балок сзади и потому пассажир сидит не по центру заднего колеса, а за ним, но ведь у этого мотоцикла и силовой агрегат значительно тяжелее и потому общая продольная центровка не нарушается. Всё совершенно одинаковое, ну, может быть скорость будет поменьше из-за большего лобового сопротивления, но ненамного.

Генералу принесли папку, бумагу и ручку. Но не отказал себе в удовольствии сесть на мотоцикл и выписал мне временное разрешение на использование личного транспортного средства, именуемого мотоцикл «Метеор-1200-Дорожный». Вручив мне бумагу, он слез с мотоцикла и строго сказал:

– Делай ещё два таких, Кулибин, один лично для меня, а второй для Дмитрия Мироновича. Ну, может быть не такие мощные, я уже староват для таких скоростей, а Игорь Дмитриевич, сын первого, ещё слишком молод, ему всего двадцать четыре года.

Мы попрощались со всеми до понедельника, сели на мотоцикл и выехали за ворота. Для того, чтобы доехать до нашего с Ирочкой бережка, нам нужно было проехать через весь город, а поскольку солнце только спускалось к горизонту, то наш приезд произвёл примерно такой же эффект на жителей города, как если бы его посетили инопланетяне. Мы проехали через город на скорости не свыше семидесяти километров, выехали на шоссе и вот там-то я увеличил скорость и местами ехал на ста восьмидесяти. Вскоре мы были на месте, но всё же первым делом поставили палатку и уже затем полезли купаться. Хотя стояло бабье лето, вода уже не была такой тёплой и мы вскоре вылезли из реки, быстро обтёрлись полотенцами и взобрались на наш новенький мотоцикл, который был изготовлен всего за пятьдесят один день. Да, наличие производственных мощностей, к которым тебя допускают беспрекословно и стольких помощников, здорово ускоряет процесс, особенно если ты перед этим несколько лет обдумывал, как сделать свой собственный дорожный мотоцикл.

Зато и заниматься любовью на мотоцикле моей конструкции, а он был в своём дорожном на сорок три сантиметра длиннее «Ижа», оказалось намного удобнее, вот только с наступлением ночи стало быстро холодать и мы были вынуждены забраться в палатку, где и поужинали с шампанским и чёрной икрой. Наутро, основательно выспавшись, вдвоём нам в маленькой палатке, называющейся среди туристов собачья конура, нам было даже жарко, мы снова искупались, позагорали до часу дня и голод погнал нас в обратный путь, чтобы произвести фурор уже на своей улице, а также в самом доме. Отец даже и предположить не мог, что у меня из всей моей затеи выйдет такое произведение чуть ли не искусства. По этому поводу даже был устроен праздничный обед с шампанским и коньяком. Теперь семейство Картузовых вполне могло позволить себе такую роскошь.

Всё воскресенье я провёл в нашей швейной мастерской и в своём кабинете за компьютером с карандашом, кистью и красками. Отрабатывал долги перед семьёй. Теперь мне уже не приходилось делать слишком уж тщательных эскизов, всё равно мама и Галина их переделают, а делали они это мало того, что мастерски, так ещё и улучшая подлинные образцы восьмидесятых, девяностых годов и даже начала века. По две коллекции женской и мужской одежды осень-зима-весна уже были готовы в эскизах и выкройках, а потому в ателье Галочки тоже кипела работа, так как краевой худсовет просто выпал в осадок, когда мамуля со своей, точнее нашей, соавторшей, обе одетые в элегантные костюмы, представили свои эскизы. Так что на всех фронтах был полный порядок, даже в мансарде, где отец обустроил тренировочный зал, а Ирочка с помощью бинтов с гипсом, а затем бинтов на столярном клее сделала Васю-сана похожим на человека. Ему прикрутили к маковке четырьмя мощными шурупами стальную пластину с приваренным к ней кольцом, подвесили его на тросике на высоте в двадцати сантиметрах от пола, а ноги к нему притянули резиновыми шнурами от эспандера – бей, не хочу.

В понедельник мы завтракали все вместе, я сварил кофе, а мама и Ира приготовили завтрак. Мама оставалась на работе, отец поехал на свою верхом на форсированном «Иже», который освоил настолько быстро и здорово, что я даже предложил ему попробовать свои силы на супербайке и он загорелся. Мы же с Ирочкой поехали на работу на «Метеоре». Да, незадача, теперь нужно было срочно разрабатывать эмблему и думать, куда бы её присобачить, чтобы была побольше и покрасивше. Моя невеста для поездки специально надела брючный костюм-унисекс с узеньким галстучком, а я костюм-тройку, но не они вызвали фурор возле вход в институт, а именно мой дорожный мотоцикл и у меня не было ни малейшего сомнения, что то же самое произошло бы и в две тысячи пятнадцатом году, ведь сходство «Метеора» с «Хондой Голд Винг» было сугубо формальным. Просто оба мотоцикла имели большие герметичные багажники, но мои, выколоченные из латуни вручную и облицованные шестимиллиметровой толщины стеклопластиком, были ничуть не хуже.

Студенты и преподаватели, пришедшие в институт пораньше, недоумевали недолго, поцеловав Иру, я сел на мотоцикл, надел на голову интеграл вишнёвого цвета, ещё никак не разрисованный, и поехал к себе на работу, временами увеличивая скорость до ста двадцати километров в час, чтобы приехать без опоздания, как меня попросил Митрофаныч. Пропуск, разрешающий мне въезжать на «Метеоре» на территорию типографии, уже был приклеен к лобовому стеклу, но охрана меня всё равно задержала минут на пять, они держали бы меня и дольше, пока я не объяснил, что мотоцикл будет стоят под навесом и они успеют на него полюбоваться. Под навесом у ворот цеха Князев даже приказал установить ограждение, сваренное из труб и толстой проволоки, эдакую клетку, в которую я и поставил мотоцикл после того, как его осмотрели и даже посидели на нём директор типографии и её остальные руководители. Вот только меня насторожили слова директора, сказанные вполголоса Князеву:

– Так значит ты хочешь стать директором этого завода, Сергей? Ну, что же, стоящее дело. Вот туда я тебя отпущу с лёгким сердцем, парень, но смотри, не забывай родное предприятие.

Начальство разошлось и я хотел было идти в бытовку переодеваться, как Князев сказал мне:

– Борис, не торопись. Сегодня в полдень смотрины. Тягостно вздохнув, я спросил:

– Что, кто-то вломил уже? Вот же бля, вода в жопе не держится. Ну, и у кого же такой длинный язык, Митрофаныч? Начальник автотранспортного цеха усмехнулся и объяснил:

– Боря, после того, как ты дважды проехал на этом двухколёсном лимузине по городу, кое-какие несознательные граждане подумали, что к нам прилетели инопланетяне. Так что было кому рассказать Дмитрию Мироновичу о твоём мотоцикле и потому уже в субботы мы с Георгием Ивановичем и Жориком уже в десять утра были у него. В общем, сегодня в полдень состоятся большие смотрины. «Москвич-Метеор» уже наделал шума в Латвии, ещё бы все три машины пришли первыми и их даже по центральному телевидению показали, а эти мотоциклы, парень, нечто особое, они же с нуля в моём авторемонтном цехе изготовлены. Ты взял с собой боевые комбинезоны? – Я кивнул – Вот и отлично. Эх, жалко, что у нас нет хорошо оформленной пояснительной записки, той, которая у Георгия Ивановича.

– Есть, целых три штуки, – хмуро буркнул я, – блин, как в воду глядел, успел всё расписать и распечатать, даже список оборудования составил и эскизный план завода нарисовал.

– Дай почитать! – Воскликнул Князев. Ещё более мрачным голосом я отказал ему:

– Не дам. Там половина текста военная тайна, Митрофаныч. Мне Георгий Иванович показал фотки новейшего оружия и я его нарисовал и даже кое-что расписал. Князев понимающе кивнул и согласился:

– Ладно, позднее ознакомлюсь, Боря. Скоро сюда приедут ребята на твоих супербайках и «Москвичах», а за Ириной Владимировной директор уже отправил свою волгу, так что в одиннадцать ровно мы выедем с территории типографии, проедем по главным улицам города и в двенадцать подъедем площади Ленина. Из Москвы прилетело человек тридцать гостей. Послушай, а Ирочка сможет проехать на спортбайке? Уныло махнув рукой, я ответил:

– Сможет, эта маленькая врушка хотя и клялась мне, что не сядет на «Ижа», с папиком чуть ли не дралась из-за того, кто поедет на нём за город, чтобы погонять на скорости в сто восемьдесят километров. Выпороть бы их обоих за это. Да, и во время наладки она тоже с байка не слезала. Как только прочитает лекции, так сразу же на базу «Метеоров» мчится.

Мы поднялись в кабинет и ещё долго разговаривали. Махнув на секретность рукой, я всё же дал Князеву почитать свою пояснительную записку на ста семидесяти страницах, отчего он минут десять не мог сказать ни слова, а только мычал. К урочному часу мы с Ирочкой уже сидели за столом, одевшись в гоночные комбинезоны. В одиннадцать часов, на глазах чуть ли не всех работников типографии, мы построились в походную колонну. Впереди ехал я в своём красном комбике на спортбайке, позади меня Ирочка, за ней двое мотогонщиков, позади них Жора и Митрофаныч на дорожном «Метеоре», а позади них парами четыре «Москвича-Метеора» и три уже были с номерами и обклеены наклейками с гонки на трассе «Бикерниеки», где Гена, Витя и Славик порвали всех остальных гонщиков, как Тузик подушку, толь пух и перья во все стороны летели. Они как ушли со старта в отрыв так после этого только друг с другом и соревновались, под рёв публики, и Витька надрал задницу и Генке, и Славке. Когда же, наконец, замерили мощность моих двухвальников, то выяснилось, что я раскочегарил их до ста семидесяти двух лошадиных сил.

Почти весь путь я проехал на заднем колесе, ставя мотоцикл на два только перед поворотами. Те улицы, по которым мы должны были проехать, перекрыло ГАИ и потому нам ничто не мешало ехать со скоростью восемьдесят километров в час. Двигатели супербайков ревели даже погромче, чем спортивных автомобилей «Москвич-Метеор». На одном колесе я и въехал на площадь Ленина, поставил мотоцикл на два, но через несколько секунд снова встал на одно, заставив сотни людей испуганно вскрикнуть, ведь это же было переднее колесо. Между прочим, московские байкеры прозвали меня за это Психованным Дедком, хотя я никогда не имел своего супербайка и ездил на степенном, дородном и спокойном «Харлей Дэвидсон Фэт Боб». Проехав так метров семьдесят, я опустил машину на оба колеса.

Тут же началась фотосессия для нескольких журналов, но меня куда больше волновало то, чтобы моя физиономия попала в кадр только будучи закрытой интегралом. Впрочем, когда Ирочка сняла с головки шлем с подшлемником и поправила причёску, про меня забили все фотографы до единого. Сначала они фотографировали её верхом на спортбайке «Метеор», а затем на мотоцикле «Метеор-Дорожный». Всё было хорошо, кроме одного, рядом с Ирочкой постоянно крутился кэгэбэшник. После часа общения с прессой, которого я упорно избегал, всю технику загнали во внутренний двор крайкома, а нас в кабинет Дмитрия Мироновича, где он пожал каждому руку, расцеловал Ирочку в обе щёчки и нам было велено пойти в комнату отдыха и там переодеться. Нам тут же стали предлагать помочь, но я мрачным тоном объяснил, что под комбинезонами на нас надеты только вкладыши, а потому мы как-нибудь обойдёмся без помощников. Дмитрий Миронович сразу же всё понял и сказал, что в комнате отдыха есть душ, а в шкафу чистые полотенца. Ира переоделась первой, а затем вышел из комнаты отдыха я и тоже отдал свой комбинезон, чтобы люди осмотрели его. Кто-то спросил:

– А где вкладыши? Не выдержав, я громко воскликнул:

– Так они все мокрые от пота! Мы же едва плелись и потому нас не охлаждал встречный поток воздуха.

Раздались возгласы, что всё понятно и началось заседание, которое продлилось минут сорок, после которого Дмитрий Миронович поблагодарил народ и сказал, что все, кроме генерала Булганина, Князева, Нестерова и Картузова свободны, и могут часок передохнуть перед фуршетом. В кабинете также остался командующий дивизией генерал-майор Бондарев. Мы перебрались к рабочему столу первого секретаря, докладные записки Князев запаковал в большой конверт и Гена доставил его в крайком часа четыре назад. Поэтому, открыв его на странице с рисунком десантного квадроцикла с турелью, на которой были установлены два «Утёса», первый секретарь спросил комдива:

– Ну, что скажешь, Виктор Лукьянович, подойдут такие мотоциклы нашим десантникам? Тот ответил:

– Дмитрий Миронович, да, я бы и сам от таких не отказался, тем более, что они будут лететь по степи со скоростью в сто тридцать, сто сорок километров в час, а на трассе развивать скорость в сто восемьдесят с полным боекомплектом.

– Нет, Виктор, ты мне десантников не ущемляй. Я в войну сам десантником был и так тебе скажу, будь у нас тогда такие мотоциклы со сдвоенными ДШК, то мы бы такие рейды в тылу врага совершали, что фашисты дрожали бы от страха. – Улыбнувшись он добавил – В общем так, товарищи коммунисты, разрешение на строительства завода я дать не могу, а здесь сказано, что он и не нужен, а вот построить в хозяйстве генерала Булганина новый, краевой ремонтно-механический цех, в моей власти, но только от вас зависит, станет он самостоятельным предприятием или нет. Вот на эту тему мы сейчас и поговорим. Думаю, что года за два с половиной мы сможем сделать это. Подняв руку, я задал вопрос:

– Товарищ первый секретарь, почему это в войну на Урале военные заводы за полгода строили, а сейчас, в мирное время, мы не можем построить в общем-то небольшое предприятие за этот срок? Понимаете, главная задача – собирать «Москвич-Метеор» и поставлять его на экспорт, чтобы зарабатывать для государства валюту. Сборка и глубокий тюнинг трёх тысяч таких машин дело ведь не хитрое, и если минвнешторг будет продавать каждую по пятнадцать тысяч долларов, то это принесёт в бюджет страны сорок пять миллионов, а с мотоциклами так и все сто.

Об этом также было написано в моей пояснительной записке, причём достаточно подробно, с маркетинговыми исследованиями. Тем не менее Дмитрий Миронович с сомнением спросил:

– А их купят, Борис? Усмехнувшись, я ответил вопросом на вопрос:

– А у них что, есть из чего выбирать? Конечно купят, а если минвнешторг поможет нам с импортными комплектующими, так буржуи из-за них ещё и передерутся. Не верите, можете прочитать статью, пусть и небольшую, в газете «Фигаро». На гонках в Риге был один французский корреспондент, так что он тиснул в своей газетёнке статейку про три стремительных русских «Метеора», свалившихся на землю Латвии неизвестно откуда. Это он, бедняжка, не видел ещё наших мотоциклов. Кстати, Дмитрий Миронович, хотя товарищи Князев и Нестеров спроектировали небольшой заводик, оборудование подобрано с таким расчётом, чтобы на нём можно было изготавливать двигатели. Первые движки для машин вообще в кузницах делали и ничего, многие до сих пор ещё ездят. Так что в экспорте грех сомневаться. Нужно только, чтобы АЗЛК поставлял некрашеные кузова, а то ребята замучались с них краску пескоструйками отдирать.

Трое моих старших товарищей энергично закивали головами и весь дальнейший разговор был посвящён тому, как ускорить процесс строительства. Когда я сказал, что весь завод можно построить из стального проката, монолитного железобетона и керамзитобетонных блоков, Дмитрий Миронович оживился. Как строитель, он тоже ратовал за быстровозводимые здания. Час пролетел быстро, потом был фуршет и к восьми вечера мы вернулись домой. На фуршете, поскольку меня то и дело дёргали в разные стороны, Ирочку снова преследовал кэгэбэшник и уже вечером, когда мы приехали домой, в постели, она призналась мне, что он полтора месяца не даёт ей прохода. Ну, ничего, до дня нашей свадьбы осталось всего двенадцать дней. Может быть после этого он отстанет от неё. Если нет, то придётся как-то искать на него управу. Даже набить ему морду для меня представлялось делом весьма затруднительным, этот капитан Некрасов из краевого управления КГБ, уже только внешне выглядел очень опасным противником. Атлет, чёрт его задери, да, ещё и по всему видно, что боец он опытный, кулаком быка с ног свалит.

А тем временем, просмотрев, наконец, вечером десятка полтора газет, я нашел три очень важных сообщения. В «Известиях» поместили заметку о том, что в Сухуми были задержаны двое особо опасных преступников, пытавшихся подняться на борт самолёта с огнестрельным оружием, а через «Комсомольскую правду» мне пришла весточка с адресом и обе статейки были написаны в таком тоне, что я аж расплылся от удовольствия, но, господа кэгэбэшники, фиг вы меня, стрелянного воробья, проведёте на такой мякине, а вот сотрудничать с вами я буду в полный рост, но только кормить буду с ложечки и небольшими порциями. Причём постепенно приучая к мысли, что режим в стране нужно смягчать и давать выход творческому потенциалу советских людей, а также предоставлять им возможность самим зарабатывать деньги и не ждать милостыни о родного государства.

После того, как супербайки и дорожник были изготовлены и предъявлены граду и миру, я снова стал работать в щадящем режиме и чёрт меня дёрнул начать ходить на тренировки в спортзал областного ГАИ вместе с Ирочкой. Туда немедленно повадился приходить вместе с нами капитан Некрасов, которого звали Игорем Фёдоровичем. Ему было тридцать два года и он руководил чем-то серьёзным. К тому времени у нас в доме уже вовсю шла подготовка к свадьбе и я пять дней, как ездил на чёрной двадцать первой «Волге» с форсированным движком от «Газ-66», полностью переделанной, спортивной подвеской и трансмиссией, а также кожаным салоном класса люкс бордового цвета, вставшем мне в полторы штуки рублей. Ну, это меня нисколько не смутило, за спортбайки Георгий Иванович выплатил мне премию в семь тысяч рублей. Маловато, конечно, но сойдёт, это же был не единственный канал поступления денег в семейный бюджет. Мы приехал на свою четвёртую тренировку вместе с Ирочкой и тётей Элей и на этот раз моя королева сидела за рулём, так как перед этим показала прекрасные результаты.

Наша свадьба должна была состояться через три дня, а потому у меня не было никакого желания заполучить себе синяк под глаз и потому, договорившись с Ирочкой, что она приедет за мной в десять вечера, я отпустил её покататься по городу, попросив не газовать лишний раз и вошел в спортзал только для того, чтобы просто размяться. Народа в нём было человек семь и среди них Игорь, уже переодевшийся в спортивный наряд самбиста, а у него, как и у меня, он состоял из борцовского трико, куртки и борцовок. Этот тип, как только я переоделся, сразу же подошел ко мне и, посмотрев на меня холодным взглядом, буркнул:

– Отойдём в угол, поговорим. – Усмехнувшись, я сделал рукой жест, чтобы он шел в тот, который ему больше нравится и как только мы отошли, он сразу же заявил – Слушай, ты, шкет, отстань от этой девушки. Забери своё заявление и забудь про неё. Она создана не для такого молокососа, как ты. Понял?

– А не пошел бы ты к е*ене свет матери, капитан? – С насмешкой спросил я своего нежданного соперника – Можно подумать, что ты для моей королевы свет в окошечке. Да, я, к твоему сведению, за свою Иринку кому угодно кадык из горла вырву, прожую и выплюну собакам. Понял? Поэтому говорю тебе в первый и последний раз, больше никогда к ней не приближайся. Через три дня она станет моей женой, а ты ищи себе ту девушку, которая будет любить тебя точно так же, как меня любит моя королева. Если ты, конечно, будешь её достоин. Капитан угрожающе набычился и прорычал:

– Этой девушки достоин только я! Понял? И я тебя уберу со своего пути, щенок, автослесаришка поганый.

– За***шься пыль глотать, капитан от дизентерии. Ты сможешь на время отодвинуть меня от неё своими кэгэбэшными методами, но тогда я тебя, как только выйду, точно грохну, задушу. Или пристрелить. На дуэль со стволами в руках я тебя не могу вызвать, у меня их попросту нет, да, и ты, скорее всего, умеешь качать маятник, а я нет, но на ковре тебе меня с места не сдвинуть. Иди на центр зала и запомни, моя свадьба состоится через три дня, а ты в это время будешь лежать в больнице.

«Господи, и зачем я это только сказал?» – подумал я, продолжая смотреть ненавидящим взглядом в холодные, серые глаза этого чёртового Геракла не Геракла, но Шварценеггера в «Конане-варваре», точно. Тот остолбенело вытаращился на меня, а затем весло воскликнул, хлопнув себя накачанным бёдрам:

– Мальчик выучил несколько приёмов боевого самбо и уже считает себя бойцом? Прелестно! Сопляк, сейчас я сломаю тебе обе твои ручонки и ты навсегда забудешь о ней.

Н-да, намерения у этого громилы были самые серьёзные и мне пришлось несколько раз глубоко вздохнуть, чтобы подавить в себе гнев. Ненависть я оставил на своём месте и даже заставил её ощетинится. «Ох-ох-ох, что сейчас тут будет.» – подумал я и поскольку нас все слышали, громко крикнул:

– Парни, этот тип решил встать между мной и моей королевой. Вызовите, пожалуйста, скорую помощь. Она вскоре кому-то понадобится и дайте мне с ним разобраться по-мужски.

Послышались возмущённые возгласы гаишников, но капитан, грозно окинув их взглядом, прорычал:

– Не волнуйтесь, товарищи офицеры, убивать и очень уж сильно калечить я этого щенка не стану, но мысли о женитьбе из него выбью. Если кто имеет что-то сказать против, подходите, отвечу каждому честно, искренне и сильно.

– Спокойно, ребята, раз дело не дошло до стрельбы, то я его сейчас уложу, а вы все будете свидетелями, что он сам начал эту бучу. Пингвин влюблённый. В Бабруйск, животнае!

Сам я идти в атаку не стал, но она не застала себя ждать и была произведена молниеносно. Своими блоками я отбил несколько ударов этого амбала, потом он взял меня на «мельницу», но мне удалось захватить его шею ногами, мы оба грохнулись на ковёр и разлетелись. Я взял его ногу на болевой приём, но с таким же успехом мог бы попытаться согнуть руками рельсу. Гад! Сволочь, до чего же он был сильный и резкий! Ну, с реакцией у меня всё было слава Богу, в гибкости я его превосходил, но только не в силе и тогда решил взять на технику. Вскочив на ноги, я сам пошел в атаку, но это уже было чистой воды карате. Вот же гадина, он был, как каменный, и мои сильные и чувствительные даже для него удары, ни к чему хорошему не привели. Более того, этот чёртов кэгэбэшник рассмеялся и воскликнул:

– Мальчик знает, что такое карате!

– А это ты знаешь? – Воскликнул я и, воспользовавшись моментом, высоко подпрыгнув крутанул винта и вмазал ему ступнёй по скуле, жалея, что не надел вибрамы.

Однако, этот сильнейший удар не столько потряс моего противника, сколько настроил его на более серьёзный лад и капитан принялся работать во всю силу, а я давно уже дубасил его почём зря. В три минуты наши куртки были разорваны и я, стащив свою, быстро скрутил её в жгут и принялся работать ею, как нунчакой. «Эх, где же вы, мои нунчаки?», подумалось мне, с ними я его точно быстро забил бы до полусмерти. Он даже и от тряпки не мог толком увернуться, но это же была всего лишь тряпка. Зато я смог перевести дыхание и, отбросив разорванную пополам куртку, бросился в контратаку, когда капитан попытался достать меня левым боковым в почку. Поймав его руку приёмом джиу-джитсу, я попытался сделать его болевым, но жестоко поплатился. Этот гад через боль подтянул меня к себе под удар и так врезал мне коленом в бочину, что я проехал метров пять на заднице, но на финише сделал обратное сальто из положения лёжа, вскочил на ноги и провёл удар маваши-ито по набегающему противнику с правой, после чего успел, не опуская ноги, ещё трижды садануть ему ногой по морде, прежде чем он захватил мою ногу.

Он бы мне её точно оторвал, не сделай я, откидываясь назад, винта в воздухе и не влепи ему подъёмом левой по башке. Зато этот удар очень сильно потряс его. Капитан даже выпустил мою правую ногу, которую хотел разобрать по косточкам, из рук и я брякнулся на ковёр. Голеностоп он травмировал меня весьма серьёзно и теперь я едва мог ступить на правую ногу, из-за чего просто физически не мог броситься в атаку и добить его серией точных ударов. Я просто не мог крепко стоять для этого на ногах, а потому, попятившись назад, принялся, сбросив с ноги разорванную борцовку, пританцовывая, разминать ногу. Кэгэбэшник быстро пришел в себя, хлестнул ладонями по своей физиономии, и злорадно прошипел усмехаясь:

– Что, щенок, лапку себе повредил. Ну-ну, попрыгай.

Он тоже не бросился в атаку, но не из благородства. Его правая сторона лица от скулы и до виска вспухла и побагровела. Наконец, сорвав с себя разорванную самбетку, он отшвырнул её в сторону и рыча двинулся на меня, на что я гневно крикнул:

– Через пять минут ты ляжешь здесь, капитан, и будешь лежать очень долго, пока я тебя не подниму.

Сражаться с ним в полную силу и победить честно, я не мог, а потому у меня оставался всего один способ, как пойти в загс пусть и с разбитой мордой, но не на костылях. Шаолиньские монахи не зря ели свой рис. Эти черти такого понапридумывали за сотни лет, что этого ещё на много веков хватит. Убивать этого гада мне всё же не хотелось, парализовать его руки и ноги своими ударами было крайне опасно, так что мне оставался один единственный и самый тяжелый способ противодействия – лишить его силы, а для этого мне нужно было нанести девять хирургически точных ударов. Пять пальцами правой руки и четыре левой в определённой последовательности. С трудом уворачиваясь от его ударов руками и ногами, я принялся наносить по телу своего противника молниеносные, короткие, без замаха, удары то правой, то левой рукой с хищно скрюченными пальцами и при этом ещё и громко ведя им счёт: – «Первый, второй, третий…», а после того, как я крикнул: – «Девятый», сцепился с ним. Это были очень чувствительные и, наверное, болезненные удары. Мой противник, вздрагивающий после каждого удара, с глухим стоном выдохнул:

– Малый, ты чего это творишь?

Он из последних сил попытался ударить меня с правой, но я взял его на «мельницу» в самом центре зала и припечатал к полу с такой силой, что тот аж загудел, навалившись на него и изображая имитацию болевого приёма, я тихо прорычал:

– Скажи, что ты навсегда забудешь мою Ирочку и я в пять секунд восстановлю тебя в прежнем виде. Капитан прохрипел в ответ:

– Никогда. Она всё равно будет моей, щенок.

– Тогда запомни, Игорь, сила не вернётся к тебе до тех пор, пока я не сниму блокировку. Кроме меня этого не сможет сделать больше никто, ни один врач в мире, а я сделаю это только после того, как ты поклянёшься мне, что отстанешь от Ирочки и меня. Думай быстрее, болван, пока я тебя не вырубил. Пытаясь отбиться от меня, капитан прохрипел:

– Нет, ни за что! Я люблю её.

– Ты даже не знаешь её, – прорычал я, – ну, раз ты так сам решил, тогда спи. Бай-бай, дядя, пора на койку, в больничку.

Отпустив его руку, я нанёс короткий и не очень сильный удар в область солнечного сплетения. Последний удар, после чего со стоном откинулся на спину и вырубился.

Глава 13

Примирение с противником и свадьба

Очнулся я от того, что мне под нос сунули ватку, смоченную нашатырным спиртом, и сразу же со стоном сел на борцовском ковре, забрызганном кровью. Всё моё тело болело, но сильнее всего ныла нога. Стреляло аж в задницу. Крепко же меня измочалил этот чёртов влюблённый мордоворот. Век бы его не видеть. Перед глазами у меня всё плыло, а в ушах звенело. Сконцентрировавшись, я увидел у кого-то в руках ватку, взял её, поднёс к носу и сделал ещё три глубоких вдоха. Звон в ушах исчез, а зрение снова сфокусировалось. Поглядев направо, я увидел молодую женщину в белом халате, хлопотавшую над спящим глубоким сном Игорем. Она пыталась привести его в чувство, но тот ни на что не реагировал. Из носа у меня текло и я, утершись рукой, тут же убедился, что это кровь, а не сопли. Это хорошо, это лишний раз доказывает, что я мужчина, а не сопляк. Плохо было другое, похоже, что за свадебным столом я буду сидеть весь в синяках. Повернувшись к врачу, я хриплым голосом сказал:

– Доктор, да, хватит вам мучить этого мордоворота, он же просто очень крепко спит, гад, и проснётся только завтра.

– Откуда ты это знаешь? – Гневно воскликнула докторша. Меня это возмутило и я огрызнулся:

– От верблюда! Возьми лучше и послушай его дыхание, да, посчитай пульс, тогда сама убедишься. Если насчитаешь больше шестидесяти ударов в минуту, то я буду удивлён. И вообще, доктор, лучше подойдите ко мне и окажите первую медицинскую помощь тому, кто в ней больше нуждается. Докторша возмущённо завопила:

– Нет, вы только посмотрите на него! Избил человека так, что тот ни на что не реагирует и ещё помощи требует.

– Во, бля, скорая помощь! – Смеясь через боль, воскликнул я и возмущённо добавил – Значит над спящим кэгэбэшником, избившим меня в кровь, эта чёртова курица будет кудахтать, а меня, бедного мальчонку, можно по боку пустить. Ладно, хрен с тобой. – И попросил гаишников – Парни, помогите мне встать. Этот гад мне правый голеностоп на хрен вывернул. Ой, бля, не дай бог связки порвал. – Двое парней в самбетках тотчас бросились меня поднимать и я попросил – Парни, не в службу, а в дружбу, конфискуйте у этой мегеры вату и банку с перекисью водорода, а ещё принесите мне медицинскую аптечку. Я сам себе окажу и первую, и вторую медицинскую помощь.

Меня довели до скамейки, я со стоном опустился на неё и откинулся спиной шведскую лестницу. Спина у меня тоже болела и вообще, у меня всё болело, даже волосы и ногти. Врачиха послушалась меня и стала проверять пульс. Лицо её сделалось удивлённым и она принялась мерить ему давление. Думаю, что китайские монахи не врали и у Игоря пульс сейчас действительно шестьдесят ударов в минуту, а сердце прекрасно работает. Один из самбистов стал было рыться в чёрном саквояже врача скорой помощи, но та его попёрла от него и я спросил:

– Мужики, а душ тут есть? Мне бы сейчас постоять полчасика под горячим душем, всё как рукой снимет. Кто-то ответил мне:

– Да, есть, Боря, сейчас мы тебя туда отведём. Отрицательно мотнув головой, я сказал:

– Не сейчас, дайте мне посидеть десять минут и я сам дойду до душа. Сколько сейчас времени. Мне ответили:

– Без пяти девять.

– Ни фига себе! – Воскликнул я – Это же сколько я в отключке валялся? Наверное с полчаса, если не больше? Меня поторопились успокоить:

– Нет, всего минуты три. Вы же дрались минут пятьдесят. Мы же не сразу поняли, что у вас тут бой не на жизнь, а на смерть, и потому не сразу вызвали скорую. Как только ты его вырубил, скорая минуты через полторы и подъехала. Мы даже и не поняли сначала, что ты в отключке, ты же лежал и улыбался. Как же ты сумел завалить такого громилу, Борька?

Запрокинув голову, чтобы кровь текла из носа, с большим трудом пожав плечами, я ответил:

– Да, вот так уж, сумел как-то. Ох, и здоровенный же этот капитан, просто жуть какая-то. Прёт, словно трактор. От него, наверное, даже пули рикошетируют.

Докторша, убедившись, что кэгэбэшник действительно спит крепким и покойным сном, соизволила подойти ко мне с какой-то грязноватой тряпкой и неприязненным тоном сказала:

– Эй, ты, самбист, опусти голову, дай я вытру тебе кровь с лица. Ты весь в крови. Потом сядешь в скорую помощь и я отвезу тебя в травмпунк. Там посмотрят твою ногу. Одарив её нелестным взглядом, я снова огрызнулся:

– Пошла ты со своей половой тряпкой. Без тебя как-нибудь обойдусь, внучка Гиппократа. Тащи сюда свои носилки, ребята загрузят этого героя хренова в твою колымагу, забирай его шмотки и вези отсюда куда-нибудь подальше, хоть в больницу, а хоть к себе домой и продолжай там цацкаться с ним.

Докторша, а ей точно не было тридцати, презрительно фыркнула, повернулась к самбистам и принялась требовать, чтобы они принесли из скорой помощи носилки и помогли эвакуировать раненого с поля боя. Мои болельщики указали ей самый короткий путь к женскому счастью, но я попросил их поскорее избавиться от такого соседства и они послушались. Пока из спортзала с руганью выносили тело я малость оклемался. Из носа у меня перестала течь кровь и я принялся ощупывать правую ногу. К счастью связки не были порваны, это оказался всего лишь сильный вывих. Вскоре докторша стала снова прорываться в спортзал, но гаишники попёрли её. Причём матом, а когда подошли ко мне, я улыбнулся им, губы, к счастью, не были разбиты, и спросил:

– Чего вы это её так?

– Чего-чего, – ответил мне коренастый, смуглый парень, по виду грек, – мы когда стали этого мерина выносить, то он храпеть начал и губами чмокать. Тут Сеня возьми и скажи ей, из-за чего он на тебя набросился, да, ещё сказал, что тебе шестнадцать лет и ты тот самый парень, который «Москвичи» в гоночные машины превратил и мотоциклы новые сделал. Вот она и забеспокоилась. Наверное думает, что ты ей теперь пакостить станешь. Махнув рукой, я сказал усмехнувшись:

– Делать мне больше нечего. Парни, извините, мы ведь даже не успели познакомиться. Видеть-то я вас уже видел, но не знаю, как кого по имени-отчеству звать-величать. – Мы быстро представились друг другу и я попросил – Ребята, кто-нибудь дёрните меня за ногу. Этот бугай мне ногу вывихнул. Встав на колени, за мою ногу взялся Семён и спросил:

– Как дёрнуть-то, Боря?

– Сильно, Сеня, сильно, резко и на себя, чуть заворачивая влево. – С усмешкой ответил я.

Сержант Сеня дёрнул и я чуть снова не вырубился. Зато боль в ноге утихла и я через минуту снял вторую борцовку, встал и отправился в душ. Через полчаса, смыв с себя кровь под горячим душем, я, наконец, почувствовал себя человеком. Правда, весьма изрядно избитым. Ни о какой тренировке уже не могло идти и речи. Переодевшись, я вернулся в спорт зал и, обойдя борцовский ковёр, который уже оттёрли от крови, прошел к тому месту, где лежала моя борцовка. Вторая была почти разорвана пополам и её вертел в руках тренер, вернувшийся откуда-то. Парни разминались напротив него и делали растяжки. Мы поздоровались, Илья Титович был отличным мужиком, и тренер спросил меня:

– Боря, что это за дела на счёт девять, о которых мне рассказывали ребята? Ты, часом, не поделишься опытом? Насколько я понял, ты только так и смог вырубить капитана Некрасова, а он очень опытный боец. Отлично владеет боевым самбо.

Я сел и со вздохом принялся практически шепотом зачитывать придуманную мною в душе легенду:

– Илья Титович, в прошлом году я провёл три месяца в деревне и там отдыхал один парнишка, года на два меня старше, но такого же роста. Как сейчас, только тогда у меня фигура была поскромнее. Мы вместе с ним ходили на сенокос с деревенскими мужиками, порой до ночи засиживались в колхозном гараже, вот тогда-то я и выяснил, что чувствую любую технику, как композитор ноты. Виталька сын одного полковника, пограничника, и увлекается не только боевым самбо, он ещё и карате знает, джиу-джицу. В общем ему был нужен спарринг-партнёр и я ему подходил идеально, сильный, ловкий, одного роста и веса с ним. Я объяснял ему, что к чему в движках, до этого я про машины только кучу книжек прочёл и все подшивки журнала «За рулём» за девять лет, а он учил меня боевому самбо, карате, джиу-джитсу и ещё одной китайской фиговине – тайчи… Титыч кивнул и сказал:

– Есть такая. Говорят, что будет похлеще карате, да, оно и пошло в Японии от китайских монахов. Ну, и что? Улыбнувшись и объяснил:

– В общем Виталька как-то раз показал мне несколько страниц с рисунками и текстом на английском языке. Это был перевод какого-то китайского трактата. Вроде бы из тайчи, но про тайчи в нём ни слова не было, зато были эти самые «Девять шагов в глубокий сон». Короче я переписал этот трактат и все рисунки перерисовал к себе в тетрадь, а потом почти год учил английский и даже сделал карту из картона с теми точками, по которым пальцами нужно нанести удары. Работает, однако. Если бы не эти «Девять шагов в глубокий сон», то этот капитан Некрасов меня точно искалечил бы к чёртовой матери.

Илья Титыч, а этому коренастому мужчине было под шестьдесят, улыбнулся и негромко согласился:

– Этот смог бы. Вот же человек какой, упёрся, как баран рогами в ворота и хоть ты ему кол на голове теши – отдай ему свою невесту и всё тут. Ты всё правильно сделал, Боря, за свою любовь, как за Родину, нужно драться. Ладно, про тайчи ты мне ничего не говорил, а я этого не слышал. Гаишникам оно ни к чему, а ты сам им не очень-то разбрасывайся. Да, знал я, что китайцы умеют настоящие чудеса творить, но о таком не догадывался. Разведя руками, я вздохнул и попросил:

Илья Титович, попросите ребят, чтобы они никому не рассказывали об этом инциденте. С капитаном Некрасовым я сам разберусь, а им за длинные языки может нагореть.

Титыч молча кивнул и у меня появилась надежда, что сплетен не будет. Через несколько минут в спортзал вошла Ирочка и, увидев мою разбитую физиономию, побледнела и вскрикнула:

– Это он сделал? Илья Титыч тут же нашелся:

– Не волнуйся, Ирочка, твой Боря хотя и с побитым лицом, всё же на ногах остался, а этого болвана скорая помощь увезла.

Слава Богу, что Эльвиры Михайловны в машине уже не было. Из спортзала Ирочка повезла меня даже не в травмпункт, а в травматологическое отделение краевой больницы. Меня хотели оставить там на ночь, но я пригрозил что выпрыгну в окно третьего этажа и убегу от них в одних трусах. Поэтому дело обошлось только тем, что мне обработали ссадины на теле и наложили на лице, ещё на один разрыв тканей, совсем короткий, сантиметра в полтора, шов. В общем у меня на физиономии появился ещё один шрам, ну, и ничего страшного. В половине второго ночи Ирочка привезла меня домой и мы сразу же, не ужиная даже, легли спать. Наутро она отвезла меня на работу в чёрных очках и с физиономией, намазанной тональным кремом. К счастью за три дня моя мордашенция немного пришла в норму. Наконец наступила долгожданная суббота. С утра наш дом был полон гостей и мы с Ирочкой, счастливые, она очень красивая в своём свадебном платье, я не очень красивый, но для фото сгодится, тем более чёрно-белого, зато в прекрасно пошитом белом костюме-тройке, на чём настоял особо, были готовы отправиться в Загс, как в нашем доме появилась одна заплаканная молодая особа и сразу же стала пробиваться ко мне. Я почему-то сразу всё понял и попросил её зайти в свой кабинет, где она воскликнула:

– Боря, я вас умоляю, спасите Игоря! Он гордый и упрямый, он никогда не попросит вас об этом. Я три дня пытала его, что с ним случилось и только вчера ночью он мне всё рассказал. Хотите я встану перед вами на колени, только помогите ему. Ведь вы же сами сказали, что только вы сможете ему помочь!

Девушка лет тридцати на вид, высокая и очень похожая на Игоря, попыталась встать на колени, но я не дал ей этого сделать и негромко, но мягко и доброжелательно сказал:

– Не надо становиться на колени. Сядьте, успокойтесь и скажите, для начала, как вас зовут и кто вы ему:

– Валя. – Ответила мне девушка, садясь на стул и с горестным вздохом сказала – Я его младшая сестра. Поверьте, он и сам об этом жалеет. Он просто упрямый дурак.

– Хорошо, Валюша, мы немедленно поедем к Игорю. Где он сейчас находится, дома или в больнице? – Сказал я. Девушка всхлипнула и ответила:

– В больнице, он же едва встаёт с кровати. Что вы с ним сделали? Он что, теперь останется навсегда таким? Прижав палец к губам, я тихо сказал:

– Валя, о том, что я вам сейчас скажу, никому ни слова. Один парень научил меня в прошлом году секретному китайскому приёму и чёрт его знает, откуда он, из области боевых искусств или из области древней китайской медицины. Думаю, что последнее. В общем после того, как я нанесу три лёгких удара по телу Игоря и разблокирую его нервную систему, то уже через несколько минут он не только вернётся в прежнее состояние, но и станет ещё сильнее физически и его болевой порог понизится чуть ли не вдвое. А теперь представьте себе, что он со мной сделает, если остался моим врагом? Тем более, что отметелил он меня в том спортзале, очень сильно. Чуть ступню не оторвал. Поэтому мы сейчас поедем к нему в больницу, вы войдёте в его палату, поговорите с ним, а потом выйдете и я сделаю так, как вы скажете. Если он меня после этого убьёт в день свадьбы, то это будет на вашей совести. Понятно?

Валя судорожно сглотнула комок, подступивший ей к горлу и тихим, потрясённым голосом ответила:

– Вы правда поедете? Я поговорю с ним. Я ему всё скажу, про эту его дурацкую влюблённость.

– Успокойтесь, Валя. – С улыбкой сказал я – Поедемте к Игорю и пусть будет, что будет.

Я незаметно достал из ящика письменного стола нунчаку и мы направились к двери, но не успел я взяться за ручку, как она открылась и Ирочка тихо, но твёрдо сказала:

– Боря, я еду с тобой. – После чего добавила – Даже если ваш брат убьёт Борю, я ему никогда в жизни не достанусь. Так ему и скажите. А потом мы войдём в его палату вместе.

Никому ничего не объясняя, мы вышли из дома, времени у нас ещё вполне хватало, сели в Ирочкину чёрную «Волгу» с золотыми кольцами, я попросил всех пристегнуться и помчался в краевую больницу. Хорошо, что в семидесятые годы по улицам моего города ездило мало машин. Временами я разгонял машину до ста шестидесяти километров в час. Капитан Некрасов лежал в отдельной палате в отделении нейрохирургии. Врачи считали, что у него, в результате моего удара по башке, произошел микроинсульт, но их поражало то, что их пациент ни на что, кроме полного упадка сил, не жаловался. Ирочка взяла с собой удостоверение сотрудника милиции, но оно не понадобилось, нас и так пропустили и медсестра отделения, посмотрев на мой белоснежный костюм и свадебное платье моей королевы, не стала предлагать нам заштопанных белых халатов. Мы пошли к палате капитана, едва поспевая за Валей. Девушка зашла в палату и разговаривала с ним минут десять, прежде чем вышла и тихим голосом попросила меня:

– Борис, хотя он и отругал меня, разблокируйте его, пожалуйста. Я впервые видела у него на глазах слёзы.

Мы все втроём вошли в отдельную палату и я подошел к кровати капитана Некрасова. Одетый в фиолетовую пижаму, он лежал на спине, отвернув голову к стене. Не здороваясь, я сказал:

– Встань с кровати, герой-любовник. Валя всхлипнула и сказала:

– Он не может, ему надо помочь.

– С чего это ты решила, что этому бугаю нужно помогать вставать с кровати? – Насмешливо спросил я девочку – Он, к твоему сведению совершенно здоров и за исключением синяка, который у него уже сходит, по его внешнему виду не скажешь, что по нему танки ездили, а вот если с моей физиономии смыть всю дамскую шпаклёвку, то это сразу бросается в глаза. – После чего рыкнул сердитым голосом – Игорь, вставай, не выёживайся, как муха на стекле. Если я тебя не разблокирую, то ты таким останешься навсегда и уже через год, полтора начнутся необратимые процессы. Мне и Ирочке не очень-то нужны твои извинения, так что молча встань, я тремя касаниями тебя разблокирую и мы уедем. Нам, между прочим, через три часа в загс ехать. У нас, понимаешь ли, свадьба сегодня, и мы этого дня ждали давно. Игорь тягостно вздохнул, повернулся к нам и сказал:

– Ирочка, простите, что я поступил так бессердечно. Теперь я понимаю, что просто обезумел. Борис, ты тоже прости меня. С моей стороны это было свинством. Махнув рукой, я ответил:

– Проехали, капитан. Давай, вставай. Ты же не раненый в конце-то концов. – Валя попыталась помочь брату, но я удержал её и сказал – Не надо, он может и должен встать сам. Я же не свалился с ног, когда этот Геракл мне чуть ступню не оторвал. Если бы я не заехал ему по голове ногой, то он бы её точно оторвал.

Медленно, но без стонов и тягостных вздохов капитан Некрасов встал с больничной кровати и я сказал его сестре:

– А вот теперь, Валечка, ты можешь помочь ему снять с себя пижаму и если на нём надета майка, то и её.

Девушка осторожно, но быстро сняла с Игоря пижаму и голубую майку. Да, мускулатура у него была ничуть не хуже, чем у Шварца. Он вздохнул и опустив голову спросил:

– Борис, ты Вале правда сказал про силу? Она действительно вернётся или мне просто станет немного полегче?

– Вернётся ли к тебе сила? – Усмехнувшись спросил я капитана Некрасова – А фиг его знает, в том трактате, который попал мне в прошлом году в руки, написано, что сначала врага нужно сделать другом, а уже потом возвращать ему прежнюю силу и вливать половину своей. Сейчас проверим, правда это или шаолиньские монахи набрехали. В одном я уверен точно, по их методике можно всего семью ударами парализовать человека полностью, а потом одним единственным снять паралич и я уже проделал это раз с одним уголовником. Подействовало безотказно, лучше всякого хлороформа, хотя он и был одет. Ладно, стой и не дёргайся, боли ты не почувствуешь, только тепло. Сила вернётся к тебе в течении каких-то тридцати секунд. – Заболтав Игоря, я быстро нанёс по его телу два довольно сильных удара правой и один левой рукой – один под ярёмную впадину, другой в область солнечного сплетения, а третий в районе пупка, после чего командирским голосом сказал – А теперь, капитан, быстро сделай подряд три приседания, не раздумывая. Пошел! Присел Игорь быстро, а потом просипел:

– Не встану…

– Шас за волосы подыму! – Рыкнул я и он моментально подскочил и два других приседания сделал уже на автомате. Легко и пружинисто, отчего я весело воскликнул – Ты гляди, а китайцы-то не набрехали! – А затем добавил – Теперь быстро делай семь быстрых, глубоких вдохов подряд и семь раз ещё быстрее выдыхай воздух. В общем глотай ци, капитан.

Игорь послушно выполнил моё требование, заулыбался и, напрягая мышцы, радостно воскликнул:

– Не знаю как на счёт дополнительной силы, но прежняя ко мне точно вернулась полностью!

Я попятился к дверям, заодно раскинув руки и, отодвигая заодно Ирочку и Валю, приказал капитану Нестерову:

– Упал на пальцы, несколько раз отжался, встал в стойку «крокодил» и вышел в стойку на руках. – Игорь проделал это сложнейшее силовое упражнение легко и изящно, после чего переворотом через спину встал на ноги передо мной, а я мгновенно выхватил из-под левой подмышки нунчаку, которую засунул одной дубинкой в карман, и, подняв её на уровень лица, строгим голосом поинтересовался – Знаешь что это? Вижу, что знаешь, нунчака, и я владею ею практически виртуозно, так что рыпнешься на меня, таких шишек ею по всему телу наставлю, что тебе мигом расхочется со мной связываться, капитан. Хоть я и молодой, а всё же буду из ранних.

Игорь, с лица которого действительно подозрительно быстро сходил здоровенный синячище, он уже был не синим, а желтовато-зеленоватым, отрицательно помотал головой и, подняв правую руку открытой ладонью вперёд, с доброй улыбкой сказал:

– Нет, Борис, ты уже прочистил мне мозги. Так что не волнуйся я и сам на тебя руки не подниму, и никому другому не позволю этого сделать. – Вздохнув, он прибавил – Вообще-то меня, идиота, на те соревнования начальство послало посмотреть, во что ты «Москвичи» превратил, а я вместо этого на твою невесту таращился и чёрт знает что о себе возомнил. Говоришь надо превратить врага в друга, Боря. Я готов быть тебе другом и старшим братом твоей Ирочки. Вы очень красивая пара. Глядя на тебя, парень, ни за что не скажешь, что тебе всего шестнадцать.

Так же молниеносно засунув нунчаку на место, я протянул ему свою руку и кивая сказал:

– Замётано, Игорь. Мы сейчас выйдем и подождём тебя в коридоре, а потом я завезу тебя домой, чтобы ты мог переодеться в свой самый нарядный костюм и мы поедем домой, а вы с Валей приезжайте в загс, мы с Юлечкой, моей королевой, приглашаем вас на нашу свадьбу. Так ведь Юлечка?

– Моя королева подбежала ко мне и сказала:

– Да, любимый.

Мы вышли все трое в коридор, а минут через пятнадцать вышел Игорь с влажными волосами, чисто выбритый, одетый в светло-серый костюм с синим галстуком и дорожной сумкой в руках. Он застенчиво улыбнулся и сказал:

– Ну, я в принципе готов хоть сейчас идти на свадьбу, а вот Вале придётся одеваться в ритме твиста.

Мы быстро покинули больницу и я поехал по указанному адресу. Отдавая себе отчёт в том, что теперь Игорь, как всякий порядочный кэгэбэшник, не отвяжется от меня просто так, мы высадили Валю, по дороге они о чём-то негромко говорили, возле их дома и поехали домой втроём. Игорь сидел впереди, сзади он просто не поместил бы свои ноги даже в волговском салоне. Как только мы отъехали от его дома, он шумно вздохнул и спросил:

– Боря, а мне будет удобно появиться на вашей свадьбе?

– Удобно. – Ответил я – Ребят из ГАИ я предупредил, а всем остальным объяснил свои синяки тем, что играл с чёртом в салочки и свалился с обрыва. Главное, что мы теперь не враги. Не хочу набиваться в друзья никому, но для меня нет никакой разницы, как я подружился с человеком, а по башке мне и раньше приходилось получать, так что замнём этот разговор. Проехали.

– Хорошо, Борис, проехали. – Согласился Игорь и через пару минут сказал – Знаешь, твои форсированные «Москвичи» и на малых оборотах ревут, а эта «Волга» летит, как ракета, но движка не слышно. До какой скорости она у тебя разгоняется? С горестным вздохом я сказал:

– Моя королева, ты этого не слышала. – После чего сообщил капитану Некрасову – Где-то до двухсот сорока, Игорь, но тогда мотор ревёт, как мамонт. У неё же под капотом стоит форсированная вэ-образная восьмёрка с «Шишиги» и потому я ей не только полностью усилил всю ходовую часть, но и переделал трансмиссию. У неё теперь обороты за десять тысяч. В общем мне пришлось с ней повозиться. Одни запчасти три месяца подбирал, а у меня в связи с тем, что я на генерала Булганина, а если точнее, то на самого, – я поднял вверх указательный палец, – работаю, возможности имелись. Но ты не волнуйся, я ни одной гайки не прикарманил, за всё заплатил копейка в копейку, хоть и без переплаты. Так что в этом плане моя тачка, которую я подарил своей любимой на свадьбу, абсолютно честная. Ирочка с заднего сиденья тут же сказала:

– Особенно если учесть, Боренька, что у нас шесть с половиной тысяч долгов, но это не страшно, мы же все работаем. Игорь улыбнулся и сделал интересное предложение:

– Боря, вот такие машины нашему управлению как раз-то и нужны. Берёшься подготовить шестнадцать «Волг» для оперативной работы? Четыре в городе останутся, а остальные по краю разъедутся. Думаю, что тогда вы и с долгами мигом рассчитаетесь и ещё в вашей семье прибыток появиться.

– Годится, – согласился я, – только в том случае, если вы дадите мне в помощь нескольких механиков. Их же потом всё равно придётся обслуживать. И вот ещё что, антикоррозийное покрытие, антишумовую защиту, ходовую и трансмиссию ваши автомеханики сами будут делать, а я займусь только движками и коробками к ним. Иначе вы их два года ждать будете. Пойми, Игорь, у меня и другой работы, причём очень ответственной, выше крыши и мне нужно её завершить до двадцать третьего февраля во что бы то ни стало.

– Наслышан я о твоей работе, Боря. – С улыбкой сказал капитан Некрасов и добавил – Пока я не сел в эту машину, не верил в твои способности, но раз тебе удалось превратить обыкновенную «Волгу» в лимузин не хуже, чем «Бентли», и при этом она развивает такую сумасшедшую скорость, то значит и с четырёхколёсным армейским мотоциклом у тебя всё выйдет. Видел я твой рисунок, выглядит он конечно, как танк. Слушай, а ведь в салоне даже тише, чем в «Чайке». Почему? Горестно вздохнув, я признался:

– Это потому, что я снял с кузова пескоструйкой всю краску и всё то дерьмо с днища, что на него нанесли, а потом покрыл его эпоксидкой, смешанной с сухой бронзовой краской, оттёр наждачкой с водой до зеркального блеска перед покраской, а на днище нанёс двухмиллиметровый слой антишумового покрытия снизу, и пятимиллиметровый изнутри. Да, и от моторного отсека отгородился весьма основательно антишумовой защитой. Теперь этому кузову, если машину не бить, лет сто сносу не будет.

Эти слова я сказал уже подъезжая к дому. Там во всю суетился народ и поскольку время ещё было, то я сразу же предложил Игорю подняться наверх. Увидев мой спортзал и Васю-сана, он удивлённо захлопал глазами и спросил:

– А это что, Борис?

– Мой тренажер, Игорь. – Ответил я – Ты же ведь деятель из конторы глубокого бурения и фиг от меня отстанешь… – Повторив ему свою легенду, я сказал – Капитан, я только к началу мая окончательно разобрался с переводом и ещё не всё изучил до тонкостей, но скажу тебе так, с помощью этой китайской беды человека можно убить, это первая и самая простая ступень – пять ударов и твой враг загнётся за несколько дней, жутко мучаясь от удушья, да, ещё и будет ссать кровью, вторая посложнее – семь ударов и твой враг будет парализован и даже говорить не сможет, неприятные ощущения гарантированы, и третья самая высшая ступень – девять ударов и почти полный упадок сил у врага по причине почти полной блокады всей нервной системы, но если ты его разблокируешь, то сделаешь намного сильнее, здоровее и вдвое понизишь болевой порог. То есть боль ты будешь чувствовать, но она уже не будут парализовать тебя. Очень пользительная, как мне кажется, весчь для бойцов спецназа. Игорь улыбнулся и спросил меня:

– Боря, ты хочешь вооружить оперативных сотрудников органов КГБ этими сакральными знаниями? Я молча кивнул головой, помолчал и всё же сказал:

– Да, товарищ капитан, причём бесплатно. Если ты этого ещё не заметил, Игорь, я патриот, но машины задарма вашей конторе я хрен стану делать. Не надо путать божий дар с яичницей. Игорь хлопнул себя ладонью по лбу и пробормотал:

– Боже мой, и я, волкодав, да, нет, тупой идиот, посмел поднять на этого парня руку? Никогда себе этого не прощу. – Виновато посмотрев на меня, он добавил – Боря, я полгода, как из загранкомандировки вернулся и наверно здорово там оскотинился. Прости меня за то, что я вёл себя так нагло. Махнув рукой, я улыбнулся и воскликнул:

– Так ведь уже проехали, старик. Всё, пошли вниз. На эту тему у нас ещё будет время поговорить. Особенно меня интересует то, что я твоей физиономии так быстро сошел синячище, а я ведь к тебе ногой от всей души приложился. Как только ты с катушек не слетел от такого удара. Сдаётся мне, что за эти три дня, будь ты болен какой-нибудь опасной хренью, вылечился бы.

Мы спустились вниз и я стал знакомить его с родными и друзьями. Официальные гости должны были приехать уже в загс. Из Москвы ещё позавчера прилетели отец и мать Ирочки, которые не смотря на то, что они были в разводи, между собой они общались вполне спокойно и даже сердечно, а ещё, я бы сказал, мило. Мы с Ирочкой ездили утром в аэропорт и когда увидели их спускающимися по трапу под руку и о чём-то весело разговаривающими, то многозначительно улыбнулись между собой. Когда же мы садились в машину, моя невеста наотрез отказалась уступать родному папеньке место впереди и Владимир Иванович сел рядом с Аделаидой Михайловной. Тётю Элю мы с собой специально не брали и, прежде чем отвезти родителей домой, целых два часа катали их по городу и его живописным окрестностям. Даже сделали пять кругов по трассе на такой скорости, что наши пилоты гоночных «Москвичей-Метеоров» хватались за головы. Только после такой насыщенной прогулки мы отвезли их домой, причём всё в этот день делалось нами с тайным смыслом.

Ирочка часто расспрашивала меня о том, как я жил раньше, я честно ей рассказывал обо всём. В том числе и о том, что неоднократно спал со своими бывшими женами даже после развода, а со второй женой, Викой, даже жил почти год и мы чуть было опять не расписались, но эта рыжая бестия снова встретила принца на белом ишаке и, попрощавшись с нашей десятилетней дочуркой, выскочила за него замуж. Танечка после этого с ней два года не разговаривала, но я всё же смог объяснить дочери, что любовь зла и на любимых людей не нужно держать зла. Так что в первую же ночь Володе и Деле, а ей ещё не было сорока, пришлось спать в одной комнате. Хуже того, там стояла наша с Ирочкиной полутораспальная тахта и железная, складная солдатская койка с таким тощим матрацем, что просто беда, спину сломаешь, а ещё Ирочка, как бы забыла этой комнате «Кама Сутру», переписанную ею от руки в толстую общую тетрадь с коленкоровым переплётом, да, ещё и с моими изящными и очень детально проработанными рисунками, сделанными тушью и пером на прекрасной финской, мелованной бумаге.

Вот такое вот ха-ха мы устроили Ирочкиным родителям, шумно занялись любовью за стенкой сами, а потом, поскольку Володе и Деле было постелено в гостевой комнате и в ванную им пришлось бегать мимо нашей двери, громко смеясь, подсчитывали, сколько раз это будет сделано. На следующий день Ирочкины папа и мама были раза в два веселее. Ещё веселее они были сегодня утром. Даже не смотря на то, что вчера утром имели счастье лицезреть меня в шесть утра без грима, одетого в одни только длинные шорты и всего покрытого синяками и ссадинами. Когда мама Деля ахнула и всплеснула руками, Ира сказала:

– Мамуля, если бы ты знала, при каких обстоятельствах мой Боренька обзавёлся этими украшениями, то вы бы с папой, не вставал бы он с кровати, загс на своих плечах принесли к нам во двор. Поэтому не обращайте внимание. Я его синяками, горжусь.

О том, какие именно это были обстоятельства, не было сказано ни слова и потому к Игорю все относились, как к нашему с Ирочкой другу. Через час мы выехали из дома. Наш южный город не Москва и потому в нём даже в ноябре месяце люди часто ходят без плащей. Погода нам благоволила. Светило яркое солнце и было довольно тепло, плюс восемнадцать. Ну, а раз так, то и свадебный выезд, ради которого во все «Москвичи-Метеоры» были втиснуты задние сиденья, возглавляли мы с моей королевой, гордо восседая на «Метеоре-Д». По этому случаю мы даже надели на головы не интегралы, а белловские свадебные мотошлемы, покрашенные в белый цвет. Позади нас ехал эскорт – четверо мотогонщиков на гоночных метеорах, причём с дамами, затем наши родители на чёрной «Волге», наши друзья на гоночных автомобилях и «Икарус» с гостями. Все машины были украшены воздушными шариками, лентами и цветами, а на капоте «Волги» сидели две куклы в точных копиях наших свадебных нарядов.

Покатавшись по городу час, мы подъехали к загсу, где нас встречали все остальные гости и в том числе Валечка. Её брат, Игорь, сидел за рулём Ирочкиной «Волги» и вышел из машины очень довольным. Да, эта свадьба была самой лучшей в моей жизни, а ведь их у меня было четыре и каждая последующая пышнее и богаче предыдущей. И тут дело даже не в том, какие люди были нашими гостями, их возглавлял сам Дмитрий Миронович с супругой и сыном, молодым лейтенантом. Генералов на свадьбе было два, милицейский и армейский. Были гостями на нашей свадьбе и некоторые из моих одноклассников, а точнее Витька и Тонечка, но та смотрела на него свысока. Ещё бы, у неё же был такой парень, который ссадил с гоночного мотоцикла штатного мотогонщика команды, чтобы прокатить на нём свою девушку, а как же иначе, ведь они были на нашей свадьбе шаферами, то есть свидетелями. После загса, в котором нас расписали, и нашего первого вальса, который мы станцевали легко и красиво, за шестьдесят лет я ведь ещё и танцевать научился, мы поехали в короткую поездку по городу, возложили цветы к памятнику героям-освободителям нашего города и направились к свадебному столу, который был уже накрыт к нашему приезду.

Застолье было обильным и богатым, шампанское и коньяк лились рекой, но до чего же это всё-таки здорово иметь возможность получить ответ на любой технологический вопрос. А также иметь возможность достать хоть чёрта лысого с помощью своих новых, высокопоставленных друзей. Без пяти десять вечера я попросил гостей выйти на улицу, а к тому времени даже Дмитрий Миронович ещё не уехал. Мы вышли на улицу и ровно в двадцать два ноль-ноль в саду сработал часовой механизм и в небо взлетели первые двадцать три фейерверка, которые на стапятидесятиметровой высоте взорвались огненными цветами. Всего залпов было шестнадцать и вместе с фейерверками в небо взлетали пробки от шампанского и промежутках между залпами слышался звон бокалов. Все сошлись во мнении, что салют был ничуть не хуже московского. Сразу после салюта Дмитрий Миронович с супругой и сыном, а также ещё некоторые гости, покинули нас, но веселье продолжалось до часа ночи и только тогда я поднял на руки мою прекрасную королеву и отнёс её в нашу спальную, а наши родители отправились в свои спальные комнаты и на этот раз Николая и Делю ждала двухспальная кровать.

Боже, как же мне было приятно заниматься любовью с моей королевой зная, что теперь она моя жена. Правда, пару раз мы столкнулись в коридоре с её родителями, один раз направляясь в ванную, а второй – выбегая из неё и оба раза громко расхохотались, хотя и были трезвы. На следующий день праздник продолжился и начался он, как это принято на югах, с обжигающе горячей лапши и наркомовских ста грамм. Подавляющее большинство гостей осталось ночевать у нас дома. На месте моих плантаций, которые мы тщательно разровняли и даже настели дощатые помосты, были разбиты четыре большие, армейские палатки с солдатскими койками. Часть гостей взяли к себе на постой Батраковы, а часть Верочка с Тоней и потому в одиннадцать утра застолье продолжилось. Наши родители к лапше и водочке выставили на стол четыре вазы с красными яблоками и большая часть гостей восхищённо ахнула и зааплодировала, ведь это означало, что я взял в жены девственницу и был её первым мужчиной. Все тут же снова громко и радостно завопили: – «Горько».

Глава 14

Секреты китайской медицины и Кремлёвские Звёзды

После свадьбы родители Ирочки не уехали сразу же в Москву и вот почему. Из-за смотрин, устроенных в честь «Метеоров», Дмитрия Мироновича срочно вызвали в столицу, но он уже за сутки до разговора с министром автомобильной промышленности он знал, что Брежнева очень заинтересовали как гоночные автомобили «Москвич-Метеор», так и мотоциклы «Метеор», поэтому нам было приказано собрать ещё четыре дорожника, это было дело нехитрое, а мне велели нарисовать двенадцать больших эскизов как гражданских, так и военных мотоциклов о двух, трёх и четырёх колёсах и даже придали в помощь трёх художников. В связи с этим гонки «Московское кольцо» перенесли на двадцатое ноября, так как синоптики клятвенно обещали, что снега к тому времени не будет и что первый снег стоит ждать только в начале декабря. Да, очень действительно была необычайно тёплая на всей европейской части Союза. Узнав об этом, Николая и Деля решили остаться и выехать в Москву вместе с нами, для чего оба позвонили в понедельник на работу, одним из свадебных подарков был телефон, проведённый в наш дом, и тут же укатили на «Волге» на моря, чтобы искупаться, раз погода позволяет.

Художествами мне разрешили заниматься в типографии, но не в цеху, а в особом отделе, что позволяло мне бегать туда всякий раз, когда позовут, а вызывали меня через каждые полчаса, час. Эскизы эскизами, но мы ведь могли при желании изготовить тяжелый трёхколёсный мотоцикл и когда я сказал это Дмитрию Мироновичу, только что прилетевшему из Москвы, он даже воскликнул: – «Делай, успеешь – орден дам!», я в ответ улыбнулся и попросил вместо ордена провести в дом телефон. Ну, а после этого я поступил довольно просто, сделал детальный технический эскиз рамы трёхколёсника с кузовом, а его шасси было базовым и годилось также для квадроцикла, и выгнул из алюминиевого прутка несущую раму. Теперь детали на две рамы выгибали по ним на горячую из высокопрочных стальных труб диаметром в полтора дюйма, а я каждый день выдавал по десятку чертежей на все прочие детали и при этом ещё и рисовал эскизы. Все трое художников просто офигевали, глядя на то, как я, сидя за письменным столом, уставившись в стену и шевеля губами, то черчу, то быстро рисую эскизы, подкрашивая их цветными карандашами.

Почти через неделю после свадьбы, в пятницу, около полудня, в спецотдел ввалился Игорь. Без стука, ему же можно. Я повернулся, а он, глядя на меня изумлёнными, я даже сказал бы, выпученными глазами, воскликнул:

– Боря, мне нужно с тобой срочно поговорить!

Художники встали, а это были дядьки за сорок, причём отличные, весёлые мужики, ругавшие меня за то, что я занимаюсь всякой ерундой вместо того, чтобы поступить в художественное училище и стать живописцем. Или графиком. На худой конец дизайнером. Поднимаясь из-за стола, я сказал:

– Дядь, Вов, да, вы сядьте, мы с товарищем выйдем. – Вытащив Игоря во двор, я спросил его, направляясь к беседке – Ну, что у тебя там ещё стряслось. Сказал же я твоему полковнику русским языком, что вашими «Волжанками» займусь после Москвы. Игорь, ты же понимаешь, как это для нас важно, пригнать в столицу помимо дорожных мотоциклов, ещё и два мощных, военных трёхколёсника. Это же базовое шасси и на него мы сможем устанавливать любые движки и любые обвесы. Поэтому у меня каждая минута сейчас на счету, а ты отрываешь меня от работы. Что, трудно вечером ко мне домой приехать?

Нет, я, конечно врал ему, но на работу сегодня заявился действительно не выспавшись. Вчера Игорь, одетый в тёмный костюм, замахал руками:

– Боря, я не об это хочу с тобой поговорить! Понимаешь, я сегодня проходил медосмотр. Я абсолютно здоров.

– Кто бы в этом сомневался! – Сердито воскликнул я, потирая рукой левый бок, по которому когда-то саданул этот двухметровый верзила – Тобой, блин, тигров-людоедов пугать можно.

Игорь, подсаживаясь к столу в беседке, взмахнул руками и снова возбуждённо воскликнул:

– Боря, ты не понимаешь! У меня же была без пяти минут прободная язва и нефрит почек, пусть и не в самой тяжелой форме. Последствия моей загранкомандировки в Канаду. Теперь ничего подобного нету и профессор Гирин, Алексей Викторович, начальник нашей медчасти, просто офанарел. Боря, расскажи мне честно, откуда у тебя этот китайский трактат.

Н-да, так я и думал, что вся эта китайская фигня вылезет мне боком. Хотя с другой стороны Виталька Москвич, с которым я действительно подружился в то лето, ведь приехал с родителями не в бабулину деревню, а в соседнюю, только от той деревни остались одни фундаменты, да, несколько полуразвалившихся печей. Её немцы в войну дотла сожгли. Хорошо, что хоть не вместе с жителями. Виталькины родители сняли на лето пустующую избу на краю деревни, хозяева которой подались по весне в город и попросили соседей присмотреть за ней, и никто даже не знал толком, кто они такие. Даже я не знал Виталькиной фамилии, а мы с ним действительно в то лето и на сенокос ходили, и в гараже с железками возились, всё мечтали немку починить, и даже боролись на речке. Москвич год ходил в секцию вольной борьбы, но хотя и был старше меня, так и не смог одолеть, я был сильнее него физически и немного выше ростом. То, что его отец полковник из штаба погранвойск, уже я сам придумал. Вздохнув, я посмотрел на Игоря своими голубыми брызгами и ответил:

– А ведь я и сам не знаю даже фамилии Витальки. Его родители с деревенскими общались мало, всё больше огородом занимались и садом, а отец так и вовсе то приезжал, то уезжал. Там же в семи километрах железная дорога и даже не станция, а полустанок, но поезда там часто останавливаются. Сел в поезд, дал проводнице червонец, и ты через пять часов в Москве. Кто знает, кто они такие на самом деле. Может быть инопланетяне. Ты же видел мою тетрадку, в которую я трактат переписал и рисунки из него срисовал. Это всё, что у меня осталось на память об этом парне, Игорь. Так ты что, считаешь, что это я тебя вылечил? Игорь наклонился и сказал:

– Боря, это не я считаю так, а профессор Гирин. Он сказал, что на меня было оказано какое-то воздействие, имеющее мощнейший терапевтический эффект, в результате которого сердце у меня теперь работает, как плунжерный насос, объём лёгких увеличился на семнадцать процентов, но самое главное даже не то, что бесследно исчезла язва желудка, а то, что мои почки абсолютно здоровы. Боря, почки так просто, сами собой, не лечатся, а ещё я по мнению профессора помолодел лет на пять и мы с тобой прекрасно знаем, что это было за воздействие. В общем, парень, поехали к профессору Гирину, он ждёт, но сначала давай заедем к тебе домой и возьмём карты и трактаты. Вася-сан пусть пока остаётся у тебя дома. Тут же ощерившись, я ехидно сказал:

– Хрен вы у меня заберёте Васю-сана. Мама на нём одёжу примеряет и я каждый день на нём тренируюсь. Своего Василия как-нибудь сделаете. – И признался – Егор, вот чувствовал же я, что в этом трактате медицины куда больше, чем боевой фигни.

Через час двадцать я сидел в кабинете Алексея Викторовича и рассказывал ему, как в мои руки попали двадцать семь машинописных листов с рисунками, отпечатанных на пишущей машинке с латинским шрифтом на хорошей, белой бумаге, вложенных в скоросшиватель. Показал я ему и свою тетрадку в двадцать четыре листа, на обложке которой было написано крупными буквами: – «Дневник моей жизни в деревне». Когда-то я забыл взять с собой эту тетрадку и потому дневника в деревне не вёл, других забот хватало выше крыши. Профессор, прочитав сначала текст из тетради, написанный мелким, убористым почерком без единой ошибки, затем перевод, распечатанный на пишущей машинке «Эрика», поразившись изяществу моих рисунков, а я даже скопировал китайские иероглифы, спросил меня:

– Молодой человек, как же вы отважились применить знания, почерпнутые вами из этого трактата, на своём друге?

– Друге? – Изумился я и воскликнул – Пусть он лучше сам расскажет! А то если я начну, вы назовёте меня юным грубияном. Игорь кашлянул в кулак и честно признался:

– Товарищ генерал, мы тогда были с Борисом злейшими врагами. Понимаете, я влюбился в его невесту и совсем обезумел от страсти, стал преследовать её везде, где только мог, а за несколько дней до их свадьбы получилось так, что я встретился с Борей в спортзале и Ирочки рядом с нами не было. В общем мы с ним дрались там, как два лютых врага и я его очень сильно избил, но у этого парня сила воли такая, что он кого угодно порвёт. В том поединке я сильно повредил ему голеностоп и потому Борису уже ничего не оставалось делать, сражаться ведь в полную силу он уже не мог, как применить приёмы тайчи. Я тут же сказал:

– Алексей Викторович, я сделал это в первый раз, но никогда бы не применил эти девять шагов в глубокий сон в отношении советского офицера, если бы не испробовал на другом человеке ещё один комплекс ударов, полностью парализующий человека.

После этого я рассказал о том, за что и как именно опусти Шныря и что из этого вышло, а вышло вот что, уже через три недели воры его зарезали, как свинью. Профессор внимательно выслушал меня, кивнул и спокойным голосом сказал:

– Что же, собаке собачья смерть, Боря. Ты поступил с ним хотя и жестоко, но всё же правильно. Мерзкий человек был. Хорошо, Борис. Как я вижу, ты специально изготовил второй экземпляр, по всей видимости для советской медицины. Раз так, я предлагаю тебе провести клинические испытания этого терапевтического метода. У меня есть семь пациентов, которых или под нож класть, или отдавать в твои юные, но уже очень умелые руки. Правда, для начала я хочу посмотреть, как действует на человека твой парализующий комплекс. Это меня интересует, в первую очередь, как военного врача. Капитан Некрасов, вызовите сюда кого-либо из ваших волкодавов.

Это профессор правильно придумал, на Игорьке мне совершенно не хотелось проделывать опытов. Он взял трубку, позвонил куда-то и приказал капитану Звягинцеву срочно явиться в медчасть управления и сказал, что тот явится через пятьдесят минут. Профессор кивнул и углубился в чтение первоисточника и читал его очень быстро. При этом на его лице читалась целая буря чувств. Он то и дело восклицал: – «Великолепно! Блестяще!», ну, не знаю, наверное медику виднее. Лично я ничего очень уж великолепного в этом трактате не нашел, кроме того, что с его помощью можно было доставить человеку массу неприятных ощущений, но это если пользоваться только его первой, сугубо боевой и жестокой частью. Там что ни удар, то хана какому-нибудь внутреннему органу. Вскоре прибыл капитан Звягинцев и я одарил Игоря таким взглядом, что чуть пол башки ему не снёс. Уж на что мой новый друг был верзила, Володя Звягинцев даже рядом с ним казался титаном, возле которого вертелся карлик.

Кабинет у генерала медицинской службы Гирина был просторный, так что развернуться там было где. Капитан Звягинцев прибыл одетым в обычный, неприметный тёмный костюм. Воротник его белой рубашки лежал на воротнике пиджака, что и понятно, на такую шею не найдёшь галстук, и он всем своим внешним походил бы на деревенского парня, если бы не пытливый, внимательный взгляд карих глаз. Игорь, подумав, хотя и был в точно таком же звании, приказал Володе, с которым сразу же меня познакомил, раздеться до трусов, что тот и сделал беспрекословно, после чего сказал:

– Володя, сейчас Борис тебя полностью парализует семью ударами, а затем всего одним снимет паралич, а товарищ генерал в это время будет измерять твой пульс и всё такое. Капитан удивлённо спросил:

– А он сможет это сделать, Егор?

– Не волнуйся, он – сможет, Володя, – и добавил, – зато после этого он вообще вырубит тебя, но уже девятью ударами и тебя отнесут в палату, где ты проспишь двенадцать часов и потом если и сможешь встать, то с большим трудом. В таком состоянии ты проведёшь трое суток, после чего Борис выведет тебя из него.

– Задача ясна, товарищ командир. – Кивнув, сказал капитан Звягинцев, покрутил головой и добавил – Ну, Кулибин, чего угодно я от тебя ждал, но только не этого. Валяй, парень. Профессор посмотрел на Игоря и спросил:

– Контрольная группа? Да, пожалуй так оно будет лучше. Всё познаётся в сравнении. Так, капитана Звягинцева, Боря, ты поднимешь через трое суток, он у нас и так здоров, как бык, а вот остальным твои пациентам придётся полежать неделю. Энергично закивав, я согласился:

– Да, товарищ генерал, полные семь суток и спать они будут, если действительно серьёзно больны, не менее суток. У меня время ещё есть, так что я успеваю. Хорошо бы и на вас попробовать эту методику, товарищ генерал. Алексей Викторович улыбнулся и сказал:

– Спасибо за заботу, но успеется, Боренька. За какой срок ты изучил все эти удары, если не секрет? Прикинув, что к чему, я ответил:

– Начиная с конца мая и по сию пору, Алексей Викторович, но ещё продолжу тренироваться на макиваре. Я вам его позднее покажу. У меня он простенький, а вам нужно будет изготовить точно такой же, но только из вьетнамского дуба. Ну, там в самом конце написано, как вырезать макивар из красного дерева. Только знаете, Алексей Викторович, я ведь пальцы ставил почти десять месяцев. Ещё в деревне колотил по чему ни попадя. Генерал усмехнулся и успокоил меня:

– Наши специалисты освоят эту методику намного быстрее. Они у меня по восемнадцать часов в сутки только этим и станут заниматься. У меня есть в подчинении молодые и сильные мужчины и женщины, Боря, и они все хорошие врачи, а тут речь, похоже, идёт о том, что половину терапевтической медицины, если не её всю, можно будет выбросить на свалку истории. Ну, мальчик мой, с Богом, давай приступим к работе. – Когда я взглянул на Володю, то мне даже стало жутковато, вот это был действительно Геракл, правда, с волосатой грудью, отчего профессор озабоченно спросил меня – Боря, может быть медсёстры сначала побреют ему грудь, чтобы ты видел, куда наносить удары?

Володя от этих слов даже испуганно попятился, но я помотал головой и освободил его от этого, воскликнув:

– Нет, не надо! Его же жена из дома выгонит, а скоро зима, ещё не дай Бог замёрзнет. Я и так прицелюсь.

Легко сказать. По Васе-сану я бил нисколько не задумываясь, это же макивар, а тут во мне что-то встало клином и я, немного подумав, сняв с себя пиджак, развязав галстук и закатав рукава рубашки, со вздохом попросил капитана:

– Володь, ну ты хоть того, ударь меня, что ли, легонько, а то я по неподвижному человеку работать не могу. Капитан Звягинцев вздохнул и сказал:

– Ладно, постараюсь медленно и не сильно.

Если это медленно, то что тогда быстро? Хотя я и был готов, всё же едва увернулся от Володиной ручищи, но зато, громко выкрикивая: – «Первый, второй…» и так далее, быстро нанёс все семь ударов и мне даже стало как-то странно, что этот могучий великан с утробным звуком упал на колени, а потом и вовсе мог только мычать, да, и то не слишком громко. Генерал медицинской службы в отставке, профессору было за семьдесят, принялся деловито мерить Володе пульс, прослушивать его лёгкие, измерять давление, а под самый конец так и вовсе колоть капитана иголками. Тот никак на это не реагировал и генерал приказал:

– Борис, приведи капитана Звягинцева в чувство.

Как только я нанёс удар по Володиному загривку, он мощно кхакнул и восхищённо воскликнул, вставая:

– Ну, ты даёшь, Кулибин! – Улыбнувшись ему, я тут же нанёс ещё девять ударов и через пару минут капитан Звягинцев, лишившись сил опустился на большой ковёр со словами – А вот в это я вообще не могу поверить. Руки и ноги, словно ватные.

Профессор снова стал исследовать его состояние и через каких-то пять минут Володя уже спал. Вставая с пола, профессор радостным голосом воскликнул:

– Состояние полной расслабленности и покоя! Да, Борис, это просто удивительная находка. Почему же тогда тот полковник ничего не рассказал о ней своему руководству? Пожав плечами, я и сам спросил:

– А может они и в самом деле были инопланетянами, товарищ генерал? Раньше я как-то об этом не думал, читал, вот свезло, так свезло, буду теперь самым крутым, а сейчас всерьёз над всем этим задумался и чем чаще перечитываю трактат, тем чаще гадаю – что же это такое на самом деле? Генерал мазнул рукой и весёлым голосом сказал:

– Всё это пустяки, Боренька. Главное, что этот трактат стал достоянием советской медицины, а теперь, мой мальчик, пойдём к нашим остальным пациентам. Они нуждаются в твоём лечении гораздо больше, чем капитан Звягинцев.

Правда, мы всё же не ушли, бросив Володю лежать на ковре без присмотра. Вскоре пришло двое врачей с носилками, но нести их нам пришлось всё же вчетвером. Этажом выше находился стационар, в котором лежало десятка полтора офицеров КГБ, но только семерым из них действительно была нужна серьёзная медицинская помощь. Одного за другим я погрузил их в глубокий, покойный сон и мы поехали к нам домой. Там я познакомил профессора с Ирой и всеми своими родственниками. Николай с Делей приехали с одного моря и теперь хотели съездить на другое, но я попросил их не строить никаких планов. Мы поднялись в мансарду и я показал Алексею Викторовичу Васю-сана, а Егор даже сфотографировал его со всех сторон. Показал я и то, как отрабатываю на нём удары и как нужно правильно скрючивать пальцы, а это нужно было делать семью разными способами. В итоге Алексей Викторович, отдавая мне тетрадь, покрутив головой признался с облегчённым вздохом:

– Боря, когда я увидел анализы Игоря и осмотрел его, то у меня волосы на голове зашевелились. Мальчик мой, для меня, старого военного медика, это было самое настоящее чудо. У него даже рассосались шрамы от ранений. Поэтому, мой юный друг, я и в самом деле начинаю думать, что твои прошлогодние знакомые действительно были инопланетянами. Ну, и Бог с ними. Теперь я буду ждать твоего возвращения. Возможно, что эта методика и мне, старику, принесёт облегчение и я ещё поживу.

Когда генерал и Игорь уехали, я собрал семейный совет и обо всём рассказал на нём своим родным. Ирочка тут же пристально посмотрела на своих родителей и Николай воскликнул:

– Лично у меня ничто не болит! – Ира продолжала сверлить его взглядом и он согласился – Ладно, доченька, но только после мамы. Пусть Боря над ней, над первой, всё проделает.

Мы все встали из-за стола и направились на нашу новую, просторную кухню-столовую, где прежде всего поужинали. После этого Николай с Делей пошли в свою комнату и моя тёща вскоре приоткрыла и крикнула оттуда:

– Ребята, мы готовы.

Слово готовы означало, что они надели на себя купальники и я с улыбкой убедился в том, что моя тёща не так уж и сильно отличается фигурой от моей королевы. Тесть и тёща даже успели неплохо загореть на чёрном море. Погрузив родителей Ирочки в исцеляющий сон, я помог лечь в кровать сначала Деле, а затем Николаю и мы вышли. Отец, посмотрев на меня, спросил:

– Борька, а может быть тебе этот файл действительно инопланетяне подсунули?

Ответа на этот вопрос у меня не было, да, оно меня и не очень-то интересовало. В этот же вечер я хотел позвонить всем, у кого были телефоны, и рассказать о том, что произошло с Игорем, но всё же сдержался. Подумав, я решил всё же не предлагать своих услуг раньше, чем получу подтверждение, что всем семи моим пациентам и родителям Ирочки лечение действительно пошло на пользу. Вместо этого мы с моей королевой пошли в спальную, разделись, я сел на кровать, а она мне на колени и уже через несколько секунд, открыв «Ворд», я принялся быстро стучать пальцами по призрачным клавишам, набирая текст:

– Сегодня я погрузил в целительный сон девять человек, трое относительно здоровы, а семеро весьма серьёзно больны. До этого мною был исцелён ещё один человек. Скажите, это вы передали мне этот древний трактат? Ответ меня нисколько не удивил:

– Да, и нам интересно знать, как подействовала на людей наша древняя методика, которая позволяет нам почти полностью обходится без медицины. Насколько полно она исцелила твоего первого пациента, Борис, и кем он был? Я тут же стал быстро печатать:

– Он был моим злейшим врагом и я применил эту методику сражаясь с ним в честном поединке. Он был намного сильнее меня и когда я понял, что у меня нет больше ни одного шанса, то, поскольку рисковал стать калекой, применил вашу методику. У этого мужчины, он офицер наших спецслужб, была язва желудка и болезнь почек, весьма серьёзная. Теперь он полностью здоров и даже помолодел на несколько лет. После этого он стал моим другом и я могу ему доверять полностью.

– Это хорошо, – прочитали мы на экране, – мы надеялись, что ты не станешь использовать наши знания во вред людям. У меня появился повод спросить:

– Почему вы открыли мне знания всех трёх ступеней этого древнего искусства рукопашного боя и исцеления?

– По двум причинам, – прочитал я первые строки посланного мне ответа, – во-первых, для того чтобы исцелять, нужно знать, как ты тем же самым способом можешь убить, это делает целителя более ответственным, а, во-вторых, мы проверили твои моральные качества и убедились, что на тебя можно надеяться.

Из этого ответа я сделал вывод, что те, кто вошел со мной в контакт, также как и наша планета находятся в подвешенном состоянии. Прикинув, с чем это может быть связано, я подумал, что они, прихватив мою личностную матрицу, просто отправились в прошлое на машине времени, а любая машина имеет свои предельные размеры. Однако, я не стал их ни о чём таком расспрашивать, а задал тот вопрос, который меня давно уже интересовал:

– Кроме меня эти строки сейчас читает моя жена, которую я очень люблю. Мы оба находимся в спальной голые и она сидит у меня на коленях. Может ли кто-нибудь ещё видеть монитор моего компьютера или для этого требуется полное единение душ и сильная любовь, которые связывают нас?

Ответ меня, честно говоря, меня обрадовал, но не то, чтобы не слишком в некоторых своих аспектах:

– Да, но это может быть только женщина, которая в обнаженном виде должна сесть на твои колени. Это может быть даже твоя собственная мать или мать твоей жены. Если же ты захочешь скрыть своё лицо под маской, чтобы сохранить своё инкогнито, то твой член должен войти в вагину женщины. Ты уже делал это со своей женой не раз и она знает, насколько более отчётливой становится проекция в таком случае. Улыбнувшись, я поблагодарил контактёров:

– Большое спасибо. Я постараюсь сделать так, чтобы ваша методика стала достоянием всех людей на планете, а не только спецслужб моей страны. Надеюсь, что мы с вами ещё сможем пообщаться? Нам очень приятно с вами беседовать. Ответ меня порадовал:

– Да, такое возможно, но всё зависит от тебя, Борис.

Честно говоря, у меня в этот вечер просто не хватило духа сказать маме о том, что она тоже может увидеть мой компьютер, а это нужно будет обязательно сделать. Хотя бы для того, чтобы она сама могла черпать из Интернета темы для своего творчества, так как в том, что в ней проснулся настоящий модельер, я уже нисколько не сомневался. Мы легли в постель и в эту ночь просто спали крепко обнявшись. Нам было как-то неловко заниматься любовью в то время, как Ирочкины родители спят беспробудным сном. В субботу, за завтраком, а завтракали мы втроем, поскольку пожалели Николая и Делю, на которых навалилась жуткая слабость, а потому мама и Ирочка покормили их прямо в постели, буквально с ложечки и аппетит у них был просто волчий. За завтраком Ира рассказала маме о нашем вчерашнем разговоре с контактёрами. Полдня, пока я занимался чертежами и эскизами мототехники, она ходила сама не своя, а после обеда отважилась на этот невиданный эксперимент.

Он проходил в моём кабинете в присутствии отца и Ирочки. Я разделся, сел за стол, зажмурил глаза и когда мама села ко мне на колени, представил себе, что это не мама, а огромная лягушка и, вообще, глаз больше не открывал и всем остальным занималась Ирочка. Она объяснила маме, как пользоваться мышкой, как работать на компьютере, а я вскоре уткнулся носом маме в затылок, сначала задремал, а потом и вовсе уснул. Проснулся я уже вечером от того, что мама встала с моих коленей и вышла из кабинета, изрисовав целых два альбома. С того момента она довольно часто приходила ко мне в кабинет, чтобы посидеть пару часов за компьютером и я, глядя на монитор через её плечо, иногда даже подсказывал ей, на какие сайты ещё можно заглянуть, но частенько слышал в ответ: – «Ой, Боря, лучше спи.»

Во вторник я разблокировал Ирочкиных родителей, но сначала капитана Звягинцева, над которым сразу же стали измываться врачи. Володя, пожав мне руку, сказал: – «Боря, спасибо, ещё никогда в жизни я так классно не лежал в госпитале.» Володя был одного возраста с Игорем и выглядел даже моложе своих тридцати двух лет, а потому по нему было не так сразу заметно, что он весь из себя помолодевши. Зато это сразу же бросалось в глаза, ещё двое суток назад, когда я заглянул утром в спальную родителей Ирочки и посмотрел на её отца. У него даже седины поубавилось, а вот когда я снял с них блокировку, то просто офигел, снова увидев свою тёщу в купальнике. Это была, практически, вторая Ирочка. Ну, её родителям мы не стали ни о чём рассказывать. Мало ли что. Как только они, сбросив минимум по десятку лет, окончательно пришли в себя, то с громким смехом моментально выставили нас из комнаты. Ну, мне-то что, мне нужно было срочно возвращаться на работу, а вот что делали мама с Ирочкой, остаётся вопросом. Зато я знал, что уже вечером мне предстоит погрузить в целительный сон Эльвиру Михайловну, которая была на пятнадцать лет старше своей сестры.

Через восемь суток я разблокировал остальных своих пациентов и уже через пару часов выяснилось, что хирурги им уже больше не нужны. Эльвире Михайловне, взявшей больничный и тоже сильно помолодевшей за четыре дня, предстояло лежать в постели ещё сутки и как она будет объяснять свой цветущий внешний вид, я не имел никакого понятия. Заодно я поговорил с генералом Гириным и задал ему прямой и ясный вопрос:

– Товарищ генерал, вы собираетесь всё засекретить или же этот древний китайский трактат станет достоянием всего Человечества? Поймите, для меня это очень важно. Генерал одарил меня нелестным взглядом и спросил:

– Парень, ты что же, считаешь меня ублюдком, каким-то фашистом? – Улыбнувшись, он сказал – Успокойся, Борис, иероглифами на твоих рисунках сейчас занимаются китаисты и уже очень скоро в Москве состоится международный медицинский симпозиум. Поверь, парень, я сумею сделать так, что ни один человек не сумеет узнать, от кого был получен перевод трактата на английский язык. Это КГБ, друг мой, и у нас имеются свои собственные негласные правила. Даже начальник краевого УКГБ ни о чём не догадывается, а все твои пациенты… В общем они болтать не будут, как и мои подчинённые. Так что доверься мне, старому военному врачу. Я ведь, мальчик мой, ещё в Первую Мировую фельдшером был, начиная с пятнадцатого года, когда мне исполнилось всего шестнадцать, я ведь сын уездного врача, причём потомственного. Все Гирины хотя и дворянского рода, но целых семь поколений посвятили всю свою жизнь медицине и работали в маленьких городках и сёлах.

Семнадцатого, вечером, мы выехали в Москву. Разумеется, на нашей «Волге». Вместе со мной в машине сидели моя королева, её родители и отец. Мама осталась дома одна и поскольку была полна новых идей, то была только рада тому, что наконец-то она сможет спокойно поработать. Между тем нам троим, мне, отцу и Ирочке, предстояло выступить в гонках. Из всех мотогонщиков, набранных в команду, а их было шестеро, только двое могли показывать более или менее приличное время, но ездить на скорости свыше ста пятидесяти километров отваживался только один Пётр, но это была просто смешная скорость. Зато очень быстро освоил езду на супербайке Игорь, но всё только потому, что он гонял на спортивных мотоциклах в Канаде. Правда, ему было нельзя выступать за команду «Метеоры Юга». Ну, для мотогонщиков это была только проба пера, так что к сезону будущего года ребята ещё успеют подготовиться, но нам всё равно придётся выступить в гонках и лично я не собирался уступать пальму первенства даже Ирочке, не говоря уже об отце, хотя они ездили уже очень прилично иногда преодолевали скорость в двести километров, после чего прыгали и кричали от радости.

Зато я несколько раз показывал всем, как нужно падать с мотоцикла, а также вместе с мотоциклом. Все четырем моих падения оказались успешными, даже гоночный комбинезон не пострадал. Делал я это исключительно для того, чтобы вселить в мотогонщиков уверенность. Вообще-то падать было больно. Ну, да, чего не сделаешь для блага родной команды, которая впервые ехала в столицу нашей Родины, Союза Советских Социалистических Республик. В путь выехали пять небольших автовозов, два открытых, с гоночными машинами «Москвич-Метеор», и три закрытых, а попросту три фуры, в которых стояли крепко принайтованные к полу четыре супербайка, четыре дорожника и два трайка, один гражданской, а второй военной модели. Оба выглядели, как носороги, и оба были двухместными, вот только гражданский с мягкими креслами и огромным багажником.

Главной изюминкой обоих трайков являлось то, что я установил на них форсированные двигатели «ЗМЗ – 513» с автомобиля «Газ-66» и оснастил их высокопрофильной, восемнадцатидюймовой резиной, так что оба были похожи на танки. А на военном трайке я ещё и установил турель с креплениями для двух «Утёсов» с электроспуском на оба пулемёта и защитные бронещитки для водителя и пулемётчика, который мог вести огонь на все триста шестьдесят градусов. Претерпели изменения и спортбайки. Они были изначально сконструированы так, чтобы на них можно было установить резину более широкого профиля и такую Георгию Ивановичу доставили ещё в середине августа, широкую и после проточки на токарном станке достаточно округлую, семнадцатидюймовую, на заднее колесо, и более узкую, восемнадцатидюймовую, на переднее, но только недавно мы смогли установить на супербайки новые колёса. На них сразу же стало ездить легче, да, к тому же и поехали они немного быстрее.

В Москве нам предстояло показать новые гоночные «Москвичи-Метеор» и мотоциклы «Метеор» в трёх местах – на гоночной трассе под Москвой, в НАМИ, куда должны были приехать Брежнев с военными и правительственными чинами, а также на ВДНХ. Своё присутствие в НАМИ и на ВДНХ я исключил сразу же, объяснив генералу Булганину это тем, что у него есть Князев и Жорик, которые вложили в развитие моих идей куда больше, чем я сам. Все знали, что это не так, но я поговорил с каждым и объяснил, что отправляться в Москву, в какую-нибудь спецшколу и затем поступать в МАДИ, чтобы из меня сделали там идиота, не желаю. Пусть уж лучше я останусь неграмотным самородком и буду работать у них главным консультантом. Булганин с Князевым облегчённо вздохнули и стали относиться ко мне ещё благожелательнее, Жора на меня рассердился и обозвал дураком, а Гена, Славка и Витёк обиделись на Булганина, но за пару дней до выезда мы собрались на базе, скушали пять бутылок коньяка, Ирочка не пила, и я им объяснил, что идей у меня в голове вертится с херову гору, так что их нужно реализовывать по уму.

Хотя мы все и были немного подшофе, я доходчиво объяснил друзьям, какая волна критики обрушится на наши детища и с какой силой придётся отбиваться Булганину, Князеву и Жорке от опричников ЦК КПСС. Мои друзья сразу же притихли. Они ехали в Москву вместе с Жорой на «Икарусе», позади которого ехала здоровенная техничка на базе «Урала». Мы ехали впереди и мне, честно говоря, было немного неуютно. Просматривая базу данных КГБ-ФСК-ФСБ, я нигде не обнаружил упоминания о том, что был отдан приказ об обнаружении Оракула. В конце октября отец слетал на самолёте в Киев, из аэропорта съездил на вокзал и со всеми предосторожностями, вроде кожаных перчаток и незаметного доставания закладки из дорожной сумки, оставил в автоматической камере хранения портфель с семнадцатью скоросшивателями, после чего бросил письмо в почтовый ящик, купил семь тортов «Киевский» на Крещатике, и тем же вечером вылетел обратно. Думаю, что в КГБ до сих пор разбирались с моими страницами, которые я торопливо исписал чернильным карандашом.

В этих папках находились материалы по всем техногенным катастрофам вплоть до начала семьдесят четвёртого года, которые произошли в Советском Союзе и странах социализма, а также были указаны их виновники и причины. Над этим я корпел два дня и четыре ночи, но к тому времени я за пять секунд мог нагуглить любую информацию, поисковик работа блестяще, а самые «толсты» сайты и гигабайтные архивы открывались практически мгновенно. Отец, узнав о содержании закладки, схватился за голову. Три дня назад он снова отвозил закладку, но уже в Уфу. Вернувшись из Башкирии с шестью трёхлитровыми банками знаменитого мёда, он спросил меня:

– Боря, почему ты не хочешь лично встретиться с Юрием Владимировичем и играешь в шпионов?

Да, мой отец такой. Он вступил в партию ещё на флоте и верил во всё, что та творила, частенько из-за человеческой глупости. Отец и в две тысячи пятнадцатом оставался коммунистом и хранил свой партбилет, хотя его и исключили в девяносто восьмом из КПРФ с феноменальной формулировкой – «За критику товарища Зюганова». Посмотрев на него, я тихо сказал:

– Батя, ты же знаешь, что происходит, когда мама раздевается и садится ко мне на колени, чтобы поработать на компьютере. Думаю, что довольно скоро ей это уже не будет нужно. Об этом мне говорят её последние семь эскизов. А теперь представь себе, что меня заперли в комнате без окон, привязали к стулу с дыркой под задницей, мои руки гвоздями прибили к столу и ко мне на колени садится какая-нибудь голая тётка, эдакий Железный Феликс в юбке. Представил? Вижу, что тебе это не понравилось, вот и я не хочу оказаться в такой ситуации. Понятно?

Может быть я и утрировал, но отец согласился, что лучше передавать информацию, делая закладки в разных городах и посылая оттуда в Москву письма авиапочтой, чтобы потом прочитать очередную короткую статью в «Комсомолке». Между прочим из Уфы отец отправил ещё полтора десятка писем со всё теми же предосторожностями, но уже адресованными молодым учёным на домашний адрес. В этих письмах я не писал о солнышке, облачках в синем небе и птичках. Они все содержали в себе длинные строчки формул и один и тот же вопрос: – «Что из этого получится, если…?» Ну, ответ я знал, целый ряд важных открытий будет ими же сделан лет на двадцать-тридцать раньше и таких писем я собирался отправить ещё не одну сотню. Лично для меня самым главным в тот момент было, чтобы трое советских космонавтов – Волков, Добровольский и Пацаев, спускались с орбиты в скафандрах и не погибли летом семьдесят первого. А ещё я очень надеялся, что для строительства на Украине атомной электростанции будет выбрано другое, более безопасное место и учёные-атомщики внесут изменения в конструкцию реактора на быстрых нейтронах, сделав его более безопасным.

В дороге мы были чуть менее суток и восемнадцатого ноября, под вечер, приехали в Москву. Наш караван встретили сотрудники ГАИ и лично генерал Булганин. Мой тесть сел за руль и повёз нас к себе домой. Ирочкины родители квартиру ещё не разменяли, а после всего того, что с ними произошло на свадьбе дочери, решили не дурить, пойти в загс и расписаться снова. Николай сразу же направился в центр, проехал вдоль Кремля, а затем по площади Революции и подъехал по Ильинке к ГУМу. Мы вышли из машины и пошли к Красной площади. Увидев очередь людей, стремившихся попасть в мавзолей Ленина, я улыбнулся. В те времена, когда я впервые приехал в Москву, у меня не возникло желание посетить мавзолей, не возникло оно и позднее, а сейчас меня в него и палками не загнали бы. Мы прошлись по Красной площади, посмотрели на рубиновые красные кремлёвские звёзды на башнях, сфотографировались на память и у одного из кремлёвских фотографов и поехали домой.

Глава 15

Бой за «Метеоры»

Вся федерация автомотоспорта СССР была в ярости. Как же, из-за каких-то кустарей-провинциалов, осенняя гонка в Москве, которую негласно называли «Московское кольцо», была перенесена с пятого ноября на двадцатое. Не смотря на то, что погода стояла просто замечательная, крик стоял оглашенный. Разумеется, в стенах самой федерации, да, и то он больше походил на шипение разозлённых кобр. Провинциалов было решено проучить жестко, вплоть до убиения в хлам наших самоделок. Ну-ну, мечтайте, ребята, посмеивался я себе под нос, слушая наставления генерала Булганина девятнадцатого числа в полдень. Георгий Иванович даже сделал мне замечание строгим тоном:

– Борис, отнесись к этому серьёзнее. Наши машины там будут бить и бить очень сильно.

Совещание проходило в гараже столичного ГАИ, приютившего своих братьев с юга. Мы сидели за столом в большом боксе, где стояли все наши машины. Ухмыльнувшись, я огляделся и увидел неподалёку, возле стены, обрезок стальной трубы длиной метра в полтора, по всей видимости усилитель для гаечного ключа. Встав из-за стола, я молча сходил за трубой, подошел к крайнему «Москвичу-Метеору» и изо всех сил саданул по капоту, изготовленному из военного стеклопластика. Труба отскочила чуть ли не под потолок, после чего я сел и громко сказал:

– Парни, со старта рвите вперёд и крушите всё, что попадётся вам на пути. Старайтесь только избегать лобовых ударов, иначе точно будут жертвы. Ну, в общем действуйте так, как я вас учил. Никого не щадить, всех рвать в клочья. Это война! Генерал возбуждённо воскликнул:

– Правильно! Громите всех, как шведов под Полтавой! Мы им покажем, засранцам, кто тут провинциальные кустари! – После чего спросил – Боря, ты что же, помимо оперения поставил стеклопластик ещё и на капот? Когда успел? Заулыбавшись, я ответил:

– А ещё, мы усилили крыши, все четыре двери, крышку багажника и об задницу «Метеора» теперь даже двадцать четвёрка размажется. Армированный стеклопластик под металлом, Георгий Иванович, толщина семь миллиметров. Мы завтра же прямо с утра это и покажем всем остальным гонщикам. Думаю, что от увиденного этим баранам сразу же расхочется бодаться.

На следующее утро мы приехали на трассу чуть свет и отправились туда своим ходом, оставив под охраной один только военный трайк. Наши гоночные болиды на двух и четырёх колёсах, а также «Метеор-Д» очень многие москвичи уже смогли увидеть на страницах трёх центральных журналов – «За рулём», «Техника молодёжи» и «Огонёк». В кругах столичных любителей автомотоспорта уже вовсю муссировались самые невероятные слухи о том, что гаишный генерал из провинции бросил вызов чуть ли не всему автопрому и сделал всё возможное, чтобы два башковитых инженера-конструктора, для которых он достал фордовские движки, изготовили для него настоящие гоночные болиды. При этом они говорили, что фордовские движки имеют просто чудовищную мощность. Ну, тут они ошибались, как раз чудовищную мощность имели не москвичёвские спортивные двухвальники, а форсированные двигатели от «Газ-66», установленные на трайках, отчего даже с тяжеленной, широкопрофильной «колхозной» резиной с высоким, вездеходным протектором, развивали скорость в сто девяносто километров в час.

Да, движки я сделал мало того, что мощностью за двести лошадиных сил, так ещё и высокооборотистыми, а потому вишнёвый, сверкающий хромом трайк, на котором я ехал впереди колонны, рано утром, ещё в сумерках, освещая трассу шестью мощными фарами, не ехал, а летел по ней. Мы прибыли на гоночную трассу первыми и заняли самое удобное место для парковки, с которого нас хотя и попытались согнать, но не смогли. Присутствие генерала в парадной форме быстро успокоили москвичей и они стали приглядываться к нам. В первую очередь их поразили наши гоночные комбинезоны, особенно для мотогонок. Они от них просто ошалели и не мудрено, ведь все гонщики были одеты в самые обычные шерстяные спортивные костюмы. Про наши интегралы и вовсе не стоило даже говорить, как и про то, что все гонщики надевали на голову подшлемники. Гоночные команды прибывали одна за другой и все авто и мотогонщики, а сегодня первым должен был состояться показательный заезд на тяжелых мотоциклах, в котором, в часовой гонке мы должны были показать свои гоночные мотоциклы.

С рассветом к гоночной трассе в Подмосковье стали подтягиваться зрители. В Москву отправилась вся команда, даже те из гонщиков, которые только-только начали пробовать свои силы, в том числе и тот сержант, Коля, которому мы с Ирочкой показывали свои автомобили, а также жены гонщиков и Тонечка. Мы тут же стали катать всех желающих, но преимущественно девушек, на трайке, спортбайках и дорожниках, заодно изучая трассу. Передав трайк генералу Булганину, я пригласил какую-то молодую москвичку в трико и куртке, прокатиться со мной на супербайке и надел ей на кудрявую головку шлем-интеграл, который уже запатентовал Жора. Девушка с радостным визгом буквально запрыгнула на заднее сиденье, но её крики быстро стихли, так как я повернулся и закрыл пластиковое забрало шлема. Ирочка тоже посадила к себе девушку, а не парня. Ох, милая, знала бы ты, как в моё время байкеры называли пассажирок – зажопницами!

На трассу я выехал первым и не стал развивать большой скорости, проехал по ней всего лишь на ста пятидесяти. Она оказалась довольно неплохой, но изобиловала поворотами. Правда, девушку пришлось снимать с мотоцикла и когда я снял с неё шлем, то она шумно выдохнула воздух и воскликнула:

– Вот это скорость! Я чуть не уписалась от страха!

Толпа грохнула от смеха, но количество желающих прокатиться, от признания девушки не уменьшилось. Последним приехал Георгий Иванович, тоже с девушкой, и рявкнул:

– Быстро принесите мне бушлат! Насквозь продуло!

Его пассажирка тоже стучала зубами от страха и когда её кто-то спросил, как поездочка, девушка ответила:

– К-к-как верхом на р-ра-ракете, на которой к-к-косманавты летают. Просто жуть, товарищ генерал. Никогда больше не сяду на такой мотоцикл. Л-лучше пешком буду ходить. Генералу принесли милицейский бушлат и он крикнул:

– Ну, девушки, кто одет потеплее? Садитесь, прокачу с ветерком. Не бойтесь, я бывший лётчик-истребитель.

Ну, с таким же успехом Георгий Иванович мог сказать, что он Джек-Потрошитель. Тем не менее, желающая прокатиться с ветерком нашлась и генерал Булганин умчался на трассу. Ко мне тоже быстро подбежала девушка, выхватила из рук шлем и, надевая его на голову, спросила меня:

– Догоним генерала?

– Догнать-то мы его догоним, но обгонять не станем. Это не гонка, раз, а к тому же генерал Булганин не позволит этого сделать, ведь у него двигатель намного мощнее, это два.

Ага, как же, только в самом конце круга мы смогли приблизиться к Георгию Ивановичу. После второго заезда он прытко соскочил с трайка, подал девушке руку и как только та сняла шлем, то сразу же восторженно завизжала:

– Вот это мотоцикл! Ребята, товарищ генерал разгонял его до ста семидесяти километров, я видела спидометр через плечо!

Мы сделали ещё несколько проездов и, можно сказать, выучили трассу назубок. Толпа зрителей всё увеличивалась и увеличивалась. Появилось множество фотокорреспондентов, в том числе зарубежных. Из всей команды я один свободно говорил по-английски и когда они стали задавать вопросы, спросил:

– Георгий Иванович, ну как, рассказать им о «Метеорах»? Генерал подозрительным тоном спросил:

– А ты сможешь, Кулибин? – Я кивнул и он уже наставительно сказал – Валяй, только следи за языком, не сболтни чего лишнего про наш секретный трёхколёсник.

Кивнув, я принялся объяснять, что машины и мотоциклы «Метеор» это опытные образцы, разработанные энтузиастами, профессиональными инженерами-конструкторами из нашего города и что подавляющее большинство узлов и агрегатов на них стоит советское. Назвал я и мощность двигателей, после чего громко крикнул по-английски:

– А сейчас мы покажем, какую прочность имеют советские гоночные болиды «Москвич-Метеор»! Зарядите в фотоаппараты плёнку, дамы и господа, и приготовьтесь сделать уникальные кадры. Такого вы ещё не видели. – После чего сказал – Товарищ генерал, прошу подняться на подиум.

– Какой ещё подиум? – Спросил Георгий Иванович. Рассмеявшись, я весело воскликнул:

– На ваше детище, Георгий Иванович, на крышу «Метеора»!

По моему сигналу Гена выехал на трассу и поставил гоночный болид на фоне ельника. Генерал с опаской спросил:

– А я не проломлю крышу, Боря?

– Не проломите, товарищ генерал, – ответил я, – вы её и всей командой не проломите, она же до жути прочная, как и багажник.

Вся наша команда, включая Ирочку и Тонечку, а также механиков, бросилась к машине. Высмотрев в толпе здоровенного дядьку килограммов под сто пятьдесят весом, я крикнул:

– Товарищ, вы мне не поможете? Дядька весело спросил:

– Что нужно делать, парень, поднять что-то?

– Ага, но для начала сядьте ко мне за спину! – Крикнул я в ответ и подбежал к трайку и как только дядька сел на сиденье, громко крикнул по-английски – А сейчас вы увидите мощь советской техники, элегантной и скоростной, но очень прочной!

Проехав на трайке по трассе с сотню метров и попросив мужчину, одетого в синий спортивный костюм с надписью «СССР» на груди, ухватится покрепче за подлокотники, я развернулся, рванул с места трайк, прицелился, поставил на козла и поехал к своему гоночному автомобилю. Не очень быстро и как только переднее колесо приблизилось к капоту, резко затормозил. Удар был не сильный, но чувствительный, но из восемнадцати человек, стоявших на «Москвиче-Метеоре», никто с него не слетел. Девятнадцатый же, пилот сидевший в машине, завёл двигатель, я врубил нейтралку. Гена, погазовав, чтобы из выхлопных труб стали вырываться языки пламени, рёв стоял такой, что наверное все лоси Подмосковья убежали в соседние области, на первой передаче поехал вперёд. Мы специально установили вчера вечером на капот с понтом воздухозаборник, в который упёрся передним колесом трайка, а я ещё и заблокировал его тормозами и потому мы, с вопящим от радости и потрясающим руками дядькой, поехали назад. Шоу, конечно, но все иностранные корреспонденты с фотоаппаратами наперевес бежали за нами и фотографировали «Москвич-Метеор», ослепляя всех вспышками.

Так Гена проехал метров пятьдесят и остановился, после чего я съехал с его гоночного болида, а команда слезла с него и механики тут же принялись протирать машину. На ней практически не осталось никаких следов. Зрители взревели от восторга, но я хотел добиться другого, внушить всем остальным гонщикам уважение к «Москвичам-Метеорам». Зарубежные корреспонденты были от этого трюка в шоке. Представители федерации автомотоспорта тоже, а Дмитрий Миронович весело смеялся и хлопал в ладоши, а также хлопал хохочущего Князева по спине. Зато я не смеялся и строгим тоном сказал корреспондентам, что жду от них самые удачные снимки отпечатанные максимально крупно, а когда меня спросили, куда их доставить, то назвал два адреса – федерации автомотоспорта СССР и крайкома партии. Меня тут же стали убеждать, что за такое прекрасное шоу не жаль и трёх дюжин листов самой лучшей цветной фотобумаги. Тем временем уже вовсю шла подготовка к первой гонке на мотоциклах.

Нас окружили мотогонщики и стали расспрашивать о технических характеристиках супербайков и вскоре узнали, что я поставил на них форсированные двигатели «Мемз-967А» объёмом в тысячу двести кубиков, раскрученные до мощности в семьдесят семь лошадок, которые разгоняют болид до скорости двести сорок километров в час только потому, что мы ещё только-только проектируем специальную резину, зато вот с ней-то сможем преодолеть отметку в триста километров. Правда, после того, как изготовим уже свой собственный движок с водяным охлаждением и специальной системой зажигания. Мотогонщики выпали в осадок, а один так и вовсе махнул рукой и сказал:

– Нет, ребята, я снимаюсь с гонки. Вот когда наш мотоклуб сможет купить такого зверя, я снова вернусь на трассу. Зато другой сказал насмешливым голосом:

– Митя, это ещё нужно посмотреть, смогут ли они ехать так быстро, как это позволяет им движок. В седле ведь на такой скорости ещё нужно суметь удержаться. Тем более на нашей, домашней трассе, так что оставайся. А костюмчики у них классные.

Через полчаса началась гонка. С раздельного старта и мы нахально встали на самые последние места. Всего на старт вышло девятнадцать мотоциклов, большая часть из которых были зарубежными, семисотпятидесятикубовыми. Ну, а я стартовал самым последним и довольно не спеша. Зато уже через десять секунд обогнал своих конкурентов по команде, которые, в свою очередь, одного за другим обгоняли других гонщиков, и помчался по трассе вперёд. Ехал я расчётливо, но быстро, в основном уповая на мощность двигателя. На первом круге обгонять всех я не стал и сделал это только на середине второго, резко увеличив скорость и уйдя в отрыв так резво, что никто даже и не попытался броситься в погоню. После третьего круга между собой соревновались только моя королева, отец и Петя. Правда, очень вежливо, но зато без каких-либо компромиссов. Промчавшись девятнадцать кругов по трассе, я пошел на последний круг и принялся вовсю хулиганить, то есть ставить свой супербайк на заднее колесо всякий раз, когда видел впереди зрителей, а на финише, оторвавшись от всех секунд на тридцать, и вовсе сбросил скорость, чтобы доехать до судьи с клетчатым флагом, на переднем колесе. Зрители вопили от восторга, когда я делал круг почёта по трассе.

Второй финишировала моя королева, а потом, ноздря в ноздрю, ревя громче своих байков, к финишу приехали папик и Петя. Когда же до финиша доехали все остальные участники гонок, из динамиков до всех донеслось, что гонку выиграл шестнадцатилетний мотогонщик Борис Картузов и назвал имя нашего славного города. Зрители завопили ещё громче. Меня несколько раз подбросили в воздух, а потом мне вручили кубок из анодированного алюминия, который я немедленно задарил Дмитрию Мироновичу. Только после этого наши супербайки обступили деятели из федерации автомотоспорта и Митрофаныч с Жорой принялись отвечать на их вопросы, а мы пошли в «Икарус» переодеваться. Я был мокрый после гонки, как мышь.

Петя с отцом быстро вышли из автобуса, а мы с Ирочкой, принялись целоваться и покинули его только минут через пятнадцать. Одетые в спортивного фасона брючные костюмы с советской символикой, мы растворились в толпе никем незамеченные. Гонка спортивных автомобилей двадцать первого класса, а на неё были выставлены даже «Жигули», тоже проходила под диктовку четырёх «Метеоров». Стартовав из последнего ряда, они быстро обогнали все машины и после этого пилоты из нашей команды буквально дрались друг с другом за первое место и на этот раз первым на финише оказался майор Мережкин, который и проехал круг почёта по трассе. Какому-либо другому автомобилю, кроме Ирочкиной двадцать первой «Волги», стоявшей рядом с техничкой, ловить здесь было просто нечего и я твёрдо знал, если нам разрешат малосерийное производство гоночных автомобилей и автомобилей класса гран-турин на экспорт, то изготовленные нами двигатели выведут советских гонщиков в число мировых лидеров, а там гляди и остальной автопром потянут за собой. Это была вполне посильная задача.

В этот же вечер вся наша авто и мототехника была перевезена в НАМИ, а на следующий день туда поехали только Дмитрий Миронович с генералом Булганиным, Князев и Жорка, чтобы отвечать на вопросы, если они возникнут. Мне же было приказано сидеть дома, у телефона и ждать, когда меня вызовут. Заправленная «Волга» стояла у подъезда. Поэтому и тесть тоже в этот день сидел дома, а отец с Делей пошел гулять по Москве. Оставив тестя у телевизора, мы отправились с моей королевой в её комнату и мечтали только о том, чтобы нас не побеспокоили. Дмитрий Миронович позвонил только в половине девятого и Николай повёз меня на его московскую квартиру. Она находилась на Кутузовском проспекте, а квартира Ирочки, как это не удивительно, на Фрунзенской набережной всего в трёх кварталах от моей. От неё до московской квартиры Дмитрия Мироновича мы доехали быстро и прибыли на место даже раньше, чем к подъезду подъехала чайка и из неё вышел довольны первый секретарь крайкома.

Увидев меня, он сразу же заулыбался и я вышел из машины. Тесть хотел было остаться, но Дмитрий Миронович шестом велел ему присоединяться. Мы поднялись на лифте на шестой этаж и всё это время хозяин края молчал. Только пройдя в зал, где его ждали генерал Булганин, Князев и Жора, он воскликнул:

– Товарищи коммунисты, я только что с заседания Политбюро ЦК КПСС. Всё, что было сегодня утром, со всем накалом страстей, переходящим в крик и чуть ли не ругань, ерунда по сравнению с тем, что было там. Тем не менее, могу вас порадовать, лично Леонид Ильич поручил мне построить в нашем крае небольшой завод, способный выпускать двадцать пять, тридцать тысяч автомобилей «Метеор» в год и столько же единиц мототехники. Он не усмотрел никакого криминала в том, что они будут изготавливаться под одной крышей. Сказал, что двигатели-то на мотоциклах всё равно автомобильные. Последней гирькой, склонившей чашу весов в нашу пользу, был небольшой фильм, который я показывал Леониду Ильичу в НАМИ, куда он приезжал в полдень, когда вы боролись с нашими критиками в зале совещаний. Товарищи кинодокументалисты вовремя его подвезли. Леонид Ильич просто хохотал, глядя, как иностранные корреспонденты бегут за «Метеором» на котором стоит и топает ногами толпа народа, а наша машина толкает перед собой громадный трайк. Он показал его и на политбюро, да, ещё так припечатал некоторых товарищей, что те мигом умолкли. Ещё нам, возможно, поручат выпускать военную технику, но это зависит только от того, как она себя покажет на полигоне. Испытания пройдут через трое суток и условия будут очень жесткими. Дмитрий Миронович умолк, я поднял руку и спросил:

– Все «Метеоры» пойдут на экспорт? Тот развёл руками и ответил, сокрушаясь:

– Боря, лично я мечтаю об этом, но товарищи из минвнешторга не уверены, сможем ли мы обеспечить помимо мощности моторов, скорости и прочности, ещё и надлежащее качество.

– Сможем, – уверенно сказал я, – если откажемся от москвичёвского барахла полностью и станем изготавливать кузова из армированного стеклопластика по нашим, советским авиационным технологиям, между прочим, самым лучшим в мире. Вот тогда мы дадим и качество, и количество, а ещё такую долговечность, что водители будут по пятьдесят лет ездить на наших машинах и при этом станут каждые пять, семь лет почти полностью менять их внешний облик. Жора растерянно сказал:

– Борис Викторович, но это же невозможно.

– Возможно, когда это говорит наш Кулибин, – рыкнул на него генерал Булганин и признался, – я тоже считал, что стоять такой толпой на нашем «Метеоре» невозможно, пока не стал отбивать чечётку на его крыше, а ей хоть бы хны. Дмитрий Миронович улыбнулся и сказал:

– Тебе, Георгий Иванович, моё отдельное спасибо за ту чечётку. Леонид Ильич как увидел, что ты на радостях отбиваешь её, обнимая Ирочку и Николая, сразу же сказал:– «Так это же наш новый милицейский генерал чечётку на «Метеоре» отстукивает, дать ему ещё одну звёздочку.» А теперь у меня вопрос к тебе, Боря. Как ты водишь гоночный мотоцикл, я уже видел и на этот раз, когда ты финишировал, у меня уже сердце не обмерло. Ты сможешь так показать наш военный трайк, чтобы все ахнули? Радостно заулыбавшись, я решительно сказал:

– Смогу, товарищ первый секретарь. Мне только для этого нужен пулемётчик не из серливых, чтобы мог долбить из «Утёсов» по мишеням практически из любого положения. Даже на лету, поверх моей головы и с любой стороны.

– Будет у тебя такой пулемётчик, Боря. – С улыбкой сказал генерал Булганин – Я сам за у тебя за спиной сяду. Дмитрий Миронович, ты договорился, чтобы нам дали потренироваться? Меня, между прочим, в нашем авиаполку Снайпером называли, а пятьдесят один год это только для авиации старость.

На следующий день, в десять утра мы уже были в Кантемировской дивизии. Там меня переодели в офицерскую форму, но без погон. Какие погоны могут быть у шестнадцатилетнего, пусть и здоровенного парня? Правильно, суворовского училища. Офицеры смотрели на меня с большим подозрением. Зато на мой тяжелый трайк, со стальными щитками, оснащёнными тремя пуленепробиваемыми стёклами с истребителя «Миг-15», с удивлением. Он выглядел очень грозно, с широкой стальной бочкой позади водителя. В ней размещалось удобное, я бы даже сказал, комфортабельное пулемётное гнездо с электроприводом, пулемётной турелью, оснащённой гильзоотражателями, съёмными стальными контейнерами для патронов и сегментными лотками для их бесперебойной подачи в пулемёты. Всё это заставило их снять фуражки и начать чесать затылки. Про вездеходную резину и колёса с системой автоподкачки, даже говорить не нужно было.

Это была тяжелая боевая машина, весившая шестьсот восемьдесят килограммов без топлива. Два бензобака у моего трайка, которому мы так и не придумали названия, вмещали в себя сто восемьдесят литров топлива. Настоящая паника у вояк началась тогда, когда со склада специального хранения были принесены два крупнокалиберных пулемёта «Утёс» и выяснилось, что они не только они легли в турель идеально точно, но и пулемётные ленты, которые только и осталось соединить, чтобы снарядить пулемётное гнездо восьмью сотнями патронов и при этом ещё столько же этот монстр мог принять в свои бронированные ящики для боеприпасов. У него имелись сзади четыре стальных ящика для харчей, воды, ремкомплекта и даже маскировочная сетка имелась. Спасибо генералу Бондареву. Генерал Булганин не выдержал и шепотом спросил меня:

– Боря, как ты сумел так точно подогнать турель? Шепотом я и ответил ему:

– Так вы же мне фотографии показывали, товарищ генерал, а на них всё прекрасно видно было, что и как нужно сделать. Ладно, пока нам будут снаряжать контейнеры патронами, пойдёмте переоденемся, а потом покатаемся и постреляем малёхо.

С собой я привёз в Москву два больших баула и в каждом лежало по комплекту специального обмундирования. В комплект входили: кожаные берцы с подошвой от туристических вибрам, высокие, хорошо фиксирующие голеностоп, тельняшки, комбинезоны цвета хаки с камуфляжными пикселями, пошитые из толстой ткани, из неё изготавливали сахарные фильтры, защитными накладками на плечах, локтях и коленях, с клапанами на заднице и молнией спереди, а также две кожаные куртки-пилот на меху, тоже цвета хаки и с пикселями, как и сам трайк. Однако, самой большой фишкой были интегралы, оснащённые переговорными устройствами и две хотя и громоздкие, но всё же портативные УКВ-радиостанции для управления действиями командира трайка. Радиостанции мне помог собрать и настроить Толкач. Он здорово разбирался в радиоаппаратуре и изготовил отличные уоки-токи. Увидев их, Георгий Иванович обрадовался и воскликнул:

– Отлично, Боря, значит мы не будем чувствовать себя одинокими. Кто-нибудь наведёт нас на цель.

Как только мы вышли на свет Божий из технички, офицеры дружно загалдели и сразу же прозвали нас космонавтами. Когда же я установил одну радиостанцию на трайк, а они были на транзисторах, а не на радиолампах, то сразу же стал выяснять, кто будет руководить нашими действиями на танковом полигоне. Желающих нашлось много, но этим решил заняться командир разведывательного подразделения дивизии и первым делом проверил, как работает радиосвязь Он же и дал нам позывные, сказав:

– Товарищ генерал, вы у меня будете Снайпером, а ты, парень, стало быть, Пилотом, а я буду Наводчиком.

Контейнеры были снаряжены пулёмётными лентами и мы с генералом Булганиным заняли свои места. Впереди нас поехал «Уазик», в котором сидел начальник штаба дивизии, а позади два тентованных «Урала» с офицерами и наша техничка. Через двадцать минут мы уже были на танкодроме, изрытом танками и меня это совершенно не испугало. Ещё через двадцать минут мы отправились в тренировочный заезд. Телефонная связь работала отлично, радиосвязь тоже, так что уже очень скоро Наводчик поставил перед нами задачу и я помчался по ухабам на дикой скорости, от чего тяжелый трайк временами подпрыгивал метра на два в воздух. Снайперу было хорошо, я сам пристегнул его ремнями, но и мне не хуже, сиденье то мягкое. Вскоре заговорили «Утёсы», пулемётные выстрелы не помешали нам разговаривать друг с другом и с Наводчиком, а тот подводил нас к мишеням мастерски, то есть двумя, тремя чёткими фразами. А что, ему с наблюдательной вышки всё видно. Временами я гнал по всем этим буеракам со скоростью в сто пятьдесят километров в час и мне было очень весело, даже тогда, когда генерал Булганин стрелял прямо по курсу и пулемёты грохотали у меня над головой.

Ленты обильно снарядили трассерами и потому мне в такие минуты было хорошо видно, как пули летят точно в цель. Да, генерала Булганина не зря называли в войну Снайпером. Наконец мы расстреляли все патроны и я помчался к наблюдательной вышке. Офицеры сбежали вниз и стали поздравлять нас с отличной, образцово-показательной стрельбой. В этот день мы совершили ещё пять заездов и техника не подвела нас ни разу. Ни трайк, ни радиосвязь, ни турель моей конструкции, ни отличные советские пулемёты «Утёс», калибра двенадцать и семь десятых миллиметров. На второй день удалось пострелять и мне, а, уж из «Утёса» я в своё время пострелял немало. На третий день нам предложили отдохнуть и подготовить технику к показательным выступлениям. Ну, я думаю дело было вовсе не в этом, для нас просто хотели устроить на поле пару сотен хороших фейерверков, что ни меня, ни Снайпера совершенно не пугало.

Ночевали мы всё это время в части и на следующий день в неё пожаловало высокое армейское начальство во главе с Брежневым, которое заняло свои места на наблюдательной вышке и по сигналу, три зелёные ракеты, мы помчались к полигону, так как исходная позиция находилась на расстоянии в двадцать пять километров, аж за территорией части. Наверное все думали, что мы приедем не скоро, а мы влетели на танкодром уже через девять минут и целых три четверти часа на нём грохотали взрывы. Несколько раз я даже проехал через горящий то ли бензин, то ли ещё какую-то мазуту. Нас, судя по всему, хотели подловить и взорвать имитатор артиллерийского взрыва прями под нами, но этого никому не удалось сделать ни разу. Зато Снайпер уверенно расстреливал все мишени, а когда была дана команда отбой, мы тотчас уехали в дивизию. Как только генерал Булганин переоделся в парадную форму, его вызвали в штаб дивизии вместе с моим боевым трайком, а я остался в техничке с Митрофанычем и Жорой. Мой костюмчик Георгий Иванович тоже прихватил с собой и Князев, хлопнув меня по плечу, сказал:

– Не журись, Боря, сию утрату я компенсирую тебе полностью и ещё премиальные выпишу. – После чего спросил – Надеюсь ты не в обиде, что тебя Георгий Иванович с собой не взял? Усмехнувшись, я честно признался:

– Митрофаныч, я этому безмерно рад. Мне только не хватало, чтобы меня там похлопывали по плечу и говорили – надо же такой молодой, а ранний. Ты лучше вот над чем подумай. Раз у тебя будет свой автозавод, то тебе нужно создать небольшое КБ и разрабатывать на нём не только мотики и спортячие тачки, а ещё автомобили одиннадцатого, двадцать первого и тридцать первого класса. Движки и резину я тебя спроектирую.

Я впервые обратился к Князеву на ты и он этому даже обрадовался, пожал мне руку, потряс её и воскликнул:

– Отлично, Боб! Именно об этом я хотел тебя попросить, парень. Мне бы теперь вот какую задачу решить, как тебя на заводе прописать. С какой должностью.

– А ни с какой, Митрофаныч. – Сказал я – Бери меня к себе внештатным консультантом и больше ничего не надо делать. Об оплате моих технических решений и чертежей мы как-нибудь договоримся. Знаешь, работать задарма я не очень-то люблю, но у тебя же будет свой личный, директорский фонд, вот из него ты и будешь мне платить. Тем более, что Георгий Иванович и Дмитрий Миронович знают цену мне, как специалисту. Я же уникум. Лишь бы вы завод побыстрее построили.

Вечером мы снова собрались у Дмитрия Мироновича и на этот раз тот был возбуждён ещё больше. Радостно хохоча во всё горло, он весело воскликнул, обращаясь к нам с генералом:

– Ну, мужики, наделали вы сегодня шороху! Во-первых, никто не ожидал, что вы приедете через десять минут, а, во-вторых, ни один снайпер их охраны Леонида Ильича так и не смог взять вас на мушку. Что вы творили на танкодроме, это вообще уму непостижимо. Твой трайк, Боря, прыгал по нему, как кузнечик. Порой метра на три в воздух взлетал и только вздрагивал в полёте, когда Снайпер садил по мишеням из «Утёсов». Да, нам бы в войну такую технику. Потом, когда армейское начальство осмотрело трайк, даже моряки захотели его иметь, чтобы оснастить им морскую пехоту, но самое главное, Боренька, принято решение поставить его на вооружение в воздушно-десантные войска, а у меня за десантников душа всегда болит. Да, и в остальных частях он тоже нужен. Связисты сразу сказали, эта техника просто под них сделана, линии связи в боевых условиях прокладывать. Ну, а теперь о самом главном, друзья мои. Поскольку трициклы и квадроциклы нужны советским вооруженным силам, то завод в нашем городе приказано построить не просто быстро, а очень быстро, так что готовьтесь, товарищи коммунисты. Леонид Ильич переговорил со мной накоротке и дал мне такое партийное поручение, – срочно построить завод и дать продукцию на экспорт и армии, но уже на этой неделе мне придётся перебираться в Москву. Уже с завтрашнего дня я министр автомобилестроительной промышленности. Хотя я в прошлом и строитель по профессии, ты, Боря, привил мне такую страсть к автомобилям, что они мне теперь по ночам снятся. Вместо себя мне разрешено оставить в крае своего человека, так что он будет о вас заботится. Золотой человек, бывший лётчик-истребитель, а ныне последний день генерал-полковник милиции.

– Вот это здорово! – Не выдержав, воскликнул я – Дмитрий Миронович, нужно строить свои заводы и развивать советскую автомобильную промышленность, а не покупать заводы на западе. Там нужно покупать только прецизионные станки, которые мы ещё не умеем изготавливать сами. Можно я вам подготовлю подробную докладную записку? Новый министр советского автопрома кивнул и сказал:

– Не можно, а нужно, дорогой ты мой Кулибин. Хотя ты по возрасту совсем ещё мальчишка, голова у тебя работает на зависть многим профессорам и ты уже сделал так много, что некоторым это и к пятидесяти годам не снилось. Пиши свою докладную записку, а я её буду очень внимательно изучать. Улыбнувшись, я пригрозил:

– Начну сегодня же, Дмитрий Миронович, но предупреждаю, она будет очень толстая, на пару тысяч страниц, не меньше. Зря что ли я все журналы «За рулём» за десять лет выпущенные, перечитал, а память у меня такая, что я вам сейчас про любой автомобиль, который только был в них освещён, всё расскажу. А ещё, Дмитрий Миронович, у меня есть мечта создать такой малый армейский бронированный автомобиль, что весь блок НАТО упадёт на задницу и больше никогда не встанет с неё. Это будет такой внедорожник, которому не страшны ни снега заполярья, ни пески пустынь, ни горы.

Мы выпили, закусили и разъехались по домам. На следующий день, около полудня мы помчались на «Волге» домой. Так начался новый этап моей жизни. Не думаю, что наш бывший первый секретарь крайкома станет делиться с кем-либо информацией о том, откуда он знает всё об автомобилях и тенденциях развития мирового автомобилестроения. Опираясь на завод, продающий свои автомобили за рубежом по очень высокой цене, наш автопром сможет выйти и в мировые лидеры. А я ведь замыслил превратить «Метеор» в «Ламборгини», «Феррари» и «Порше» одновременно, причём с высочайшим уровнем комфорта, но при этом ещё и простой в обслуживании, надёжный, как трёхлинейка Мосина, и лёгкий в управлении, плюс ещё и экономичный, насколько это возможно с карбюраторным двигателем, но я уже думал и об инжекторном, а это была реальность. Если нам удастся получить от нашей радиоэлектронной промышленности «мозги» пусть и размером с дипломат, но чтобы надёжные, то это не такой уж и большой агрегат, место для них в автомобиле найти будет не сложно. Главное, чтобы работали безукоризненно и чётко, как и многое другое, что изготавливалось в Союзе.

Зато это будет хороший пинок под зад этой отрасли, а я ведь уже канализировал кое-какую информацию молодым учёным как раз из этой отрасли и думаю, что уже очень скоро они пойдут докладывать своему научному руководству о новых изобретениях. Авиация и космонавтика это, конечно, совсем другой уровень, куда более высокий, но если кое-какие веяния пойдут из презренного автопрома, то они тоже забегают, а я уже знал, кому и что нужно вовремя подсунуть. В общем из Москвы я ехал хотя и никем незамеченный, чего добивался всеми своими силами, но зато окрылённый. Мне очень понравилось быть серым кардиналом, а потому я решил ещё глубже уйти в тень. По приезду домой, а с нами ехали ещё и Тонечка с Жориком и Князевым, я собирался поговорить с ними очень серьёзно и рассказать, что мне каждую ночь снятся совершенно фантастические сны, в которых я вижу новые двигатели, автоэлектронику, машины совершенно невероятного и до изумления красивого дизайна.

Разговор с Жориком у меня состоялся уже ночью, когда мы, проехав шестьсот километров, остановились переночевать в гостинице небольшого городка, но не на эту, а на совершенно иную тему. Деньги у нас имелись у каждого и чтобы спать спокойно, мы заселились в двухместные и одноместные номера, но без соседей. Мой друг постучал к нам в номер через несколько минут и мы пошли в холл. Там Жорик чуть ли не со слезами на глазах сказал, что Тоня уже находится в его номере и к тому же совершенно голая лежит поверх одеяла, а свой номер закрыла на ключ и спрятала его. Поскольку номера были мало того, что маленькие и довольно убогие, так ещё и без туалетов, имелась одна только раковина, чтобы умыться, он сказал ей, что сначала выйдет до ветра. Н-да, Тоньке в Москве совсем башню снесло. Быть девушкой главного инженера гоночной конюшни она ещё могла без лишних эксцессов, а вот быть девушкой главного инженера автомобилестроительного завода уже не могла. Ну, и ещё в ней, по всей видимости, бушевали гормоны. В общем положение было аховое и я вполне понимал Жорку, а потому спросил:

– Жора, скажи честно, ты в самом деле намерен претворить в жизнь свой собственный план? Ну, в том смысле, что не хочешь делать эту пигалицу девушкой раньше времени? Тот кивнул и чуть ли не взвыл:

– Конечно, я же пришел попросить тебя только об одном, пусть твоя жена пойдёт и объяснит Тоне, что ей ещё рано жить со мной, как жена с мужем, в общем половой жизнью. Она же ещё расти не перестала, каждый месяц на сантиметр подрастает. Я тут же окрысился:

– Ты думаешь Ирочка этого ни разу не делала? Жора, это будет одна тысяча шестьсот двадцать восьмое китайское предупреждение и её поведение меня очень сильно беспокоит. Как бы она не явилась к тебе в следующий раз и не сказала, что уже стала женщиной и теперь ей уже можно ложиться с тобой в постель. Хотя Тоня и умная девочка, с её куриными мозгами такое запросто может случиться. В общем так, Жорж, чеши в свой номер и просто зацелуй её до смерти. Я же давал тебе наставление индийских мудрецов, а там всё очень подробно расписано. Делай всё, как они советуют, но только не делай последнего шага. Испытает парочку оргазмов и успокоится. Надеюсь.

Жорка даже побледнел от моих слов. Он нервно затянулся сигаретой и обалдело спросил меня шепотом:

– Борь, но я же того, в общим это, совершу развратные действия. Мне не хочется и её потерять, и садиться в тюрьму из-за этого. Чёрт, до чего же всё нелепо получается. Пожав плечами, я тихо ответил:

– А если она прямо в этой гостинице под кого-нибудь ляжет это будет лепо? Ладно, делай как я сказал, но постарайся сдержать себя, Жора. Ты же мужчина, а не сопляк. – Улыбнувшись, я постарался приободрить его такими словами – Попробуй объяснить ей, что ты делаешь это для неё только потому, что очень сильно её любишь и не делаешь того, чего она хочет, тоже потому, что любишь её и бережешь, а она сначала должна просто вырасти. Думаю, что если дело дошло до того, что эта девица прибежала в твой номер, сбросила с себя халатик и прыгнула в твою койку, то развратить её чем-либо уже просто невозможно. Нужно учить обходиться малым, пока она не вырастет.

Мы вернулись каждый в свой номер, а Жоркин номер находился прямо за стенкой и я лёг в постель, где меня ждала моя королева. Когда я рассказал Ирочке о нашем разговоре и о том, что учудила Тонька, она согласилась со мной, что если эту девицу выставить, то она запросто сможет отколоть такой номер, о котором я говорил другу. На следующее утро Тоня и Жора выходили каждый из своего номера. У моей одноклассницы вид был сонный, но до безобразия счастливый, а моего друга, наоборот, несколько печальный, но он, когда я взглянул на него, лишь отрицательно помотал головой. Вскоре мы нашли в городке столовую и позавтракали. После этого мы пошли к машине и я специально отпустил Ирочку и Тоню вперёд, Жора, подойдя ко мне сказал:

– Сделал всё как по писанному, Боб. Боже, как же она завелась, но потом обессилела и когда я снова прикоснулся к ней, сначала испуганно сжала ноги и отбросила мою руку, а потом рассмеялась и мы просто лежали и целовались. Думаю, что ты был прав, ей просто хотелось слегка лизнуть мороженное, а не слопать его. Ох, и намучаюсь я ещё с ней, Боб, но ты знаешь, мы ведь стали любить друг друга ещё больше. Ничего, пусть растёт дальше, а я пока что построю твой завод, Борис.

Глава 16

Огненный Метеор

Прошел год, как моё сознание шестидесятилетнего мужчины перенесли в прошлое, в тело юноши неполных шестнадцати лет, моё же собственное тело. Пришла весна, наступил месяц май. Вокруг всё цвело, светило яркое солнце, я полулежал на своём трайке «Метеор-Спорт» в одних трусах и загорал. Попутно я вёл хронометраж контрольного заезда нового мотогонщика гоночной команды теперь уже заводской, но вместе с тем ещё и краевого ГАИ. На тренировочной трассе, полностью преобразившейся за зиму, гоняли три основных гонщика – мой отец и Пётр, считавшие себя старожилами команды. Как же ведь у каждого из них было по несколько побед и они уже постояли на подиуме, зато новичок команды – юное дарование, молодой, да, ранний и к тому же жутко наглый и напористый, чихвостил их и в хвост, и в гриву так, что только клочь во все стороны летели. Да, ещё и всякий раз ставил супербайк на козла, проезжая мимо нас и снова уносился вдаль на ревущем двухколёсном болиде. От своих преследователей юноша оторвался уже на семнадцать секунд и давно побил рекорд нашей родной, домашней трассы.

Из-за этого юного дарования я то и дело вскакивал, показывая ему чёрное фанерное табло, чтобы известить, с каким временем он прошел очередной круг. А мне было так удобно загорать на трайке. Когда мы вернулись из Москвы без трайков и мотоциклов «Метеор-Д», их прикарманил себе минвнешторг и они теперь колесили по всей Западной Европе, к нам в дом зачастили, а также стали названивать, покупатели. Всех интересовал мой «Метеор-Д». Дня три я отбрыкивался, но когда один крутой перец, горский еврей Рафаил, местный цеховик, предложил мне за него семь с половиной тысяч рублей, то я не выдержал и сдался. Правда, он выклянчил из меня ещё запасные бошевские свечи и обещание пошаманить над движком в случае чего, я ухмыльнулся и черкнул записку, в которой просил Жеку, главного механика «Метеоров Юга», заняться выгодным, так я в ней и написал, клиентом, написав внизу: – «Пока мотик не сгниёт», что на самом деле означало возможность ремонтироваться всегда, если, конечно, имеются деньги на ремонт. Рафик прочитал записку, покивал и сказал, что такой расклад его полностью устраивает, а потом признался, что поторгуйся я ещё немного, он дал бы девять потому, что фиг эти мотоциклы в ближайшие пять лет появятся на внутреннем рынке – все уйдут на экспорт. Пожалуй, он был прав.

Оставшись безлошадным, я тут же занялся изготовлением ещё одного трайка, но с совсем другими обвесами и к весне сел в седло. Заодно я полностью преобразил «Ижа» и теперь на него было любо дорого посмотреть. Ну, этим я занимался только для того, чтобы отдохнуть от другой работы – умственного труда. Мы приехали домой под вечер и первым делом довезли до дома Тонечку и Жору, ставшего их соседом. Соседи Веры и Тони ещё только начали подумывать, а не продать ли им свою халупу, как мой друг тут же подсуетился, прошел с шапкой по кругу и купил её за восемь тысяч, район очень хороший и участок довольно большой. Тонечка вышла из машины, как королева, а Жора шел сзади и тащил два баула, но как только калитка захлопнулась, раздался её ликующий визг. Наверное мать работала в ночную смену. Если так, то Жорке сегодня снова придётся ублажать эту юную, сексапильную красотку, влюблённую в него до поросячьего визга, петтингом. Ох-ох-ох, надо всё-таки попросить Ирочку поговорить с Верой, чтобы она объяснила той, что в крови её доченьки просто бушуют гормоны, которые могут мигом бросить эту акселератку под какого-нибудь тупого скота только потому, что Шнырь повёл себя когда-то хитро, расчётливо и грамотно и теперь, когда в неё влюбился Жора, причём всерьёз, одной мастурбацией бедной девочке уже не обойтись.

Мы с Ирочкой рассмеялись, отец ухмыльнулся, ему смеяться было как-то неловко, и поехали домой. Дома у нас был полный порядок. Мамуля, пока нас не было, разработала целых пять эскизов и пошила два умопомрачительных вечерних платья, одно тёмно-синее, из рытого бархата, а второе из чёрного гипюра со стразами от Сваровски. Оба платья наша мамуля пошила на заказ, причём заказ носил эксклюзивный характер и потому был просто фантастически дорогим, да, но он и исполнен был с блеском. Наутро, уже в четверг первой примчалась Галочка, она не видела ни эскизов, ни готовых платьев, моталась целую неделю, выбивая для своего ателье ткани, фурнитуру и нитки. Увидев платья, наша партнёрша открыла рот и забыла, как дышать, но потом всё же громко, восхищённо выдохнула:

– Мила, ты пошила эти платья для генеральши? Не отдавай ей их ни в коем случае! Мы повезём эти платья в Москву. Боже мой, как красиво. Дай я тебя расцелую, Милочка.

Расцеловаться с подругой мама расцеловалась, но потом твёрдо сказала нашему коммерческому директору:

– Нет, Галочка, их нужно отдать Наталье Петровне. Я же ей их показывала уже, примерку делала и она их точно не отдаст. К тому же сразу после примерки она заплатила за них шестьсот рублей и хотела было забрать эскизы, да, я упросила оставить, решила тебе показать. Ты лучше взгляни на эти три эскиза, вот они действительно достойны Москвы, Галочка. Те два тоже неплохие, но слишком уж чопорные, без изюминки и огонька.

От радостного визга Галочки я чуть было не оглох. Ей сразу же захотелось внести в них кое-какие коррективы и дополнения, но заказ нужно было отвозить молодой генеральше и потому отец повёз всех троих дам в военный городок. Через полчаса раздался телефонный звонок. Я снял трубку и услышал голос генерала Гирина. Тот хотел срочно встретиться со мной. Когда я сказал, что сейчас же вызову такси и подъеду, так как не хочу ехать к нему на мотоцикле, так уж случилось, что я оказался безлошадным, Алексей Викторович сказал, что сам приедет ко мне и что дело крайне важной. Такси подъехало к нашему дому уже через двадцать минут. Медицинский генерал был чрезвычайно взволнован и попросил подняться к Васе-сану. После того, как я вырезал из липы торс и приклеил его к Т-образному основанию макивара, Ирочка, проявив отличное знание анатомии, вылепила на нём гипсовыми бинтами мускулатуру, а когда гипс схватился и полностью высох, аккуратно обклеила макивар бинтами на столярном клее. Окончательная стадия заключалась в том, что я покрыл его двухмиллиметровым слоем эпоксидки, смешанной с мелом, отшлифовал и покрасил белой пентафталевой эмалью.

Вася-сан, висевший на стальном тросике, был похож немного на титановый памятник Гагарина в Москве. Положением рук, делающим памятник похожим на якорь, перевёрнутый вверх лапами. Это точно соответствовало чертежам, приведённым в трактате. Руки макивара поднимались вверх и опускались вниз, а ноги двигались вперёд и назад. На нём я нарисовал краской сто семнадцать нервных центров и узлов и вокруг каждого аккуратно вывел тонкой кисточкой по пять разных иероглифов. Генерал Гирин поднялся наверх, снял с себя и бросил мне на руки своё древнее тонкое пальто из прекрасного чёрного сукна, только порыжевшего от старости, с зеленовато чёрной бархатной отделке на воротнике, и подошел к макивару, держа в руках большую красную папку. Внимательно осмотрев Васю-сана со всех сторон, он повернулся ко мне и требовательным голосом спросил:

– Боря, откуда у тебя этот трактат? – Я было открыл рот, но старик махнул рукой и рыкнул на меня – Только не нужно рассказывать мне сказок про того московского пацанчика! Игорь ездил в твою деревню, узнал адрес той семьи, которая в ней отдыхала, и выяснил, что отец твоего дружка даже не военный. Боренька, кто ты такой? – Голос Гирина дрогнул и он внезапно перешел на вы, да, ещё и стал извиняться – Борис, простите старого военного врача… Вы… Вы инопланетянин, который заменил на нашей планете Бориса Картузова? Поверьте, если это действительно так, то те люди, которых вы уже исцелили, не проболтаются. Я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что вам ни в коем случае нельзя раскрывать своего инкогнито, но вместе с тем вы делаете столько добра для нас, что я не могу заподозрить вас ни в чём дурном. Шумно выдохнув воздух, я с виноватой улыбкой предложил:

– Давайте спустимся вниз, Алексей Викторович, и поговорим в моём кабинете. Как на счёт рюмочки коньяка? Не откажетесь? Вы очень взволнованы и бледны, а нам, похоже, нужно поговорить. Тем более, что вы поручали Игорю выполнить такое странное и далеко не всем понятное задание. Генерал замахал руками и воскликнул:

– Борис, не сомневайтесь в этом прекрасном молодом человеке! Мы очень много говорили о вас и о вашей миссии на нашей планете. Игорь и его друг Володя, никогда вас не предадут. С остальными офицерами я тоже провёл беседу и они поклялись, что будут молчать даже на допросе. Знаете, когда выясняется, что исследования проб показали, что у тебя рак, а спустя некоторое время выясняется, что молодой, красивый парень исцелил тебя полностью и ты с каждым днём набираешься сил и молодеешь понемногу, то это очень сильно действует даже на самых закоренелых циников. Все семь пациентов, на моё счастье, в высшей степени порядочные люди и честь для них превыше мелочной, сиюминутной выгоды высокого руководства. Улыбнувшись, я слегка съехидничал:

– Для которого я уже сделал две закладки и проинформировал его о всех техногенных катастрофах ближайшего будущего, которые произойдут в Советском Союзе и странах Варшавского Договора, а заодно и о всех опасных, для нашей страны тайных операциях врага вплоть до семьдесят пятого года. Всё это я отправил лично Юрию Владимировичу, Алексей Викторович.

Мы спустились вниз, я налил генералу Гирину рюмку, а себе сто грамм коньяка и мы вздрогнули. После этого, узнав, с кем он общался на эту тему, я попросил генерала позвать их всех в мой дом, но чтобы они пришли не в мундирах с эполетами, волочащимися на полквартала. В итоге через час ко мне приехал на «Зиме» Игорь, которого я встретил возле раскрытых настежь ворот, ведущих под навес, и мы обнялись, чуть ли не как два педика. «Зим» въехал во двор, я запер ворота и из него вылезло восемь цветущих мужчин. Как Володя умудрился поместиться в багажнике вместе с ещё двумя офицерами КГБ, для меня непостижимо. После этого Алексей Викторович властным, командирским тоном, со сталью в голосе рассказал о моей тайной деятельности, как Оракула, я достал из тайника стопку листов, которая уже была подготовлена для очередной закладки, коробку с резиновыми медицинскими перчатками и большой пузырёк со спиртом, чтобы их протереть. Один офицеров, майор Никита Старицкий, быстро натянул перчатки, протёр их и принялся читать то, о чём я хотел известить Андропова и уже на втором листке сказал:

– Товарищи офицеры, давайте на этом остановимся. Эти сведения составляют такую государственную тайну, в которую мы не можем быть посвящены. Если Борис и раньше извещал руководство о чём-то подобном, то ему, как информатору, нет цены. Фыркнув, я проворчал:

– Никита, это семечки, я уже довёл до сведения Андропова такую информацию, которая спасла жизнь сотням советских людей и некоторые трагедии уже были предотвращены. Уверяю тебя, дальше будет гораздо больше. Володя заулыбался и весело сказал:

– Ладно, инопланетянин, давай, колись, кто ты и откуда. Генерал Гирин строго сказал:

– Владимир, выбирай выражения.

– Так я же шутя, товарищ генерал! – Воскликнул Володя – Да, я Кулибина никому в обиду не дам. От пуль грудью закрою.

– Пасибки, дяденька, но я от пуль как-нить сам увернуся. – И с улыбкой продолжил – Ладно, мужики, слушайте. Никакой я не инопланетянин, а простой гражданин России, Борис Викторович Картузов. В октябре этого года, аккурат второго числа, мне стукнуло шестьдесят лет, но отметил я эту годовщину не в Москве, в две тысячи пятнадцатом году, а в городе своей юности, в семидесятом году. Ну, а произошло это потому, что двое инопланетян, которые за мной наблюдали вероятно тогда и скорее все наблюдают даже сейчас, записали на какой-то носитель моё сознание и память, потом сели в машину времени, перенеслись на сорок пять лет назад в прошлое и переписали всю эту информацию на мозг юного оболтуса Борьки Картузова по прозвищу Карузо… – Далее я часа три рассказывал кэгэбэшникам свою историю, дошел почти до конца, как тут приехали мои родители и Ирочка, и я попросил их присоединиться к разговору, а где-то через полтора часа закончил свой рассказ такими словами – Ребята, я не имею ни малейшего понятия о том, почему они выбрали именно меня, а спрашивать наших друзей неизвестно с какой планеты, мне как-то не с руки. Думаю, что им не сладко сидеть вдвоём в своей машине времени и наблюдать за нами всеми и мною в частности. Они вооружили меня огромным массивом информации, я могу влезть в любой компьютер и узнать о чём угодно, так чего ещё мне от них требовать? Самое главное они уже сделали, передали нам свой дар, который позволяет чуть ли не любому болвану стать самым великим целителем современности, а это ли не благо? Кстати, Алексей, я пока что не услышал от тебя ни слова о том, что ты сделал в этом направлении. – Сказав так генералу в отставке, я улыбнулся и добавил – Извини, что обращаюсь к тебе на ты. Привычка. У меня много друзей, которые будут даже постарше тебя возрастом и с ними я тоже на ты, хотя некоторые из них академики, а один даже маршал, мой сосед по даче. Он также большой друг и моего отца. Они ровесники.

Майор Старицкий, как только я закончил, вздохнул и, посмотрев на меня строго, спросил:

– Ну, и как мы можем это всё проверить. Володя угрожающим тоном пробасил:

– Товарищ генерал, у вас в медчасти не найдётся случайно какой-нибудь заразы, чтобы привить её этой заразе? Никита, тебе же светило через год, максимум полтора, умереть раком! Кулибин отменил приговор высшего трибунала, так чего ты от него ещё хочешь? Какие ещё доказательства тебе требуются?

Мои мама и жена благоразумно промолчали и не стали выдавать моего главного секрета, о котором я умолчал, хотя и показал десятка два рисунков, изображающих мой компьютер, кабинет и вид за окном, а также инопланетян-контактёров. Отец немедленно внёс свою лепту в критику Никиты Старицкого:

– Майор, а то, что благодаря информации, полученной от моего сына отца и сына Бразинскасов арестовали прямо на борту самолёта это тебе не доказательство его искренности? Майор Старицкий поднял руки и воскликнул:

– Товарищи, я же просто попытался продемонстрировать то, какими вопросами зададутся в Москве, если Боря, ой, простите, Борис Викторович, доберётся до самого верха! Игорь хлопнул ладонью по столу и сказал:

– Всё, хватит дискутировать. Товарищи офицеры, мы все прекрасно понимаем, что наверх должна поступать информация, а самому Борису Викторовичу тем делать нечего. Но меня интересует один вопрос, Борис Викторович, что вы намерены теперь делать? Как вас прикрыть в вашей работе, мы сами подумаем. Вздохнув, я спросил:

– Игорь, кого ты сейчас видишь перед собой? Капитан опешил, но вслед за этим сказал:

– Ну, молодого, крепкого парня лет двадцати.

– Вот и будь добр обращаться ко мне так же, как и раньше, я всё тот же Кулибин, ребята. – Строго сказал я и продолжил – Ну, а мои дальнейшие действия будут такими. Года два с половиной я поработаю в Союзе, выполню тут кое-какую работёнку, а потом нелегально пересеку границу и отправлюсь сначала в Западную Европу, а затем в ЮСУ, – улыбнувшись, я пояснил, – так моя детвора называет Соединённые Штаты. Чуть ли не все сразу же воскликнули:

– Почему? За меня ответил генерал Гирин:

– Потому, что на территории Советского Союза мир не заканчивается и если вы хоть что-то поняли, товарищи офицеры, то Боря послан в прошлое нашими друзьями из другого мира для того, чтобы изменить весь ход дальнейшей истории, а в нынешнем варианте она закончилась гибелью цивилизации. Поэтому он должен побудить к миру ещё и европейцев, а затем американцев и я вовсе не уверен в том, что некоторым товарищам из руководства нашей страны это понравится. Они только и делают, что мечтают о победе коммунизма во всём мире и это главная причина разделения мира на две враждующие стороны. Поймите, не мы, а Борис стоит на вершине горы и ему оттуда видно всё, поэтому давайте лучше думать о том, как ему в этом помочь. Боря, ты спросил меня про дар инопланетян. Отвечаю. У меня есть друг, он тоже старик, как и я, военный врач, а ещё он бурят, прекрасный знаток китайского языка и культуры. Это ему я отсылал твои иероглифы с нарочным и недавно получил от него ответ. Во-первых, это никакие не китайские иероглифы. Это схематическое изображение внутренних органов, нервных узлов, с ними связанных и каких-то энергетических полей в организме человека. Мой друг Вениамин несколько лет жил в Китае, часто бывал на Тибете и я думаю, что именно через него нам нужно действовать. Это, во-вторых. Борис, сегодня у нас четверг. Думаю, что в следующий понедельник, вторник нам нужно будет слетать на пару деньков в Улан-Удэ так, чтобы об этом никто не узнал. Наши друзья обеспечат это и сопроводят нас в дороге. Такое развитие ситуации меня вполне устраивало и я сказал:

– Хорошо, Алексей, но тебе придётся побыть нашим гостем. Сейчас я уложу тебя в сон на двенадцать часов, а потом ты полежишь трое суток под нашим присмотром. У меня нет никакого желания лететь в Улан-Удэ и трястись, случится ли с тобой инфаркт или ты выдержишь перелёт.

Генерал Гирин не стал возражать и через час, плотно пообедав, крепко спал в гостевой комнате. Мы же продолжили разговор и я спросил Игоря:

– Игорёк, если это не секрет, чем ты занимался в Канаде? Тот рассмеялся и ответил:

– Четыре года следил за американцами под видом француза из Индокитая, а въехал туда через Австралию. Не все ведь французы вернулись оттуда домой. Володя был там вместе со мной, но выдавал себя за сына белоэмигранта из Греции, и когда меня задержала канадская конная полиция… В общем он меня выдернул из полицейского участка и нам пришлось срочно возвращаться в Союз и теперь мы работаем здесь. Мы оба из военной разведки, Боря, и поскольку засветились, вернуться в неё уже не можем. Увы, у нас, нелегалов, тоже случаются проколы. Я тут же спросил:

– А что было самым трудным в вашей работе? Наверное скрытое проникновение на секретные объекты?

– Вовка, ты хоть один секретный объект видел? – Ироничным тоном спросил Игорь – Володя отрицательно помотал головой и мой друг с улыбкой сказал – Боря, девяносто процентов сил разведчика уходит на поддержание легенды. – При этом Игорь скривился и воскликнул – Проклятый абсент! Как же я его ненавижу! Он мне чуть всё нутро не сжег. Ну, а десять процентов сил разведчика, это в лучшем случае, посвящается выполнению поставленной задачи и это всегда делается окольными путями. Так что я даже в глаза не видел никаких секретных объектов. Вздохнув, я развёл руками и признался:

– А у меня всё наоборот получается.

– Не журись, Боря, – успокоил меня капитан Литвиненко и обрадовал, – мы не в Москве, где каждый сверчок на своём шестке сидит. Здесь мы все в одном казанке трёмся, а потому много чего друг от друга узнали. Научим и тебя, Боря. Потом, когда майнёшь за кордон, чтобы немчуру, да, американьцев гнобить, ещё не раз нам за эту науку спасибо скажешь. Мы тебя всему обучим, даже стрельбе по-македонски.

Вскоре «Зим», который казался пустым, уехал, а я приступил к работе. Из Москвы я привёз две портативные машинки «Оливетти» с русским и латинским шрифтом, по старомодному округлые, но зато совсем невысокие и к тому же электрические. Их мне сосватал Дмитрий Миронович, новенькие, в заводской упаковке, но думаю, что КГБ уже имело отпечатки шрифта для криминалистического анализа, распечатанного с них. А ещё к ним прилагалась целая коробка красящей ленты и коробка с импортной копиркой «Элефант». Смотавшись в типографию, в которой у меня был теперь особый режим работы, называемый «Гуляй, Вася!», я по-быстрому изготовил там два письменных столика с колёсиками от роликовых коньков, один с поднимающимся пюпитром, чтобы было удобнее срисовывать изображения, и установил заднее сиденье с дорожного трайка, а это было просто-таки роскошное, мягкое кресло, обтянутое натуральной кожей, на вращающийся табурет, который тоже установил на колёсики. Теперь в моём кабинете имелось целых три письменных стола и прямо-таки превратился в токаря-многостаночника.

Всю субботу с утра и до поздней ночи я ударно трудился, готовя для Дмитрия Мироновича водный раздел своей пояснительной записки и напечатал пятьдесят семь страниц машинописного текста. Моя королева поражалась с одной стороны тому, что я печатаю слепым методом, да, ещё с такой скорость, а с другой она нашла всего девять опечаток, аккуратно закрасила их специальным карандашом с белой мазилкой и исправила. Пояснительную записку я печатал в трёх экземплярах на отличной финской мелованной, шестидесятитрёхграммовой бумаге, оставляя места для рисунков, под которыми сразу же печатал подписи с номерами. На следующей неделе Дмитрий Миронович должен был прилететь к нам в город и я хотел вручить ему все три экземпляра. То же самое я хотел продолжить и в воскресенье, но к нам в гости, с утра пораньше, пришел Витька Батраков. Мы ещё не садились завтракать. Хотя он не отнекивался, Ирочка нежно взяла парнишку за ушко, усадила за стол и сказала, что не выпустит из кухни до тех пор, пока он с нами не позавтракает. После завтрака мы вышли во двор и сели на диван покурить, Витька, скосив взгляд на пачку «Мальборо», со вздохом отказался:

– Не, Карузо, я завязал. Мне батя такой втык за курево сделал, что ну его в баню, а мамка по щекам нахлестала. Пожав плечами, я сказал:

– Правильно, я если когда выкурю за день три сигареты, то это уже много. – Вид у Витьки был такой понурый, что мне даже стало его жалко и я сказал – Давай, Батрачина, рассказывай, что в школе творится и как вы там без меня грызёте гранит наук. Вздохнув, Витька стал то ли жаловаться, то ли рассказывать:

– Хреново мне в школе без тебя, Карузо. Раньше классно было, весело. Не, сейчас тоже бывает весело, только знаешь, поговорить не с кем. Ну, разве что с Тоней, только у неё все разговоры об одном и том же, а вот мы с Жорой, да, вот мой Жора или того веселее, как только закончу школу, то сразу же поступлю в политех, на факультет автомобильного транспорта и тоже стану инженером-конструктором, как мой Жора. Ходит по школе гордая такая, как королева и смотрит на всех одноклассников, как взрослая. Одна только от неё польза, Карузо, раньше ты учителей за язык ловил, а теперь она их на каждом слове подлавливает. Иной раз по полчаса спорит и тоже то и дело говорит – а вот Георгий Петрович считает. Вчера на истории начала отвечать, сказала с десяток слов, а ей историчка и говорит: – «Садись, Авдеева, пять.», так она как завопит на весь класс: – «Как это пять? За что? Всего за каких-то три связных предложения? Нет, Александра Михайловна, за восьмой класс у меня все пятёрки и я хочу закончить школу с золотой медалью, поэтому будьте добры, дайте мне ответить.» А после этого минут пятнадцать отвечала и чуть ли не в красках расписала, кто там и что говорил на каком-то съезде. Карузо, это ты её научил так классно драться?

Вера с Тоней, как мамуля с отцом, минимум два раза ходили в спортзал, занимались у Титыча самбо, но и я тоже кое-чему их учил изредка, но всё же ответил уклончиво:

– Самую малость, Батрак, в основном она если чему и научилась, так в спортзале гаишников. У них классный тренер. А что, Тонечка уже кого-то припечатала к полу? У неё прекрасная координация движений, отличная реакция, да, и вообще она девчонка сильная, скажу я тебе, Жорика иной раз к полу прикладывает.

– Гы-га-га, – рассмеялся Витька, – и не раз, ещё до поездки в Москву, в столовой, один болван из десятого «В», ей в спину с ехидным таким смешком сказал: – «Эй, Авдотья, ты чо, Карузе свечку в спальне держала, что тебя Жорик от них так поздно забирал?» Она тут же повернулась к нему, дёрнула его как-то по хитрому на себя и подбросила так, что он ногами чуть за плафон не зацепился, шмякнула на пол, а потом так ему руку завернула, что то взвыл, а сама как зарычит: – «Сейчас же проси прощения, подонок, а то инвалидом останешься». Ну, и тому куда деваться, как миленький попросил прощения, а она фыркнула, как кошка, и к раздаче пошла, вся такая из себя… В общем королева, да, и только. А вчера вообще хохма была, Карузо. Ну, ты знаешь этот прикол, когда один пацан внезапно толкает девчонку, а второй стоит ручки вверх подняв, и когда та на него налетает, то он её за сиськи хватает. Ну, а у Тоньке там уже есть за что подержаться и её два клоуна из девятого «Б» хотели так подловить. Она как раз остановилась, чтобы на часы посмотреть и Свисток хотел её с разбега на Кису толкнуть. В общем Тонька тут же развернулась, Свист пролетел мимо неё, так она ему ещё и коленом в зад так наподдала, что они оба на пол и ляпнулись. Свисток же толстый, как боров, так он бедного Кису чуть не раздавил, а Тонька поморщилась так и говорит: – «Фу, мальчики, как некрасиво, вы бы этим лучше дома, под одеялом занимались, а не в школе.» Вот хохоту-то было. Да, Антошке повезло, что у неё такой парень. Георгий Петрович её каждое утро в школу на спортивной машине привозит, а после уроков забирает и везёт домой. Ей все девчонки завидуют, а она на них ноль внимания и нихт эмоций. Но знаешь, если кто попросит задачку по физике или математике решить, никогда не откажет. Тут же, прямо на подоконнике всё сделает.

Хотя Витька и рассказывал о весёлых вещах, вид у него всё же был унылый и печальный и я спросил:

– Это всё, Батрачина? Ты о чём-то умалчиваешь.

Парнишка, а Батрак здорово вытянулся за лето и стал шире в плечах, вздохнул и с застенчивой улыбкой сказал:

– Да, вроде всё Карузо. Вот же невезуха, Борька, ты всего на каких-то четыре месяца старше меня, а у тебя уже волосы на лице растут. Наверное бреешься каждый день, а у меня только пушок на верхней губе пробиваться начал. Рассмеявшись, я ответил:

– О, Витёк, у меня волосы по всему телу растут. Ноги заволосатели и на груди шерстюка выросла, как у какого-нибудь армянина или грека. К холодам, наверное, утепляюсь.

Витька удивлённо вытаращил глаза, а я, подняв штанину, показал ему сначала волосатую ногу, а потом расстегнул рубашку и мой друг детства, с которым я начал дружить ещё в яслях, увидел мою грудь, уже довольно мощную, которая, к неописуемому восторгу Ирочки, поросла ещё более длинной и густой, шелковистой, тёмно-русой шерстью. Покрутив головой, Витька вздохнул и, вдруг, посмотрев на меня умоляющим взглядом, попросил:

– Борь, научи меня ездить на спортивном мотоцикле. На простом я летом уже научился, мне Куба давал покататься на своей «Макаке» старого выпуска, но я хочу мотогонщиком стать.

В глазах этого угловатого, долговязого паренька я увидел нечто такое, что у меня сразу же ёкнуло под ложечкой. С такими глазами, наверное, только не умоляющими, какими они были в первую секунду, а потемневшими от решимости, капитан Гастелло направлял свой бомбардировщик на немецкие танки. Хотя я и смотрел как-то раз по ящику фильм, что ничего подобного не было, мне всё же не хочется перечёркивать эту страницу нашей истории крест накрест. Широко улыбнувшись, я сказал. Хорошо, Виктор. Сейчас мы поедем и посмотрим, чего ты стоишь на самом деле. Сначала ты проедешь со мной десять кругов по трассе, а потом, если не сползёшь с супербайка, как сопля, я посажу тебя на специальный тренажер, это тот же супербайк, к тому же с работающим двигателем и вращающимся задним колесом, только он при этом никуда не едет. Дай только мне одеться и взять с собой тормозок в дорогу и мы поедем на базу.

Ирочка и отец, пришедший с ночи, услышав, что я собираюсь на базу, тут же бросились надевать гоночные комбинезоны. Я тоже, так как термометр показывал всего девять градусов выше нуля. Зима, как я вспомнил, в том году была аномально тёплой, за всё время не выпало ни снежинки и даже заморозков не было, об этом мне часто рассказывал Витька в больнице. Когда мы приехали на базу, там тренировались автогонщики, а потому у меня имелась возможность переодеть Батрака в кожаный комбик более или менее подходящего размера, после чего я попросил освободить для нас трассу на полчаса, прицепил к поясу переговорное устройство с аккумулятором и надел на голову инструкторский интеграл, а второй точно такой же нахлобучил на голову Виктора. Теперь мы могли с ним переговариваться. Сначала я сделал два круга на малой скорости, объясняя ему, как нужно менять положение тела при входе в повороты. К моему удивлению Витька понял всё с полуслова и когда я со ста двадцати ускорился до ста шестидесяти, у меня не возникло ощущения, что у меня за спиной сидит толстая, тупая и вертлявая зажопница. Это позволяло мне ехать чуть ли не на максимальной скорости.

Единственное, что я слышал от Батрака, так это всего два слова: – «Быстрее, ещё быстрее!», так что уже скоро был вынужден ответить ему: – «Быстрее уже некуда, Батрачина.» В общем парень прошел испытание скоростью в двести пять километров просто блестяще и когда я подъехал к боксу и заглушил двигатель супербайка, выдернул фишку из интеграла и принялся прыгать, что-то вопя, словно кенгуру в степях Австралии. После этого я нацепил переговорное устройство уже на Витьку и усадил его на супербайк, стоящий на специальном стенде. Это был тренировочный, а не гоночный байк и его заднее колесо опиралось на сдвоенные катки, обтянутые толстой резиной. Тренажер стоял на улице, под навесом. Все, кому это было интересно, а интересно было всем без исключения, даже Женьке с Толиком, Ване Бутримову и Семёнычу, надели кто интегралы, кто шлемофоны танкистов, а кто и просто антифоны, чтобы не оглохнуть от рёва двигателя. Я поменял кабель на более длинный и сел верхом на супербайк, поставленный так, чтобы Витьке с его супербайка было всё видно и принялся объяснять ему, для чего нужна та или иная кнопочка, пимпочка или рукоятка.

И на этот раз Батрак всё схватывал с полуслова, а потому уже через час мой друг детства принялся показывать, как он умеет держать равновесие, наклоняя супербайк то на одну, то на другую сторону, то строго выдерживая вертикаль и так продолжалось целых три часа подряд. Результат Витька показал просто феноменальный. Никто, даже я сам, не мог наклонять байк так низко и при этом не давать ему упасть, да, ещё лишь слегка сбрасывая обороты и показывая на имитации поворотов просто сумасшедшую скорость. В седле супербайка он был ловким и цепким, словно обезьяна. Если он будет так же вести себя на трассе, то усадит в калошу всю Европу. Когда же через три часа я разрешил ему слезть с байка, он встащил с головы шлем и завопил:

– Где у вас тут туалет? Я сейчас в комбик надую!

Батраку указали направление и он, громко подвывая, умчался в бокс. Майор Мережкин, по совместительству начальник команды, а попросту командир, почесал затылок и спросил:

– Боб, это что же такое получается? Сдаётся мне, что ты нашел нам призового пилота, но он же ещё совсем пацан.

Жора, приехавший с Тонечкой и наблюдавший за тренировкой на тренажере добрых два часа, наставительно сказал:

– Гена, малый возраст это недостаток, который очень быстро проходит. Этот пацан сидит в седле даже лучше, чем Боб. Гена кивнул головой и воскликнул:

– Парня надо брать! Когда ему исполнится шестнадцать?

– В конце января, Гена. – Ответил я. Через несколько минут примчался Батрак и взмолился:

– Карузо, можно ещё часок порычать? Сердито заворчав, я сказал:

– Хватит на сегодня, Батрачина. Ребята, пойдёмте в учебный класс, чайком взгреемся и поговорим. – Ирочка и Тоня ушли сразу же, как только Витька заглушил двигатель и ведёрный чайник уже стоял на электроплитке и я, едва все расселись за здоровенным зелёным столом, на котором была нарисована схема нашей гоночной трассы, спросил – Виктор, какие у тебя оценки? Батрак тут же скуксился, дёрнул плечом и нехотя ответил:

– Ну, четвёрки там, тройки.

– Значит одни трояки в дневнике и лебеди. – Подытожил я и добавил, усмехнувшись – И среди этого благолепия совершенно случайно затесалась четвёрка по пению. Вот что я тебе скажу, Батрак. Если ты хочешь стать пилотом гоночного болида гоночной команды «Метеоры Юга», то в следующую субботу, ты принесёшь командиру команды, майору Мережкину, Геннадию Валентиновичу, свой дневник и в нём будут стоять одни только пятёрки. Жирные, красные пятаки. Девятый класс ты должен закончить на отлично и тогда для тебя будут открыты все двери в мир большого спорта, а это означает, что у тебя будет два болида, основной и запасной, именной гоночный комбинезон тех цветов, которые ты себе сам выберешь, а также шлем-интеграл и зарплата гонщика, а она в команде не маленькая, триста целковых плюс премиальные, если ты входишь в десятку лучших гонщиков, вышедших на трассу и сумевших финишировать. Призовые это уже отдельный разговор. Тебе всё понятно, Виктор? Батрак взвыл благим матом:

– Карузо, я же хочу стать гонщиком, а не учёным! Жора буквально заорал на него:

– А мне и на хрен не нужен в команде дебил, который только и умеет, что нарезать круги на треке! Мне нужен не просто пилот гоночного болида, а пилот-испытатель, который прекрасно разбирается в автомототехнике и может что-то подсказать мне, главному инженеру завода. То, что команду патронирует краевое управление ГАИ и я сам офицер милиции, дело десятое – «Метеоры Юга», это прежде всего заводская команда и ты, Виктор, после окончания десятого класса, будешь обязан поступить в политех на автотранспортный факультет, как и моя Тонечка. Тоня, озорно сверкнув глазами, сказала ему:

– Витя, сейчас ты переоденешься, Боря завезёт тебя домой, ты возьмёшь учебники и он привезёт тебя ко мне. Хотя я уже и сделала уроки ещё вчера, я тоже повторю домашнее задание. Запомни, если ты хочешь быть одним из метеоров, то ты будешь каждый день после уроков приходить ко мне и мы вместе будем делать уроки. Или так, или никаких гонок, хотя ты и прекрасно сидишь в седле. Так мало кто умеет с первого же раза.

Через неделю Батрак и в самом деле принёс дневник с одними только пятёрками и с того дня по сию пору не получил ни одной четвёрки. В школе он сидел на первой парте вместе с Тонечкой, после уроков они вместе делали уроки, после чего Жора отвозил его на гоночном «Москвиче-Метеоре» на базу. Иногда к дому Веры подъезжала машина ГАИ и ребята, здороваясь с Витькой, брали под козырёк. Гоночный комбинезон Батраку пошили мы с мамой, хотя в команде уже имелись три собственных портнихи и два обувщика, не говоря уже о мастере, изготовляющем интегралы. Его комбик был ярко-желтым вверху, оранжевым к поясу и с красными штанинами, да, ещё и был пошит так, что Витька был похож в нём на яркий метеор. Гоночный шлем у него вообще был полный улёт. Батрак купил в ювелирном магазине несколько книжечек сусального золота и какой-то мужик покрыл им шлем, после чего на него нанесли толстый слой полиэфирного лака и отполировали. В таком боевом облачении Батрак выиграл этой весной уже семь гонок и прогрессировал от старта к старту.

Заканчивался последний круг. Вдали показался наш Огненный Метеор и я заранее скривил физиономию так, что находись поблизости стадо дойных коров, у них молоко скисло бы прямо в вымени. Сбросив скорость метров за триста до финиша, Батрак поставил мотоцикл на козла, проехал так метров двести, поставил его на два колеса, а затем поехал к белой финишной черте поставив байк на переднее колесо. Не доехав до линии полметра, он встал, оттолкнулся от земли ногами и вкатил на неё супербайк динамовских цветов. Как только он снял шлем, я крикнул:

– Семь секунд потерял на финише, Батрачина!

– Зато порадовал своих поклонников, Карузо! – Хохоча во всё горло, ответил мне мой друг.

Вторым приехал мой помолодевший папик и заорал на Батрака, срывая интеграл с головы:

– Витька, гадёныш, ещё раз пронесёшь колесо рядом с моей головой, возьму ремень и надеру тебе задницу. – После чего принялся жаловаться – Боря, ты представляешь, что этот тип делает? Он пропускает меня на прямой, я вхожу в поворот, он меня мигом догоняет и как только выходит на прямую, тут же ставит байк на козла и вырывается вперёд. Ну, не гад он после этого? Усмехнувшись, я крикнул:

– А ты не теряйся, как только он встаёт на колесо, газуй и уносись от него. Он же тебе тем самым фору даёт.

– Умный, да? – Возмущённо воскликнул отец – Ты чем пузо на солнышке греть, слезь со своей колымаги, сядь в седло и попробуй среагировать. Это же всё в доли секунды происходит.

Рассмеявшись, я ответил родителю, уволившемуся с энергоучастка и ставшему профессиональным мотогонщиком:

– Делать мне больше нечего, это вы тут гонщики, а я праздношатающаяся личность, свободный художник.

Глава 17

Глиняный Будда

К финишу подъехали ещё два гонщика, Пётр и Коля, и все вместе, включая моего отца, стали поздравлять Батрака с отличным заездом. Хлопая его по плечам, они напоминали ему, что теперь «Метеоры» имеются уже у семи команд в стране и что на них гоняют настоящие асы, не чета им. Я же, как всякая уважающая себя праздношатающаяся личность, даже не соизволил слезть с трайка. Вообще-то поздравлять Витьку было не с чем, ведь все самые главные гонки были ещё впереди, и он это прекрасно понимал. Вот кого действительно можно было поздравлять, так это даже не пилотов гоночных «Москвичей-Метеоров», хотя те тоже прекрасно выступили в первых числах апреля во Франции и Германии, а наших раллийных гонщиков, выигравших под конец прошлого года трансконтинентальную раллийную гонку Лондон – Мехико. «Москвич-Метеор-Ралли», за рулём которого сидел Олег Донцов, приехал к финишу первым, обогнав пилота команды «Форд», но и пилот обычного, нетюнингованного «Москвича», поднялся вместе со своим штурманом на подиум, завоевав третье место. В начале года они стартовали ещё трижды, в Скандинавии, Польше и Франции и сейчас снова находились за рубежом, в Африке, гонялись за зебрами.

В Скандинавии все три наших пилота стояли на подиуме вместе со своими штурмами, а две других гонки просто выиграли, без хет-трика. «Москвич-Метеор-Ралли» в Западной Европе тут же прозвали самый быстрым русским танком, а гоночную команду обозвали на американский манер, «Крейзи рашенз роад копс» – «Сумасшедшие русские гаишники». Гоночные «Москвичи-Метеоры» первый раз выступили на шоссейно-кольцевых гонках, проходящих в Италии и их, наверное по привычке, назвали гоночный русский танк. О феноменальной прочности наших машин в Европе уже знали. Тот семиминутный фильм, который засняли на цветную плёнку кинодокументалисты на «Московском кольце», хотя и в сокращённом виде, всё же был несколько раз показан по телевидению. В Европе же также показывали несколько раз, но без сокращений и потому приезда «Москвичей-Метеоров», откровенного говоря, ждали с большим нетерпением, чтобы оставить их в хвосте и желательно засунуть подальше.

Не вышло. Если в Москве борьба велась честно, то в Италии «Метеоры» пытались выбить с трассы, но в результате все нахалы вылетели с неё сами на разбитых в хлам машинах. Зато русские гоночные танки, пусть и слегка поцарапанные, в первой же гонке заняли первое и второе место. Наши боссы ликовали, они были на трибунах автодрома в Имале и привезли с собой фильм, снятый на этих гонках. Я был очень рад за них, но, увы, лично мне было не до этого. После разговора с генералом Гириным, я окончательно понял, что КГБ, а точнее Андропов с несколькими своими ближайшими помощниками, мысленно я их называл «Жрецами Оракула», раскрыли моё инкогнито. Более того, это скорее всего именно Андропов позволил генералу Гирину поговорить со мной начистоту и собрать вокруг меня группу прикрытия, в которой несколько человек, если не все, включая и самого военврача, были людьми Юрия Владимировича и при этом отличными парнями. Думаю, что даже Валечка работала на них, а вся история с безумной, просто-таки клинической влюблённостью Игоря в Ирочку, была хорошо срежиссированной игрой, что меня очень сильно позабавило.

Нет, я частенько принимал всё за чистую монету, особенно в запале реагируя на сложившуюся ситуацию, но потом, когда включал мозги и всё проанализировал, начинал понимать, что всё не так просто. Вычислили меня, скорее всего, ещё до того, как я сделал первую закладку, но думаю, что мною тогда просто заинтересовались и не более того. Взяли, так сказать, на заметку и даже приказали малость потрепать мальчонке нервы, чтобы проверить, пригоден ли он для дальнейшей разработки. КГБ всегда обращало внимание на талантливых людей даже в возрасте пятнадцати, шестнадцати лет и потому многие учёные, журналисты с мировым именем, композиторы, писатели и люди других творческих профессий, были ещё и сотрудниками этой конторы, причём работали не внутри страны, а за её пределами. Знавал я таких в свои зрелые годы и это были мои самые лучшие друзья. Почему? Да, только потому, что они были патриотами с большой буквы. Поэтому я и не обижался на своих друзей – сотрудников КГБ и относился к ним с искренностью, радушием и теплотой, работа у них такая и тут ничего не поделаешь, но тем не менее продолжал играть по совместно принятым правилам.

Думаю, что всё окончательно встало на своё место после того, как Андропов получил мои первые письма. По почтовым штемпелям на конверте ведь было легко проследить наш с Ирочкой маршрут, ну, а потом кто-то из ближайших помощников Юрия Владимировича просто взял и сложил два и два. В большом южном городе, вдруг, ни с того, ни с сего шестнадцатилетний паренёк начинает творить форменные чудеса и заставляет взрослых дядек его внимательно слушать, после чего на сравнительно небольшом расстоянии от этого города в почтовый ящик кто-то бросает стерильное письмо, слегка отдающее салициловой кислотой. Спирт-то я покупал в аптеке, салициловый! Не знаю, въехал ли Андропов в то, что я играю с ним в кошки мышки, но он сразу же принял условия игры и, как опытный шулер, принялся так тасовать колоду, чтобы у него оказались на руках козыри. Господи! Да, пожалуйста! Вот вам ещё и джокер до кучи, а пятого туза в рукав не желаете? В общем я вскоре понял, что Андропов принял решение взять Оракула в оперативную разработку и беречь его, как информатора, а потому не рубить владельцу курочки Рябы золотые яйца от нечего делать.

Вот потому-то я и был так наивно откровенен с группой генерала Гирина. Ну, и ещё немного нахален, а это уже потому, что мне не хотелось думать о себе, как о наивном простаке. Оказавшись в такой ситуации, я стал усиленно соображать, как бы мне проверить, какие полномочия мне даны, но сначала, как только товарищи чекисты уехали, рассказал обо всём Ирочке и родителям, мамуля тотчас забеспокоилась, а я сказал:

– Мам, не волнуйся за свой маленький бизнес, я для Андропова слишком ценный источник информации, чтобы он даже помыслил о том, как бы взять меня в ежовые рукавицы. Работай спокойно и ни о чём не думай, мы находимся под защитой государства и его самой сильной структуры – КГБ. Я вам об этом рассказал только по одной причине, чтобы вы не расхолаживались и случайно не проболтались, что ваш Боренька сказочный прынц на белом ешаке с ремёнными ушами. Так что успокойтесь, в этой игре Андропову меня не переиграть и он это прекрасно знает. Он мужик не дурак и просто хочет сыграть блестящую партию в покер, как и любой другой крупный политик на этой планете. Андропов – крупный политик и игрок, он имеет компромат на всех членов ЦК и Политбюро.

После этого, разблокировав генерала Гирина и убедившись в том, что этот тощий, костлявый дед довольно существенно помолодел и аж щёлкает челюстями от голода, за обедом я сказал ему, что беру тайм-аут на две-три недели, после чего мы полетим в Улан-Удэ. Мне нужно было интенсивно поработать, чтобы проверить, что мне разрешено Андроповым, а что категорически запрещено. Поэтому первым делом я исцелил деда с бабулей, потом отца с мамой, а уже после этого Галочку с мужем и Веру. В наглую. И тут же сел за свои письменные столы. Для начала я прошелся по пишущим машинкам и подскоблил штихелем каждую буковку, чтобы её родной папа «Оливетти» не узнал и всего за неделю набил концепцию перевода российского автопрома на новые, ресурсосберегающие технологии.

В ней я призывал Дмитрия Мироновича напрочь отказаться от строительства автомобилестроительных гигантов и строить небольшие заводы по производству легковых, пассажирских и грузовых автомобилей в областных центрах, причём преимущественно со своей собственной базой по производству двигателей, а иногда и резины, не такое уж это и сложное дело, каландру наматывать. Десять тысяч качественных автомобилей ручной сборки в год это намного лучше, чем сто тысяч металлолома, сошедших с конвейера. Зато двадцать заводов дадут куда большее число автомобилей и не нужно будет строить жутко дорогие заводы-гиганты. Это, во-первых, а, во-вторых, я предлагал полностью уйти от штамповки деталей кузовов и перейти на композиты – кевлар плюс стекловолокно плюс карбоновая нить плюс негорючая эпоксидная смола и на финише идеальный кузов, которому не страшны ни арктические морозы, ни тропическая жара и если производить эти материалы в больших количествах, то их себестоимость резко понизится, а срок службы автомобилей увеличится в разы. Их нужно только изготавливать небольшими партиями на стапеле с высоким качеством сборки, а уж чего-чего, квалифицированной рабочей силы и грамотных инженеров, протирающих штаны в конторах, в Советском Союзе хватало. Эскизный проект завода в нашем городе с его кратким описанием, который я содрал с новейшего корейского завода, прилагался.

Помимо этого я кратко описал, какие научные институты работают в нужном направлении, то есть в области композитов, у нас и за рубежом и описал полторы дюжины современных технологий, сказав, что информацию о них дам позднее. Все три книжки по двести пятьдесят страниц каждая, переплетённых в типографии, я вручил Дмитрию Мироновичу и завалился спать, ведь я почти не спал, печатая этот текст и делая вместе с мамой рисунки к нему. Немного отоспавшись, я снова сел за пишущую машинку и настучал триста страниц инфы для Юрия Владимировича, посвящённой, в частности, крупным техногенным катастрофам на Западе и присовокупив к этому, что канализировав эту информацию, КГБ с одной стороне утрёт сопли западным спецслужбам, а с другой стороны спасёт сотни жизней и пусть после этого наши враги попробуют только вякнуть, что СССР это империя зла. Уже через три недели после этого я выяснил, что Андропов именно так и сделал. Несколько крупных аварий так и не случилось.

Передав закладку на упаковку Игорю, я также вручил ему незапечатанное письмо, которое должно быть послано из Курска. Не думаю, что мои друзья бросили его в почтовый ящик. После этого я стал усиленно думать, как помочь Георгию Ивановичу, ведь командовать областью это не в милицейский свисток дуть и не полосатой палкой размахивать. Чтобы набраться впечатлений, я полез в Интернет и вскоре нагуглил одну интересную историю о том, как инопланетяне отправляют молодого миллионера в прошлое, в семьдесят шестой год. Прочитав полкниги по диагонали, я понял, что в ней содержится много полезной информации, от которой был весьма далёк, не мешкая влез в комп этого автора и ахнул от удивления, так как нашел в нём почти сорок пять гигабайт информации, посвящённой сельскому хозяйству и аграрно-индустриальной революции в России. Мне даже стало жаль, что я не встретился с этим мужиком году эдак в двухтысячном, когда уже прочно стоял на ногах. Думаю, что вдвоём мы смогли бы сделать куда больше, чем порознь. Во всяком случае благодаря его наработкам, я уже всего через каких-то полторы недели смог вручить новому секретарю крайкома партии развёрнутую программу развития сельского хозяйства и производства продуктов питания в нашем крае со всеми экономическими расчётами.

Более того, я так увлёкся этой темой, что предложил Георгию Ивановичу ещё и построить четыре небольших завода по производству тракторов, уборочной и прочей сельхозтехники, благо в Москве я работал пару лет экономистом на одном таком предприятии, весьма небольшом, производящем технику для нефтяников. В общем на пятистах сорока пяти страницах было очень подробно расписано, что нужно сделать, чтобы наш край смог экспортировать не только отличные машины, но ещё и продукты питания самого высокого качества, а также огромное количество кормов и всё это будет производиться вообще без химии и к тому же станет давать огромное количество метана, которым можно будет заправлять трактора и машины. При этом я сразу же посоветовал ему переговорить с Дмитрием Захаровичем и вместе с ним обратиться за помощью к Андропову. Думаю, что тот и без специалистов сразу же узнает почерк Оракула и генералу Булганину будет дано добро на смелый эксперимент в своём крае, составной частью которого был полный хозрасчёт в совхозах и колхозах, а стало быть и зарплата на селе должна увеличиться чуть ли не кратно, что могло кого-то и испугать в верхах, но на то мною и было сказано, что я хрен с горы, а пришелец из будущего, имеющий хренову гору любой информации, а Андропов не дурак и должен смекнуть, что за меня ведь может от инопланетян и нагореть если что. С них ведь станется.

Только после этого мы с Алексеем Викторовичем и ещё двумя моими новыми друзьями сели двадцать первого декабря в самолёт и полетели сначала в Москву, а уже оттуда в Улан-Удэ, в гости к Вениамину Ивановичу Олтоеву. Генерал Гирин за эти дни похорошел и выглядел на диво цветущим, могучим стариканом. Он поправился, его щёки порозовели, а походка из старческой сделалась лёгкой и пружинистой. Мы прилетели в Улан-Удэ утром. Старый, круглолицый бурят с круглым, морщинистым и коричневым, словно печёное яблоко, лицом, посмотрел на нас весёлыми, молодо блестящими глазами. Он только озабоченно поцокал языком, когда увидел своего друга, с которым работал в одном госпитале во время войны с Японией и потом в Китае, подивившись его цветущему виду. Мы сели в такси, старенький «Москвич-403», и поехали к нему домой. Улан-Удэ, был типичным советским городом и никакого особого азиатского колорита кроме того, что в нём жило много людей с азиатской внешностью, я в общем-то не обнаружил. Ну, разве что несколько раз мне попадались на глаза люди в национальных одеяниях.

Вениамин Иванович жил в большой трёхкомнатной квартире в сталинском доме недалеко от центра. Он всё ещё был практикующим хирургом, но оперировал редко, куда больше он занимался мануальной терапией и шиацу, точечным массажем. Как только мы приехали к нему домой и вошли в зал, я ахнул от восхищения – посреди комнаты висел на тросике настоящий Вася-сан, искусно вырезанный из мансонии. О, это была работа настоящего мастера, правда, ещё не завершенная, примерно половина цилиндриков, выточенных из кости, ещё не была вставлена в свои гнёзда. Быстро подскочив к макивару, я тут же принялся наносить по нему удары пальцами. Даже по тем нервным центрам, которые ещё не были помечены. От дерева действительно исходила мощная энергетика. Да, на таком макиваре работать – одно удовольствие. Два старых военных врача стояли и с улыбкой наблюдали, как я буквально порхаю вокруг тяжеленного макивара, подвешенного к потолку на тросике в большой комнате, весьма смахивающей на буддийский храм из-за своего типично восточного убранства и статуэток Будд. Меня охватил азарт и я тренировал руки больше часа, после чего сначала вежливо поклонился Васе-сану, а затем двум старикам, сидевшим на низкой кушетке и пьющим чай, радостно воскликнув:

– Вот это настоящий макивар, не то что мой. – Сел на пуфик напротив них, внучка Вениамина подала мне чаю и я отхлебнув глоток, спросил – Ну, с чего начнём, Алексей? С долгих и нудных разговоров или поговорим с Вениамином потом, когда он проснётся и расскажет нам о своём самочувствии?

Внучка, её звали Оля, стоявшая за дверью, тут же просунула голову в приоткрытую дверь и сказала:

– Лучше начать с лечения. Дедушка уже третью ночь почти не спит. Чем я только не натирала ему спину, ничто не помогает.

– Тогда раздевайся, Вениамин. – Сказал я старику – На твоём макиваре я прекрасно разогрел руки и вот о чём даже подумал, давайте-ка я вас обоих заряжу энергией этого благородного дерева, а сам прогуляюсь с Олей по городу, пока вы будете спать.

Оба старых друга закивали и принялись раздеваться. Один с громким кряхтением, но я, рассмеявшись, сказал, что это лучше делать в спальне, поближе к кровати. Они рассмеялись и пошли в спальную. Там была всего одна кровать, но в квартире нашлась удобная кушетка и я занёс её туда. Оля, а она была буряткой всего лишь на четверть, двадцатилетняя студентка местного медицинского училища, быстро постелила постели и вскоре два старых врача крепко спали, а мы пошли прогуляться по городу. В Улан-Удэ было холодно и навалило много снега, но короткая куртка на меху меня отлично грела, да, и девушка, одетая в рыжую, лисью шубу тоже не мёрзла, а потому ничто не мешало нам гулять по городу и разговаривать. Немного помёрзнув, мы зашли в ресторан пообедать, сели в углу зала и Оля со вздохом сказала:

– Я хотела поступать будущим летом в институт, Боря, но теперь думаю, что скора мединституты будут уже не нужны.

Пододвигая к себе тарелку с банальным супом-харчо, я помотал головой и ответил вполголоса:

– Ошибаешься, Оленька. Поначалу я тоже так думал, пока Алексей Викторович не показал мне то, что увидел в тех иероглифах твой дед. Знаешь, мне даже стало обидно, я ведь думал о чём-то подобном, но воспринял всё, как китайскую грамоту, а в этих пяти сотнях восьмидесяти пяти иероглифах сосредоточены все знания о человеческом организме. Так что, их ещё придётся изучать очень долго не одной тысяче врачей. Девушка повеселела и радостно воскликнула:

– Тогда я лучше поступлю в наш мединститут! Дедушка, глядя на эти иероглифы, предполагал нечто подобное и даже расстроился, узнав, что в твоём трактате ничего про это не сказано. Он скорее всего неполный. – Посетовала Оля, она была миловидной черноглазой особой и, вдруг, спросила – Борис, почему ты разговариваешь с дедушкой и Алексеем Викторовичем на ты? Они же оба намного старше тебя и к тому же Алексей Викторович генерал медицинской службы, а мой дедушка полковник.

Приступая ко второму, большому лангету из говядины, я ухмыльнулся и поинтересовался у внучки полковника:

– А как по-твоему учитель должен обращаться к своим ученикам, Оля? К тому же лет через сто наша разница в возрасте будет не так заметна и поэтому я считаю что всё нормально.

На мой вопрос Оля отреагировала мгновенно, а вот его подоплёку пропустила мимо ушей и потому сказала:

– Но ведь это же не ты написал этот трактат. Какой же ты после этого учитель, Борис? Убрав с лица улыбку, я сухо сказал:

– Зато я в нём уже хорошо разобрался, хотя и не являюсь даже ефрейтором медицинской службы, а вот смогут ли они разобраться в нём так же досконально, это ещё большой вопрос, Ольга. Имеются в нём кое-какие хитрости, которые с наскока не разгадаешь. Хорошо, если тебя это шокирует, то я буду разговаривать с твоим дедом и генералом Гириным на вы и шепотом, да, ещё и приседать при этом, но тогда пусть они сами чешут репу и гадают, как одним единственным прикосновением руки снять, допустим, головную боль, а всего двенадцатью, полностью вылечить любое заболевание печени, даже рак. Ты этого от меня хочешь? Интересно, чему ты сама тогда будешь учиться у деда? Стучать заячьей лапкой в старинный шаманский бубен?

Хотел я сказать этой девице, что она дура и курица, но пожалел её чувствительную натуру. От моих слов она вздрогнула и даже побледнела. Прижав руки к щекам, она прошептала:

– Дедушка сможет прожить ещё сто лет?

– Так точно, товарищ гвардии медицинская внучка полковника! – Воскликнул я и добавил – Но мне кажется, что он и за сто лет не сможет допетрить, в чём тут собака порылась. Девушка энергично замотала головой и воскликнула:

– Нет-нет, Боря, не надо! Дед так ждал твоего приезда, над этим деревянным человеком столько трудился. Извини, я просто обидчивая дура. Скажи, а ты правда разобрался в трактате?

Я усмехнулся и принялся жевать хотя и жесткое, но вкусное мясо. Хотя я и не дотумкал, что в ста семнадцати своеобразных пентаграммах, образованных пятьсот восьмьюдесятью пятью весьма сложными по своему внешнему виду иероглифами, похожими на небольшие группы из пяти, семи и девяти человечков в разных позах, даже не зашифрована, а довольно-таки наглядно показана очень важная информация об организме человека, я разобрался в другом. Каждый отдельный иероглиф представлял из конкретное физическое упражнение, боевой приём и порядок его проведения. Поэтому я купил сто двадцать листов ватмана, наклеил его на картон и нарисовал все эти каты, после чего принялся изучать их. Некоторые каты были простыми, другие посложнее, но встречались и такие, на которых запросто можно было свернуть голову, но меня это нисколько не смущало и потому, как бы мало времени у меня не оставалось, я отрывал час у сна, не отнимать же его от того времени, что мы занимались с Ирочкой любовью, в общем просыпался на час раньше и чуть ли не каждое время изучал комплекс этих упражнений.

Польза от этого была просто огромная. Они сами заставляли меня дышать как-то по-особенному, не утомляли, а наоборот, придавали мне бодрости и что самое главное, прекрасно накачивали моё тело – мускулатура у меня развивалась отменно. А ещё мне уже не нужно было тратить столько времени на сон и уже через полтора месяца я стал обучать им Ирочку и отца с мамой. Зато теперь мы могли, поспав всего пять часов в сутки, отводить куда больше времени на другие важные дела, а их у нас всегда было невпроворот. Ну, а когда генерал Гирин сказал мне о том, что в группах иероглифов, расположенных вокруг тех или иных нервных узлов зашифрована информация, то я поступил ещё проще – взял и нарисовал фрагменты нервной системы на них в масштабе. Вот тогда-то я и понял, как именно нужно изучать этот гениальный трактат наших друзей-инопланетян. Хотя я и занимался этим всего ничего, каких-то две недели, тренируясь по утрам, всё равно смог постичь немало. Про печень я вовсе не шутил, её действительно можно было вылечить, а попросту запустить процесс регенерации, она быстро восстанавливалась сама и наступало её полное исцеление.

Из ресторана мы пошли домой, но по пути заглянули в канцтовары, где я купил десять листов картона, ватмана, резиновый клей, чёрную и синюю тушь и кисть. Когда мы вернулись домой, я велел Оле аккуратно наклеить листы ватмана на картон, а сам пошел в зал четырёхкомнатной квартиры полковника Олтоева, вооружился электродрелью и принялся вставлять остальные костяные цилиндрики. Со своей работая я покончил даже быстрее, чем Оля наклеила ватман на картон и приделала к нему верёвочки, чтобы листы можно было развесить в зале по стенам. После этого я нарисовал вводные десять кат со всеми движениями тела, рук и ног, достал из дорожной сумки пишущую машинку, бумагу и засел в кабинете её деда. Через несколько минут он наполнился звуками, похожими по своей скорострельности на автоматные очереди. Пока два деда будут трое суток отлёживать бока, я намеревался хорошенько поработать над технической документацией по автозаводу. Поэтому временами я отодвигал в сторону пишущую машинку и брался за карандаш, линейку и циркуль, чтобы вычертить не столько чертежи, сколько сделать их эскизы и занимался этим с раннего утра и до поздней ночи все трое суток, даже завтракая, обедая и ужиная за письменным столом, спал я прямо в кабинете Олиного деда на раскладушке.

Лишь рано утром я заходил в зал и по часу делал упражнения. С макиваром из красного дерева было приятно работать. На пятый день, с утра пораньше, я разблокировал обоих своих пациентов и через пять минут они оба были, как огурчики, но не в том смысле, что зелёные и все в прыщах. Как только мы позавтракали, на этот раз на кухне, я спросил:

– Наговорились, пока лежали? Дед Веня ответил:

– Да, уж, у нас было время поговорить друг с другом, Борис. Но почему ты не пришел к нам ни разу? Я надеялся поговорить с тобой об этом трактате. Улыбнувшись, я ответил:

– А о нём нечего говорить. Трактат этот гениален и прост, как всё гениальное. Поэтому товарищи военврачи, с этой минуты вы мои ученики, а я ваш строгий учитель и наставник. Сегодня мы занимаемся здесь, а завтра вылетаем к нам вместе с макиваром. Оденем его в какую-нибудь одежонку, посадим в самолёт и полетим. Оля, ты полетишь вместе с нами, чтобы учиться вместе с дедом, или останешься здесь, на хозяйстве? Внучка деда Вени воскликнула:

– Конечно полечу с вами!

– Ну тогда всем надеть тренировочные костюмы и явиться через час в зал, а я часок поработаю и подойду к вам.

Помыв за собой посуду, я отправился в кабинет и напечатал последние пять страниц того текста, который начал печатать в Улан-Удэ. Через час, одетый в голубую майку и просторные штаны, длиной до середины икр, я вошел в кабинет, на стенах которого были развешаны пять плакатов, велел всем сесть в позу лотоса, теперь это обоим старикам было нетрудно сделать и примерно за час проделал весь комплекс упражнений. Как только я поклонился Васе-сану, то сел на ковёр напротив них и молча улыбнулся, ожидая вопросов и они последовали незамедлительно. Первым у меня поинтересовался старый полковник:

– Что это было? С лёгкой улыбкой я кивнул и обстоятельно ответил:

– Весь трактат, полностью изложенный языком движений человеческого тела, Вениамин. Все сто семнадцать кат до единой, но к ним можно добавить ещё несколько сотен совершенно других. В этом-то и заключается его гениальность. Помимо готовых решений, он содержит в себе ещё и несколько десятков, если не пару сотен, вариантов дальнейшего совершенствования. Всё зависит только от вас самих. Научиться убивать врага, парализовать его или лечить людей, очень легко и не потребует слишком уж много времени. Куда больше времени уйдёт на то, чтобы изучить самого себя и все свои возможности. Сразу же предупрежу, никаких чудесных способностей вы не обретёте, но сможете стать гармонично развитыми людьми и познаете все секреты человеческого организма. Думаю, что далеко не всех людей можно учить этому искусству. Вам нужно будет создать небольшую группу из числа самых ответственных врачей и медсестёр, которым не нужно объяснять, в чём именно заключается долг целителя, и позаниматься месяца три сначала под моим руководством, а потом самостоятельно, чтобы вслед за этим обнародовать последнюю часть трактата и сказать, что без первых двух, которые не могут быть… Пока что не могут быть доверены всем людям без исключения, полноценным целителем никто не станет, но в Советском Союзе этому готовы научить тех врачей, которые не станут превращать древние знания в оружие. Думаю, что вы сможете сделать это сами и чья-то помощь вам понадобится? Генерал Гирин твёрдым тоном сказал:

– Да, Борис, мы сможем это сделать и мы с Веней уже придумали, как объяснить людям, откуда он взялся. До тех пор, пока не наступит время рассказать им обо всём. В принципе ты повторил всё то, о чём мы три дня говорили, вот только мы и подумать не могли, что этот трактат является ещё и гимнастическим комплексом, но что ты скажешь о смысле самих символов? Предупреждающе подняв руку, я сказал:

– Об этом вам пока что даже думать рано, а не то что говорить, ученики. Это примерно то же самое, что начать объяснять первокласснику основы матанализа. Вы сначала должны полностью изучить язык движений и уже потом двигаться дальше, но сейчас меня куда больше интересует другое, Вениамин, ты придумал, как нам залегендировать появление трактата?

Дед Веня легко встал, подошел к низкому столику, на которой стоял древний ларец, достал из него несколько свитков и тут же отпустил крепкую оплеуху ещё более древнему, большому глиняному Будде, со следами краски. Глиняное изваяние бога упало на паркет и разлетелось на несколько кусков, а полковник медицинской службы громко запричитал:

– Ай-яй-яй, разбился! Ну, ничего, склеим как-нибудь. Оленька, собери все осколки, заверни их в бумагу и упакую в сумку. Мы повезём их собой к дедушке Лёше. – Протягивая мне свитки, дед Веня сказал с хитрой улыбкой – Держи, сенсей. Это твой трактат переведённый на тибетский язык. Пергамент настоящий, древний. Я аккуратно соскоблил с него первоначальный текст, который не нёс никакой ценной информации, и написал на нём тибетскими красками твой трактат. Фальсификацию распознать ни у кого не получится. Тибетский язык я знаю в совершенстве, даже лучше бурятского. Вот только с рисунками пришлось помучиться, я сначала перерисовывал их на кальку, а потом переводил копиркой и обводил. Зато получилось очень точно.

На следующий день, облачив макивар в простенькую одежонку, мы сначала усадили его в такси на заднее сиденье, а потом, приехав в аэропорт, подняли на борт самолёта «Ил-18», усадили в кресло и даже пристегнули ремнём. Так он и летел до Москвы на своём законном, оплаченном месте, а в столице благополучно переехал из «Внуково» в «Домодедово» и вскоре встретился со своим бледнолицым собратом. О чём говорили наверху друг с другом два Васи-сана мне неведомо, зато внизу у нас только и было разговоров о том, где разместить школу тибетского точечного массажа полковника медицинской службы Олтоева. Эту проблему должен был решить генерал Гирин, а мне же к его школе даже и не стоило приближаться. Деда Веню и Олю мы поселили у себя и договорились о том, что пока Алексей Иванович будет выкручивать руки кому следует, я стану в ускоренном порядке учить всех троих даже не знаю чему в том смысле, что так и не спросил у инопланетян, как называется их древнее искусство. Заодно я посоветовал отцу заняться нашими гонщиками и тоже научить их этой гимнастике под вполне благовидным предлогом приезда к нам в гости дальнего родственника из Улан-Удэ.

На следующий день, рано утром, ещё не было семи, мне позвонил Георгий Иванович и попросил меня срочно приехать к нему домой. Побрившись и выпив наспех чашку кофе, я прыгнул в «Волжанку» и помчался на другой конец города. Генерал Булганин, как и мы, тоже жил в частном секторе и даже более того, на другом берегу реки возле Затона, в красивом и большом старинном доме построенном ещё в середине прошлого века богатым купцом-хлеботорговцем. Дом этот так и прозвали Хлебным. Не знаю, был ли генерал Булганин потомком купца Булганина, но своим домом он явно гордился и он того стоил. В полтора этажа, с мансардой, палисадником за красивой чугунной оградой и флигелем в большом яблоневом саду, он мне сразу же понравился, когда я впервые, пацаном лет двенадцати, поехал на велосипеде «Орлёнок» с другими пацанами на Затон, чтобы посмотреть на речные суда. Ворота дома были гостеприимно распахнуты и возле них стоял сын генерала. Во дворе уже стояла одна чёрная «Волга», только двадцатьчетвёрка, а на крыльце меня поджидали сосредоточенные Дмитрий Миронович и Георгий Иванович, оба одетые в строгие тёмные костюмы, как и я сам.

Загнав машину во двор, я быстро вышел из неё, подошел к ним и поздоровался. Дмитрий Миронович похлопал меня по плечу, улыбнулся, мы зашли в дом и прошли в уютный кабинет хозяина дома, обставленный старинной мебелью. Как только дверь закрылась, министр автомобильной промышленности сказал:

– Боря, хотя меня и одолевали сомнения, я всё же позвонил Юрию Владимировичу и попросил его о встрече. Он немедленно пригласил меня и Георгия к себе на Лубянку и мы проговорили с ним почти три часа. Борис, мы взяли с собой оба документа, подготовленные тобой, и рассказали о них Юрию Владимировичу. Даже более того, оставили ему вторые экземпляры. Он перелистывал их и как-то очень странно улыбался, а потом сказал: – «Вижу, товарищи, что вас обоих консультирует один и тот же человек. Вот вам мой совет, доверяйтесь ему во всём. Этот парень, не подведёт, и никому ни слова о том, что он на вас работает, а на этих документах смело ставьте свою подпись и готовьте по ним материалы для рассмотрения на Политбюро. Я предложу Леониду Ильичу ввести вас в его состав на ближайшем же заседании, но вы должны передать мне свои материалы раньше, хотя бы за месяц. Заодно немедленно начинайте строить завод. Просите у товарища Байбакова всё, что нужно для его строительства уже сейчас, не ждите завтрашнего дня. Мы с Леонидом Ильичём вас поддержим.» Боря, я и в войну командовал ротой, а потому привык знать, в какой именно операции мои бойцы принимают участие. Скажи нам, ты просто провидец или всё же имеешь какое-то влияние на Юрия Владимировича?

Этого разговора я ждал, а потому был к нему готов полностью и как только Дмитрий Миронович задал мне вопрос, то раскрыл папку со своими рисунками и рассказал им, кто я и откуда, а в самом конце своей почти часовой исповеди сказал:

– Дмитрий Миронович, Георгий Иванович, моя задача предельно проста, прежде чем мне придётся стать перебежчиком и начать крушить на Западе всё и вся, я хочу создать в нашем крае мощную точку экономического развития и опытный полигон по выработке принципиально новой внутренней экономической и социальной политике. Нашей планете грозит гибель, тотальное уничтожение и Советский Союз тоже виновен в этом, хотя он и развалился в девяносто первом году. Только тогда, когда на планете под эгидой ООН будет создано мировое правительство, а некоторые руководители нашего государства займут в нём ключевые посты, катастрофы можно будет избежать. Поэтому наш край ждут большие перемены. Как посланник из будущего, я знаю, что для этого нужно сделать. Хотя я сам и стал капиталистом, а членом партии никогда не был, мне всё же ближе и дороже именно социалистический путь развития цивилизации.

Говорить им о том, что тот социализм, который они построили в нашей стране, социализмом вообще не является и я его в гробу видал в белых тапочках, не имело никакого смысла. Свою правоту нужно доказывать на деле, а не на словах, вот когда в крае будут построены нужные ему заводы, причём дешевые, но способные выпускать продукцию мирового уровня, а на селе произойдут реальные перемены к лучшему, вот тогда и будем думать, как подрихтовать социализм. Экономика это самый мощный инструмент политики любого государства. Мои собеседники, подготовленные Юрием Владимировичем, уже успевшим оценить все прелести работы с Оракулом, облегчённо вздохнули и радостно заулыбались, но Георгий Иванович тут же спросил:

– Мощная точка экономического роста и развитие животноводства, это мне всё понятно, Борис Викторович, ты объясни мне другое. Как можно строить на одном заводе тяжелые колёсные трактора и скоростные автомобили?

– Очень просто, Георгий Иванович, – ответил я, – точно так же, как это до недавнего времени делал Ферруччо Ламборгини, бывший владелец итальянской компании «Ламборгини», он ведь тоже выпускал трактора и спортивные суперкары. Пойми меня правильно, Георгий Иванович, ты только тогда сможешь вздохнуть полной грудью на своём месте, когда будешь знать, что в твоё крае производят не только экспортную продукцию – автомобили и мотоциклы, но у тебя есть ещё и свои собственные заводы изготавливающие тракторы, плуги и прочие бороны, а также ещё и мощную, неломающуюся уборочную технику. Для того, чтобы это сделать, мне даже не нужно обращаться за какими-то советами к нашим друзьям с какой-то далёкой планеты, пославшим меня в прошлое. Вся нужная информация у меня и так имеется и хотя я кандидат экономических наук и финансист по роду своей деятельности в последние годы, поверь, чем я только не занимался в своей жизни. Поэтому-то я и на ты с техникой. Разбирать карбюраторы на скорость с завязанными глазами, да, ещё и находить неисправность на ощупь и устранять её, я ещё в десантуре научился, но думаю, что меня всё же послали в прошлое вовсе не поэтому, друзья мои. Дмитрий Миронович улыбнулся и сказал, кивая:

– Десантник десантника поймёт всегда, Боря. Скажи, что тебе нужно лично от меня? Немного подумав, я ответил:

– Дмитрий Миронович, от тебя лично мне не нужно ничего, кроме твоего понимания, что нам не нужны гигантские автозаводы. Пусть уж лучше они будут маленькими, но зато самыми лучшими в мире и их будет много, на любой вкус. Знаешь, мне ведь для их строительства даже не потребуется проектировать каждый. Будет достаточно развить минииндустрию в нашем крае и задать нашим конструкторам направление, ознакомить их с лучшими достижениями моего времени, а дальше они всё сами сделают. Наши «Метеоры» принесут в казну государства валюту, а это прецизионные станки, новые заводы принесут ещё больше валюты, а это уже заводы про изготовлению прецизионных станков. Это американцы только и живут за счёт импорта мозгов со всего мира, а у нас таланты появляются на свет каждый день.

Мы поговорили ещё полчаса и поехали провожать Дмитрия Мироновича в аэропорт. Ему нужно было лететь в Москву и я вручил ему ещё три стопки страниц, на этот раз непереплетённых, которые он пообещал начать читать ещё в самолёте. Назад я ехал вместе с Георгием Ивановичем в нашей «Волге», а его «Чайка», плелась позади, так как впереди по трассе летел гаишный «Москвич» с форсированным двигателем. Мы не поехали в крайком, а сразу же направились к нему домой и я добрых четыре часа объяснял ему, в чём заключается смысл моего проекта подъёма экономики в крае. Когда речь зашла о хозрасчёте и в конечном итоге о той зарплате, которую станут получать на селе, он опасливо поёжился и с сомнением спросил:

– Боря, а нам некоторые товарищи головы за этот хозрасчёт не оторвут? Это же больше, чем платят на Крайнем Севере. Усмехнувшись, я ответил:

– Пусть попробуют. Георгий Иванович, пойми, другого пути, как повышать благосостояние наших граждан, у нас нет, а допускать ту вакханалию демократии, которую я пережил и из-за чего в итоге погибла наша цивилизация, в стране нельзя. Если мы не даём людям до бесконечности ляскать языками и бить друг другу морды, то просто обязаны их кормить досыта. А то ведь получается, как у той дворняги, которая живёт у скряги, он ей и жрать не даёт, и гавкать не разрешает. Ну, наш народ не дворняга, а потому достоин намного лучшего к себе отношения.

Пообедав в гостях у Георгия Ивановича, в три часа дня я уехал домой и снова приступил к работе. Увы, такова уж моя планида – работать, работать и работать. Сколько себя помню, у меня никогда не возникало желания жить праздной жизнью и бездельничать с утра и до поздней ночи. Не возникло его и тогда, когда меня перенесли в далёкое, уже начавшее забываться, прошлое.

Глава 18

Драгоценный подарок Тэурии

Посмотрев, как гоняет Витька Батрак, я искренне порадовался за своего друга. Благодаря ежедневным тренировкам, которые проходили здесь же на базе под руководством отца, он окреп физически, раздался в плечах и сделался предметом сердечных увлечений многих девушек. Ну, тут уж ничего не поделаешь, дело молодое и к тому же у парня под задницей имелся свой собственный гоночный супербайк «Метеор» с новым, ещё более мощным мотором и на этот раз уже фирменной, мотоциклетной гоночной резиной, изготовленной по последнему слову науки. Собственным супербайк был не в том смысле, что он принадлежал Витьке, а в том, что этот мотоцикл носил на борту его фамилию. Батрак часто приезжал на нём в школу и потом, с разрешения директора, запирал байк в школьном гараже рядом с новеньким «Газ-66» с пассажирской будкой и шел на уроки. Этот автомобиль – наш с Витькой подарок родной школе. «Шишига» только выглядела новенькой и по сути была ею, но по документам и своей истории являлась восстановленными руинами Сталинграда. Как и Тонечка, хорошевшая день ото дня, Витька Батрак тоже стал круглым отличником, но в отличие от неё ещё и завзятым ловеласом. Он часто сажал к себе за спину девушек и уезжал с ними за город и даже сам изготовил для байка съёмный багажник-кофр.

Как только тренировка закончилась, завтра гонщикам предстояло ехать в Москву на первую крупную гонку, где с ними будут сражаться пилоты, оседлавшие точно такие же супербайки, я надел тенниску, светло серые слаксы, ветровку и настоящие кроссовки, изготовленные по моим эскизам и предложенному технологическому процессу на местной обувной фабрике. Их выпускали уже почти два месяца и почти все они шли на экспорт, хотя я и дико возмущался. Однако, Георгий Иванович быстро указал мне на то, что обувной фабрике нужны новые станки, а лишней валюты у него на их покупку нет, так что пусть зарабатывают сами. Тем более, что на них есть спрос во многих странах Западной Европы. Ну, точно такой же спрос был там на интегралы, кожаные гоночные комбинезоны для мотогонщиков и мотобутсы. Даже больший и очень многие дилеры ждали, когда же завод «Метеор», наконец, выбросит на рынок супербайки и спортивные суперкары, которые уже показывали на трёх автосалонах и они произвели совершенно невероятный по своей значимости эффект. Европа просто офигела как от заявления нового министра советского автопрома, так и от того, что в Советском Союзе создана особая экономическая зона, как полигон для наработки опыта и подготовки экономических реформ.

Хотя мы выставили всего лишь концепт «Метеора», оснащённый V-образной, двухсотпятидесятисильной шестёркой, ссылка на то, что под него строится совершенно новый, особый, пятисотдвадцатисильный, восьмицилиндровый, четырёхлитровый, тридцатидвухклапанный оппозитный двигатель-плита с инжектором и мозгами, заставила европейские СМИ буквально взорваться. Как и последний итальянский шедевр – «Ламборгини-Каунтач» – мой «Метеор-Альфа» был родстером с задним расположением двигателя и двумя дверями, с салоном, изготовленным по формуле два плюс два. Концепт тоже был неплох. Он разгонялся до скорости в сто километров в час всего за шесть и три десятые секунды, развивал скорость в двести восемьдесят километров в час, но вовсе не в этом была его главная изюминка, а в том, что он был почти полностью изготовлен из совершенно нового материала – поликарбона, имевшего просто удивительную прочность и износостойкость. Ни о каком активно деформирующемся кузове тут не шло и речи, машина была пуленепробиваемой, хотя поликарбоновый корпус имел толщину всего три миллиметра.

Вот это действительно был скоростной русский танк, а потому он оснащался мощным спикетбампером и имел капсулу безопасности, установленную на пружинящих элементах, утапливаемый при лобовом ударе руль. За жизнь и здоровье водителя и пассажиров отвечали восемь воздушных подушек безопасности и надёжно прикреплённые к полу капсулы, элегантные, но очень прочные, автоматически регулируемые по фигуре, кресла с совершенно иной системой ремней безопасности. Они мягко, но прочно пристёгивали водителя и пассажиров к комфортабельному креслу, являющемуся одним целым с капсулой безопасности и я лично испытал их в конце апреля, разогнав машину до скорости в сто восемьдесят километров в час и насквозь пробив на ней кирпичную стенку полуметровой толщины. Сработали все воздушные подушки стразу и меня зажало ими так, что я даже толком и не видел, куда лечу по крутому склону холма, но чувствовал, что кувыркаюсь. Машина оказалась цела и невредима, если не считать поцарапанной краски, искорёженной планки стеклоочистителя и порванной резины, но я, как только отбился от подушек безопасности, смог выехать наверх и на дисках.

Поликарбон оказался воистину удивительным, сверхпрочным и очень лёгким конструкционным материалом, обладающим такими свойствами, которые чуть было не свели с ума всех моих друзей, имевших отношение к проекту «Метеор». Мы могли бы изготовить автомобиль полностью из этого материала, но всё же решили оставить в нём некоторое количество металла – преимущественно алюминия, латуни, листовой стали и стальных труб, но мне всё же кажется, что в дальнейшем нужно будет именно так и поступать. Поликарбон намного дешевле стали и к тому же с ним гораздо удобнее работать, а ещё он может иметь различные цвета от песочно-желтого до фиолетового. По своей прочности поликарбон раза в три превосходит самые лучшие сорта стали и он удивительно лёгок, так это по своей сути самый обычный углерод, но всё же не совсем обычный. Атомы в нём были уложены так, что образовывали не фуллереновые трубки, а фуллереновые шестигранные призмы размером в сорок микрон, прочно соединённые между собой, образуя материал, который мы назвали в конечном итоге поликарбоном, чтобы потребителю было всё понятно без дальнейших объяснений.

Вообще-то твёрдость отдельных видов поликарбона достигала твёрдости алмаза, но в отличие от него он не был хрупким и от него отскакивали пули любого калибра и даже снаряды авиационной пушки не причиняли ему особого вреда. Взять его можно было только бронебойным снарядом противотанковой пушки и ещё кумулятивной ракетой, выпущенной из «Фагота». Как только я выехал на дисках наверх, то заехал в лужу бензин, а Жорка, жадно затянувшись сигаретой, бросил её в горючую жидкость и я целых семнадцать секунд грелся, прежде чем пламя погасло. Вся краска сгорела и зрителям, присутствовавшим на испытаниях и самое главное съёмочной группе предстал сверкающий на солнце золотисто-алый, до этого он был зелёным, как огурец, новый спортивный суперкар-концепт «Метеор-Альфа-П». Буква «П» означала прототип.

Ничуть не меньшую, а даже намного большую прочность имели стёкла, зеркала и фары «Метеора», ведь они были изготовлены из лонсдейлита – совершенно прозрачного материала в полтора раза более прочного, чем алмаз, но это был всего лишь одно из агрегатных состояний поликарбона. Этот конструкционный материал нам, землянам, подарили тэурийцы, и не только он в один миг сделал мои планы ещё более грандиозными. Даром тэурийцев явилось также водородное топливо с небольшим количеством алкана, который сгорал полностью и превращался в углекислый газ. При этом расход топлива в литрах на километр пробега понизился впятеро, а мощность двигателя выросла на четверть с гаком. В общем земляне получили просто удивительный подарок и не дай Бог он попадёт в плохие руки. Произошло же это следующим образом. Вернувшись от Георгия Ивановича, я закрылся в своём кабинете, чтобы спокойно поработать. Тем более, что Ирочка с мамой поехали показывать деду Вене и Оле наш город, а отец ушел на работу пораньше. Пару часов я перепечатывал очередной текст, который скомпилировал на своём призрачном компьютере из различных источников, а затем отодвинул пишущую машинку в сторону и набрал строчку:

– Здравствуйте, друзья. Вы не откажетесь побеседовать со мной? Мне хочется просто пообщаться с вами. Если это, конечно, не оскорбит и не обидит вас. Ответ появился с некоторым запозданием:

– В твоей просьбе нет ничего оскорбительного, Борис… – И после ещё одной паузы я прочитал – Ты хочешь увидеть нас обоих на экране или предпочитаешь переписку?

– Конечно же я хочу увидеть вас! – Буквально вырвался из меня громкий возглас, после чего я напечатал – У меня ведь установлена на компьютере видеокамера, но я думаю, что вы пользуетесь совсем другой формой связи. Не думаю, что это какая-то форма электросвязи. Очень уж велики расстояния, а скорость света, как я полагаю, даже вы не смогли отменить.

Прошло минуты две и я увидел очаровательную, обнаженную, темноволосую, загорелую молодую женщину с короткой стрижкой, которую видел по грудь, она у неё была очень красивой, как и сама женщина, а позади неё улыбающегося мужчину лет тридцати на вид. Мужчина слегка кивнул и представился мне:

– Меня зовут Дейр, Борис, а это моя жена Вилиэн. Мы оба с планеты Тэурия, она находится хотя и в одной галактике с Землёй, но расположена очень далеко, на расстоянии в пять с половиной тысяч световых лет и ты прав, мы общаемся с тобой и вообще, наблюдаем за твоей планетой, не с помощью радиоволн. Интересно, что ты думаешь об этом? У тебя есть догадки? Усмехнувшись, я сказал:

– Есть одна, но мне она кажется слишком фантастической, хотя как знать, может быть для вас это не фантастика. Мне кажется, что вы применяете для этого телепатию или какие-то иные психокинетические способности.

Дейр и Вилиэн закивали и женщина сказала удивительно красивым, певучим голосом:

– Ты прав, Борис, как и в своей догадке относительно машины времени. Мы два года наблюдали за вашей планетой и потом остановили свой выбор на тебе только потому, что ты понравился нам, как человек, а ещё Дейру было гораздо легче установить контакт именно с тобой. Мы сами не телепаты, Борис, и поэтому твоих мыслей не читаем, но мы находимся внутри большой установки, а вот она действительно является психокинетическим генератором, излучающим пси-волны узким пучком. Вот как раз для них понятия скорость света не существует, ведь это своего рода концентрированная мысль, желание, эмоция. Именно поэтому мы можем заглядывать так далеко, но не можем сдвинуть в твоём мире с места даже пылинку. Всё, что мы можем, это считывать информацию с любого компьютера на Земле. Раньше мы работали не одни, а вместе с целой группой коллег, но в прошлое отправились вдвоём и всё время находимся на связи с тобой. У нас есть спутник, это сверхмощный компьютер со свободным интеллектом. Мы называем его Бойлом. Именно он снял с нашей помощью информацию со всех компьютеров в твоём будущем и теперь ты можешь ею пользоваться в любое время. Вилиэн умолкла и я сказал:

– Попробую угадать, как всё происходит. По всей видимости то, что я вижу свой компьютер, это всего лишь телепатическая проекция, направленная Бойлом в моё сознание. В таком случае вы, а скорее всё-таки один Дейр, является своего рода антенной. Дейр кивнул и подтвердил мою догадку:

– Да, это именно так. Вздохнув, я сказал:

– Что же, Дейр, я очень счастлив, что мы с тобой схожи. Ты не будешь против, если я стану обращаться к тебе и Вилиэн на ты? Думаю, ребята, что вы находимся в одной лодке и плывём на ней по штормовому морю. Меня почему-то ни на секунду не покидает чувство тревоги в первую очередь за вас. Да, вы наверное и сами это давно уже почувствовали, ведь я очень часто гляжу тот рисунок, который перерисовал в свой альбом с экрана компьютера. Скажите мне, какая опасность может вам угрожать и что я должен сделать, что отвести её.

Вилиэн повернулась к мужу и посмотрела ему в глаза. Тот кивнул ей и она, повернувшись ко мне, со вздохом сказала:

– Борис, это пятая попытка вывести ваш мир из тупика, четыре предыдущие провалились и восемь человек… – Молодая женщина, если и вовсе не девушка, запнулась и с тягостным вздохом сказала – Нет, они не погибли, но из-за того, что всякий раз дело заканчивалось гибелью цивилизации на вашей планете, испытали просто чудовищное потрясение и теперь понадобятся годы, чтобы они смогли прийти в себя.

От такого известия мне тут же сделалось так дурно, как ещё никогда в жизни. Хорошо, что я занимался тэурийской гимнастикой и она научила меня контролировать себя, а то я точно завопил бы от ужаса. Ну, тут уже ничего не поделаешь. Как сказала бы моя пятая детишка, Маринка: – «Поздняк метаться.» Горестно вздохнув, я покивал и сказал грустным голосом:

– Я сочувствую вашим коллегам и думаю, что лучшим лекарством для них будет наш общий успех. Тогда они смогут относиться ко всему, как к дурному сну, к несбывшейся реальности. Скажите, почему четыре предыдущих попытки оказались неудачными? Ещё меня интересуют масштабы катастрофы. Поймите, даже после самой страшной термоядерной войны, кто-то обязательно должен остаться в живых и цивилизация, по идее, не должна погибнуть окончательно. Дейр печально улыбнулся и ответил:

– Всё не так просто, Борис. Если люди на твоей планете решат поставить на своём будущем крест и снова начнут тотальную войну, то как только она достигнет своего максимального накала, ваша планета будет уничтожена. Во Вселенной есть существа, которые гораздо древнее всех цивилизаций в нашей группе галактик. Мы называем их Старшими или Предтечами, а ещё иногда Сеятелями. Это они породили множество Звёздных рас разумных существ. Когда-то я сказал тебе, что мы почти такие же, как и вы. Борис, мы действительно точно такие же люди, как и вы, просто наша цивилизация развивалась в условиях другой планеты и только поэтому имеются некоторые отличия. Наша цивилизация немного моложе вашей, но она изначально пошла не по технологическому пути развития, а по несколько иному. Мы, тэурийцы, издревле сосредоточили все свои усилия на постижении не наук, а в первую очередь самих себя и природы вокруг нас. Поэтому войны у нас угасли ещё в далёком прошлом и мы, наверное, так бы и не вступили в Эру Межпланетного Общения, если бы Старшие не прибыли к нам и не заставили нас чуть ли не насильно освоить хотя бы азы современных технологий, это произошло немногим более трёхсот лет назад и тэурийцы, живущие в полной гармонии с природой, наверное покажутся вам самыми настоящими дикарями. Усмехнувшись, я сказал:

– Только не мне, Дейр. По настоящему счастлив я становлюсь только тогда, когда работаю на своём приусадебном участке, хотя и являюсь цивилизованным, так сказать, человеком. Ну, и как же нас уничтожали уже четыре раза после того, как мы начали стрелять друг в друга ядерными ракетами? Наверное Старшие просто взорвали наше Солнце? Вилиэн с грустью в голосе сказала:

– Да, именно так это и произошло. Первый контактёр был родом из Франции, Борис. Обретя те же возможности, что и ты, он создал политическую партию в свой стране, быстро пришел к власти и в итоге попытался, объединив всю Западную Европу, по сути дела завоевать весь мир, хотя не столько путём применения военной силы, сколько пользуясь своим техническим превосходством. Увы, но Советский Союз, Соединённые Штаты и Китай этому воспротивились и в две тысячи девятом году разразилась война. Сознание французского учёного Ксавье Ларуша было перенесено в тело тридцатипятилетнего человека и война разразилась уже через каких-то восемнадцать лет. Второй контактёр был китайцем, также очень старым и когда он вернулся в своё тело сорокалетнего мужчины, то очень быстро стал лидером своей страны и война разразилась уже через одиннадцать лет. Третий, американец, пошел совсем иным путём, он за каких-то двадцать пять лет стал богатейшим человеком планеты, попытался купить всё и вся, но в итоге разразилась просто страшнейшая термоядерная катастрофа. Четвёртый человек был русским. Он сразу же пошел на контакт с КГБ и руководство этой организации хотя и сумело избежать множество ошибок, всё же не сумело переломить ситуацию и потому пусть и в две тысячи восемнадцатом году, но война всё же разразилась. Всего на три года позже, чем в твоей, первой и самой главной реальности вашей планеты. Поэтому у нас Дейром есть повод для грусти, но твой путь кажется нам куда более перспективным. Ты не стремишься сам встать у руля и побуждаешь к правильным действиям других людей, обладающих властью и реальной силой. Покрутив головой, я с горечью сказал:

– Мне очень жаль, друзья мои, что вы оказались запертыми в стальной бочке и вынуждены наблюдать за моими телодвижениями. Вам нужно было сразу же поставить на нас крест и дать нам спокойно перебить друг друга, чтобы после этого Старшие просто почистили этот участок космоса. – Всё же я набрался мужества, громко рассмеялся и спросил – Наверное после того, как лажанулись старики, вы решили попробовать, а не получится ли что-либо путёвое у шестнадцатилетнего пацана? Шучу, шучу, друзья мои. Спасибо, что вы рассказали мне об этом. Ну, что же, лично я с самого начала составил совсем иной план и не хочу никого побеждать, а собираюсь сначала поставить весь мир на уши своими технологическими подарками и пророчествами, а уже потом хорошенько треснуть всех по башке и вы мне сделали просто шикарный подарок. Скажите, у вас имеется запись всех четырёх катастроф? Хотя я и не смогу её переснять, ничего страшного, кое-что можно будет сделать и средствами мультипликации. Думаю, что я смогу сделать это качественно. Дейр оживился и воскликнул:

– Да, Борис! Такие записи у нас есть и мы можем их предоставить. В целом мы уже знакомы с твоим планом и Бойл, а он побывал уже в ста сорока семи подобных экспедициях, находит твои действия правильными, хотя и слишком иезуитскими, ведь ты манипулируешь людьми и практически хотя и очень тонко, но шантажируешь их. Ну, и к тому же ты очень жестоко поступил с тем мужчиной, который хотел заняться сексом с твоей одноклассницей Тоней. Ты ведь фактически убил его, Борис. Глухо проворчав, я сказал вполголоса:

– Хотя мне и не очень приятно сознаваться в этом, но с куда большим удовольствием я убил бы его самым медленным и мучительным способом. Извините, ребята, но с такими ублюдками я и дальше буду поступать так, как они того заслуживают, хотя и понимаю, что это выглядит некрасиво. Да, что там некрасиво, просто мерзко. Зато я тем самым дал кое-кому понять, что со мной опасно связываться, а это тоже неплохо.

На несколько минут после этого установилось напряженное молчание, пока его не прервала Вилиэн:

– Дейр, Борис, как мне кажется, в этом плане имеет больший жизненный опыт, чем ты или я, и поэтому давай не будем воспринимать его поступок, как проявление дурных наклонностей. Её муж всё же вздохнул и сказал:

– Вилиэн, я всё же не думаю, что цель оправдывает средства. Подняв правую руку, я воскликнул:

– Стоп-стоп, ребята! У меня на тот момент не было никакой иной цели, кроме спасения Тони, а выгнать этого гада из их дома и вообще из нашего города, я мог только таким образом. Вы просто не представляете себе, из какой среды происходил Шнырь, какое место он занимал в воровской иерархии, и какими привилегиями обладал в нашем городе. Не опусти я его, а просто избей хоть до полусмерти, и на меня ополчилась бы вся уголовная шваль нашего города. Нет, друзья мои, я мог действовать только по их же собственным понятиям и раз они не понимают иного языка, то именно на нём я и буду с ними разговаривать впредь.

Сумрачное лицо Дейра несколько прояснилось и он спросил меня, пусть и несколько напряженным тоном:

– Ты хочешь сказать, Борис, что этот человек являлся частью какой-то сложной общественной системы?

– Антиобщественной системы, Вилиэн, мерзкой, жестокой, до ужаса подлой и очень циничной системы, друзья мои! – Воскликнул я – Эти люди делят свой мир на избранных, то есть воров, и быдло, которое они имеют право грабить, избивать, насиловать и убивать, хотя у них и есть свой свод неписанных правил на этот счёт. Тем не менее они даже и не думают о том, что уже только за одно такое мировоззрение их всех нужно изолировать от общества и не перевоспитывать, как думают некоторые идиоты, а попросту уничтожать, если они не поднимут вверх лапы и не взмолятся: – «Начальник, я всё понял, завязываю!» Для них нет ничего святого и они живут по законам самых свирепых хищников и уважают только силу, способную сломать им хребет. Так что нет никакого смысла в том, чтобы их изучать и думать над тем, как можно перевоспитать преступника. Это самые злейшие враги общества, а если враг не сдаётся, его уничтожают. Дейр ошарашено пробормотал:

– Борис, ты говоришь с такой страстью и искренностью, что мне даже стало не по себе. Пойми, на Тэурии ничего подобного нет и в помине. – Рассмеявшись, он воскликнул – Знаешь, в твоём понимании мы все великолепные бойцы, но мы никогда не сражаемся друг с другом, как ты сражался с Игорем.

Вот тут-то мне и пришла в голову одна шальная мысль и я осторожно поинтересовался у тэурийца:

– Дейр, скажи мне, какими знаниями поделились с вами Старпёры и многому ли они вас научили? У вас, как я понял, триста лет назад не было никакой индустрии, одно только простейшее кустарное производство и вы были счастливы, словно дети, в общем жили в Раю. Что вы имеете сейчас? Мне ответила на этот вопрос Вилиэн:

– Боря, мой муж весьма далёк от техники и вряд ли даст тебе внятный ответ. Знаешь, те несколько сотен небольших заводов, которые имеются на нашей планете, вряд ли можно назвать индустрией и мы по-прежнему предпочитаем выращивать свои дома из дерева, воздействуя на него особым образом. Извини меня за любопытство, но ты хочешь взять что-то из знаний, переданных нами Старшими, на вооружение? Но ведь это самые простые технологии, построенные в основном на использовании биохимических процессов. Ваши технологии на порядок сложнее. Усмехнувшись, я сказал:

– Сомневаюсь, что они при этом намного эффективнее, Вилия. Поверь, эти старые пройдохи большие доки по части таких высоких технологий, которые нам даже и не снились. Понимаешь, тут вот ведь какая петрушка получается, если они научили им вас, людей страшно далёких от всяческих высоких технологий, и вы способны создавать сверхмощные компьютеры, то значит их знания просто запредельно гениальные. Всё гениальное просто, а простые технологии самые надёжные. Вилиэн отрицательно помотала головой и воскликнула:

– Боря, мы так и не научились изготавливать компьютеры, Бойла изготовили в каком-то другом мире. У нас производство не пошло дальше самых простых вещей. Если хочешь, то всегда сможешь запросить информацию у Бойла. Он тебе её предоставит немедленно, если она не будет касаться оружия массового уничтожения других не менее опасных вещей. От её ответа я опешил настолько, что даже воскликнул:

– Вы контактируете с другими мирами?

– Да, – ответила Вилиэн, – полёты в космосе на гигантские расстояния совершает небольшое число миров, а все остальные используют для этого гиперпространственную телепортацию. Мы народ целителей и потому много путешествуем по гуманоидным, как принято говорить у вас, мирам. Мы были очень удивлены, что ты тоже смог стать целителем. Увы, но очень многие люди не способны понять даже таких элементарных вещей. Лично меня поражает совсем другое, то, с какой быстротой ты достиг больших высот в деле изучения «Куэрн тэур-Дэйвана», так мы называем это высокое искусство, и стал куэрном где-то уже пятой, из двенадцати возможных ступеней развития. Продолжай в том же духе и ты даже сможешь трансформировать своё тело. Летать, как птица, ты не сможешь, но зато научишься плавать под водой, словно рыба, и тебе будет под силу изменять свою внешность.

От такого известия я чуть не подпрыгнул на стуле, восхищённо ахнул и спросил:

– То есть стану лицевым танцором, как это описано в романе Френка Херберта? Вот это здорово! Думаю, что мне такая способность в будущем не раз пригодится. Дейр повернулся в сторону, кивнул и с улыбкой сказал:

– Спасибо, Бойл, я понял. Обязательно прочту. – Повернувшись ко мне, он пояснил – Борис, Бойл сделал мне подсказку относительно романа «Дюна» и лицевых танцоров. Да, это вещи одного и того же порядка. Только Вилиэн слишком строга к тебе. Ты достиг уже седьмой ступени и скоро станешь мастером «Куэрн тэур-Дэйвана». Если ты этого захочешь, то я стану твоим куэрн-дейваном, учителем и наставником. Покрутив головой, я прошептал, вежливо кланяясь:

– Куэрн-дейван Дейр, прости, что я кланяюсь сидя в кресле, а не стоя перед тобой на коленях, как это подобает ученику. Ты окажешь мне великую честь и я клянусь, что передам знания «Куэрн тэур-Дэйвана» только самым достойным людям.

Вилиэн сильно отклонилась вбок, Дейр сложил ладони лодочкой и с поклоном ответил мне:

– Куэрн Борис, я принимаю твою клятву и обещаю, что помогу тебе подняться на двенадцатую, высшую ступень как можно быстрее. Доверяй высшие знания «Куэрн тэур-Дэйвана» только самым достойным людям и закрывай их от плохих людей. «Куэрн тэур-Дэйван» должен служить только добру. Снова поклонившись, я ответил:

– Дейр, даже тогда, когда мне придётся вступить в смертельную схватку, я убью своего противника просто ударом кулака, но не стану применять это величайшее достижение во всей Вселенной во вред хоть кому-либо.

Дейр отнёсся к моим словам с большим уважением и снова поклонился. Поговорив ещё около часа, в основном о том, как и чем живут люди на Тэурии мы попрощались, точнее это я вспомнил о том, что у меня ещё много работы и тут же попросил Бойла дать мне полный список технологий с кратким резюме и уже через несколько минут завопил от радости. Ну, а вопить мне действительно было из-за чего. С помощью особых микроорганизмов, которые легко вырастить из обычных дрожжей, по уникальной технологии Старших нефть, природный газ, графит, уголь любого вида и даже горючие сланцы, можно было быстро, буквально в считанные часы, превратить в специальную, тонкодисперсную, разбитую на отдельные атомы, аморфную форму углерода и практически в жидкий, но не сжиженный, водород, состоящий из длинных цепочек молекул алканов, содержащих двенадцать атомом углерода и поросших, словно гусеницы, цепочками молекул водорода, чуть ли не в самом обычном эмалированном ведре. Все примеси, содержащиеся в углеводородном сырье, оседали на дне и прочно связывались не слишком большим количеством твёрдой смолы из числа сложных асфальтенов и являлись отличным связующим для изготовления не только асфальта.

В общем если в исходное сырьё – нефть, угольный порошок, любой животный жир или растительное масло, к которым нужно добавить крепкий, предельный раствор обычной поваренной соли, ввести мутировавшие микроорганизмы и, освещая емкость сверху ультрафиолетом, начать продувать природным газом, причём годился любой – пропан, бутан, этилен или метан, происходило самое настоящее чудо – эта смесь превращалась в ярко-розовое водородное топливо, практически негорючее в обычном состоянии, золотисто-рыжий аморфный углерод в виде гранул и фиолетово-коричневую, стекловидную, тугоплавкую смолу. Она тоже являлась уникальным сырьём. Поначалу густая, как патока, асфальтеновая смола быстро густела, а потом твердела, но её можно было раздробить, смешать с небольшим количеством раствора поваренной соли и водородного топлива, а затем нагреть до ста двадцати градусов и превратить в густую жидкость наподобие гипоидной смазки. После этого в неё можно ввести любой наполнитель до нужной густоты и изготавливать из этого состава всё, что угодно. Через шесть часов, если не пропаривать, асфальтеновая смола снова схватывалась и превращалась в прочнейший, водонепроницаемый бетон или асфальтовое покрытие.

Самым интересным и важным качеством этой асфальтеновой смолы было то, что она остекловывала собой любые токсичные вещества и они переставали быть ядовитыми и если учесть, что кроме пламени горелки на неё ничто не действовало, ни кислоты, ни щёлочи ни вода, то в качестве фундаментных блоков, которым не было сносу, отходы могли храниться тысячелетиями не причиняя никакого вреда окружающей природе. Ещё более удивительными свойствами обладало водородное топливо, похожее по своей консистенции на густое моторное масло. Если его начать нагревать в серебряном бачке-испарителе, то уже при температуре в восемьдесят семь градусов, оно превращалось в водород и пары алкана, который, при сгорании в цилиндре двигателя внутреннего сгорания, превращался в чистейший углекислый газ и пары воды. Это было идеальное топливо, ведь выброс углекислого газа, который тоже относится к числу парниковых, составляет всего три процента.

Однако, самый большой трепет я испытал, когда стал читать, что представляет из себя аморфный углерод с небольшой, связующей примесью водородного топлива. Первоначально он похож на икру минтая, только куда более яркого и красивого цвета, но с каждым часом его икринки всё увеличиваются и увеличиваются, достигая размера баскетбольного мяча, но стоит вставить в ёмкость с аморфным углеродом высокочастотный вибратор, как он очень быстро превращается в очень густую, золотисто-рыжую, тонкодисперсную пасту, а дальше начинаются сплошные чудеса. Если поместить эту пасту в экструдер и начать выдавливать из него через тончайшие фильеры при температуре в девяносто градусов нить и обдувать её воздухом или паром, имеющими температуру в сто шестьдесят градусов, то она мало того, что будет очень гибкой, так ещё и обретёт прочность намного выше, чем кевларовая или обычная углеродная нить. Из такой нити можно ткать ткани любой толщины и их прочность будет просто феноменальной, но окрашивать поликарбоновую нить нужно только термостойкими анилиновыми красителями во время закаливания паром, предварительно пропустив через кипящий раствор красителя. Из таких тканей можно было даже шить верхнюю одежду.

Из пасты же можно формовать под небольшим давлением практически любые изделия и, нагревая их прямо в форме до температуры не свыше ста градусов, то есть просто опуская их в кипящую воду. После этого полученную деталь, имеющую прочность бериллиевой бронзы, можно было обрабатывать различным инструментом, шлифовать, полировать, притирать и подгонять с микронной точностью. Сваривать вместе детали было нельзя, но их можно было склеивать между собой и в крутом кипятке они схватывались намертво, образуя монолит. Самое удивительное начиналось потом, когда готовое изделие, например блок двигателя внутреннего сгорания, ставили в муфельную печь и нагревали до определённой температуры с шагом в двадцать пять градусов. Так при прокалке в муфельной печи, нагретой до ста пятидесяти градусов, изделие из поликарбона почти не меняло цвета и лишь становилось ярче. Его прочность резко увеличивалась и уже превосходила лучшие сорта закалённой стали, но с повышением температуры прокалки поликарбон становился сначала светлее, затем начинал краснеть и при температуре в шестьсот градусов становился уже золотисто-алым, затем тёмно-багровым, красновато-фиолетовым и затем, при температуре в шестьсот семьдесят пять градусов – соломенно-желтым, а при температуре в семьсот градусов поликарбон превращался в совершенно прозрачный лонсдейлит, окрашенный в цвета от золотисто-желтого через зелёный до нежно сиреневого.

Да, вот уж никогда не мог подумать, что на машину можно будет поставить стекло, изготовленное из прочнейшего алмаза. Это же просто очуметь можно. Самое же удивительно заключалось в том, что те микроорганизмы, которые можно вырастить на любой кухне из обычных пекарских дрожжей, вместо угольной пыли, приготовленной из лучших сортов антрацита, способны сожрать и измельчить на атомы углерода также обугленный торф, траву, щепки, древесину и всю прочую органику. Они обладали и ещё одним удивительным свойством, эти малышки, так как пились энергией межмолекулярных связей и были энергофагами, а потому ёмкость того биореактора, в котором происходило превращение чёрно-бурой жижи в водородное топливо, поликарбон и асфальтеновую смолу, должна быть изготовлена из диэлектрика и представляла из себя довольно мощную аккумуляторную батарею, от которой нужно было отбирать электроэнергию, запитывая различные энергетические установки. Сам поликарбон был между прочим диэлектриком, причём имел чрезвычайно низкую теплопроводность и газопроницаемость. Как раз из него-то и следовало изготавливать биореакторы объёмом на три с половиной кубометра, похожие на кастрюли-скороварки.

Прочитав все те материалы, которые закачал на мой комп Бойл, я невольно задумался. Технология производства поликарбона и лонсдейлита, безопасного и практически негорючего при температуре до восьмидесяти градусов водородного топлива и асфальтеновой смолы превосходила всё остальное в разы, хотя вдобавок ко всему я теперь мог построить сверхмощный, экономичный и многофункциональный роторно-лопастной двигатель совершенно невообразимой конструкции. То есть простой до безобразия и просто неубиваемый. Ну, его я сразу же решил оставить про запас. Моим первым желанием было немедленно приступить к работе, но я взял сам себя за горло и заставил не спешить. Правда, я всё же позвонил Георгию Ивановичу и попросил его принять меня завтра утром сразу же, как только он явится на работу. После этого я задал Бойлу весьма нахальный вопрос:

– Бойл, ты можешь оказать мне ещё одну услугу?

На экране немедленно появилась надпись – Да. Что тебе нужно, Борис, поставь передо мной задачу и я её выполню. Кивнув, я поблагодарил его:

– Спасибо, Бойл. Найди мне всё то оборудование, которое производилось в Советском Союзе в семидесятом году, которое понадобится мне для строительства завода по производства поликарбона. Оно должно быть компактным и легко перевозимым автотранспортом и транспортной авиацией. Ещё я попрошу тебя спроектировать такой завод. Спустя две секунды Бойл ответил:

– Готово, Борис, открой папку «Поликарбон». Мне понравилось, как ты назвал этот конструкционный материал. Думаю, что это название легко приживётся во всём мире.

После этого я превратился в сидячий принтер и графопостроитель в одном флаконе. Видимо по просьбе Дейра и Вилиэн Бойл решил избавить меня от необходимости шариться по всему Интернету и прочим компьютерам. Жаль только, что я один мог считывать всю эту информацию со своего домашнего компьютера. Зато с того момента Бойл не только разыскивал для меня всё, что требовалось, но ещё и делал все технические расчёты. Я приладил к столу лист толстого стекла и когда мне нужно было что-то срисовывать, то просто брал лист карандашной кальки и остро-заточенным карандашом марки «Т» просто всё переводил на неё с экрана монитора, а он у меня был довольно-таки большим, как-никак целых восемьдесят шесть сантиметров по диагонали. О даре тэурийцев я рассказал только моей королеве, когда она с мамой и нашими гостями вернулись домой. В тот вечер я работал до трёх часов ночи, как одержимый, и потому успел изготовить не только эскизный проект нового завода, а точнее проект модернизации нашего нефтеперегонного завода, но и распечатать заявку на поставку оборудования. Именно её я и отвёз утром Георгию Ивановичу и попросил его обеспечить доставку за две недели.

Едва вернувшись домой, я вручил ключи от «Волги» деду Вене и отправил его и Олю к деду Лёше, а сам, велев всем надеть тренировочные костюмы, загнал наверх своих домашних, отец к этому времени уже вернулся с работы, вызвал Дейра, на этот раз мне даже не понадобилось садиться за стол, его проекция просто появилась передо мной, и поставил перед ним задачу – научить нас искусству изменять свою внешность за десять дней. Тот сначала схватился за голову, но потом рассмеялся и сказал, что в принципе это возможно, но заниматься нам придётся по двенадцать часов и мы будем выматываться полностью. Ну, не знаю, как мои родители, а мы с Ирой после этого ещё занимались любовью и я часа по три стучал по клавишам, причём с совершенно пулемётной скоростью, готовя материалы для Андропова. Трое моих новых учеников наблюдали за нами все эти десять дней, а Оля ещё и готовила для нас завтраки и ужины. Перерывов на обед мы не делали, на это не хватало времени.

Из-за этого отцу даже пришлось уволиться с работы, а маме временно перестать шить и, вообще, мы все готовились к тому, чтобы внезапно исчезнуть, если мои дела в Москве не пойдут так, как мне того требовалось для выполнения своей миссии. Компромиссы были допустимы в отношениях между США и СССР, СССР и Китаем, а также между Пакистаном и Индией и любыми другими странами, но только не между мною и Андроповым, Брежневым и всеми остальными жителями нашей планеты. Они должны либо построить на Земле нормальное общество, в котором не будет места войнам, нищете, голоду и взаимной ненависти, либо погибнут и на этот раз уже в последний раз. Хотя Дейр и Вилиэн пришли от моих слов в ужас, я попросту приказал Бойлу, вернувшись в их настоящее из прошлого, поставить жирный крест на этой жалкой, вонючей планетке Земля, населённой такими тупыми и злобными идиотами, которые не хотят ничего понимать и думают только о своих собственных амбициях не считаясь больше ни с чем. Как говорилось в одном мудром еврейском анекдоте, лучше ужасный конец, чем бесконечный ужас, а потому, с перепуга, мы действительно стали за десять дней неплохими лицевыми танцорами и могли изменять свою внешность до полной неузнаваемости всего за каких-то двадцать минут.

Ещё мы стали за это время мастерами «Куэрн тэур-Дэйвана» восьмой ступени. Теперь дл меня поймать пулю зубами было парой пустяков, как и убить человека одним лёгким движением руки. Да, куэрны-мастера это очень крутые ребята, да, только вот куэрнинг это философия добра и гармонии, но ведь кого угодно, даже ангела, при желании можно довести до бешенства. Поэтому я и сказал нашему учителю напоследок:

– Куэрн-дейван Дейр, я отправляюсь в Москву и вы все вскоре узнаете, стоит ли нам работать дальше или мне проще пустить пулю в висок, а вам вернуться домой и гори оно всё синим пламенем. Поймите, другого просто не дано.

Глава 19

Встреча с Андроповым

Утром восьмого января мы начали разбегаться из дома. Первым умчался по делам отец, прихватив с собой большой баул с вещами и деньги. Потом ушли мама с моей королевой, одевшись простенько и неброско. Перед выходом мама сказала, чтобы я сходил к соседке за куриными яйцами, которые та принесла для нас с птицекомбината. В общем через полчаса, не прощаясь с дедом Веней и Олей, за яйцами же иду, я вышел из дома, заскочил к Жорке, взял в его сарае заранее принесённую туда дорожную сумку, изменил внешность, переоделся и ушел через огород на соседний участок, вышел на другой улице, поймал такси и поехал в аэропорт. Мои родители и Ира в это время уже осваивались на съёмной квартире. Перед посадкой в самолёт я позвонил домой и сказал деду Вене, что лучу в Москву для очень важного разговора и могу не вернуться оттуда. Ещё я сказал ему, что без меня выше четвёртой ступени в искусстве «Куэрн тэур-Дэйвана» им без меня никогда не подняться, а это уровень лекарей весьма низкого уровня, но не настоящих целителей и повесил трубку. Не думаю, что в красномордом, горбоносом мужике лет сорока с грубыми чертами лица, толстыми губами и оттопыренными мясистыми ушами можно узнать мальчика Борю. Вот только лицо от этих экзерсисов горело огнём и с непривычки болело.

В Москву я прибыл в половине первого дня, позёвывая спустился по траппу и сел в автобус. Как и все пассажиры я получил свой багаж, туго набитую большую дорожную сумку, сел в автобус и поехал в Москву. В принципе я заметил в толпе нескольких мужчин, которых можно было принять за кэгэбэшников, но они оказались встречающими, хотя как знать, кем эти дядьки были на самом деле. Приехав в Москву, я мигом растворился в этом большом городе, слегка припорошенном снегом, переоделся в первом же общественном туалете, сменил внешность на более привычную и отправился на три вокзала. Заложив сумку в ячейку автоматической камеры хранения на Казанском вокзале, с чёрным стареньким портфелем в руках я отправился на Павелецкий, оставил в автоматической камере хранения закладку, доехал по Кольцевой линии до Курского вокзала и уже от него пошел пешком на Садово-Черногрязскую улицу и там, во дворах, нашел трансформаторную будку. Вскрыв отвёрткой и куском проволоки дверь в комнату, занимаемую ремонтной службой телефонного узла связи, похитил оттуда специальную телефонную трубку с крокодильчиками на конце телефонного шнура. С нею я направился в Сокольники и там нашел нужный мне распределительный телефонный щит, который тоже находился в комнатушке какого-то старого дома, оттуда я и позвонил в приёмную Андропова. Трубку поднял какой-то мужчина и сказал:

– Слушаю вас.

– Соедините меня с вашим начальником, – проворчал я вполголоса, – скажите, что на связь вышел Оракул.

Минуты полторы в трубке ничего не было слышно, а потом чей-то мягкий, доброжелательный голос спросил:

– Вы тот самый Оракул, который имеет прямое отношение к очень важным предсказаниям?

– Да, он самый. – Со вздохом облегчения сказал я и с улыбкой добавил – Если вы тот самый начальник, внук Карла Францевича, который пишет стихи. Как мне вас называть? Послышался негромкий смешок и вопрос:

– Боря, ты хочешь, чтобы я прочитал тебе какое-то своё стихотворение или поверишь мне на слово, что я именно тот самый Юрий Владимирович, который тебе нужен? Почему ты решился выйти со мной на связь? Произошло что-то очень важное?

У меня из груди невольно вырвался тягостный вздох и я невесёлым голосом признался:

– Да, Юрий Владимирович. Недавно я узнал от Дейра Сайэрна и его жены Вилиэн Сайэрнир с планеты Тэурия, что они являются уже пятой парой контактёров и что наша планета четыре раза погибала из-за того, что все те вздорные и злобные людишки, которые её населяют, в своём стремлении победить всех врагов, доходили до самоубийства и развязывали термоядерную войну. Увы, но она заканчивалась вовсе не победой. Древние и невероятно могущественные существа, которые породили не только нас, но и тысячи других цивилизаций существ, ничем не отличающихся от биологического вида Homo Sapiens, четыре раза взрывали наше солнце и в результате через несколько часов оно превращалось в чёрную дыру и та засасывала в себя все планеты и весь тот космический мусор, который остался после нас. Помимо этого я получил от Тэурии такие знания, которые ни в коем случае не должны послужить делу создания новейшей военной техники, зато они позволяют создавать практически вечные машины. Всё это заставило меня самым основательным образом поменять все мои прежние планы. Юрий Владимирович, мне нужно согласовать с вами план дальнейших действий и заручиться вашей полной и безоговорочной поддержкой. Своим родителям и жене я сказал, чтобы они, в том случае, если я не вернусь из Москвы, устраивались как-нибудь в жизни, чтобы дождаться гибели планеты или уйти из неё раньше. Если вы откажетесь от моего плана, то я покончу жизнь самоубийством и искусственный разум, сверхмощный компьютер по имени Бойл, немедленно вернётся из вашего настоящего, а моего и моих друзей Дейра и Вилиэн прошлого, в их собственное настоящее и шестой попытки уже не будет. Так ведь тэурийцам можно до бесконечности мучиться с нами и я вам честно скажу, что не знаю, стоим ли мы этого. Четверо мужчин и четыре женщины уже перенесли чудовищной силы шок, наблюдая за тем, как Человечество планеты Земля с разной скоростью шло к неизбежной гибели. Дейр и Вилиэн этого не увидят, а без меня вы все и ваши преемники точно приведёте планету к чудовищной катастрофе только потому, что каждая из противоборствующих сторон думает только об окончательной победе и поэтому ни к чему, кроме войны, не готовится. Наступил семьдесят первый год, Юрий Владимирович, год максимального расцвета Советского Союза и момента достижения нашей страной такой военной мощи, выше которой мы уже никогда не поднимемся. Если сейчас отдать такой приказ нашей армии, то мы за месяц сможем раскатать траками советских танков в тонкий блин всю Западную Европу, включая Великобританию, но тогда нам на голову посыплются атомные бомбы и боеголовки ракет, после чего солнце будет взорвано. Может быть хватит готовиться к войне и начать ковать мир? Начало этому процессу может положить только Советский Союз, но для этого КПСС должна коренным образом изменить свою даже не внешнюю, а внутреннюю политику. Если этого не сделать, то Запад, у которого не то что рыло в пуху, а лапы по локоть в крови, будет смотреть на нас, как на самого главного своего врага. Вы самый информированный в стране человек, Юрий Владимирович, и вы уже знаете, что я могу исцелить вас, Леонида Ильича и многих других людей в считанные часы. Так может быть пора начать вместе делать то, за чем Дейр, Вилиэн, Бойл, а вместе с ними Тэурия и Звёздный Союз нескольких сотен галактик, а это многие сотни тысяч планет, живущих в мире, послали меня в прошлое. Признаюсь честно, Юрий Владимирович, я испытал настоящий шок, узнав о том, что мы сами себя уничтожили четыре раза, после чего Предтечи, вероятно в гневе, просто добили нас. Правда, я очень быстро взял себя в руки и приступил к работе, ведь у нас есть масса времени для того, чтобы всё исправить и не дать Человечеству погибнуть.

Я замолчал. Андропов тоже молчал минуты три, а потом глухим, надтреснутым голосом спросил меня:

– Ты можешь привести мне хоть какие-то более убедительные доказательства, чем просто твои слова, Борис?

– Могу, – негромко проворчал я, – на Павелецком вокзале я оставил закладку. В той папке, которую я оставил в автоматической камере хранения, находится шестьдесят семь страниц машинописного текста и двадцать пять рисунков тушью, слегка подкрашенных цветными карандашами. Я просто перевёл на кальку с экрана монитора моего компьютера, который был у меня в две тысячи пятнадцатом году, самые яркие и что уж там греха таить, самые жуткие изображения всех четырёх эпизодов уже произошедшего однажды самоуничтожения. Возьмите их и внимательно изучите. У меня действительно есть способ, как это всё доказать вам довольно наглядным образом. Думаю, что вы согласитесь с тем, что никаких других доказательств я действительно не смогу вам привести. Послезавтра я позвоню в час дня и вы скажете, куда я должен приехать. Там мы и продолжим разговор, Юрий Владимирович, я только хочу вам сказать, что в какую бы смирительную рубашку меня не засовывали, какими наркотиками не нашпиговывали, для того, чтобы уйти из жизни мне понадобится всего пять секунд и никакая медицина меня с того света не вытащит. Или мы вместе работаем или я ухожу из жизни, а вы оставайтесь при своих интересах. Думаю, что с тем трактатом, который я передал генералу Гирину, вы смогли бы прожить лет до двухсот восьмидесяти, если не больше, ни на что не жалуясь.

Я назвал номер ячейки и Андропов повеселевшим голосом постарался успокоить меня, сказав:

– Борис, если ты сможешь привести мне убедительные доказательства, то тогда мы начнём работать с тобой уже совсем по-другому. Не знаю ещё как, но мы не допустим гибели миллиардов людей на нашей планете. Буду с нетерпением ждать твоего звонка, посланец из будущего.

Попрощавшись с Андроповым, я отсоединил шнур трубки, положил её в портфель и покинул комнатушку. Если меня кто и видел, то не особенно волновался, всё равно свой следующий звонок я сделаю из другого места. После разговора с председателем КГБ, я вернул телефонную трубку туда, откуда её спёр, перевёз свой баул с Казанского вокзала на Курский, послонялся до вечера по городу, плотно поужинал в ресторане «Прага» и снова отправился на Курский вокзал, где взял билет на ночной поезд, идущий до Орла, и поспал уже в поезде, в купе спального вагона. Весь день я гулял по Орлу, а ночью поехал в обратный путь, чтобы по возвращению в Москву взять вещи, заселиться с утра пораньше в гостиницу «Россия», принять в ней душ, погладить костюм и отправиться на встречу с Андроповым. Ему я позвонил из вестибюля гостиницы и мне было велено ехать на улицу Горького, на конспиративную квартиру. Терять мне всё равно было нечего, а потому я сел в первое же такси, которое увидел, и назвал водителю адрес. Через четверть часа я уже входил в подъезд, а ещё через несколько минут поднялся на лифте на седьмой этаж и позвонил в дверь. В просторной прихожей конспиративной квартиры меня ждал Юрий Владимирович, довольно взволнованный, и двое офицеров КГБ, его телохранители.

Ещё в прихожей, с монументальной дубовой стенкой с вешалкой сталинской эпохи, стояла красивая, высокая женщина не старше тридцати лет, одетая в наглаженную военную форму, с темно-серебристыми погонами с двумя васильковыми просветами и весёленькой, посеребрённой звёздочкой майора на плечах. Хотя я и не рассматривал её в упор, мне даже после беглого взгляда, который я бросил на неё, понравились стройные ножки, затянутые чёрными капроновыми чулочками. Это либо говорило о её гиперженственности, либо о том, что Андропову было известно даже то, что я купил для Ирочки у знакомого фарцовщика шесть пар импортных капроновых чулок и три пары были как раз чёрными, со швом и высокой, узкой пяточкой. В любом случае это было не спроста и с таким ретранслятором мне будет куда приятнее иметь дело, и, возможно, что и поиметь эту высокую, сексапильную, русоволосую красотку с красивой короткой стрижкой и довольно-таки выдающейся грудью, которая, при виде меня, смущённо опустила глаза долу. В её смущение я не очень-то поверил, а поскольку на мне была надета короткая куртка на меху, отчего я подвернул полы пиджака, то речь шла об иной причине потупленного взора. Коротко кивнув, я вежливо поздоровался с председателем КГБ и представился:

– Здравствуйте, Юрий Владимирович, я Оракул. – После чего бодро сказал с улыбкой – Здравствуйте, товарищи офицеры, я безоружен, но не стану возражать если вы меня обыщете.

Медленно, не делая резких движений, я сначала расстегнул на куртке молнию, потом так же медленно снял её и повесил на вешалку. Затем снял ондатровую шапку, положил её на верхнюю полку и снял с себя ещё и пиджак. Один из офицеров, капитан, приблизился ко мне и быстро обыскал, после чего ощупал карманы моего пиджака, достал из него бумажник с деньгами и документами и положил его на высокий маленький столик рядом с чёрным, бакелитовым телефоном времён Дмитрия Донского, и молча протянул мне пиджак. Только после того, как я снова оделся и капитан встал за моей спиной, майор пропустил меня к Андропову, которого он ловко прикрывал собой. Юрий Владимирович шагнул ко мне, пожал руку и сказал, улыбнувшись:

– Так вот ты какой, Оракул. Пройдём в кабинет. Майор Володина, пройдёмте с нами, а вы, товарищи офицеры, расслабьтесь. Поверьте, Оракул гораздо опаснее, чем вы себе это представляете, но он совершенно не опасен для нас. Так ведь?

– Так точно, Юрий Владимирович, ни для вас, ни для кого-либо ещё в Советском Союзе, за исключением тех мерзавцев, которым давно уже светит высшая мера наказания, я не представляю никакой опасности и меня можно не бояться.

Юрий Владимирович вошел в просторный, красиво обставленный кабинет с большим, двухтумбовым письменным столом, стоявшим возле зашторенного окна. Затем я пропустил вперёд майора Володину и чуть было не облизнулся, как кот при виде плошки со сметаной, увидев чёрные швы, делившие её стройные ножки надвое, вошел в кабинет сам, после чего её коллеги закрыли за мной тяжелую, дубовую филёнчатую дверь. Напротив письменного стола стоял массивный стул, обтянутый мягким на вид бордовым сукном, задницу не будет колоть, а неподалёку от него стояла складная, высокая ширма из реечек красного дерева и плотного бордового шелка с вышитыми шелком ярко-зелёными драконами, розовыми лотосами и желтыми лягушками. Чуть поодаль, поближе к центру кабинета, стояло уютное кресло, повёрнутое спинкой к окну, а рядом с ним журнальный столик. На нём стоял китайский термос, чашка с блюдцем и лежала красная папка из моей последней закладки. Андропов сел в кресло и задал майору Володиной вопрос такого свойства:

– Наталья Гавриловна, вы готовы выполнить моё поручение? Молодая женщина решительно ответила:

– Да, Юрий Владимирович, готова. Вы можете полностью положиться на меня. Надеюсь, что я действительно увижу хоть что-то и немедленно обо всём вам доложу. Андропов кивнул и сказал:

– Хорошо, Наташа, тогда идите и подготовьтесь к просмотру материалов и, возможно, важной беседе, в которой вам предстоит выступить в очень важной роли связующего звена. – Как только майор Володина вышла, Юрий Владимирович озабоченно спросил – Неужели ничего другого нельзя придумать, Борис? Хотя по большому счёту в этом нет ничего неприемлемого, это всё выглядит по крайней мере странно. – Андропов жестом предложил мне присесть на второй стул, стоящий напротив него – Неужели на Тэурии так и не смогли придумать ничего другого? Я развёл руками, сел на стул и ответил:

– Юрий Владимирович, пять с половиной тысяч световых лет. Именно такое расстояние разделяет нашу Землю и Теэурию. Теурийцы наблюдают за нами находясь внутри шара стадвадцатиметрового диаметра. Это генератор излучает пси-волны и некоторые из людей, а они точно такие же люди, как и мы, способны его воспринимать. В две тысячи пятнадцатом году на Земле нашлось всего чуть более трёх с половиной тысяч человек, способных к восприятию этого излучения. Увы, но реальных контактёров нашлось и того меньше, всего сто сорок девять человек. Поверьте, если бы они выбрали в качестве контактёра некоторых жителей Южной Америки, Австралии, Африки и островов Тихого океана, то из этого ничего не получилось бы. Самое простой вариант, работать с тем контактёром, который привык пользоваться компьютером и делает это ежедневно. Знаете, даже Вилиэн, когда хочет увидеть меня в реальной проекции, а не в записи, считанного с мозга её мужа специальным сканером изображения, вынуждена либо просто садиться обнаженной на колени к Дейру, либо тогда, когда хочет увидеть всё гораздо шире и ярче, практически, как вживую, должна слиться с ним полностью. Вот потому-то на Тэурии для этой работы и отбирают молодые супружеские пары, так как люди пожилого возраста, увы, на это уже не способны, хотя для этого мира и не существует такого понятия, как пожилой возраст. И Дейр, и я, мы всего лишь антенны для Бойла. Поэтому Дейр проводит сидя в кресле с открытыми глазами порой по восемнадцать часов подряд, но он куэрн двенадцатого уровня и ему это ничего не стоит. Мне, в принципе, тоже, ведь у меня уже восьмая ступень постижения великого искусства «Куэрн тэур-Дэйвана» и я умею полностью контролировать своё тело. В принципе майору Володиной вовсе не обязательно проделывать то же самое, что делает моя жена. Моя мама тоже иногда присаживается ко мне на колени обнаженной, чтобы поработать на компьютере, но я тогда просто засыпаю и просыпаюсь тогда, когда она встаёт и уходит. Сигнал ведь передаётся непосредственно в мозг, но для того, чтобы женщина могла видеть больше, она обязана делать то, о чём я вам написал.

Не знаю, удовлетворили мои объяснения Андропова или нет, но тут в кабинет вошла Наташа и сказала чуть дрогнувшим голосом, обращаясь ко мне, а не к нему:

– Оракул, я готова. Пройдите к столу, поставьте ширму и разденьтесь, пожалуйста. За ширмой стоит вешалка, а на ней висят плечики для пиджака. – Только потом она обратилась к председателю КГБ – Юрий Владимирович, это будет полная картина, если я действительно что-то увижу.

О том, что она сомневается, Наташа не сказала ни слова. Ну, а я встал, повернулся к ней и вежливо склонил голову. Майор Володина переоделась в светло-зелёный махровый китайский халат и прижимала к себе свой мундир, повешенный на плечики. Кивнув ещё раз, я прошел к столу и первым делом установил ширму, чтобы та отгородила нас от Андропова. За ней стояла вешалка для одежды, а на плечиках висела большая белая, полотняная, накрахмаленная салфетка. Постелив её на стул, я быстро разделся догола, стул, слава Богу, стоял на пушистом ковре, и встал возле него. Вскоре ко мне за ширму вошла Наташа пристально посмотрела мне сначала прямо в глаза, её губы были плотно сжаты, а затем опустила взгляд и её губы дрогнули в улыбке. Она чуть дыша протянула мне свой мундир и я повесил его на вешалку поверх своего костюма. Когда я повернулся к ней, она всё ещё стояла передо мной одетая в длинный купальный халат. Тихо, но глубоко вздохнув, Наташа достала из кармана тюбик с детским кремом и сняла с себя халат.

Н-да, детей у майора Володиной точно ещё не было и она имела отличную спортивную фигуру, но при этом была женственной и красивой девушкой. При одном только взгляде на неё, я быстро возбудился и Наташа снова тихо вздохнула и покрутила головой. Сев на стул, я громко сказал:

– Дейр, старина, попроси Бойла сначала дать нам с майором Володиной проекцию моего кабинета, каким я его видел последний раз, а потом, если Вилиэн захочет, пусть и она придёт к тебе на наблюдательный пост и скажи Бойлу, что я хочу сам заглянуть в ваш космический батискаф. Здесь находится председатель комитета государственной безопасности моей страны, Дейр, так что тебе и Вилиэн придётся ответить на его вопросы. Его зовут Юрий Владимирович Андропов.

Бойл немедленно воспроизвёл передо мной отражение Дейра в зеркале, тот стоял голый, и тэуриец ответил мне:

– Никаких проблем, Боб. Мы для этого здесь и находимся, чтобы помогать тебе тем, чем можем. Мне самому очень интересно поговорить с Андроповым. Я уже много раз наблюдал за ним и нахожу его весьма мудрым человеком и дальновидным политиком. Увы, но далеко не всё зависит от него. Вилиэн уже здесь и как только ты закончишь работать с компьютером, на нём всё же все те ужасы выглядят не так жутко, Бойл тут же усилит мощность сигнала и ты сможешь работать на отраженной волне. Извини, старик, но за пределы нашего стального шара ты выйти не сможешь, зато если майор Володина захочет этого, то мы можем устроить для вас небольшую экскурсию. У тебя же никогда нет для этого ни одной свободной минуты. Присаживаясь на стул, я ответил:

– Спасибо, Дейр, я очень благодарен тебе. Думаю, что Наталья Гавриловна тоже захочет совершить небольшую экскурсию и увидеть вашу станцию моими глазами. Надеюсь ты и Вилиэн будете нашими гидами и полетите на своём кресле. Извини, Дейр, но без тебя я обязательно заблужусь и Бойлу придётся перекоммутировать сигнал. Мы через минуту приступим к работе.

Эти слова уже были адресованы майору Володиной, застывшей в полуметре от меня. Я молча протянул к этой девушке руку, обнял её за упругие, гладкие ягодицы и привлёк к себе. Она решительно кивнула головой и выдавила себе на правую ладошку с сантиметр детского крема. Как только она сделала то, что сочла необходимым, я взял её за талию и помог занять исходную позицию. Эрекцию я специально сделал примерно семидесятипроцентной, а потому у неё не возникло никаких сложностей и уже через пару секунд она задышала чаще и взволнованней. Усадив её на себя поплотнее, я просунул свои руки под её руками, подал рукой знак Дейру, смотревшему на меня с насмешливой ухмылкой и тэуриец, давно уже привыкшей наблюдать за тем, как мы с моей королевой занимались сексом сидя перед компьютером и иногда даже просматривая фильмы для взрослых. Мой тэурийский друг громко отдал распоряжение компьютеру:

– Бойл, включай трансляцию проекции кабинета Боба.

В то же мгновение я принялся ласкать груди Наташи, чтобы ей было хоть чуть-чуть приятнее смотреть на всё. Между прочим все её старания с детским кремом были совершенно излишними. Девушка и без него так возбудилась, что войти в неё не составило ни малейшего труда. Давление крови у меня мгновенно подскочило, эрекция достигла своего максимума и Наташа, слегка подскочив у меня на коленях от неожиданности, громко вскрикнула:

– Юрий Владимирович, я отчётливо и ясно вижу перед собой просторный кабинет, ярко освещённый утренним солнцем. В нём стоит довольно странная на вид, но очень красивая мебель, прямо перед собой я вижу большой и тоже весьма странный стол, а на нём стоит какой-то огромный, широкий и плоский чёрный телевизор с надписью «Сони» наверху. Он включён и я вижу на нём какую-то непонятную заставку. Ещё я вижу на столе какую-то чёрную доску с клавишами, а рядом с ней небольшое овальное устройство на серебристой подложке. За столом, метрах в четырёх от него, я вижу большое не зашторенное окно, а за окном Москва-реку и парк Горького с распустившейся зеленью…

Поласкав груди Наташи минуты три, я положил левую ей на живот, а правой взял в руку правую руку девушки и чисто машинально обтёр крем с её ладошки о своё бедро и затем перенёс руку майора Володиной на мышку. Можно подумать, что та могла выскользнуть и как только девушка умолкла, сказал:

– Наташа, вы видите перед собой мой домашний кабинет в Москве две тысячи пятнадцатого года, а на столе стоит новейший компьютер того времени, но даже не в нём всё дело. Другой компьютер, в миллионы раз более мощный и потому обладающий независимым интеллектом, Бойл, используя моего друга Дейра Сайэрна с планеты Тэурия, просканировал все компьютеры Земли того времени и считал с них всю информацию. Теперь она вся до последнего байта доступна мне, но я уже не просеиваю огромные массивы информации с помощью специальной поисковой программы своего компьютера. С тех пор, как Дейр и его супруга Вилиэн стали вместе с Бойлом моими друзьями, старина Бо по моей просьбе сам отыскивает всё, что я попрошу у него за считанные секунды и делает эту информацию доступной мне. Наташа, я уже пятый землянин, с которым тэурийцы вступили в контакт потому, что на нашей планете после две тысячи пятнадцатого года разразилась термоядерная война. Все четыре попытки отправить контактёра в своё собственное прошлое оказались неудачными. Бойл наблюдал за этим вместе с четырьмя тэурийскими супружескими парами. Эти несчастные мужчины и женщины, прожившие внутри огромного стального шара много лет, испытали просто страшное потрясение и мне их искренне жаль, а вот себя и всех землян мне не жаль ничуточки. Мы ведь сами устроили эти самоубийственные войны, но самое страшное заключается в том, что Предтечи, те, кто нас породил, после этого взорвали наше солнце и на этом месте в космосе образовалась чёрная дыра. Сейчас вы просмотрите четыре десятиминутных ролика и будете должны рассказать о том, что увидите, Юрию Владимировичу. Постарайтесь отнестись к этому, как можно спокойнее, ведь это была другая реальность и мы можем всё исправить.

Рукой Наташи я вошел в проводник и открыл видеофайл. На экране сразу же появилась зимняя, заснеженная Москва, вид с Воробьёвых гор и даже немного повыше, ведь в кадре была видна смотровая площадка. Было отчётливо видно, что на ней находится несколько десятков людей, которые смотрят на Москва-реку и город, раскинувшийся за ней. А ещё было слышно, как гид рассказывает туристам о Москве. Затем сразу у нескольких человек заиграли в карманах мобильники и один мужчина, взявший телефон в руку одним из первых, громко воскликнул:

– Что? Какая ещё война, Димка? Ядерная? На Москву летят американские ракеты? Да, быть этого не может! Что? – После чего саданул телефон об асфальт и завопил – Ребята, **здец! Сейчас сгорим к **ене свет матери! Они уже на подлёте!

Вместе с ним громко закричали остальные люди, а вслед за этим километрах в пяти, примерно над станцией метро «Спортивная» взорвалась ядерная боеголовка и все люди на смотровой площадке вспыхнули и практически мгновенно сгорели. На Москву в то зимнее утро упало семь термоядерных боеголовок мощностью от трёх до пяти мегатонн, а всего было уничтожено сто семнадцать крупных, промышленных городов, но ракеты были нацелены не только на них, но и на многие сельскохозяйственные региона, а также на нефтепромыслы. Майор Володина, буквально оцепенев от ужаса, рассказывала о том, что она видела на экране, дрожащим голосом и когда видеоролик закончился и она умолкла, Андропов резким, взволнованным голосом сказал:

– Всё, Борис, хватит. Не нужно показывать Наташе остальных фильмов. Ты и так всё довольно хорошо нарисовал. Давай лучше перейдём к чему-нибудь другому. Закрыв папку, я откликнулся:

– Совершенно с вами согласен, Юрий Владимирович, но всё же прошу вас учесть, что сейчас мы находимся в совершенно другой реальности и до подобного рода трагедии очень далеко. Я предлагаю отложить компьютер в сторону и совершить прогулку по той станции, на которой находятся наши друзья с Тэурии Дейр и его супруга Вилиэн. Она построена в космосе и летит по орбите вокруг солнца этого мира, но наружу мы не сможем выглянуть, хотя для них это прошлое и наше настоящее, станция находится внутри какого-то энергетического кокона и Дейр может наблюдать только за нашей планетой по специально проложенному психокинетическому каналу. Зато он способен заглянуть куда угодно, но только в каждую текущую минуту. Бойл, используя Дейра, как антенну, способен считывать информацию с любых компьютеров моего времени, даже неработающих, а также информацию с работающих компьютеров настоящего времени и любых магнитных носителей информации. Юрий Владимирович согласился:

– Хорошо, Борис, сделай небольшую прогулку, а потом дай мне возможность пообщаться с Дейром и Вилиэн, а сам помолчи. Можешь не волноваться, я не стану задавать неудобных вопросов личного характера, но мне хочется услышать о некоторых очень важных для меня вещах не от тебя.

– Как вам будет угодно, Юрий Владимирович, – согласился я и попросил, – Дейр, скажи Бойлу, чтобы он усилил мощность, как только вы будете готовы принять гостей.

В свою очередь я тоже, так сказать, усилил мощность и чтобы снять стресс с Наташи, принялся сначала нежно ласкать её красивые, слегка удлинённые груди, отчего соски тут же затвердели, а затем тело, нажимая пальцами вовсе не на эрогенные зоны и чуть слышно принялся нашептывать:

– Наташа, ты видела ту реальность, которая осталась далеко в прошлом и никогда не повторится. Хотя другие три тоже закончились кошмаром, они так же остались в далёком прошлом, а мы сейчас находимся в совершенно иной реальности и меня направили в твоё настоящее для того, чтобы ничего подобного не произошло. Поэтом расслабься и больше не думай об увиденном. – И тут же громко и весело воскликнул – Вилиэн, Дейр, рад вас видеть. Познакомьтесь, это Наталья Володина, она майор комитета госбезопасности, но вам ведь это всё равно ни о чём не говорит. У вас же даже милиции нет, не говоря уже об армии, которая вам не нужна, из-за чего я вам очень завидую.

Воскликнул я лишь потому, что видимо от пережитого потрясения на Наташу так сильно подействовал мой неожиданный хотя и лёгкий, но тем не менее весьма чувствительный и точный удар тремя пальцами по нервному центру чуть выше её солнечного сплетения сексуального наслаждения, из-за чего она быстро испытала оргазм и чуть было не вскрикнула, но я быстро зажал ей рот и перекрыл звуки, рвущиеся у неё из груди, своей громкой болтовнёй. Увидев Дейра и Вилиэн, сидевшей у него на коленях, как и она сама, Наташа порывисто вздохнула и первым делом доложила своему самому высокому начальству:

– Юрий Владимирович, хотя это и звучит невероятно, но стол передо мной исчез, как и зашторенное окно и я, словно бы сижу в большом, ярко освещённом круглом зале с нежно светящимися и переливающимися неяркими, пастельными красками стенами. Вдоль них стоят какие-то стойки с аппаратурой, на ней мигают разноцветные лампочки, но самое удивительное, что напротив меня парит в воздухе большое кресло, в котором сидит Дейр, а у него на коленях, как и я, сидит Вилиэн…

– Наташа, лучше поздоровайся с контактёрами. – Довольно весёлым голосом сказал Андропов – А то как-то неудобно получается, ведь они тоже тебя видят и слышат, судя по всему.

– Угу, а ещё Дейр и Вилиэн не только видели и слышали майора Володину, только что испытавшую оргазм, но и сами были настроены весьма игриво. Во всяком случае Вилиэн сначала несколько раз приподнялась над своим мужем, ноги которого сжимала своими, показывая Наташе, что она находится в одном с ней положении, и только потом села и даже забросила нога на ногу. Дейр первый поприветствовал майора КГБ:

– Наташа, я рад приветствовать вас на нашей станции. Это её наблюдательный пост, а те стойки, которые вы видите, консоли нашего друга и помощника Бойла. Позвольте представить вам мою супругу Вилиэн. Мы оба ещё довольно молоды и по земным годам Вилиэн двадцать девять лет, а мне тридцать шесть. Сейчас мы отправимся в оранжерею нашей станции и там поговорим с вашей помощью с Юрием Владимировичем. Увы, но далеко не на все его вопросы мы сможем ответить. Наше кресло будет лететь спинкой вперёд, но вы не волнуйтесь, оно оснащено компьютером управления и способно проделывать и не такие трюки.

По пути следования в оранжерею Наташа подробно докладывала, что она видит, а через пять-шесть минут Андропов стал задавать через неё вопросы о том, как устроен Звёздный Союз и что даст Земле вхождение в него. Дейр сразу же сказал, что нашей планете будет оказана любая запрошенная нами помощь, лишь бы поставки не носили военного, причём сугубо наступательного, характера, но получить их можно будет только тогда, когда мы сами сможем построить на Земле портал гиперпространственной нуль-транспортировки. Вилиэн, которая гораздо лучше него разбиралась в технике, сказала, что земляне смогут сделать это довольно легко. Зашел разговор и о межзвёздной политике. Дейр сразу же признался, что она является уделом нескольких сотен самых активных в этом плане миров и с редкостным ехидством заявил, что хотя он ещё недостаточно хорошо изучил нашу планету, всё же полагает, что земляне обязательно ринутся в неё. А ещё он сказал, если мы сумеем переломить сложившуюся тенденцию к глобальному конфликту и войне с применением термоядерного оружия, то скорее всего едва ли не треть землян мигом разбежится по всем мирам Звёздного Союза, в котором не установлено никаких границ. Последний вопрос Андропова прозвучал следующим образом:

– Вилиэн, скажите мне честно, мы имеем вправе иметь сверхмощное оружие, чтобы отразить возможную агрессию? Вилия усмехнулась и ответила:

– Юрий Владимирович, я полагаю, что как только вы построите гиперпространственный туннель и ваши военные сами, первыми отправятся на Алтиану, которая является столичным миром, а это даже не планета, а гигантская обитаемая конструкция, окружившая собой звезду такого же класса, как ваше солнце, то они вернутся обратно с такими оборонительными системами вооружения, что обо всём остальном оружии вы забудете навсегда. Из всего его многообразия Тэурия взяла себе только защитную планетарную сферу. Мы ведь не совершаем полётов в космос, он нас не очень-то интересует. Мы в первую очередь целители и очень счастливы от того, что вы, земляне, имеете к этому все способности в отличие от огромного числа других людей в Звёздном Союзе. Именно поэтому нам так страшно вас потерять.

На этом мы и попрощались, после чего Наташа быстро повернулась и поцеловала меня. Кажется Андропов услышал звук этого поцелуя и отдал весьма странное распоряжение:

– Наташа, я пройду на кухню, а вы, Наташа, останьтесь и просмотрите хотя бы бегло, какие виды вооружения имелись у стран блока НАТО в две тысячи пятнадцатом году. Как только закончите, наденьте только трусики, бюстгальтер и халат. Когда выйдете из кабинета, Борис продемонстрирует мне на вас свою методику лечения. Не беспокойтесь, он очень хороший целитель и уже вылечил нескольких наших сотрудников, причём одного от рака гортани, а двоих других так и вовсе от самой старости. Хотя вы и здоровы, Наташа, вам это точно не повредит. Тем более, что после этого ваш физическая сила вроде бы резко увеличится, что мне так же очень хочется проверить.

Ну, если это будет единственная форма благодарности, то я с этим обязательно разберусь. Наташа, которая за три с половиной часа изрядно намучалась, сидя на мне практически неподвижно, сразу же махнула рукой на натовское оружие, быстро встала повернулась ко мне лицом и снова села. Страстно поцеловав меня, она хрипловатым голосом негромко проговорила:

– Борис, извини, я знаю, что у тебя есть жена и ты её очень любишь, но мне нужно, понимаешь, иначе я сейчас просто сойду с ума. Это было просто невыносимо сидеть неподвижно ощущая тебя в себе и не сметь ничего сделать. Тем более, что Вилиэн занималась любовью со своим мужем совершенно не стесняясь нас.

– Ну, они, наверное, научились этому у нас с Юлечкой, Наташа, – ответил я целуя девушку и спросил, – ты москвичка?

– Вот уже три года. – Всё так же хрипло ответила она мне и добавила – Вскоре обещают дать квартиру, а пока что живу с мужем в общежитии и потому мы так до сих пор не завели детей, а так ведь и состариться можно.

Быстро доводя девушку до очередного оргазма, прежде чем она громко застонала, я жарко прошептал ей:

– Молодость на очень долгое время тебе теперь гарантирована, Наташенька, как и квартира.

Минут через сорок я оделся и не отказал себе в удовольствии надеть на девушку трусики и бюстгальтер, после чего вышел из комнаты. Юрий Владимирович, сняв с себя пиджак, сидел в кресле на большой кухне и пил чай с сухариком. Вид у него был нездоровый. Подойдя к нему, я попросил его встать и несколькими быстрыми движениями снял почечные колики, изрядно подлечил ему почки и, вообще, взбодрил его, после чего сказал:

– Юрий Владимирович, после моего лечения Наташа уже через несколько минут уснёт и проспит не менее двенадцати часов, а потому ей нужно сначала плотно пообедать. Вы не пошлёте одного из офицеров в ближайший ресторан?

Моментально посвежевший Андропов так и сделал, после чего с удивлением спросил:

– Борис, неужели ты такой сильный целитель? Ещё несколько минут назад я уже собирался было вызвать врача, а ты сделал всего несколько прикосновений к моему телу и я чувствую себя просто превосходно. Что даёт тебе такую силу? Улыбнувшись, я ответил:

– Макивар, изготовленный из вьетнамского дуба, Юрий Владимирович, а ещё «Куэрн тэур-Дэйван», что можно перевести на русский язык «Целительная сила рук» или «Сила рук целителя».

Через полчаса по звонку майора из ресторана был доставлен обед на две персоны, но я свой уступил Наташе и попросил её съесть двойную порцию, хотя и был голоден. После столь странного и весьма продолжительного секса, девушка тоже зверски проголодалась, а потому быстро покончила с обедом. Ну, а когда она насытилась, то капитан показал нам, где расположена спальная и мы отправились вместе с Юрием Владимировичем туда. В спальной стояла большая, удобная кровать, застеленная чистым бельём, промаркированным чёрными штампами. Увы, бельё, как и вся эта четырёхкомнатная квартира, было казённое. На этот раз, когда я поставил девушку неподалёку от кровати посреди комнаты, а Андропов сел на стул, я уже не наносил ударов, даже несильных. Это были просто девять плавных и мягких, но в то же время очень эффективных и быстрых прикосновений к её телу. Наташа так же плавно ослабла, но не упала, я подхватил девушку на руки и положил в кровать. Она глубоко вздохнула и сказала:

– Я чувствую, как по всему моему телу разливается тепло. После этого она моментально уснула, а я с улыбкой сказал:

– Юрий Владимирович, а ведь майор Володина мыкается с мужем в общежитии. Не мешало бы ей за столь трудную операцию, которую она сегодня провела, подарить эту квартиру. Думаю, что она этого вполне заслужила. Андропов остолбенело посмотрел на меня и сказал:

– Это же явочная квартира для особо ответственных встреч, Борис, государственная собственность. Усмехнувшись, я предложил:

– Ну, так давайте я выменяю её на что-нибудь особо ценное для нашего государства. Например на такое топливо, которое Западная Европа будет покупать у нас в огромных количества по цене раз в пять дороже бензина в их же собственных ценах.

Андропов встал, пристально посмотрел на меня сквозь очки и с усмешкой поинтересовался:

– И что же это за топливо такое, Борис Викторович? В Западной Европе вполне хватает нефтеперегонных заводов и если их что-то и интересует, так это только наша нефть.

– Это топливо их обязательно заинтересует. – Весьма строгим голосом сказал я и добавил – Потому, что оно экологически чистое и не боится огня, а потому самое безопасное.

Мы вышли из спальной и прошли на кухню. Точнее это Андропов потащил меня туда, но слишком долгого разговора у нас не вышло, так как я сразу же сказал ему, что все материалы по водородному топливу мною распечатаны и мне всего лишь нужно съездить за ними. Он кивнул, спросил, как я устроился в гостинице и отправил со мной капитана за бумагами, сказав, что, пожалуй, поселит в этой квартире майора Володину с мужем и громко рассмеялся, после чего погрозил мне пальцем и сказал:

– Шантажист. – И добавил – Заберёшь вещи из гостиницы и приедешь сюда. Здесь есть вторая спальная и не обижайся, но тут с вами останется ещё и капитан Васюта.

Глава 20

Ещё один вояж Наташи в будущее

Вместе с капитаном Васютой я отправился на Курский вокзал, где достал из импровизированного тайника, устроенного в водосточной трубе, два рулона распечаток тех выборок, посвящённой истории развала Советского Союза, которые сделал Бойл, а также аннотации к водородному топливу, поликарбону и асфальтеновой смоле. В общем чисто рекламная листовка, хотя и пространная, которую также написал Бойл, а я лишь перепечатал со скоростью ничуть не меньшей, чем у хорошего лазерного принтера. Потом мы заехали в гостиницу «Россия», где я забрал сумку со своими вещами и велел Дмитрию ехать в ближайший ресторан, где попросил его затребовать ужин на пятерых с таким расчётом, чтобы хватило блюд на завтрашний завтрак для троих и пару бутылок самого лучшего армянского коньяка. Шеф-повар мгновенно засуетился и вскоре метрдотель с двумя официантами отнёс три деревянных ящика с кастрюлями и посудой в чёрную двадцатьчетвёрку. Когда мы вернулись в квартиру, Юрий Владимирович сидел на кухне и снова пил чай с сухариком, хотя его самочувствие было уже намного лучше. Сказав Дмитрию чтобы он накрыл на стол, я обратился к Андропову:

– Юрий Владимирович, пройдёмте в кабинет и я вас ещё немного подлечу. Это не займёт много времени и вы не уснёте, как Наташа, зато мы сможем с вами поговорить совершенно спокойно, ведь вас ничто не будет беспокоить. Андропов недоверчиво улыбнулся и спросил:

– Борис, я и так чувствую себя очень хорошо, но ведь это, наверное, какая-то форма внушения? Что-то вроде гипноза?

– Нет-нет, Юрий Владимирович! – Воскликнул я – Это никакой не гипноз, да, я им и не владею. Поймите, я не просто купировал боль, я послал в ваши почки мощный исцеляющий импульс и уже одного этого было достаточно. Сейчас же я намерен пролечить вас более основательным образом, занявшись в первую очередь поджелудочной железой, и это займёт не более пяти минут. Вам даже не придётся ложиться на кушетку. Вы просто снимете рубашку и майку. Товарищи офицеры будут стоять рядом и за всем наблюдать. Это совсем не больно. Зато после этого вы сможете совершенно спокойно поужинать. Дмитрий попробовал все блюда и они пришлись ему по вкусу. Знаете, просто смотреть на то, как вы пьёте жиденький чаёк с сухариком, это уже пытка. Председатель КГБ рассмеялся и ответил:

– Ну, что же пойдём попробуем, хотя мне и не верится, что человека можно вылечить за каких-то пять минут. Мы отправились в кабинет и уже там я сказал:

– Юрий Владимирович, если Наташа чем и была больна, то поверьте, я вылечил её менее, чем за минуту, а точнее запустил в её организме процесс регенерации и омоложения на всю мощность. Двенадцать часов она будет спать глубоким и покойным сном, а потом трое суток лежать полностью расслабленная и, как бы обессиленная. Это потому, что я почти полностью заблокировал её мышечную активность и все силы организма брошены на самолечение и восстановление мельчайших неполадок, не говоря уже о серьёзных заболеваниях. Теперь этот процесс будет длиться не менее восьми лет, пока все клетки в её организме не заменятся полностью. За это время Наташа сделается двадцатипятилетней девушкой, но только физиологически. Если она начнёт просто заниматься физическим комплексом упражнений «Куэрн тэур-Дэйван», не изучая его основ и не поднимаясь вверх по ступеням этого древнего искусства Тэурии, то она не будет стареть так быстро, как обычные люди, но ей всё равно уже через десять лет снова потребуется помощь опытного куэрна-целителя.

Выслушав мою короткую лекцию, Андропов снял сначала очки, а потом, развязав галстук, белую рубашку и майку. Уверенными, отточенными движениями я стал касаться его тела кончиками пальцев и он удивлённо признался:

– Борис, хотя я едва чувствую твои прикосновения, сразу после этого ощущаю, как в этом месте возникает тепло и волнами расходится по всему телу. Ты действительно настоящий целитель, а не какой-то там шарлатан. – Самыми последними прикосновениями я восстановил физическую активность в его глазах и уже через каких-то пять минут очки ему не требовались и когда мы сели за стол, он снял их и сказал – Странно, но в очках я совершенно ничего не вижу. А вот без них… – Увидев перед собой отличную сборную солянку с оливками и лимончиком, он удивлённо спросил – Ты думаешь теперь мне всё это можно есть?

Вместе того, чтобы убеждать Андропова, я молча кивнул головой и набросился на солянку, так как голод донимал меня всё больше и больше. После ужина, прихватив бутылку коньяка, бокалы, нарезанный лимон и плитку чёрного бабаевского шоколада, я пошел вслед за Андроповым в кабинет. Мы сели за журнальный столик, я разлил коньяк по бокалам и, в ожидании вопроса, поприветствовав его поднятием бокала, выпил несколько глотков янтарного напитка. Председатель КГБ, бросив взгляд на две стопки машинописных страниц, положил перед собой аннотации, тоже выпил немного коньяка и принялся их читать, минут через десять он возбуждённо спросил меня:

– Неужели мы сможем сделать наши самолёты и танки прочнее алмаза, Борис? Это же будет просто невероятный прорыв! Усмехнувшись, я сказал желчным тоном:

– Нет, Юрий Владимирович, это будет сотня гигантских прыжков у гибели всей нашей цивилизации. Первый такой завод мы сможем построить всего за месяц, но образцы двух этих совершенно феноменальных конструкционных материалов и водородное топливо получим уже через неделю после начала работы в этом направлении. Месяца за два мы сможем изготовить три опытных образца спортивных автомобилей, на которые к лету установим совершенно уникальные сверхмощные двигатели, но ещё до этого, отправляя концепткары в Западную Европу на смотрины, Леонид Ильич должен во всеуслышанье заявить на весь мир о том, что советские учёные с делали гигантский, революционный прорыв в области нефтеоргсинтеза и создали поликарбон, конструкционный материал обладающий твёрдостью алмаза и намного превышающий по своей прочности лучшие сорта стали, асфальтеновую смолу, позволяющую изготавливать сверхпрочные строительные и конструкционные материалы сверхвысокой прочности и совершенно уникальное, абсолютно безопасное водородное топливо. Применение этих материалов в военных целях способно дать Советскому Союзу колоссальное преимущество, но наша страна не сделает этого рокового шага и будет использовать эти новые материалы и сверхэнергоёмкое водородное топливо только в сугубо мирных целях. Первое, что увидят люди всей планеты, это сверхпрочные автомобили спортивного класса, которые мы намерены начать поставлять на экспорт уже в этом году. Затем наши конструкторы начнут разрабатывать и иную мирную технику. Ну, и так далее в том же духе. Юрий Владимирович, Леонид Ильич не должен ни единым словом обмолвиться о том, что наша военная промышленность может в считанные часы быть переведена на новые рельсы. Это будет страшной ошибкой. Более того, он должен вместе с этим заявить, что советская военная медицина разработала уникальный метод исцеления практически всех болезней без скальпеля хирурга и таблеток, и сейчас происходит обучение первых целителей, которые уже очень скоро станут учить своих зарубежных коллег новой методике лечения, но для начала Леонид Ильич приглашает ведущих врачей всего мира прибыть в Москву в месте со своими пациентами, чтобы убедиться в этом воочию. Ещё он должен сделать третье важное заявление и сказать, что ЦК КПСС и Советское правительство ведёт подготовку к широкомасштабным реформам в области экономики и социалистических общественных отношений, намереваясь перейти к социалистическому рыночному хозяйству, чтобы повысить личную заинтересованность советских граждан и повысить ответственность советских товаропроизводителей. Для этого в нашем крае создаётся площадка для наработки опыта реформирования, которой придаётся статус свободной экономической зоны со своими внутренними законами и правилами поведения для всех участников этого процесса. Вот здесь вы найдёте полный анализ причин всех наших будущих экономических неурядиц, а также концепцию свободной экономической зоны. Мы не можем стать привлекательными в глазах всего мирового сообщества, если не скажем, что предприниматель, если он патриот своей страны и прилагает все усилия для её процветания и повышения благосостояния граждан, это тот же трудящийся, такой же пролетарий, как и все остальные трудящиеся граждане, только занятый трудом в сфере социалистических рыночных отношений между товаропроизводителями и потребителями. Как только мы сделаем это, общество станет действительно бесклассовым и исчезнет противоречие между Советским Союзом и остальным миром. После этого нам только и нужно будет сделать, что показать людям, насколько социалистическое рыночное хозяйство лучше дикого, оголтелого капитализма. Понимаете, Юрий Владимирович, любая наша попытка сохранить существующее положение вещей, приведёт к гибели и уже очень скоро вы будете иметь все материалы, относящиеся ко всем четырём предыдущим попытками четырёх неглупых людей, француза, китайца, американца и русского изменить мир. Все они думали, что смогут сделать мир лучше, ломая ситуацию через колено. Мой план совершенно иной и построен он на сближении позиций. В общем если четверо моих предшественников пытались всё решить одним только кнутом, либо кнутом и пряником, то я намерен обойтись одними только пряниками, но и их я вовсе не собираюсь раздавать бесплатно. К сожалению, не смотря на то, что я могу довольно легко доказать, что являюсь человеком, посланным в семидесятый год из две тысячи пятнадцатого года, если объявить об этом во всеуслышанье в ООН, то это не приведёт ни к чему хорошему. В первую очередь из-за того, что я знаю все тайны Мадридского двора. Самые страшные советские тайны, Юрий Владимирович, это невинные детские забавы по сравнению с тем, что скрывает от общественности ЦРУ, АНБ, ФБР, Моссад, Интеледжен Сервис, Сюрте Женераль и прочие западные разведки и спецслужбы. Едва только они услышат, что некто имеет доступ ко всем секретным досье, то захотят только одного, уничтожить Оракула и этим господам совершенно наплевать, что тем самым они уничтожат всё Человечество. Поэтому их нужно просто переиграть и для этого я и дальше должен оставаться Оракулом, но уже работающим не только на КГБ, но и на ФБР, английскую, французскую и многие другие полиции, а также на некоторых президентов, чтобы фактически уничтожить самых одиозных типов, вынашивающих чудовищные планы но не с сегодняшнего дня, а через два с половиной, три года и при этом я должен ещё и сделать несколько шикарных подарков сугубо технического плана, но таких, которым грош цена без водородного топлива. Вот так, шаг за шагом, мы сможем нейтрализовать самых опасных врагов Человечества и создадим в мире предпосылки к тому, чтобы люди сами стали требовать от своих правителей, чтобы они создали мировое правительство, стёрли с карты все границы и отстранили от власти диктаторов любых мастей. Вот тогда-то мы и заявим о том, кто такой Оракул и откуда он взялся.

Сказав всё это Андропову, я замолчал. Он отрицательно помотал головой и сказал мне чуть ли не ледяным тоном:

– Борис, всё, что ты говоришь, для нас неприемлемо. Это низкопоклонство перед Западом, а эта твоя свободная экономическая зона, вообще не укладывается у меня в голове. Как это капиталист может быть трудящимся? С чего ты взял, что основной стержень капитализма, рынок с его конкуренцией и культом обогащения, должен стать составной частью социализма? Нет, я категорически не согласен со всем, что ты мне тут наговорил. Вздохнув, я суровым тоном сказал:

– Это потому, Юрий Владимирович, что вы не знаете, как по вашей вине и вине ваших товарищей по партии развалился Советский Союз и к чему это привело. Вот здесь это всё чётко и ясно расписано по годам, лицам, событиям. Советскому Союзу нужны коренные перемены во внутренней экономической политике, а всё остальное, я имею ввиду всю ту дерьмократию, которая пришла на смену коммунистической идеологии, нужно задушить ещё в зародыше, но так, чтобы всем советским людям было прекрасно понятно, что по другому быть и не может. Отложите все свои дела, прочитайте этот текст от начала и до конца трижды, а потом мы продолжим наш разговор. Думаю, что трёх суток вам вполне хватит, тем более, что очки вам больше не нужны. И имейте ввиду, Юрий Владимирович, я приехал в Москву, чтобы встретиться с вами только для того, чтобы либо убедить вас в том, что другого пути у нас нет, либо умереть и поверьте, вот теперь вы точно доживёте до того дня, когда на Советский Союз посыплются ракеты с термоядерными боеголовками и всё это произойдёт только из-за вашего упрямства. Поэтому прочитайте сначала, что случилось с великой страной, а уже потом, когда вы будете это знать, мы продолжим наш разговор. Лично для меня трое суток ничего не решают. Я пожил на свете хоть немного, но дольше вас и воспитал шестерых детей, каждому из них обеспечив, как я считал, прекрасное будущее, но из-за того, что руководство Советского Союза ничего не сделало для своего народа, эта великая страна развалилась на части и в конце концов, когда она стала подниматься с колен и снова скалить зубы на врагов, произошло самое страшное, планета была уничтожена. Так что никогда не говорите никогда, прежде чем не получите исчерпывающую информацию обо всём, что вы должны знать.

К моему облегчению Андропов малость поутих. По всей видимости то, что он чувствовал себя превосходно и отлично поужинал, привело его в более благодушное настроение. Тем не менее он язвительно усмехнулся и сказал:

– Хорошо, Оракул, я прочитаю твоё очередное донесение и мы с тобой ещё поговорим. Поэтому будь добр, не спеши умирать, оставайся в этой квартире и никуда не выходи из неё. Впрочем, на лестничной клетке стоит охрана, а прыгать вниз с седьмого этажа даже для тебя верная смерть, Борис. Скривившись, я огрызнулся глухим голосом:

– Ваша охрана для меня не препятствие, Юрий Владимирович, как и седьмой этаж не та высота, чтобы я разбился, выпрыгнув в окно. Мне нет никакого смысла заниматься всяческой хернёй и потому я буду вас ждать, но и вы не задерживайтесь. Три дня и если на четвёртый вы не придёте, заказывайте мне гроб.

Только после этих слов Андропов понял, что я не шучу. Он натянуто улыбнулся и сказал мне:

– Борис, я приеду в четверг к десяти утра.

Мы довольно холодно попрощались, Андропов покинул явочную квартиру, а я остался в ней с тремя плечистыми офицерами и девушкой, спавшей в малой спальной. Немного подумав, я принял душ и завалился спать. Все три дня я только и делал, что спал, ел сам, и кормил с ложечки Наташу, почти не разговаривая с ней. Со своими надзирателями я тоже не разговаривал. Это не имело никакого смысла. Еду для себя и Наташи я заказывал в ресторане и оплачивал из своего собственного кармана. В той закладке, которую я оставил на вокзале, я в числе прочего написал, что для того, чтобы Андропов смог заглянуть в будущее чужими глазами, нужна молодая женщина умеющая хорошо и очень быстро рисовать. Наташа как раз и была такой и мне, честно говоря, было непонятно, где молодая художница и где служба в КГБ? Но никаких вопросов я ей не задавал, да, и она тоже ни о чём меня не спрашивала. Н-да, парочка, выздоравливающая больная, которая едва могла вставать с кровати, и узник в соседней комнате. Андропов, как и обещал, приехал в десять утра. Первым делом я при нём разблокировал Наташу, она сделала небольшой комплекс упражнений и на вопрос шефа, прибавилось ли в ней сил, взяла меня за талию, легко подняла над головой, выжала четыре раза и потом поставила на пол. Андропов кивнул и сказал:

– Очень хорошо, Наташа. Примите душ и будьте готовы, прийти в кабинет. У меня появилось множество вопросов и я хочу их прояснить с вашей помощью. Борис, пройдём в кабинет, нам нужно серьёзно поговорить. – Когда мы вошли в кабинет, Андропов сел в кресло, положил на журнальный столик красную кожаную папку, в каких обычно заносят документы на подпись, и многозначительным тоном сказал – Ты наверное в курсе того, что я часто общаюсь с молодыми людьми. Среди них есть прекрасные специалисты, очень одарённые люди и некоторые прекрасные аналитики. Пятерых из них я привлёк к изучению твоих материалов, которые мы читали два дня с утра и до поздней ночи, а весь вчерашний день обсуждали прочитанное. Два самых главных вывода таковы – первое, наблюдение если и велось, то на протяжении не менее, чем сорока пяти лет, и второе, текст напечатан на пишущей машинке практически безукоризненно, на все триста двенадцать страниц только две опечатки. Это говорит о том, что ты готовил его очень долго и тщательно… Громко фыркнув, я воскликнул:

– Да, я его вообще не готовил! Это всё работа Бойла, которому я поручил составить сжатое изложение истории краха Советского Союза и гибели нашей цивилизации. Когда Бойл это сделал, а у него на всё ушло минуты три, то я принялся распечатывать его, но параллельно мне ещё приходилось заниматься и другим важным делом, чтобы незамеченным добраться до Москвы. В общем на распечатку ушло часов двадцать и поскольку у меня большая практика работы на пишущей машинке, а точнее на компьютере, что в моё время одно и то же, то я печатаю практически без ошибок и очень быстро. Слепым методом. Андропов кивнул и сказал:

– С этим мне всё ясно, Борис. Теперь поговорим о другом. Мы составили большой вопросник по твоему тексту и теперь хотим получить ответы на эти вопросы точно так же, как это было сделано по твоему же совету в первый день нашего очного знакомства. Ты согласишься повторить это? Сам я не очень-то желаю присутствовать при этом, но мои помощники будут задавать Наташе вопросы, а ты или Бойл будете показывать ей те или иные картины и документы на экране компьютера. Тогда мы сможем выяснить, что это, правда или ловкая стряпня. Огорчённо вздохнув, я попросил:

– Покажите мне ваш список вопросов. Андропов отрицательно помотал головой:

– Не могу, Борис. Нарушится чистота эксперимента. Ты должен быть выключен из этого процесса практически полностью и твоя задача заключается только в том, чтобы ты обеспечил его проведение. Только убедившись в том, что это всё не липа, я соглашусь ввязаться в бой. Тем более, что всё, что мы узнали за двое суток, каждого из нас привело в ужас.

Это было уже теплее, но я всё же не заулыбался, а скорчил неприязненную физиономию и сказал:

– Юрий Владимирович, меня не интересуют сами вопросы. Я хочу знать сколько их набралось. Андропов вздохнул и признался:

– Много, пятьсот двадцать четыре. У меня невольно вырвался вопрос:

– Они что у вас, совсем офигели? Извините, но это ведь не в кино сидеть, попкорн трескать, пиво пить и ржать. Председатель КГБ развёл руками и сокрушенно сказал:

– Борис, понимая это, мы и так сократили число интересующих нас вопросов почти в три раза. Пусть это произойдёт не сразу, так как я тоже прекрасно понимаю, что тебе будет очень трудно просидеть дней пять с голой девушкой на коленях. Недовольно поцокав языком, я попросил:

– Юрий Владимирович, дайте мне прочитать хотя бы пару вопросов, чтобы представить себе ситуацию.

Андропов недовольно покрутил головой, со вздохом взял папку, в ней лежало десятка полтора машинописных страниц, достал одну и протянул мне. Бегло прочитав несколько вопросов, я чуть не схватился за голову. Хорошо помня текст, который распечатал, мне сразу же стало понятно, что аналитики, задавая вопросы не прямого, а косвенного характера, просто хотели полнее прояснить себе картину происходящего. В принципе количество вопросов можно было считать и не таким уж большим, вот только мне показалось, что далеко не на все вопросы Бойл мог дать ответ в виде информации, извлечённой из компьютеров. На Тэурии, как и на многих других планетах нашей галактики, наблюдения за планетами, подобными Земле, велись ведь не в частном порядке, а организованно, большим коллективом и та станция, на которой главная роль отводилась Бойлу, была не единственной, но именно с неё с помощью нескольких десятков мужчин он вёл наблюдение сразу за четырьмя мирами, но только нашу планету пришлось спасать. Причём уже в пятый раз.

Дейл и Вилиэн были добровольцами, но они вошли в этот проект тогда, когда на Земле ещё не закончился две тысячи двенадцатый год. Поэтому вклад Дейла и Вилиэн поначалу был в общем-то невелик, но именно они стали в итоге контактёрами по многим объективным причинам. В том числе и потому, что наблюдатели нашли меня и Бойл, проанализировав множество параметров, счёл меня достойным кандидатом на роль мессии, на которую я вовсе не претендовал. Всё, что видели когда-то наблюдатели, а видели они это, как бы своими собственными глазами, ведь их восприятие просто уносилось от Тэурии к Земле на узком луче пси-волны, мгновенно преодолевая расстояние в пять с половиной тысяч световых лет, видели наблюдатели, потом считывалось с их мозга и эти визуальные образы могли транслироваться непосредственно в мой мозг, а через меня в мозг другого человека, но это должна быть женщина. Так что перспектива повторить всё, что мы с Наташей уже сделали один раз, меня совсем не обрадовала. Только отдав Андропову лист с вопросами, я наконец понял, что теперь за ширмой будут находиться аналитики, а он сам вскоре покинет явочную квартиру.

Это мне тоже не очень-то понравилось, но пенять мне было не на кого, ведь я сам предложил такую наглядную и убедительную, как мне показалось, форму доказательства, которая грозилась вылиться в несколько дней пассивного секса по принуждению. Ну, я то ладно, но теперь всё должна расхлёбывать Наташа. Попросив небольшой тайм-аут, я сказал, что хочу сам сказать обо всём майору Володиной, но перед тем как выйти, всё же сказал, что как консультанту, Наташе после этого цены не будет. Отправившись в спальную Наташи, я рассказал девушке о вопросах, составленных молодыми аналитиками, а также о том, что ей придётся сделать весьма продолжительный вояж в будущее, сидя у меня на коленях потому, что Андропов хочет окончательно убедиться, что никаким иным образом, кроме как начав масштабные реформы в Советском Союзе, не удастся изменить к лучшему весь мир и что третьего действительно не дано. Майор Володина отнеслась ко всему спокойно и весьма рассудительно, сказав:

– Борис, я прекрасно понимаю, что вы должны изменить наш мир, чтобы не случилось того, что я увидела, но вы ведь не можете сделать это в одиночку. Юрий Владимирович, как председатель комитета госбезопасности, не может, не имеет права, получив такой серьёзный сигнал, не отреагировать на него и не принять все меры, чтобы катастрофа не случилась. Именно поэтому ему нужна информация, полученная независимо от вас. Вы напрасно думаете, что это меня хоть как-то расстроит. Ведь вы пришли для того, чтобы извиниться? Я правильно вас поняла? Или вам нужна для этого путешествия в прошлое другая напарница, которая тоже умеет быстро делать зарисовки? Тайком облегчённо вздохнув, я улыбнулся и признался:

– Нет, Наташа, я просто пришел извиниться и объяснить тебе, что наше общение ещё не закончилось и поскольку обстоятельства вынудили нас стать любовниками и при этом изменить, ты мужу, а я своей жене, которую очень люблю, давай перейдём на ты. Нам придётся провести в этой квартире ещё немало времени, причём не просто сидя на кухне за чашкой чая.

Вместо ответа майор Володина обняла меня и поцеловала. Что же, такое начало мне уже нравилось, вот только беспокоило продолжение. Мы вместе вошли в кабинет, где я, едва увидев двух мужчин в офицерской форме, сразу же с облегчением вздохнул. Они уже установили на столе студийный микрофон и радиоприёмник, и теперь, один сверлил в стене дырку, чтобы протянуть через неё тонкие провода в соседнюю комнату. Андропов по прежнему сидел в кресле. Как только мы вошли в кабинет, он встал и с улыбкой сказал, беря в руку папку:

– Наташа, вам будут зачитывать вопросы, а вы будете с помощью Бориса просматривать записи наблюдений, сделанные Бойлом, и подробно рассказывать обо всём. Постарайтесь сделать как можно больше зарисовок. Увы, всё, что вы видите, это телепатическая проекция, направленная по пси-лучу в мозг Бориса и переданная потом вам. Всё, что вы будете говорить, будет записываться на магнитофон и если в какой-то момент вам будет нужна передышка, то нажмёте на кнопку. В соседней комнате тут же загорится сигнальная лампа и вы тем самым выключите магнитофон. Удачи вам. – Андропов направился к дверям и жестом пригласил меня выйти в коридор, где, передав папку с вопросами высокому мужчине в штатском, негромко, но почему-то насмешливо сказал – Как ты и попросил, Борис, я отдал распоряжение и теперь эта квартира принадлежит майору Володиной. Да, ты пожалуй прав относительно того, что Наташа станет после всего, что увидит благодаря тебе, моим самым лучшим консультантом. Увы, но кроме неё в то страшное будущее, которое обязательно наступит, если мы ничего не предпримем, мало кто сможет заглянуть. Иди работай, Оракул, а я начну думать над тем, как нам следует действовать дальше. Ты поставил передо мной очень сложную задачу, ведь ошибаться нам нельзя.

Юрий Владимирович оделся, мы попрощались и я зашел в зал. Там пятеро парней лет двадцати пяти на вид, одетых, как самые обычные студенты, сидели за круглым столом и один из них держал в руках красную папку. Ещё один офицер в форме сидел за письменным столом, на котором стоял большой, катушечный магнитофон «Грюндиг», возился с паяльником и какой-то платой. Юные аналитики вскочили, но я, жестом попросив сидеть, представился и тихо сказал:

– Здравствуйте, я Оракул. Ребята, я зашел к вам, чтобы сказать следующее. Вероятно кому-то из вас может показаться, что всё происходящее за стеной имеет какую-то пикантную окраску, поэтому я хочу, чтобы вы знали, это очень нелёгкое занятие, вступать в прямой контакт с тэурийцами подобным образом. Это требует большого напряжения сил и жутко выматывает. Время от времени нам придётся делать перерывы, а вы будете на это время включать в комнате музыку и погромче. Ещё я попрошу вас зачитывать вопросы отчётливо, громко и голосом лишенным хоть каких-либо эмоций, надеюсь вы понимаете, каких именно. Магнитофонная запись это хорошо, но её нужно будет немедленно превратить в текстовый документ, чтобы отдать на прочтение Юрию Владимировичу. Кто и где этим будет заниматься?

Один из парней сказал, что катушки с записью рассказа капитана Володиной будут немедленно доставляться курьером на Лубянку и там тотчас будет сделана стенограмма и уже она будет распечатана для Юрия Владимировича. Предупредив аналитиков, как именно они должны себя вести, я вернулся в кабинет. Оба офицера уже закончили свою работу, с невозмутимым видом объяснили, что связь с соседней комнатой будет двустороння и вышли. Мы с Наташей остались одни. На стуле я увидел свёрток и когда развернул его, то нашел в нём тёмно-синий махровый халат. В квартире было тепло и потому я сразу же разделся догола и надел его на себя нисколько не стесняясь своей напарницы и не прося её отвернуться. Наташа улыбнулась, сняла с себя халат и подошла ко мне, явно предлагая снять с неё бюстгальтер и трусики, что я и сделал, но на этом не остановился, а нежно обнял её и принялся, целуя, ласкать девушку руками, но не слишком настойчиво. Распахнув халат, я обнял её и спросил:

– Наташа, ты сможешь сидя на мне и ощущая меня в себе отрешиться от этого, чтобы громко и отчётливо докладывать, что ты видишь перед собой. Честно говоря, я ни разу не видел ничего из того, за чем сорок пять лет наблюдали тэурийцы. Тем не менее если я смогу, то стану шепотом подсказывать тебе что происходит и при необходимости стану ещё и твоим переводчиком. Девушка, обнимая меня, вдруг спросила с тревогой в голосе:

– Боря, ты сможешь долго…

Она замялась и я, поняв по её прикосновению, что именно беспокоит её более всего, улыбнулся и ответил:

– Наташенька, хотя я начал заниматься куэрнингом не так уж и давно, уже научился чувствовать своё тело и полностью его контролировать, а потому смогу находиться в форме ровно столько, сколько это потребуется. Товарищей за стенкой я предупредил, чтобы как только ты подашь им сигнал, они включали у себя музыку погромче. Так, на всякий случай, чтобы не прислушивались, хотя стены в твоей квартире между комнатами вроде толстые. – Увидев удивление в глазах девушки, сказал – Да, теперь это твоя квартира, Наташа, так что когда всё закончится, я попрощаюсь с тобой и покину её с лёгким сердцем.

Наташа сразу же поняла, кому она обязана таким приобретением, поцеловала меня и улыбнулась. Через несколько минут мы услышали из динамика ровный, монотонный и чуть ли не механический громкий голос:

– Оракул, товарищ майор, мы готовы начать запись. Наш первый вопрос такой, что явилось причиной сбоя в системе информации США, из-за чего прошло сообщение об угрозе ядерного нападения со стороны Советского Союза? Прежде чем мы приступить к работе, я сказал:

– Мы будем готовы через десять минут, товарищи, а вы пока что пошлите кого-нибудь в гастроном и купите нам хотя бы лимонада, а ещё лучше сока. Виноградного и яблочного.

Нам действительно было пора подготовиться, а поскольку на этот раз компьютер уже не был нужен, то я сходил в спальную за простынёй, покрыл ею удобное, мягкое кресло, поставил его напротив стола с микрофоном, рядом с ним, справа, журнальный столик и отгородил его от двери ширмой. Как только нам принесли два стеклянных графина с соком и бокалы, мы сняли с себя халаты, я сел в кресло, а Наташа села на меня. Впереди, слева от стола немедленно появилась проекция Дейра, сидящего на своём летающем кресле и одетого в серебристый лёгкий комбинезон, мы поздоровались и он сказал:

– Желаю вам удачи, ребята, просмотр записей грозит затянуться на целую неделю. Я прочитал все вопросы и поговорил с Бойлом. У него есть ответы практически на всё, что интересует Юрия Владимировича и его аналитиков, но я хочу сделать одно пояснение. Дело в том, что наблюдение за Землёй вообще-то ведётся вот уже семь с половиной тысяч лет. Это тэурийский отдел наблюдал за вашей планетой всего сорок пять лет, а до этого за ней наблюдали с других планет, более отдалённых от вас. У Бойла есть записи всех наблюдений и поскольку ситуация очень сложная, то он хочет провести Наташу по отрезку истории вашей страны и планеты протяженностью в сто пятьдесят лет, но на это потребуется почти два с половиной месяца, если майор Володина будет сидеть на тебе по семь часов в день, Борис. Зато вы получите куда более полное представление о том, почему всё так случилось. Раньше мы как-то не думали о причинах и кажется зря.

– Это точно, Дейр. – Откликнулся я – Не даром у нас говорят, зри в корень. – После чего обратился к напарнице – Наташа, если Дейр говорит о почему, то значит за этим почему стоят люди и тайные организации. Думаю, что Юрий Владимирович должен знать истинную историю страны, а не мифы о ней.

Наташа и без моих слов уже хотела встать, но я её удержал на себе. Наконец девушка встала, я вскочил вслед за ней и мы оба, надев халаты и тапочки, вышли из кабинете и направились в зал. Там я видел телефон ВЧ. Майор Володина сделала всё без меня, в смысле заставила всех освободить помещение. Она позвонила Андропову и коротко ввела его в курс дела, после чего передала мне трубку. Председателя КГБ интересовал только один вопрос, смогу ли я продержаться столько времени и я ответил:

– Смогу, Юрий Владимирович, мы оба сможем. Как вы понимаете, мы сможем копнуть так глубоко, как этого ещё никто не делал, поэтому когда в следующий раз будете ехать к нам, привезите мой любимый торт «Киевский» и погоны полковника для Наташи. Всегда мечтал иметь любовницу-полковника КГБ. Андропов рассеялся, я положил трубку, а Наташа спросила:

– Ты это серьёзно? Усмехнувшись, я ответил:

– Нет, конечно, полковничихи все, как правило, уже старые и курят «Беломор», поэтом мечтать о таких любовницах это не комильфо. Зато сделать свою любовницу не только самым сведущим историком новейшего времени, но ещё и полковником КГБ, вот это действительно круто. Ну, что, пошли, малышка?

Однако, отправиться в кабинет сразу не получилось. Наташа собрала в зале офицеров и юных аналитиков и объявила им о том, что планы Юрия Владимировича немного изменились и что перед тем, как направиться в будущее, мы совершим погружение в прошлое. К этому моменту в зале появились две кушетки и одну из них она немедленно реквизировала и только после этого мы пошли в кабинет. Там я занёс кушетку за ширму и вскоре мы погрузились в историю, отправились в далёкий одна тысяча восемьсот шестьдесят пятый год, во времена царствования Царя-Освободителя – императора Александра Второго. Однако, Бойл перенёс нас не в Россию, в Санкт-Петербург, а во Францию, в Париж, в роскошный особняк, стоявший на Елисейских полях, где в большом, красивом кабинете сидели семеро господ и спокойно, тихо и благопристойно обсуждали очень важный для себя вопрос, как быстро станет развиваться Россия после отмены крепостного права. На столе, за которым они сидели, лежал Манифест об отмене крепостного права и Положение о крестьянах, выходящих из крепостной зависимости.

Господа эти были даже не масонами, хотя владельца особняка все знали, как наиболее видного масона Франции. Все семеро были эмиссарами богатейших людей Европы и её правящих династий. Дейр даже встал со своего кресла, чтобы пройтись по кабинету и рассказать нам, кто тут «ху из кто». За окнами кабинета был виден зимний парк, слегка припорошенный жиденьким, а потому грязноватым на вид, снежком и всё это действо происходило семнадцатого января. Остановив картинку, Дейр стал зачитывать стенограмму состоявшегося в тот день совещания, а Наташа громко повторяла вслед за ним каждое слово и при этом ещё и быстро делала зарисовки. Для удобства она даже положила ножки на стол и потому четвертинки отличной чертёжной бумаги, рука у неё, как у художницы, была набита просто великолепно, словно птицы слетали на ковёр. Так шел час за часом, пока в половине третьего, мы ещё даже не обедали, закончив разбираться с третьим эпизодом злокозненной деятельности самых влиятельных людей Европы против России, Наташа не подала сигнал в соседнюю комнату, что мы должны сделать перерыв.

Там немедленно заиграла музыка и я перенёс девушку на кушетку. В ту минуту хороший, бурный секс ей был нужен даже больше, чем вкусный обед. Именно его я ей и предоставил вместе со своим вновь обретённым умением в считанные секунды доводить девушку до сильнейшего оргазма. После этого, отдохнув с полчаса и приняв душ, мы отправились на кухню, а она в Наташиной новой квартире была очень просторной. С нами обедали ещё два человека, Виктор – офицер, специалист в области связи и звукозаписи и Никита – аналитик из команды Андропова. Виктор не выдержал первым и спросил нас:

– Оракул, товарищ майор, это что же получается, они целенаправленно гнобили нас ещё с тех времён? Вместо ответа я спросил его:

– А ты что же, думал, что все неприятности у нас начались с октября семнадцатого года, Витя? Нет, нас начали ненавидеть гораздо раньше, но я так понимаю, что только с начала шестьдесят пятого года девятнадцатого века за нас взялись самым основательным образом. Россия всегда была для Запада шилом в заднице и потому ни о чём ином, кроме как о том, как бы нас ослабить и поставить на колени, этот долбанный Запад даже и не думает, вот только хрен у него что получится, особенно теперь.

Наш марафон начался в одиннадцать часов девять минут пятнадцатого января. В первый день, сделав два перерыва, один на обед и секс, а второй, короткий, в девять часов вечера, на ужин, закончили работу в четверть первого ночи и сразу же пошли в мою спальную, она была почти вдвое больше и первым делом занялись любовью. Утром, проснувшись на час раньше Наташи, я минут сорок занимался куэрнингом и потому начал день бодрым и энергичным, а вот моя напарница, проснувшись в семь утра, только приняв душ, повеселела и у неё заблестели глаза. Ну, а я, пока она спала, ещё и нарисовал несколько эскизов, так как у меня появилась одна безумная идея, и за завтраком отдал их Виктору. В восемь утра мы снова погрузились в мир подлости и хитроумных диверсий, направленных против России в девятнадцатом веке. В час дня приехал Юрий Владимирович, привёз большой торт «Киевский» и новенькие полковничьи погоны. Глаза его, всё то время, что мы пили чай с тортом, весело блестели. Он уже прочитал всё, что для него распечатали за ночь и был поражен полнотой и глубиной исследовательской работы.

Ну, тут ему нужно было благодарить не нас, а Бойла. На следующий день нам привезли специальное мягкое сиденье, на котором мы могли сидеть лицом друг к другу, оснащённое столиком с пюпитром и стеклом, чтобы снимать копии с экрана монитора при помощи кальки, а также ещё одним пюпитром, чтобы Наташе было удобнее рисовать. Ещё нам привезли студийный микрофон со стойкой и портативную электрическую машинку «Оливетти». В этот день мы пошли на смелый эксперимент и Бойл стал транслировать сразу два пси-сигнала с информацией, основной, показывающий широким ракурсом исторические события, и дополнительный, посредством которого я мог работать на своём компьютере, заглядывая в него через Наташино плечо. При этом две регулируемые, узкие спинки плотно прижимали нас друг другу, а Наташина была ещё и оснащена подголовником и вообще она сидела на мне откинувшись назад, под наклоном, пропустив руки между моим торсом и руками, а потому глядя под углом к горизонту на всё, что ей показывал Бойл.

Моя напарница-любовница быстро научилась «гасить» монитор, а вот мне, поначалу, было неудобно печатать, копировать изображения и рисовать эскизы. Зато теперь ничто не мешало нам выполнить двойной объём работы. Восемнадцатого января к нам снова приехал Андропов с тортом и бутылкой шампанского, чтобы сказать мне, что он принял окончательное решение и попросил меня хорошенько вооружить его и Леонида Ильича. С Брежневым он уже переговорил, показал ему все материалы операции «Оракул» и тот, подивившись тому, что инопланетяне послали в прошлое русского человека, сказал, что ему нужно хорошенько подумать. Андропов, нисколько не стесняясь Наташи, по этому поводу сказал так:

– Боря, со здоровьем у Лёни дела даже хуже, чем они были у меня, а потому, как только он подумает, то в зависимости от того, до чего додумается, мы и примем решение, кто его будет лечить, ты или коновалы из ЦКБ. Впрочем, не волнуйся, вот теперь Лёня против меня точно не пойдёт и примет правильное решение. Ну, друзья мои, работайте и ни о чём плохом не думайте, я всё решу.

В присутствии Андропова я позвонил на запасную площадку, где моего звонка из Москвы ждали моя королева и родители, дал им команду отбой, а потом позвонил генералу Гирину и попросил его срочно доставить в Москву деревянного Васю-сана. Алексей Викторович прилетел той же ночью вместе с дедом Веней и Олей. Они заселились в соседнюю квартиру и у нас началась совсем другая, куда более вкусная и весёлая, жизнь. Оля была прекрасной поварихой и готовила на всех. Каждое утро, ровно в шесть часов, в большой спальной, площадью в тридцать шесть квадратных метров, все стены которой были увешаны плакатами с иероглифами, пол застелен огромным ковром, а вместо люстры с потолка свисал Вася-сан, я два с половиной часа учил Наташу с Олей и обоих дедов куэрнингу, причём высокого уровня. Спали мы с Наташей в маленькой спальной, но начиная с двадцатого числа в её квартире трое суток провёл Андропов и потом трижды в неделю приезжал по утрам, чтобы освоить хотя бы азы куэрнинга и быть всегда бодрым, свежим и подтянутым.

В половине девятого мы завтракали и в девять утра приступали к работе. Оля оставалась в квартире и упорно тренировалась, но при этом часто прибегала в наш кабинет, чтобы сделать нам точечный массаж. Несколько раз ей довелось посидеть на моих коленях, чтобы просмотреть некоторые материалы, интересующие её, на компьютере. Глубокого погружения я ей не разрешил совершить ни разу, а стало быть и сам в девушку тоже не погрузился. Дед Лёша и дед Веня после тренировок уезжали в какую-то скульптурную мастерскую, где занимались изготовлением полутора дюжин новых макиваров из красного дерева. Довольно часто мы обедали прямо на рабочем месте и вообще работали очень интенсивно, до двенадцати ночи, по четырнадцать часов в сутки. Поначалу мне ещё приходилось прибегать к сексу среди бела дня, чтобы поднять настроение Наташе, но вскоре, когда и ей стало хватать на сон пяти, а то и четырёх часов, мы стали делать это только по ночам. Поэтому стопка машинописных листов, рисунков, эскизов и чертежей быстро росла, но только перед моим мысленным взором. Вслед за генералом Гириным прилетел Князев, а в городе на хозяйстве остался Жорка. Поэтому большая часть документов отдавалась ему, а меньшая Юрию Владимировичу и потому подготовка к строительству завода началась немедленно и шла ударными темпами.

В феврале начался съезд КПСС и на нём был принят девятый пятилетний план, в котором был не только предусмотрен рост выпуска потребительских товаров, но и их экспорт за рубеж, а также импорт тех товаров, которые наши предприятия не могли пока что производить сами. Брежнев принял окончательное решение и даже намекнул в своём докладе о том, что несгибаемыми бывают одни только дураки и чугунные кнехты, а коммунисты должны оперативно реагировать на всё и не бояться ничего нового и кажущегося необычным. В начале февраля я на полдня покинул Наташину квартиру, чтобы исцелить Брежнева и ещё несколько десятков человек в стенах ЦКБ. Это были члены Политбюро нового, расширенного состава и члены их семей. Всё это происходило в глубокой тайне, но так и нужно было поступить. «Куэрн тэур-Дэйван» это ведь тоже очень мощное оружие в борьбе с врагами нашей страны, а все те люди, которым я был представлен, без каких-либо дураков, были настроены провести в СССР все необходимые для победы реформы.

Глава 21

«Метеор-Альфа-П»

Прежде чем покинуть тренировочную базу команды «Метеоры Юга», я решил сделать себе приятное и прокатиться по новой гоночной трассе, которая построили даже быстрее, чем со стапеля сняли первый концепткар «Метеор-Альфа-П». Ещё бы, на её строительство нагнали столько техники и люди работали в три смены, причём с огоньком, так как зарплаты платили о-го-го какие, по шестьсот целковых и выше, в месяц. Фактически были построены две гоночные трассы – большая, семнадцатикилометровая, для тренировок и испытаний будущей продукции завода «Метеор» – автомобилей, скоростная с малым числом поворотов, и поменьше – для гонок «Формула-1», но тоже нехилая, восьмикилометровая, огибающая холм, с двумя дюжинами поворотов и шикан, а также большим и удобным паддоком и двумя главными трибунами вдоль старта-финиша, но трибуны ещё строились. Их должны были сдать через полтора месяца, к первому июлю семьдесят первого года. К этому же сроку на заводе должны быть изготовлены шесть болидов «Формулы-1», работа над которыми уже кипела вовсю и началась она в первых числах февраля.

Испытательная трасса мне нравилась гораздо больше, чем гоночная. По её яркому, красно-коричневому покрытию, ровному, как стол, и шероховатому для лучшего сцепления колёс с полотном дороги, но упругому и эластичному, верхний, трёхсантиметровый слой представлял из себя асфальтеновый тартан, так что падать на него уже не так страшно, как на обычный. В то же время асфальтан был практически нестираемым, приклеивался к асфальтеновому бетону намертво и совершенно не боялся ни огня, ни порезов. В общем это было идеальное дорожное покрытие, единственным недостатком которого, вкупе с асфальтеновым бетоном, было то, что уж если ты его постелил один раз, то хрен его потом чем раздолбаешь, кроме пятисоткилограммовой авиабомбы, да, и это ещё не факт, что она его пробьёт, так как расчёты прямо говорили об обратном.

А ведь всё начиналось именно с аморфного углерода, водородного топлива и асфальтеновой смолы. Наша с Наташей вахта закончилась пятнадцатого марта и утром шестнадцатого, перед тем, как подняться с кровати, мы всю ночь не спали, занимались любовью, я поцеловал эту девушку в последний раз. Мы расставались с ней навсегда. Она любила своего мужа, я любил мою королеву Ирочку, а то, что судьба свела нас на какое-то время, так это просто её подарок нам обоим. Полковник Володина уже стала референтом и помощником Юрия Владимировича и то, что мы перевыполнили даже планы Бойла, делало её просто невероятно образованным референтом и самым знающим историком в мире. У Наташи была феноменальная память и она без малейшего смущения сказала, что все свои наброски уже довольно скоро превратит в иллюстрации практически неотличимые от фотографий. Что же, это будет прекрасным учебником истинной истории России начиная со времён Древнего Рима и до наших дней включительно. Правда, если он и будет издан, то до определённого момента под грифом совершенно секретно.

Не могу сказать, что мы с Наташей полюбили друг друга за эти почти два месяца, ведь она так и не узнала толком, кто я такой, а мне некогда было расспросить о её жизни. Зато прощаясь, надеюсь не навсегда, мы испытывали по отношению друг к другу глубокую сердечную привязанность и решили стать просто добрыми друзьями. Если, конечно, позволят обстоятельства. В восемь утра, когда квартиру покинули все находившиеся в ней сотрудники КГБ, приехал Юрий Владимирович, чтобы выпить с нами чаю, поздравить с окончанием операции «Прорыв в прошлое» и попрощаться со мной. Он вручил мне удостоверение сотрудника КГБ в ранге его помощника, но посоветовал не слишком-то часто им размахивать и, вообще, держаться в тени, как я и сам того желал. В общем Кулибин, он же Карузо, он же секретный информатор Оракул, возвращался к своей прежней жизни и должен был в самом скором времени начать вести себя гораздо скромнее, чем прежде, как бы показывая тем самым, что пацанчик-то начал мало-помалу взрослеть и набираться ума-разума.

Начиная с двадцатого января, мне удалось сделать очень многое. В первую очередь почти полностью модернизировать наш нефтеперегонный завод. На нём уже прекратили переводить нефть на прямогонный бензин, соляру и мазут и даже более того, добрая половина оборудования уже была порезана автогеном и сдана в металлолом. Завод был небольшим и приглянулся Бойлу в первую очередь из-за того, что на нём завершили строительство довольно внушительного цеха по производству моторного масла, но оборудование ещё не завезли. Именно это позволило установить в нём множество громадных, двенадцатикубовых «кастрюль-скороварок» с закрывающейся крышкой, коническим дном и открывающимся снизу сливным люком, изготовленных из нержавейки и установленных на высокие стойки. К ним даже были подведены трубы для подачи газа. Ещё в этом цехе установили барабанные дробилки для измельчения угля и стали завозить его в больших количествах, причём самый низкокачественный, почти бурый, дающий при сгорании огромное количество того самого шлака, из которого получалось особенно много асфальтеновой смолы, а именно она была нужна в первую очередь.

Князев в Москве тоже не скучал и провёл огромную подготовительную работу. По рекомендации Бойла, который знал всё и обо всём, в Москву были приглашены и срочно доставлены молодые, талантливые инженеры-конструкторы автомобилей и дизайнеры. Совместно со мной, а точнее по моим эскизным наброскам, был не только полностью разработан проект родстера «Метеор-Альфа-П», но и изготовлен его макет из дерева, в натуральную величину, а также макеты всех деталей, над чем трудился в цехе завода «АЗЛК» коллектив из почти шестидесяти самых опытных мастеров-макетчиков, не говоря уже о том, что инженеры-конструкторы каждый день выдавали в цех чертежи, которые они вычерчивали по моим калькам. Естественно, что всю работу за нас выполнил Бойл, я всё перенёс на кальку, а остальной коллектив воплотил в чертежах и макетах. Князев, приезжавший на завод «АЗЛК» каждое утро с красными после бессонной ночи глазами, чтобы раздать техзадания коллективу и проверить, как исполнены его предыдущие приказы, наверное казался им каким-то монстром автомобилестроения. Ещё бы, такие идеи и темпы.

Работая таким образом, мы почти полностью изготовили даже новый восьмицилиндровый оппозитный двигатель, но самое главное, в нашем городе уже всё было готово к тому, чтобы принять в нём коллектив разработчиков, состоящий из двухсот восьмидесяти человек и даже подготовлена пусть и временная, но отличная площадка для изготовления концепткаров в натуре, пока что с V-образным газоновским движком, который я намеревался форсировать так, как это ещё никому не снилось, сделав его тридцатидвухклапанным. С готовым движком работать всё же будет легче и мы сможем быстрее выкатить из ворот механосборочного цеха завода «Россельхозтехника» наши концепткары. Пока Князев занимался этой работой, Жорка также трудился сутками напролёт, проектируя завод и принимая контейнеры со станками и прочим оборудованием. Так уж случилось, что строительная площадка, на которой уже велись земляные работы, находилась всего в полукилометре от нефтеперегонного завода, которому уже очень скоро предстояло стать заводом по переработке углеводородного сырья и довольно мощной электростанцией.

Тепло попрощавшись с Юрием Владимировичем и дождавшись, когда он покинет Наташину квартиру, я распрощался и с ней. Честно говоря, нам было грустно расставаться, но к ней уже спешил супруг, а потому, поцеловав своей бывшей любовнице, но навсегда напарнице, руку, я вышел из квартиры со своей дорожной сумкой и бодро потопал по лестнице наверх. Там я поднялся на чердак прошел по нему и через два подъёзда вышел из дома на улицу, где меня уже поджидал в такси Князев. Завидев меня, он тут же выскочил из машины и полез обниматься. Я тоже успел соскучиться по этому умному, головастому, весёлому и жизнерадостному мужику. Митрофаныч уже успел побывать в руках у моего отца, хорошенько выспаться и трое суток повздыхать в ожидании того дня, когда его разблокируют. За то время, что мы не виделись, он изрядно помолодел. Затолкав меня в двадцать первую «Волгу», Князев сказал:

– Во Внуково, шеф, и побыстрее, – после чего стукнул меня кулаком в бок и радостно спросил, – ну, как ты, Кулибин, отбатрачил своё? Может быть всё же пойдёшь к нам с Жоркой на завод? Мы же всё равно без тебя, как без рук будем. Как-то не по-людски получается, ты и вдруг остаёшься в стороне.

– Нет, Митрофаныч, извини, не могу. – Сокрушенно ответил я и с улыбкой добавил – Я теперь свободный художник, но всё же будут очень часто общаться с тобой, Жорой и всеми нашими ребятами. Ладно, Серёга, прилетим домой, там поговорим.

По прилёту, сразу же из аэропорта, у нас уже во весь рост бушевала весна, едва только расцеловав Ирочку и родителей, я сразу же поехал на углеводородный завод. Мне не терпелось поскорее запустить процесс. До него мы домчались за полчаса, за рулём нашей «Волги» сидел отец, а рядом с ним, повернувшись к нам, мама. Ну, а мы с Ирочкой всю дорогу целовались. Первым делом я осмотрел главный цех, в котором, в шестнадцать рядов выстроилось четыреста «кастрюль», одетых в рубашки из стеклопластика и это была только первая очередь завода. Уже очень скоро всего за сутки этот цех будет выдавать не менее двадцати пяти тысяч тонн водородного топлива, аморфного углерода и асфальтеновой смолы. Всё оборудование в цеху, мастера работали круглосуточно, было уже смонтировано, да, его то и было всего ничего – трубопроводы для перекачки в ёмкости водородного топлива, трубопроводы для откачки аморфного углерода, полуцилиндрические транспортёры с шнеками из нержавейки, к которой не прилипала асфальтеновая смола, ультрафиолетовые светильники, встроенные в крышки, газовое оборудование и медные электроды с электрическими кабелями, которые поднимались под потолок, соединялись и двумя уже толстенными кабелями шли к электрической подстанции.

Все «кастрюли» уже заправил под завязку необходимыми ингредиентами и мне только оставалось запустить процесс. Из Москвы мы с Князевым прилетели около полудня и когда приехали на углеводородный завод, то попали к началу обеденного перерыва. Во время короткой прогулки по цеху, меня сопровождала проекция Дейра и я время от времени, заглядывая то туда, то сюда, беседовал с ним и с его помощью с Бойлом. Через двадцать минут после начала экскурсии, я вошел в лабораторию. Для директора завода, а им был муж Галины, и его главного технолога, являлось полной загадкой, во что же это по приказу первого секретаря крайкома в считанные недели превратили их завод. Вместо меня об этом рассказывал Князев, а я как бы был его корешем, приглашенным на пуск, но именно мне он доверил загрузить в лабораторный автоклав все нужные ингредиенты, влить в них дрожжи и включить на десять минут ультрафиолет. Вадим Игоревич и Татьяна Владимировна смотрели то на меня, то на Князева, как на идиотов. Главный технолог покрутила головой и негромко сказала:

– Но ведь ультрафиолет убьёт дрожжи.

– Авось не сдохнут, – сказал я, глядя на секундомер, и вскоре приказал, – надеть очки и приготовить эту вашу мазуту.

Через несколько секунд я открыл крышку автоклава и в него влили семь литров нефти, быстро закрыв крышку, я включил сначала электрическую мешалку, а затем пустил на десять секунд газ – чистый этилен из баллона. Ещё через тридцать секунд я выключил ультрафиолетовую лампу, а ещё через пятнадцать, мешалку, быстро открыл крышку и озабоченно сказала:

– Если московские химики не брешут, Митрофаныч, то через полторы минуты из этой киструли полезет густая, желто-розовая пена, так что Вадим Игоревич, приготовьтесь её вычерпывать и раскладывать по мензуркам. Первые десять заложите в холодильник, они будут у вас теперь эталоном, а все остальные можно смело загружать в большие киструли и через десять минут включать ультрафиолет ровно на полчаса, чтобы запустить процесс, а после этого, через шесть часов, он завершится.

К удивлению Татьяны Владимировны, миниатюрной брюнетки лет сорока пяти, всё именно так и произошло и она сказала:

– Это просто поразительно, дрожжи превратились во что-то иное. – Прикоснулась к совершенно новой культуре очень быстро мутировавших дрожжей палец, испуганно отдёрнула его и громко воскликнула – Ой, они током стреляются! Даже искра проскочила! Что же это за дрожжи такие. Князев с солидным видом сказал:

– А это уже и не дрожжи, Танечка, это новый вид микроорганизмов. Они даже питаются не как все прочие, а пожирают энергию этих, молекулярных связей и называются энергофагами, а потому не только производят водородное топливо, аморфный наноуглерод и асфальтеновую смолу, но ещё также и электричество. – Хлопнув меня по плечу, он спросил – Ну, что, Кулибин, домой поедем или ты хочешь посмотреть, как заработает завод?

Естественно я хотел посмотреть как раз именно на это, иначе зачем бы я тогда сюда ехал? Вскоре в химическую лабораторию пришли с обеденного перерыва сотрудники и, увидев, что их директор черпает пластиковым ковшом розовую пену и разливает её по мензуркам, быстро отобрали у него орудие труда. От пены, между прочим, шел приятный, не слишком сильный карамельный запах и такой будет теперь витать над углеводородным заводом всегда, так что прощай вся прежняя вонь и копоть. Если Бойл не шутил, а он у нас большой любитель пошутковать, то те летучие ароматические вещества, которые выделяют крошечные пожиратели углеводородов – микроорганизмы-энергофаги, стимулируют потенцию получше любой виагры, являются к тому же афродизиаком и усиливают половое влечение. Говорить об этом Вадиму я не стал, а то он ещё заставит всех работниц, которых у него было добрых две трети, надеть противогазы, но именно поэтому настоял на том, чтобы неподалёку от углеводородного и автомототракторного завода был построен большой посёлок Метеор с таунхаузами на четыре семьи по моим архитектурным проектам.

Такого рода эскизы уже тоже переводили в чертежи и архитектурный альбом застройки, который мы разработали с Бойлом. Наташеньке он очень понравился. Как только первый лабораторный столик с колёсиками был заполнен мензурками, мы пошли в цех и посмотрели на то, как будут запущены первые биохимические реакторы. Всего мы провели на углеводородном заводе часа четыре и только после того, как были запущены все реакторы и в каждом начался биохимический процесс, голодные в обоих смыслах этого слова мы поехали домой. Хотя гостей мы к себе и не звали, первыми к нам примчались Борька на своём новеньком супербайке, Жорка, ещё больше похорошевшая Тонечка, которую нужно было держать подальше от углеводородного завода, Вера, а вслед за ними ещё человек двадцать и все с кастрюлями и прочими термосами, так что готовить нам не пришлось. Пока женщины накрывали на стол, мы поднялись наверх и мои друзья стали показывать мне, как они овладели куэрнингом. Когда нас позвали к столу, я попросил Жорика задержаться, отвёл его в самый дальний угол и, как только мы остались одни, спросил:

– Как у тебя дела с Тоней, старик? Она, пока я отсутствовал, так похорошела, что и пером не описать.

Жорка понял меня правильно. Нисколько не обидевшись, он широко заулыбался и негромко ответил:

– Всё отлично, Боб. Тонечка просто прелесть. Знаешь, как только мы стали подниматься в куэрнинге всё выше и выше, она сама стала так беречь себя, что мне ей уже даже не приходится ни о чём говорить. Господи, Карузо, если бы ты только знал, как сильно я её люблю и она меня тоже. Она же королева, старик. Кивнув, я с мечтательной улыбкой прошептал:

– Как и моя Ирочка, Жора. Ну, что же я очень рад за вас.

Гости не стали расспрашивать меня о том, чем же я занимался в Москве. Наверное потому, что двумя днями раньше из Москвы вернулись оба деда и Оля, которые тоже сидели с нами за столом. Мы ужинали, чем Бог послал, а он был необычайно щедр, пили вино моего фирменного изготовления и я всё больше слушал о том, что происходит в нашем городе. Хотя об этом ещё не было объявлено во всеуслышанье, чуть ли не все жители города и края вовсю обсуждали, что же из себя будет представлять особая экономическая зона. Георгий Иванович, приехавший к нам в гости последним, при этом морщился так, словно съел зелёный лимон и то и дело восклицал:

– Нет, я точно кого-нибудь за разглашение служебной информации либо посажу, либо к стенке поставлю. Это же надо, так всё переврать и вы туда же, товарищи кулибинцы, повторяете всякую чушь вслед за базарными бабками. Никакого капитализма в нашем крае не будет! Так и зарубите себе это на носу. Нового старого НЭПа, тоже, а будет нормальный социализм, но с социалистическим рыночным хозяйством, когда зарплату людям будут платить не за выполнение плана по производству утюгов, а по итогам реализации произведённой продукции. Всё, хватит об этом, мне разговоры о том, что будет, на работе надоели. Давайте лучше споём. Кулибин, только не твою песню про самолёты.

Отец принёс гитару и стал петь романсы и все, кроме меня, не с моим голосом соваться в этот прекрасный хор, принялись ему подпевать. В общем вечер прошел просто изумительно, я даже чуть было не прослезился от умиления, но сдержался и стал рассказывать анекдоты. Преимущественно про автомобили. Особенно всем понравился тот, в котором рассказывалось про раллистов, входивших в крутой поворот вокруг апельсиновой рощи, в котором советский пилот на двадцатьчетвёрке, с громким криком: – «На фига вы тута веток насажали!», проделал в ней просеку и спрямил трассу. Хохотали все просто до упада. В начале двенадцатого гости разъехались, а в начале первого, убрав со стола, перемыв всю посуду и вместе приняв душ, мы с моей королевой наконец-то добрались до нашей постели. Где-то часа через полтора, крепко прижимая Ирочку к груди, я рассказал ей о том, чем был вынужден заниматься в Москве всё это время и передал ей привет и поцелуй от полковника Володиной. К моему полному облегчению Ирочка перенесла всё с философским спокойствием, слегка кивнула, улыбнулась и поцеловала меня с такой страстью, что все наличные запасы камней мигом свалились с моей душе и мне стало так легко и приятно, что даже не верилось. Оторвавшись от моих губ, Ирочка снова улыбнулась мне нежной, любящей улыбкой и сказала:

– Боренька, это ведь была необходимость, любимый, а не твоя прихоть. Такое ещё может случиться с тобой ещё не раз и всё потому, что ты у меня посланник из будущего. Знаешь, я лучше услышу это ещё не один раз, чем узнаю, что тебя не стало. Ты ведь летел в Москву, как самый настоящий камикадзе. Так ведь? Теперь кивнул уже я и признался:

– Да, моя королева и Юрий Владимирович, прощаясь со мной сегодня утром, сказал, что именно то, что я был готов свести все счёты с жизнью, если он не начнёт в стране реформы, заставило его отнестись серьёзно ко всем доводам. Моим и Бойла, которые транслировала ему Наташа. Она замечательный человек, Ирочка, и ты с ней сразу же подружишься.

Моя королева ответила мне ещё одним поцелуем и я уснул с твёрдым намерением не просыпаться раньше полудня, крепко обняв её, как всегда. Поэтому утром я проснулся тотчас, как только Ирочке потребовалось выйти из спальной, и взглянул на часы, было половина седьмого, а занятия в институте начинались в девять утра и неё была первая пара. Тем не менее, как только моя королева вернулась в спальную, мы начали свой новый день с любви. Завтракая в половине девятого, я выяснил, какой у неё учебный план на сегодняшний день и поскольку он был заполнен заботами и хлопотами до семнадцати тридцати, то позаимствовал у жены машину. После того, как я отвёз Ирочку на работу, мой первый визит был на углеводородный завод. Он уже благоухал, как конфетная фабрика. Десятки машин сновали между углеводородным заводом и комбинатом железобетонных изделий. Георгий Иванович, пользуясь своим высоким положением в партии, всё-таки член Политбюро, привлёк к строительству ещё и военных строителей, причём из ракетных войск.

Именно офицеры-строители, имевшие большой опыт сооружения пусковых шахт, организовали дело таким образом, что как только асфальтеновая смола стала поступать на ЖБИ, сразу же началось производство тяжелого асфальтенового бетона. Комбинат находился в трёх километрах от городской черты – нового микрорайона Фестивальный, рядом с живописнейшей местностью, редколесьем, протянувшимся вдоль реки, что когда-то меня жутко бесило – надо же было догадаться, построить там промзону прямо на берегу реки. Рядом с комбинатом пока что находилось всего два предприятия, УПТК стройтреста с большими складами и СУМС с кучей всяческой строительной техники, от которых до берега реки было рукой подать, всего семь километров. В трёх километрах от углеводородного завода располагался бывший отдельный дивизион краевого ГАИ – длинное трёхэтажное здание с огромным плацем перед ним и отличными гаражными боксами на пять дюжин машин со своим ремонтным цехом.

Совсем рядом, вокруг двух холмов пролегали испытательная и гоночная трассы, а за ними, в степи, находилась огромная стройплощадка с уже вырытыми котлованами. Бывший нефтеперегонный, а теперь углеводородный завод находился буквально в километре от него и девяти километрах от берега реки. Он стоял прямо на трубе. Магистральный трубопровод, качавший нефть в Новороссийский нефтепорт, проходил в четырёх километрах южнее. Вскоре он начнёт качать вместо нефти водородное топливо и уже оно пойдёт на Запад. Ну, а пока что мимо нашей гоночной базы к ЖБИ ехали «Мазы» со стальными, наращенными самосвальными кузовами, в задние борта которых, наглухо приваренные к боковым, были врезаны сливные люки, а сами они наращены на метр. Они везли на ЖБИ свежую, ещё горячую асфальтеновую смолу, источающую запах конфет, а с ЖБИ на стройплощадку и уже отсыпанные щебнем гоночные трассы асфальтенобетон. В сплошной веренице машин попадались также ярко-красные бетономешалки, установленные на «Мерседесы» и «Маны». Дмитрий Миронович не скупился, прекрасно понимая, что автозавод «Метеор» – самый главный в его ведомстве.

Вся зона строительства, начиная от берега реки прямо за городской объездной дорогой и до дюкера нефтепровода, была не просто объявлена запретной, а огорожена двойным рядом высоких заборов из колючей проволоки с сигнализацией и дорогой с грейдерным покрытием, по которые то и дело ездили патрульные машины. Патрульные катера плавали и вдоль берега, а по нему шагали пешие патрули. На въезде в будущий автогород был построен временный КПП и когда я подъехал к нему, то мне пришлось сходить к начкару, хотя на лобовом стекле и красовался специальный, всепогодный пропуск, но меня-то в лицо никто ещё не знал, а охраняло объект КГБ. Поэтому ничто не мешало мне достать удостоверение, выписанное на имя Кулибина Бориса Викторовича. Капитан, увидев удостоверение, моментально взял под козырёк и с улыбкой поздоровался:

– Доброе утро, товарищ помощник. – Пожимая мне руку, он добавил весёлым голосом – Сейчас же извещу всех, чтобы Кулибина, он же Карузо, пропускали везде, как сына Виктора Фёдоровича и друга Георгия Ивановича. Вам сопровождающий не нужен, а то у нас тут запросто заблудиться можно. – Увидев мою насмешливую улыбку, капитан рассмеялся и сказал – Да, неуместное предложение, Борис. Если ребята не врут, то это же ты всё спроектировал. Мне лично приходилось получать в аэропорту пакеты из Москвы и доставлять их Георгию Петровичу. Однако, я к удивлению капитана, сказал:

– Если хочешь узнать, где что будет, то поехали, капитан. У меня от конторы глубокого бурения и её бурильщиков секретов нет. Тебя как зовут, если это не секрет?

– Андреем, Борис. – Ответил мне начкар объекта.

Вместе с Андреем я объехал весь будущий автогород и рассказал ему, где и какие цеха вскоре вырастут и какая продукция в них будет производиться и из чего. Узнав о том, что плуги мы будем изготавливать из лонсдейлита – сверхпрочного алмаза, только небьющегося, и они будут дешевле стальных по своей себестоимости, но не для западников, а таскать за собой эти плуги будут тысячесильные трактора, капитан восхищённо прошептал:

– Бот это, да, Борис. Вот это будет техника. Тысячесильный алмазный трактор с бриллиантовым плугом. Капиталисты тут же повесятся от зависти, Боря. – После чего быстро спросил – А почему бы нам танки такие не выпускать, Борис? Громко рассмеявшись, я ответил:

– Андрей, как только мы выкатим из цеха три первых «Метеора-Альфа» и они своим ходом домчатся до Москвы, Леонид Ильич уже на следующий день даст тебе ответ, а ты готовься нацепить на мундир майорские погоны. Этот объект, стратегически важны, даже поважнее, чем Байконур и потому тут всем воздастся за труды в полной мере. Ты работаешь не на далёкое, а на самое ближайшее будущее и потому через колючку даже комар не должен пролететь. Понятно, Андрюха?

– Это мне уже давно понятно, Боря. – Согласился со мной капитан Трунов – Как только нам всем втрое повысили зарплату и сказали, чтобы бдительность мы повысили впятеро. Да, не думал я, что вся наша продукция будет только гражданской, но тем, кто наверху, особенно Юрию Владимировичу, виднее.

После обеда, а обедал я вместе с Вадимом, которому рассказал о ещё одном секрете его новой продукции, мой путь лежал на ремзавод «Россельхозтехника». Его механосборочный цех, а также термический участок кузнечно-прессового, также стали на время режимными предприятиями, но инженерам и мастерам завода было приказано присматриваться к нашей работе и моментально внедрять новые технологии на своём производстве. Едва въехав на территорию завода и припарковав «Волгу» возле цеха, я бегом бросился в бытовку и переоделся в спецовку. В цехе меня встретила вся моя родная бригада вместе с Митрофанычем и Жориком. Они тоже были одеты в спецовки, но ещё с утра. Им не терпелось приступить к работе с новым материалом. С утра же были нагреты пропарочные ванны, в которых чуть ли не булькал кипяток. Первым делом нам нужно было изготовить лёгкие, но очень прочные пресс-формы. Бойл сразу же посоветовал использовать в качестве наполнителя маршалит и не мучаться, или в крайнем случае сухой бентонит в соотношении смолы и наполнителя три к четырём. Асфальтеновая смола ещё не успела схватиться полностью и походила на тёмно-бордовую, с синеватым отливом, патоку, пахнущую карамелью.

Для начала мне нужно было довести её до рабочего состояния, а потому я заполнил ею автоклав, долил в неё раствора поваренной соли, влил немного водородного топлива и, плотно закрыв крышку, включил нагрев и мешалку. Через четверть часа я вылил в самую обычную тестомешалку сто двадцать литров уже куда более жидкой смолы, включил её и стал засыпать в ёмкость из нержавейки, хотя асфальтеновая смола не прилипает ни к какому металлу, маршалит. Он быстро перемешивался со смолой без образования комков и воздушных пузырей, а потому через пять минут состав был готов и мы с Митрофанычем и Жориком стали заполнять им здоровенные шприцы с гидравлическим приводом поршня, висящие на талях. Нам предстояло заполнить составом форму из обожженного гипса, половинку пресс-формы, в которой будет отливаться тонкая наружная дверца будущего «Метеора». Хотя форму делали из самого лучшего гипса отличные мастера, я всё же попросил разомкнуть её, чтобы убедиться в том, что она получилась идеально гладкой, хотя и с припуском в три десятки для дальнейшей подгонки и обработки. Если верить Бойлу, а этот парень никогда не врал, то пресс-формы из асфальтенового бетона будет ничуть не менее прочными, чем стальные, только легче, и их можно будет обрабатывать, как и стальные.

Мы снова сомкнули форму, сажали её мощными струбцинами и через три заливочных бронзовых литника принялись заполнять её пластичной массой до тех пор, пока она не стала вытекать из душников. Как только с этим было покончено, мы отдали опустевшие гидравлические шприцы инженерам и мастерам, рабочих у нас было пока что мало, и талью потащили гипсовую форму на пропарку. В крутом кипятке ей предстояло вариться целых полчаса, а потому я отошел от пропарочной ванной, сел на какой-то ящик и нервно закурил. Пальцы у меня чуть подрагивали от волнения. Вскоре прозвенел звонок и мы, проведя эти полчаса в полном молчании, бросились к пропарочной ванне, чтобы вынуть из неё форму с мамой. Форма с папой уже тоже пропаривалась. Гипсовую форму с первой отливкой мы опустили в большую кассету для мусора и как только были сняты струбцины, я схватил в руки кувалду весом в полпуда и со всего размаха ахнул ею по ней. Вслед за мной ахнули все, кто находился в цеху. Во все стороны брызнули мокрые, горячие кусочки гипса, отвалилась сразу половина формы и мы увидели тёмно-сиреневую, матово блестящую половинку пресс-формы. Как только гипс был оббит, я немедленно сказал, указывая на него рукой:

– Митрофаныч, прикажи просушить гипс, измельчить и помолоть в муку. Ничего из цеха не должно вывозиться не то что на свалку, а даже просто покидать территорию цеха и завода.

Ну, я мог бы и не говорить этого, ведь всем и так всё было ясно, а в цеху помимо нас находилось трое сотрудников краевого КГБ, одетых в новенькие спецовки с эмблемой завода «Метеор» на спине. Их присутствие здорово поднимало дисциплину, хотя они и не стояли ни у кого над душой и даже бросились помогать нам стропить пресс-форму. Будь она изготовлена из стали, так весила бы добрых полторы тонны, а так всего лишь каких-то двести пятьдесят килограмм. Положив половинку пресс-формы на стальной верстак, мы обступили её и некоторые товарищи попытались было отломить пальчиками тонкие прутки, торчавшие во все стороны, но быстро выяснили, что их нужно срубать зубилом с победитовой напайкой. Народ начал недоумённо роптать:

– Да, что же это за эпоксидка такая, раз она прочнее стали? Митрофаныч поднял палец вверх и сказал:

– Это товарищи, карузит, новый конструкционный материал, из которого мы будем изготавливать оснастку и пресс-формы, но пресс-формы для самых ответственных деталей, мы будем изготавливать из поликарбона и лонсдейлита. Доставайте из пропарочной ванны вторую часть пресс-формы и приступайте к подгонке. Их обе нужно отшлифовать и отполировать так, чтобы они сверкали, как у кота яйца.

Всю оснастку мы изготовили в цеху за две недели и в первых числах приступили к отливке заготовок из аморфного углерода и их пропарке. Они были очень красивыми на вид, тёплого, золотисто-рыжего, яркого и нарядного цвета, лёгкие, легче алюминия, и куда более прочными, но это были пока что только заготовки. Как только все заготовки, а их было изготовлено пять комплектов, были изготовлены, весь наш трудовой коллектив набросился на них и принялся подгонять с ювелирной точностью. В таком виде поликарбон можно было «лечить», нанося на отдельные участки слой свежего аморфного углерода и пропаривая струёй пара из парогенератора. Три комплекта пошли на склейку и затем на прокаливание, а из двух были изготовлены идеальные мастер-формы и уже по ним мастера-макетчики и прессформисты принялись изготавливать новые комплекты оснастки, а первые, черновые, были вмурованы в фундамент строящегося автозавода. Не пропадать же добру. Карузит намертво прилипал к свежему, непропечённому поликарбону, но после того, как его вынимали из муфельных печей и подвергали финишной полировке, к поликарбону уже не всякая краска прилипала.

Между прочим дизайнеры вообще считали, что красить такой прекрасный, сверкающий на солнце материал – себя не уважать. Все три машины были собраны всего за две недели. На две поставили вечную, асфальтеновую резину, а на один, который был покрашен снаружи нитрокраской в ядовито-зелёный, до безобразия нахальный цвет, самую обычную, чтобы я, как главный и самый бесбашенный тест-пилот, провёл на нём сумасшедший краш-тест на убивания автомобиля. В нём на мою долю выпала самая ответственная работа, изготовление форсированной, пятилитровой V-образной восьмёрки. Движок вышел неплохой, но главное было ещё впереди, для всех серийных «Метеоров-Альфа» мы строили восьмицилиндровый оппозитный двигатель, причём такой, что он был бы форменным чудом техники и году эдак в двухтысячном, а если в машину установить продвинутые мозги, то и в две тысячи пятнадцатом. Зато спортивный суперкар у нас получился просто загляденье.

Он был довольно широким, два метра сто восемьдесят миллиметров в ширину и четыре метра семьсот двадцать в длину при высоте в один метр четыреста двадцать миллиметров. Его дверцы открывались по типу ножниц, что очень удобно в условиях старых западноевропейских городов с их узкими улочками. Автомобиль имел прочнейший наружный, тонкостенный корпус, внутри которого находилась герметичная капсула безопасности со свободным ходом взад и вперёд по сто пятьдесят миллиметров, боковым, вправо-влево, по шестьдесят и столько же по вертикали, из-за чего здорово гасились пружинными элементами колебания на тряской дороге. Однако, даже не мощные передний и задний спикет-бамперы с ходом в двести пятьдесят миллиметров каждый служили залогом безопасности, а эластичные, каучуковые подушки безопасности, быстро надуваемые сжатым азотом. Именно они плотно фиксировали тела водителя и трёх пассажиров, пристёгнутых широкими и мягкими, но очень прочными ремнями безопасности специальной гоночной конструкции.

Всех поражало, что у «Метеора-Альфа» было четыре двери, наружная, тонкая, и внутренняя, более толстая, с подлокотниками и отсеками с крышками. Первая дверь просто откидывалась вверх с помощью кулисы, а вторая, внутренняя, сначала выдвигалась вбок, а уже затем откидывалась вверх. Передние сиденья были оснащены электрическими приводами, управлялись компьютером и были поворотными. Когда водитель и его пассажир спереди покидали машину, они моментально сдвигались вперёд до упора, освобождая проход пассажирам сидящим сзади. Ну, а как только водитель открывал дверцу и нажимал на кнопку, сиденье сдвигалось назад и поворачивалось к нему, показывая, что оно готово принять хозяйскую задницу. Водитель садился на сиденье, оно его взвешивало и, узнав хозяина, плавно и бережно занимало стартовую позицию и если кто-то его перенастроил, то само вспоминало хозяйские настройки. Все четыре сиденья были с подогревом и их обтянули натуральной кожей. Салон был отделан по высшему классу – натуральная кожа, карельская берёза, моржовая кость и позолота, причём жирная, не скоро сотрётся или облезет.

Ну, и это ещё не всё, ведь в автомобиле была целая куча опций – кондиционер с климат-контролем, не говоря уже о печке и самой совершенной вентиляции салона, центральный замок, АБС на все колёса, что с полным приводом выглядело весьма круто, а также бар между сидений и самое главное – фордовская автомагнитола с приёмником европейского ФМ-диапазона. Самой крутой фишкой было то, что в моё время называлось так: руль – дрова, тапки – спортячие, в крыше дыра, фары – сварка. Да, помимо довольно большого люка в крыше нам удалось ещё и установить на фары миниатюрные, но мощные ртутные лампы, которые освещали дорогу на полкилометра вперёд. При всём этом у нашего спортивного суперкара был ещё и совершенно космический дизайн. «Метеор-Альфа» немного смахивал по своему внешнему на «Lamborghini Murcielago LP 670-4 SuperVeloce», но в основном из-за большого, регулируемого компьютером, антикрыла.

Двадцать пятого апреля я занял место водителя в одном из автомобилей, но никого с собой рядом не посадил, я же ехал на зелёной машине, за руль двух других двух других сели отец и Гена. Мама с Ирочкой сели позади, а рядом с отцом сел Георгий Иванович. Жорик с Тоней сели на заднее сиденье, а рядом с Геной сел Митрофаныч. Все были одеты в новенькие золотистые гоночные комбинезоны, пошитые из сверхпрочной, несгораемой поликарбоновой ткани. В сопровождении гоночных мотоциклов и автомобилей, мы отправились на испытательный полигон, где я под прицелами кинокамер пробил первую кирпичную стенку, сжег в большой луже бензина всю зелёную краску, что также было зафиксировано на киноплёнке, потом машину быстро протёрли от копоти и кинодокументалисты засняли, как механики её быстро переобули в фиолетовую асфальтеновую резину с желтой надписью «Метеор» латинскими буквами и заменили в моей машине сработавшие подушки безопасности. Снова разогнав машину до ста восьмидесяти километров в час, я пробил вторую кирпичную стенку, но на этот раз метеоровская резина, в отличие от мишленовской, уцелела. Повезло мне и при приземлении, машина встала на четыре колеса, три раза подпрыгнула на склоне холма и я, отбившись от воздушных подушек, вернулся на холм.

Там я вышел из машины и, не снимая с головы интеграла с тонированным забралом, скрылся в толпе. Механики снова окружили «Метеор» и принялись его внимательно осматривать. К счастью ничего менять им не пришлось. Было половина двенадцатого. Пока дотошные киношники во всех ракурсах снимали новые советские автомобили, современнее и лучше которых не было во всём мире, мы хорошенько пообедали. Забросив в багажник дорожные сумки, приняв на борт пассажиров, Георгия Ивановича с супругой, на этот раз Ирочка сидела на переднем сиденье, мы тронулись в путь, нас ждала Москва и Красная площадь. На всём протяжении от нашего города до столицы, трасса была не только основательно отремонтирована, но и полностью перекрыта в день нашего триумфального проезда по стране. Нам дали отмашку и мы сорвались с места, быстро набирая скорость. Эх, хорошо всё-таки ехать, когда трасса совершенно пустая и ты знаешь, что на твоём пути не появится никакого препятствия.

Весь путь мы преодолели со средней скоростью в триста километров в час, но иногда были вынуждены сбрасывать её до ста двадцати, зато временами разгонялись до трёхсот сорока километров. Двигатели при этом не так уж и громко ревели, и всё равно звук был очень мощным, но в салоне стояла полная тишина. Тем не менее мы не снимали интегралов. В одной машине с отцом, которая шла второй, сидели два кинооператора. Они снимали наш стремительный полёт на новых автомобилях почти через всю европейскую часть Советского Союзе от момента старта и до той минуты, когда мы, промчавшись по улицам Москвы, въехали на Красную площадь и остановились перед членами государственной комиссии. Там я снова тихонько ретировался вместе с моей королевой. Мы взяли дорожные сумки, сели в чёрную «Волгу» и Наташа, сидевшая за рулём, повезла нас к себе домой. Там мы познакомились с её мужем Денисом. Ни он, ни Ирочка даже намёком не обмолвились о том, что им всё известно о нашем с Наташей пребывании в этой квартире, в которой новосёлы сменили всю мебель и теперь её было просто не узнать. Мы просто общались, как старые друзья.

На следующий день, в двадцать один час, Брежнев выступил по телевидению и объявил об открытии, которое сделали советские учёные, заявив, что не смотря на всю притягательность, поликарбон, водородное топливо и асфальтеновая смола никогда не будут применены в военных целях, если Советский Союз не столкнётся с явной и очевидной угрозой агрессии. После этого были показаны мои сумасшедшие краш-тесты, а затем кадры с нашим проездом по стране на дикой скорости. На следующий день для всех моих друзей, кто приложил руку к созданию «Метеора-Альфа», их жен и подруг в Кремле был устроен приём, мама и Ирочка тоже были на нём, а вот я не пошел. Вместо этого мы с Наташей гуляли по Москве и я узнал эту милую, душевную девушку поближе. Наши «Метеоры» приняли участие и в первомайской демонстрации, но пока что град наград не обрушился на их создателей. Зато уже второго мая их погрузили на борт военно-транспортного самолёта «Ан-12» и отправили вместе с нашими запасными пилотами в Западную Германию, откуда началось их триумфальное шествие по Западной Европе.

Глава 22

Разборки местного значения

Хотя это была и суббота, у моей королевы был рабочий день и при этом ей предстояло трубить в институте до семи вечера, а на меня после того, как я провёл по гоночной трассе Борьку, напал безудержный приступ лени. Поэтому, проехав на небольшой скорости по большому кольцу, я даже не поехал на завод, в котором ударными темпами шли пуско-наладочные работы. Все заводские корпуса уже были возведены и вскоре он должен был начать выпускать продукцию самого широкого ассортимента. Началось и жилищное строительство. В общем работа кипела, а мне почему-то было лень даже думать о ней. Хотя и довольно редко, со мной такое всё же случалось. Домой ехать мне совершенно не хотелось и поэтому я решил съездить в «Хижину лесника» и пообедать там, а заодно прикупить шашлыков из осетрины к домашнему столу. Вместо того, чтобы пройтись по цехам, как собирался сделать с утра, я заехал на базу, позвонил в ресторан и заказал столик у воды и хороший обед, сказав, что приеду через час двадцать минут. Чтобы не услышать вдруг отказ, я назвал свою фамилию и имя, сказав на всякий случай, что являюсь другом Георгия Ивановича. Ну, что же, так ведь оно и было.

Погода стояла замечательная и я не спеша ехал на своём трайке, уже устаревшим морально, а потому срочно нуждавшемся в замене на новую машину, более прочную и мощную. Надеюсь, что на него быстро найдётся покупатель. Новости из Западной Европы радовали. Куда только не зазывали наших пилотов и представителей минвнешторга. Заявление Брежнева, что Советский Союз стал единственным обладателем совершенно уникальных конструкционных материалов и водородного топлива, вызвало одновременно и восторг, и уныние. Восторг потому, что наша страна была готова продавать комплектующие изделия из поликарбона для производства сугубо гражданской техники и поставлять на мировой рынок водородное топливо, а уныние по той причине, что эта технология станет доступна всему миру только в том случае, если НАТО и страны Варшавского Блока станут разоружаться и пустят танки и прочее оружие, находящееся в Европе, на переплавку и заодно резко сократят ядерные потенциалы.

Идея симметричного разоружения вызвала большой скепсис практически у всех политиков Запада и восторг в странах третьего мира и неприсоединившихся странах. Ну, политика политикой, а вот производители автомобилей отреагировали очень быстро, как и транснациональные нефтяные корпорации и вот почему. Минвнешторг сразу же назвал несколько точек на европейской карте, где Советский Союз может поставить на якорь огромные корабли с углеводородными заводами на борту, а также построит заводы по производству любых комплектующих, которые пойдут на производство гражданской продукции. Послание мировому сообществу было простым и очень понятным – новые технологии, позволяющие отказаться от тяжелой металлургии и токсичных выбросов в атмосферу, в обмен на мир. Если политики не спешат идти навстречу Советам, то почему бы не покупать у них водородное топливо и бачки-испарители к нему, ведь русские уже наглядно всем доказали, что небольшая переделка системы зажигания и в любой автомобиль с бензиновым двигателем его можно заливать, ничего не опасаясь, водородное топливо, чтобы заправлять автомобиль в пять раз реже и получить прибавку к мощности в двадцать пять процентов в виде бонуса.

Процесс только-только начался, но заинтересованность проявили уже во многих странах и самое замечательное заключалось в том, что бачок-расширитель, изготовленный из тёмно-синего лонсдейлита, оснащённый практически вечными серебряными нагревательными элементами, невозможно вскрыть, разобрать или разбить. Он стоил жалкие пятьдесят долларов, но зато его можно было ставить на любой легковой автомобиль с бензиновым двигателем, чтобы потом экономить на топливе. Это была очень вкусная наживка и на неё уже повелись во многих странах и специалисты из Союзвнешторга заключали один контракт за другим, а на углеводородном заводе спешно завершали монтаж оборудования в двух цехах втрое большего размера. Да, и в других регионах начали готовиться к модернизации нефтеперегонных заводов. Водородное топливо требовалось и внутри страны, тем более, что угля и горючих сланцев в Союзе имелось столько, что его на доброе тысячелетие хватит. Заговорили о переводе на водородное топливо ТЭЦ и обычных котельных. В общем подарок Дейра, Вилиэн и Бойла пришелся очень кстати.

Всё это было замечательно, но лично меня куда больше радовало совсем другое. В нашем крае была, наконец, создана особая открытая экономическая зона и в ней разрешили частную предпринимательскую деятельность, но не кооперативного характера, как это было сделано при Горбачеве. Людям просто позволили открывать частные ателье, парикмахерские, кондитерские и другие малые предприятия, но даже не это главное. Все остальные предприятии кроме тех, которые априори не могли существовать иначе, как государственные, объявлялись народными закрытыми акционерными обществами. Это затрагивало как город, так и село. Нерадивых директоров в шею пока что никто не гнал, но уже через год рабочим, а также всем тем, кто ранее проработал на этих предприятиях не менее десяти лет и вышел на пенсию, то есть собственникам предприятий, предстояло проголосовать за прежнего директора или выбрать нового. Порядки и законы в свободной экономической зоне были расписаны буквально по каждому пункту, даром что ли Наташа почти три недели диктовала в микрофон, как их создавали и развивали в Китае и не в нём одном, но и в других странах.

В край заблаговременно завезли все необходимые материалы и типография, в которой я уже не работал, распечатывала их многотысячными тиражами. Крайкому же партии вменялось в обязанность внедрить всё в жизнь, а если учесть, что я тоже вложил в это дело немалую лепту, пусть и не за счёт своего ума, то дела продвигались довольно успешно. Рынок рынком, но выполнения плана государственных поставок никто не отменял, хотя теперь их разрешилось корректировать и заменять, например, поставки зерна мясом или другой продукции и наоборот. В общем колхозам и совхозам дали право самим выбирать, что им выгоднее выращивать с точки зрения условий хозяйствования, но вместе с тем было строго приказано срочно подготовить свои собственные проекты по переработке сельхозпродукции. Для этой цели даже был специально издан целый трёхтомник «Основные виды современных предприятий по переработке сельскохозяйственной продукции». Книгу эту скомпилировал Бойл, а я лишь перепечатал и снабдил рисунками, ну, и ещё написал разделы посвящённые маркетингу и стратегии вывода продукции на рынок.

Сам я этого не видел, некогда было, но говорят, что когда эта книга появилась в открытой продаже, то народ занимал очередь в книжный магазин с ночи, причём в основном цеховики и прочие предприимчивые граждане. Какого-то особого эффекта от нововведений ещё не было, но народ в нашем городе и во всём крае оживился и повеселел. Во всяком случае помимо того, что рядом с городом строилось сразу несколько заводов, сведённых в холдинг, швейная фабрика, объединившись в одно закрытое акционерное общество вместе с ателье моды «Силуэт», трикотажной и кожевенно-обувной фабрикой, директором которого стала наша Галинка, первым вышло на внешний рынок. Задолго до того дня, как в Западную Европу полетели «Метеоры». Настоящих супербайков в продаже ещё не было, а кожаные комбинезоны для мотогонщиков, трикотажные вкладыши в них, мотобутсы и шлемы-интегралы в кооперации с заводом «Метеор». Ещё они поставляли на экспорт отличные кроссовки с вечной фиолетовой подошвой из асфальтеновой резины, а также косухи с советской символикой для байкеров, но не чёрной, а красной кожи. Во Франции и Германии случались потасовки в тех магазинах спортивных товаров, где их продавали. Особой популярностью пользовались «бородатые» куртки-пилоты с портретами Карла Маркса и Че Гевары на спине и высокие берцы красной кожи с хромированным серпом и молотом на щиколотках.

После пусть и немногих, но впечатляющих побед метеоровских авто и мотогонщиков в Западной Европе, после того, как жители Западной Германии, Франции и Италии увидели настоящий супербайки, на которых пилоты рвали в клочья всех своих конкурентов, советская гоночная амуниция раскупалась очень быстро. Ну, а как только не только на телевидении, но и в кинозалах был показан пятиминутный рекламный ролик с самоубийственным, как писали газеты, краш-тестом, когда я пробил на «Метеоре-Альфа» две стены подряд и во второй раз с машины не слетели даже тапки, молодёжь в Западной Европе была готова купить даже настоящие серп с молотков без берцев, получивших название «red russian tractor». Первые продажи «Метеоров» были назначены в пятнадцати городах Западной Европы на седьмое ноября и завод «Метеор» должен начать их выпускать серийно уже через месяц, а пока что ещё четыре «Метеора-Альфа-П» отправились в испытательный автопробег по такому лютому бездорожью, что даже видавшие виды раллийные гонщики схватились за головы. Пустыня Гоби это ведь далеко не подарок даже для сверхпрочных автомобилей с мощнейшими двигателями. За этим автопробегом внимательно следила интернациональная киносъёмочная бригада и в каждой машине сидело по кинооператору.

С мечтательно улыбкой на лице, думая о том, чем бы нам ещё поскорее огорошить весь остальной мир, я медленно, разумеется для моего трайка, то есть на скорости не свыше восьмидесяти километров в час, проехал через город, выехал на шоссе, ведущее к ресторану на берегу реки, и вскоре был там. На стоянке стояло три машины, две двадцатьчетвёрки и «Зим», причём этот здоровенный лимузин приехал совсем недавно. От слегка приподнятого капота, когда я проходил мимо, тянуло жаром. Похоже, что у кого-то закипел по дороге двигатель. Сначала я прошел на кухню и заказал там два десятка шашлыков из осетрины, а уже потом направился к шалашику у самой воды. Мне хотелось посидеть в тени огромной вербы за столом в этом шалашике, хорошенько поесть и помечтать о том, какой станет империя под названием Советский Союз к тому времени, когда мне снова стукнет шестьдесят, если мы сумеем переломить ход истории. Беспечно шагая по дорожке, мощёной дубовыми чурбаками, врытыми в землю торцом, я заметил справа странную компанию.

На некотором отдалении от того шалашика, к которому я шел, за столиком разместилось шестеро довольно крупных мужиков мрачной наружности. Пятерым было лет эдак под сорок, а шестому уже за пятьдесят. Одеты они были в далеко не самые шикарные костюмы и у всех воротники белых рубах были выпущены поверх воротников костюмов. Вели себя эти типы сдержанно, с явным достоинством, снисходительно кивая двум официанткам, обслуживающим их столик. По наколкам на их руках я сразу сделал вывод, что это уголовники, причём не из числа рядовых и скорее всего именно они приехали на «Зиме», причём мчались в ресторан, как угорелые. У меня сразу же мелькнула мысль: – «А не по мою ли душу вы сюда явились, хлопцы?», а если так, то кто-то точно стуканул, что я сюда еду. Усмехнувшись, я вошел в свой шалашик. На столике лежала картонка с надписью – «Заказан», ну, так это же я заказал столик. Я сел за столик вполоборота к компании уголовничков и закурил, думая о том, чего же это им из-под меня нужно? Толкач не говорил мне ни слова о том, что мне нужно поостеречься. Наоборот, он как-то сказал, что местная босота меня и сама побаивается, зная, как я дерусь.

Эти же типы меня, судя по всему, не боялись. Они то и дело посматривали в мою сторону и о чём-то тихо шептались. Я мог, конечно, вызвать на связь Дейра и тогда Бойл дал бы мне на них ориентировку, если они дожили до тех времён, когда всю эту публику оцифровали, или наделали таких дел, что те вошли в анналы милиции. Во всяком случае паниковать я даже и не собирался и такую уверенность мне давал куэрнинг. Прошло минут десять, как я выкурил сигарету, а официантка к моему столику так ещё и не подошла. А между тем уголовная братия пила пиво с водкой и заедала его шашлыком из осетрины, но громко своих чувств не выражала. Прошло ещё минут семь и я хотел было встать и отправиться на поиски официантки, как из уголовного шалаша ко мне направился здоровенный верзила в чёрном, чуть ли не похоронном, костюме с широкими клешами. Он подошел ко входу в мой шалаш, бросил взгляд на пачку «Мальборо», в зубах у него торчала беломорина, цыкнул зубом и спросил:

– Что, про тебя забыли? Ну, пошли к нашему столу, у нас есть чего пашамать и водочки с пивецким хватает. Я с усмешкой ответил:

– Спасибо, я по чужим столам не подъедаюсь.

Хотя я и сказал эти слова спокойным голосом, без напряжения, верзила в похоронном клифте с клешами и не слишком свежей сорочке, засуетился и тут же стал извиняться:

– Да, ладно, не кипишись, мы же не фраера какие-нибудь, чтобы пургу гнать. Пойдём, Крученый с тобой по душам побазарить хочет. Не бойся, никто тебя не тронет.

Я чуть было не расхохотался, так глупо и смешно выглядел этот тип с перстнями, наколотыми на пальцах. Усмехнувшись, я встал со стула и двинулся к выходу из шалашика. Через минуту я уже подошел к воровскому столу, прислонился плечом к дубовому столбику у входа в него, обвёл взглядом всю компанию и спокойным, негромким голосом спросил:

– Что вам от меня нужно?

Тот мужик, что постарше, коренастый, коротко стриженный, с тёмными волосами с сильной проседью, ткнул пальцем в седьмой стул, который занесли в шалаш специально для меня и нетерпеливым, чуть ли не приказным тоном сказал:

– Ты садись, Кулибин, разговор у меня к тебе есть. Садись-садись, в ногах правды нету. А разговор серьёзный. Отрицательно помотав головой, я отказался:

– Спасибо, я постою, не привык садиться за стол с незнакомыми людьми. Так что там у вас за разговор ко мне?

– Вона как… – Многозначительно хмыкнув, сказал Крученый и со вздохом добавил – Значит у тебя свои правила, не как у всех, и если тебя к столу по-человечески приглашают, по-доброму, то ты можешь и отказаться. Ну-ну, Кулибин, тогда постой, а я тебя кое о чём спрошу. Вот ответь-ка мне, малолетка, как же так выходит, что ты Шныря при всех опустил, как последнего фраера за то, что он племянницу помацал, а твою дружок, значит, может теперь спокойно этой сопливой марухе по рубцу елозить? Это как называется по научному, двойные стандарты что ли?

Хотя я уже вполне мог и настучать всем шестерым за такой гнилой базар, всё же решил не доводить дело до крайности и потому всё так же спокойно, ровно и негромко сказал:

– Крученый, хотя ты этого слова и не знаешь, это называется любовь. Тоня невеста Георгия Петровича и он, между прочим, до той поры, пока девочка не вырастет, её и пальцем не тронет. Если на этом разговор исчерпан, то я пошел:

– Георгий Петрович… – с презрением растягивая слова, сказал Крученый и зло выкрикнул, – да, на зоне у меня такие Георгии Петровичах в шестёрках бегали! Слушай меня сюда, сучонок, то что ты с ментами и гэбнёй корешуешь, для тебя ещё не защита. Или ты думаешь, что на тебя пика не заточена и пуля не отлита? Ошибаешься, щенок, за Шныря и ты поплатишься, и та ссыкуха, и баба твоя, ментовская, а теперь вали отседова, фраерок. Не сдвинувшись с места и не моргнув глазом, я ответил:

– Вот что я тебе скажу, Крученый, когда раскрываешь свою гнилую пасть, фильтруй базар, пока тебе зубы в глотку не вбили. А теперь слушай меня ты, ублюдок. Сейчас ты сядешь вместе со своими шестёрками в ту рухлядь, на которой вы приехали и уедешь так далеко, чтобы я о тебе больше никогда не слышал. За Урал, и там навсегда потеряешься в тайге. Не уедешь до сегодняшней ночи, сдохнешь в таких мучениях, о каких ты даже и не подозреваешь. Это касается вас всех, уроды.

– Не, я чего-то не понял! – Изумился Крученый – Он меня из моего же города, над которым меня сходняк смотрящим поставил, гнать вздумал. Ты, гнида, меня даже менты стороной обходят потому, как знают, что может приключиться.

– Крученый, я тебе не менты, которые тебя может быть и шлёпнули, да, ты своими руками ничего не делаешь. – С издёвкой сказал я смотрящему – И мне плевать на то, что ты смотрящий, я тебя пришибу, как вошь, вместе с твоими шестёрками, так что делай, что тебе говорят, рви из моего города когти и поскорее.

Вор в законе посмотрел на меня, огорчённо вздохнул и сказал, кивая, своим собутыльникам:

– Видно придётся взять грех на душу, пристрелить этого сучонка, чтобы не корчил из себя крутого фраера.

Крученый быстро сунул руку под пиджак и выхватил ствол, довольно потёртый пистолет «ТТ». Его шестёрки мигом отпрянули, но не успел этот тип передёрнуть затворную раму, как я ускорился. Когда выходишь на девятый уровень куэрнинга, то достигаешь такого физического состояния, что можешь двигаться в пять раз быстрее, чем обычно. Правда, недолго, всего минуты три, на большее мой организм пока что не был способен, но Дейр мог держать такую скорость целых полчаса. Представляю, что он смог бы натворить за это время в бою, но этот парень не был солдатом. Самое удивительное в куэрнинге это то, что выход на каждый следующий уровень это вовсе не количество часов, затраченных на тренировки. Это работа твоего наставника, который раскрывает тебе всё новые и новые тайны великого искусства «Куэрн тэур-Дэйвана». Дейр от меня ничего не скрывал, а потому, почти без толчка взлетев в воздух, я сделал пируэт над столом, парализовал жесткими и болезненными ударами всех пятерых шестёрок Крученого, приземлился за его спиной и разобрал пистолет, после чего, отставив в сторону стул с сидящим на нём с выпученными глазами верзилой, встал справа от него и вышел из ускорения. Пару раз вздохнув, я сказал уголовнику:

– А теперь, мразь, приготовься к самому страшному, к долгой и мучительной смерти.

Крученый, взглянув на разобранный тэтэшник, испуганно бросил его на стол и взмолился:

– Не надо, Кулибин, я просто хотел попугать тебя! Я уеду, я сегодня же уеду из города!

– Ну, уж, нет, на этот раз ты останешься и сядешь по крайней мере за незаконное ношение огнестрельного оружия. – Сказал я, но не уверен, что Крученый это услышал, так как одновременно с этим вор получил сильный, парализующий удар по шее. Я ведь дал клятву не убивать с помощью куэрнинга, а не вырубать.

После этого я быстро собрал его пистолет, на всякий случай стёр с него салфеткой свои отпечатки и наделал руками вора свежих на нём, после чего сходил на кухню, позвонил в милицию и, отругав официантку, вернулся в свой шалашик. Мне принесли заказанный мною обед в увеличенном размере, а когда официантка, обслуживающая воровской мини-сходняк направилась к своим клиентам, я попёр её от шалаша чуть ли не матом. Менты из уголовки, во главе с Толмачом, приехали очень быстро, я подозвал к столу своего друга и как только криминалист и следователь изъяли у воров стволы и финки, громко крикнул:

– Ребята, они если и очухаются, то только к вечеру, идите сюда, а то уха остынет. Водку я и сам пить не стану, за рулём, и вам не предложу, вы на службе, а вот показания дам очень охотно и всё расскажу про то, как Крученый меня, малолетку, хотел жизни лишить, выстрелив в мальчонку из пистолета.

Криминалист со следаком рассмеялись, а Толкач, добавляя в уху чёрного перцу, усмехнувшись ехидно сказал:

– Ага, как же, попадёшь в тебя из пистолета. Тебя, Борька, если из чего и можно убить, так это из системы залпового огня «Град», но ты, сволочуга такая, всё равно из под огня уйдёшь. Ну, рассказывай, чего этой гниде от тебя нужно было. Раз мы его на стволе взяли, то теперь минимум шесть лет строгача он схлопочет, а если из этого пистолета кто-нибудь был убит, то хана Крученому, вышка ему точно будет гарантирована.

Я со стенографической точностью воспроизвёл весь разговор и когда закончил свой рассказ, Толкач, приканчивая уху, сердитым голосом громко воскликнул:

– Вот же тварь паскудная! Сам весь в дерьме по уши, а раз так, то своим же дерьмом всех вокруг испачкать готов. Борька, ты, надеюсь, не стал выписывать ему путёвку на тот свет? Отрицательно помотав головой, я успокоил друга:

– Нет, Женя, я просто его вырубил, как и его шестёрок. Ты же знаешь, меня, если мне когда и придётся, тьфу-тьфу-тьфу, кого убить, то сделаю это кулаком, а не пальцами.

Пусть и без спиртного, а всего лишь с виноградным соком, мы принялись уплетать шашлыки из осетрины. О Крученом я уже и думать забыл, но этот инцидент напомнил мне о том, что я обещал Андропову, что буду вести себя тихо и незаметно. Хотя по большому счёту я не был ни в чём виноват, если бы не моя барская поездка в ресторан на трайке, то ничего этого не случилось бы. Поэтому, управившись с шашлыком и поставив перед собой заливную стерлядь, обильно сдабривая её хреном, я сказал:

– Женя, хотя день рожденья у тебя в середине декабря, подарок я тебе сделаю сегодня. На, держи, ключи. Потом, когда зима наступит, я тебе его весь переделаю, заменю каждую детальку на поликарбон и лонсдейлит и воткну новый движок, но и этот уже переведён на водородное топливо. Толкач взял ключи от трайка, кивнул и спросил:

– А ты что же, пешком ходить будешь?

– Пешком вряд ли, Жека, у нас же есть «Волга». – Ответил я и подумал, что мне нужно начать срочно проектировать такой народный автомобиль, который будет пользоваться спросом у нашего неизбалованного народа и служить ему вечно. Женька, засовывая ключи в карман, сказал:

– Так, Кулибин задумался, ребята, и мне отчего-то кажется, что его нужно было давно уже ссадить с мотика.

Пообедав с ребятами из уголовного розыска, я насмешливо посмотрел на Толкачёва и тот, приказав грузить урок в их же «Зим» и милицейскую машину, сказал что отвезёт меня домой. Когда я пошел вместе с ним на кухню за шашлыками, то одна из официанток одарила меня таким ненавидящим взглядом, что меня зло взяло и я громко сказал Женьке:

– Толкачёв, не надо делать из этого случая заговор с целью моего убийства. За него слишком много дают. Проведи всё, как незаконное ношение огнестрельного оружия, а то если ты начнёшь копать слишком глубоко, то какая-нибудь дура, которая позвонила Крученому и сказала, что мне вздумалось здесь пообедать одному на природе, точно сядет лет на пять, шесть, а оно мне и даром не нужно. Тем более, что эти типы ведь не хамили и я вырубил их просто ради предосторожности.

Капитан Толкачёв, пристально посмотрев на побледневшую от испуга официантку, пожал плечами и ответил:

– Как скажешь, Кулибин. Так и напишу, что твоя встреча с уголовниками в ресторане была случайной и никто их сюда не вызывал, но ты знаешь, Боря, у троих ведь были с собой стволы, а у остальных финки. Ну, да, ладно, поехали отсюда.

Я забрал свёрток с шашлыками, завёрнутыми в вощёную кальку и направился к выходу. На этот раз, положив шашлыки в багажник, я сидел на пассажирском сиденье, а Толкач, положив руки на широкий хромированный руль, гордо восседал на своём трайке. Рафик был прав, заказов на трайки было уже столько, что их одни можно было поставлять на экспорт до посинения, причём даже в Штаты, на родину этих удобных трёхколёсных мотоциклов. Поэтому мой подарок был особенно ценен для Толкачёва, но теперь мне следовало подумать и о подарке для всего советского народа, а потому, как только Женька привёз меня домой, лень мигом откочевала далеко на юг и я засел за компьютер. Мне не хотелось делать «Оку» или ещё какую-нибудь собачью будку на колёсах и потому я принялся втолковывать Бойлу, каким я вижу шестиместный (три места впереди с центральным расположением руля) семейный автомобиль, который можно за полчаса превратить в паркетный джип, пикап, солидный седан, а также в девятиместный минивен. Простой, но стильный и элегантный.

Работа меня увлекла настолько, что я лёг спать в эту ночь в половине пятого и на следующий день, проснувшись в десять утра, снова отправился в свой кабинет. В полдень я представил моей королеве и родителям на рассмотрение окончательный вариант четырёхпозиционного автомобиля, его размер представлял из себя среднее между «Волгой» и «Жигулями». Автомобиль им очень понравился. В конфигурации седана он имел подчёркнуто спортивные и в то же время аристократические формы, но при превращении в джип с мощной вездеходной резиной, полностью преображался, а внушительный кузов делал из него работящего колхозника. Зато когда из моего автомобиля делали минивен, он тут же становился пионерским лагерем на колёсах. Опций в нём был самый минимум, но мозги, радио и кондиционер, как и полный привод с АБС, я всё же оставил. Ещё неделя у меня ушла на то, чтобы сделать технический эскиз каждой детали. Мама и Галинка, отложив в сторону все дела, отрисовали мне в красках роскошные большие планшеты и в понедельник, загрузив всё в «Волгу», созвонившись с вечера с Георгием Ивановичем, Митрофанычем и Жоркой, я вместе с Ирочкой поехал в крайком партии, чтобы показать проект друзьям.

Когда все двенадцать планшетов были расставлены, а на стол Георгия Ивановича я положил десять красных папок с технической документацией, народ ахнул. В первую очередь потому, что все прекрасно знали, как всё будет выглядеть в натуре. Георгий Иванович, обняв меня за плечо, спросил:

– Боря, а это не будет слишком жирно иметь вместо одного автомобиля сразу четыре? Да, и где люди их станут хранить?

На этот вопрос у меня давно уже был готов ответ и я, широко улыбнувшись, сказал:

– Георгий Иванович, ты забыл об одной простой вещи, мы ведь советские люди и привыкли к коммуналкам. Поэтому я предлагаю поступать таким образом – каждый советский покупатель приобретает в рассрочку на десять лет наш автомобиль в той конфигурации, которая ему больше всего нравится. Завод «Метеор» ставит в каждом областном центе свой магазин с сервисным центром. Это народный автомобиль, Георгий Иванович, а потому он изготовлен по блочно-модульной схеме. Скажем забарахлила у тебя передняя подвеска, на сумел ты её разбить, то добираешься до автосервиса, там её откручивают, ставят новый модуль, а с разбитым рабочие нашего автосервиса либо разбираются сами, либо отправляют его на завод. То же самое будет происходить с ремонтом двигателя или любого другого блока. Более того, Георгий Иванович, вся метеоровская техника будет не продаваться, а передаваться людям в лизинг, то есть продаваться в рассрочку на очень много лет и поэтому сервисные центры у нас будет создаваться в виде очень больших комплексов.

– А окупаемость? – Тут же спросил Георгий Иванович и, погрозив мне пальцем, добавил – Боря, ты мне эти штучки времён военного коммунизма брось. В рассрочку на десять лет, это то же самое, что даром и поэтому я не согласен.

Митрофаныч и Жорка, которым очень понравилась моя идея, горестно вздохнули, но у меня имелся непробиваемый аргумент, который я немедленно пустил в ход, сказав:

– А прокат кузовов другого типа в зависимости от сезона и мгновенная замена сломанных модулей и блоков? Георгий Иванович, к твоему сведению, на этом мы заработаем даже больше, чем на изготовлении самих машин. Уж тебе-то известно, при каких условиях, пусть и с большим трудом, поликарбон можно снова превратить в аморфный углерод. Срок службы этого автомобиля составит где-то пятьдесят лет, а за это время на силовом каркасе можно будет раз десять поменять дизайн обвесов, не говоря уже о дизайне внутри капсулы безопасности. То же самое я предлагаю робить и экспортируя спортивные суперкары. Хотя сборка у нас будет и стапельная, поверь, всего на двухстах пятидесяти стапелях мы запросто сможем изготавливать в год сто пятьдесят тысяч автомобилей. А ведь Митрофаныч и Жора тебе сейчас мигом докажут, что за счёт трёхсменной работы они смогут выкатывать с завода полмиллиона только легковых автомобилей в год. Ну, и как ты собираешься их продавать? Зато продавая их в рассрочку, да, ещё предлагая покупателям множество дополнительных платных услуг, все наши автомобили будут раскупаться с колёс. Но самое главное, наши сервисные центры будут стоять во многих странах Западной Европы, а это самый громкий рупор наших идей, нацеленных сам знаешь на что.

Секретарь крайкома партии пристально посмотрел на Митрофаныча и Жору, кивнул и строгим голосом спросил:

– Мужики, я вчера прошел по всему заводу и у меня создалось такое впечатление, что вы уже можете начать работу. Жорка улыбнулся и съехидничал:

– Так нам же вроде бы приказано достойно подготовиться к приезду государственной комиссии, которая пожалует к нам пятнадцатого июня, Георгий Иванович. А так мы можем начать работу хоть завтра, правда, нужного количества рабочих у нас нет. Георгий Иванович рассмеялся и воскликнул:

– Жорка, шельмец, это совести у тебя нет! Видишь у меня на столе вон ту пухлую, красную папку? Она битком набита телеграммами с просьбой разрешить лучшим рабочим с почти трёх сотен заводов пройти стажировку на «Метеоре». Вам даже зарплату им платить не придётся, ведь это будут служебные командировки. В общем так, мужики, чёрт с ней, с государственной комиссией, пускайте завод, а рабочих вы и на наших предприятиях найдёте, но и от командировочных тоже не отказывайтесь.

То, что завод начинал работу на двадцать дней раньше, меня вполне устраивало, но это не решало судьбу народного автомобиля и потому я угрюмым тоном поинтересовался:

– Это всё замечательно, товарищи, но что вы намерены делать с моими эскизами? Мы будем запускать в серию народный автомобиль или у вас перед глазами одни доллары стоят? Георгий Иванович кивнул и спросил меня:

– Боря, ты подготовил экономические расчёты?

– Лежат в самой верхней папке, Георгий Иванович. – Ответил я – Со всеми выкладками по лизингу как внутри страны, так и за рубежом, причём по всем позициям, включая сельхозтехнику. А ещё у меня есть такое предложение, касающееся уборки урожая. Нам нужно создать в нашем крае мобильный отряд механизаторов, оснащённый мощной уборочной техникой, бросать его на юг и затем он будет продвигаться на север, убирая с полей всё до последнего колоска, початка или картофелины. В этом году мы оснастим его техникой и обкатаем её, заодно разработаем и освоим выпуск быстровозводимых хранилищ с регулируемой воздушной средой, в которых ничто не гниёт и не портится, а начиная с будущего года, начнём убирать урожай по новому. Про это я тоже написал, Георгий Иванович. Первый секретарь с улыбкой сказал:

– Сегодня же беру с собой планшеты, твою папку, Боря, и вылетаю в Москву, а вы, ребята, забирайте остальные папки и начинайте работать ещё и над народным автомобилем.

Отвоевав у Георгия Ивановича четыре планшета, мы поехали на завод. Через час с четвертью в главном сборочном цехе состоялось общее собрание. Митрофаныч показал эскизы народного автомобиля во всех четырёх его ипостасях и сказал:

– Товарищи, предлагаю вам всем немедленно приступить к работе забыв о временных неудобствах. За ударный труд, смекалку, энтузиазм и ненормированный рабочий день, в общем за трудовой подвиг, каждый будет премирован таким автомобилем. А теперь, товарищи, приступаем к работе!

Получить машину хотелось каждому инженеру и рабочему, а потому работа закипела не просто ударными темпами, а как в сорок первом, на Урале. Многие люди даже спать оставались в цехах, притащив на завод раскладушки или просто матрацы. Инженеры-конструкторы и мастера-макетчики работали по двенадцать, четырнадцать часов в сутки, а поскольку Митрофаныч и Жорка уже хорошо знали, как грамотно организовать работу и имели прекрасных помощников, то к приезду государственной комиссии из Москвы на заводском дворе стояло целых пять сотен «Метеоров-Альфа», по столько же супербайков, трайков и квадроциклов, а на спецучастке, в закрытом ангаре, пятьсот армейских квадроциклов, уже прошедших обкатку на заводской трассе. Народный автомобиль уже обрёл форму, то Дмитрию Мироновичу только и осталось сделать, что развести руками. Из-за затоваренности заводского склада, «Союзвнешторгу» пришлось напрячься и поскольку самые хорошие позиции у него были в Бельгии, то именно в Брюсселе и был открыт первый сервис-центр по продаже автомототехники нового советского завода «Метеор». Бельгийцы были поражены, что машины отдавались в лизинг.

Пока в сервис-центр спешно переоборудовали какой-то военный объект, находившийся в черте города, на заводе успели освоить выпуск народного автомобиля «Метеор-Мечта». Как и обещал Митрофанович, все первые четыреста двадцать семь автомобилей разошлись, как премии среди инженеров и рабочих завода. Следующие же семьсот автомобилей были разделены на две части, половину отправили в Москву, а вторую половину в Брюссель, на пробу. За автомобилем «Метеор-Альфа» люди не ленились прилетать даже из Бразилии, но когда на сервис-центр с железнодорожной станции своим ходом приехали советские автомобили сразу четырёх видов и выяснилось, что это всё один и тот же автомобиль и каждый владелец сможет в любой момент либо взять напрокат, либо просто поменять кузов и уехать на уже совсем другом автомобиле, но с всё теми же номерами, началось то, что газетчики назвали «метеорной лихорадкой», по-английски «meteor rush», что было очень созвучно словосочетанию «meteor russian». Русские метеоры наделали шума во всём мире и если просто чудовищно мощный, пятисотдвадцатипятисильный восьмицилиндровый, оппозитный движок «Альфы» просто внушал к себе уважение, то его половинка, миниатюрная, под капотом сразу и не найдёшь, оппозитная, стасемидесятипятисильная четвёрка, вызвала бурю оваций и восторженных криков. Народный автомобиль разгонялся на трассе до двухсот километров в час и имел превосходную приемистость при обгонах. А ещё он был просторным, вместительным, уютным и неубиваемым.

В Брюссель толпами повалил народ чуть ли не со всей Западной Европы, чтобы встать на лист ожидания, так что не мудрено, что уже очень скоро сервис-центры, по типу Брюссельского, начали создавать в Мюнхене, Париже, Риме и других столицах. Европейские же автомобилестроители испытали от такой наглости Советов сильнейший шок. Наши с Бойлом автомобили превосходили лучшие образцы мирового автомобилестроения по всем показателям, но особенно всех убивало то, что из-за почти полного отсутствия трения в паре поликарбон-лонсдейлит, оппозитные двигатели вообще не нуждались в моторном масле, а для охлаждения им вполне хватало элементарного обдува вентилятором на холостом ходу и встречным потоком воздуха во время движения. Перегреть же двигатель, изготовленный из поликарбона и лонсдейлита было практически невозможно. По желанию отдельных покупателей, в спортивный суперкар «Метеор-Альфа» ставили совершенно прозрачный двигатель, целиком изготовленный из лонсдейлита с алыми поршнями и, как говорили многие, это было завораживающее зрелище, смотреть на то, как он работает. Большинство суперкаров и супербайков продавалось, а не сдавалось в лизинг. Так хотели сами покупатели, зато автомобили «Метеор-Мечта», трайки и квадроциклы, наоборот, люди преимущественно брали в лизинг, чтобы потом иметь возможность изменять их внешний вид всего за каких-то час, полтора.

Начина с июля месяца, завод «Метеор» работал в три смены и число рабочих на нём постоянно увеличивалось. Оно и понятно, ведь наш завод быстро набирал обороты, а заодно продолжал строиться, благо места хватало. Как и все прочие рабочие завода, я ведь, как-никак, числился консультантом Митрофаныча, мы с отцом были премированы сразу двумя автомобилями. Отец выбрал себе седан, а я, разумеется, джип. Наша же чёрная «Волга» стала автомобилем для парадных выездов. Ну, а поскольку отец был не только мотогонщиком, но ещё и инженером-энергетиком и гонщиком-испытателем, то никого не удивляло, почему это Картузовым дали две машины. Борька, которому приходилось проводить за рулём то «Альфы», то «Мечты» по десять часов, обкатывая их на трассе, ведь на каждом спидометре при продаже было не менее двухсот пятидесяти километров, тоже был премирован автомобилем. Подумав, он взял себе, как и я, джип и теперь ездил за город с девушками уже на нём. При этом он ещё и успевал принимать участие в мотогонках, вылетая в разные города Союза на самолёте пятницу и возвращаясь в воскресенье.

И всё же, как бы не выкручивали Дмитрию Мироновичу и Митрофанычу руки в минвнешторге, ровно половина автомобилей «Метеор-Мечта» продавалась на внутреннем рынке. Тем самым Дмитрий Миронович буквально вынудил директоров всех остальных автозаводов перейти с чугуна, стали и алюминия на поликарбон и лонсдейлит. Это не только снижало объёмы потребления металла, но и избавляло автозаводы от необходимости иметь кузнечно-прессовое производство, самое дорогое, металло и энергоёмкое. Однако, это были ещё цветочки, которые расцвели в середине августа. Ещё раньше, в середине июня, внезапно созрели ягодки, а точнее проснулись медведи, из-за чего меня срочно вызвали в Москву и я, пораскинув мозгами, полетел туда спецрейсом, на том же самолёте, на котором в город прилетел Дмитрий Миронович. Полетел вместе с моей королевой и, как позднее выяснилось, не ошибся. Честно говоря, я давно уже этого ждал и на мой взгляд те господа-товарищи, с которыми мне пришлось встретиться во второй половине июня, слишком долго запрягали сани, но они всё-таки их запрягли и мечтали теперь помчаться так быстро, что у меня заранее закружилась голова. Так, на всякий случай, предостережения ради.

Глава 23

Битва за мирное небо и космос

В Москву мы прилетели в половине пятого вечера. Ещё в самолёте мы попрощались с Дмитрием Ивановичем, сойдя с траппа сели в чёрную «Чайку» и нас отвезли на госдачу, стоявшую в сосновом бору. Там нас уже ждал Юрий Владимирович, а потому, едва сойдя с самолёта, мне пришлось вступить с ним в пусть и словесную, но весьма жаркую баталию, правда, короткую. Ира, увидев, что на даче есть бассейн, как только мы вошли в дом и я занёс вещи, тут же достала купальные принадлежности из сумки и отправилась купаться. Мы же поднялись на второй этаж небольшого, но красивого и уютного коттеджа. Андропов, едва мы вошли в кабинет, сразу же сказал:

– Борис, Политбюро приняло решение, чтобы ты переключился с автомобилей на авиацию и космос. Улыбнувшись, я ответил:

– С огромным удовольствием, Юрий Владимирович, но при одном условии, если это будет мирная авиация и мирный космос. Мы не можем резко обгонять Штаты, если не хотим спонтанного развития конфликта с этой страной. Извините, но США это крупнейшая мировая держава, которая обгоняет нас практически по всем позициям и кто его знает, как эти тупоголовые и спесивые идиоты поведут себя, оказавшись в роли догоняющих. Андропов сразу же насупился и сердито сказал:

– Борис, это необходимо сделать во что бы то ни стало. Пойми, наш ракетно-ядерный щит это вовсе не панацея от любых происков врага и ты это сам прекрасно знаешь. Их космическая группировка больше нашей и лучше оснащена, что и позволяет им быть такими наглыми. А нас что наша авиация, что космос просто разоряют, ведь мы же вынуждены поддерживать паритет. Из тех материалов, которые ты мне предоставил, я знаю, что с каждым годом на это будет даваться всё труднее и труднее.

Мне только и осталось, что горестно вздохнуть. Да, так оно и было на самом деле. Авиация, космос, танкостроение, да, и вообще все военные приготовления разоряли Советский Союз и попросту грабили советский народ. Огорчённо вздохнув, я пристально посмотрел на Андропова и спросил:

– Юрий Владимирович, скажите мне честно, лично для вас что важнее, быть сильным или казаться им? Естественно не в личном, а в государственном плане.

Андропов при таких моих словах заметно повеселел и без малейшей заминки ответил:

– Конечно же быть, Боря! Какой смысл надувать щёки и играть мускулами, если у тебя на самом деле кишка тонка. Давай, говори, что ты предлагаешь сделать. Я ведь по тебе вижу, что ты приехал в Москву, как всегда, подготовленный.

Легко сказать, давай говори, мне ведь ещё нужно будет сломить упрямство даже не Дейра, а Бойла, а на того действовали только аргументы убийственной силы. Ну, затевать споры с Бойлом, с которым мы уже общались напрямую, через компьютер, в присутствии Андропова мне не улыбалось, но всё же специально для него я, немного подумав, всё же решил предложить председателю КГБ довольно-таки иезуитский план:

– Есть у меня одна задумка, Юрий Владимирович. Мы можем построить на нашем заводе гиперзвуковой космический самолёт и не один, а с полсотни штук, но их нужно будет закопать где-нибудь поглубже и никому не показывать. Никаких натурных испытаний, естественно, тоже не будет, ну, а после того, как Советский Союз будет иметь у на вооружении такой космолёт, который сможет в три дня долететь до лететь до Луны и вернуться, было бы неплохо взять и сократить армию раза в три-четыре, особенно мотопехоту, танковые войска и военно-морской флот. Зато сразу после этого Леонид Ильич сможет созвать генеральную ассамблею ООН и предложить всем странам на базе нашего тотального превосходства в области сверхпрочных конструкционных материалов, создать под эгидой ООН международную авиакосмическую корпорацию «МНК», которая будет строить на основе межгосударственной кооперации самые дешевые и безопасные пассажирские и транспортные самолёты, а также космические корабли, которые станут совершать полёты в пределах солнечной системы исключительно в мирных, научных целях. Плюс к этому мы построим на орбите целый научный городок.

Мои слова о сокращении армии и создании авиакосмическокой корпорации «Мирное Небо и Космос», Андропов, словно бы пропустил мимо ушей, а вот относительно космоплана тут же оживлённо спросил:

– И что это будет за космический самолёт, Борис? Назови мне его тактико-технические характеристики.

Поскольку мы обсуждали уже этот вопрос с Бойлом, я пожал плечами и ответил притворно равнодушным тоном:

– Самолёт, как самолёт, с хвостом и крыльями. Фюзеляж у него будет длиной с железнодорожный вагон и примерно такого же объёма, хотя если заказать вагоны немного пошире, подлиннее и повыше, вроде как для перевозки асфальтеновой смолы и аморфного углерода, то он может быть и побольше, но в любом случае штук десять атомных бомб в его бомбовый отсек поместится. Ну, а про тактико-технические характеристики я так скажу, на высоту в двести километров он поднимется за четыре с половиной минуты и сможет летать вокруг Земли месяца четыре, а то и все полгода. Это зависит от того, из скольких человек будет экипаж, из трёх или шести. Взлетать и садиться он будет, как самый обычный самолёт. У него будут три режима полёта, обычный сверхзвуковой, гиперзвуковой и космический, при котором он за месяц долетит до Марса, совершит на этой планете посадку, а потом взлетит и за месяц вернётся обратно. В общем это будет самый обычный малый исследовательский космоплан для полётов внутри звёздной системы. У тэурийцев есть таких с десяток, но этих сибаритов с Тэурии в космос палкой не выгонишь, он их вообще не интересует, а нам такие на первых порах пригодятся, но никто, кроме крайне узкого круга людей, не должен знать о существовании такого космоплана и о том, что он стоит у нас на вооружении. Понимаете, Юрий Владимирович, если сократить армию в четыре раза, оставив в строю только самые боеспособные войска, то есть воздушно-десантные, и создать международную авиакосмическую корпорацию «МНК», то американцы сразу же сообразят, что советскому руководству пофиг все их телодвижения и мигом заткнутся. Зато когда такая корпорация будет создана, можно ведь и начать строить многоразовые космические корабли и даже построить мясищевский ядерный космоплан. Наконец-то Андропов спросил:

– А почему авиакосмическая корпорация должна называться «МНК»? Что означает эта аббревиатура, Боря? – Я объяснил и Андропов, улыбнувшись, сказал – Понятно, ты же у нас романтик. А почему ты собираешься строить космопланы на вашем заводе? У вас же совсем другой профиль – гоночные автомобили и мотоциклы, да, ещё тракторы и сельхозтехника. Рассмеявшись, я воскликнул:

– А тут-то чего непонятного, Юрий Владимирович? Во-первых, я никуда не хочу уезжать из родного города. Во-вторых, это самый лучший способ сохранить всё в тайне. Все ведь и так прекрасно знают, что завод «Метеор» режимное предприятие, но только потому, чтобы враги не вызнали секрет поликарбона и водородного топлива. Ну, и, в-третьих, у нас же там есть железнодорожная ветка и кому какая разница, куда мы отправляем вагоны с аморфным углеродом и асфальтенкой. Покрутив головой, Андропов с укоризной сказал:

– Боря, космос это тебе не игрушки. Наша космическая промышленность это сложнейший научно-производственный комплекс. Там даже станки стоят на предприятиях особые. Усмехнувшись, я сказал:

– Пусть ваши строители космических кораблей построят без моих с Бойлом технологий хоть один «Метеор-Альфа», вот тогда я и побегу к ним на поклон. Хотя если честно, то это, конечно же, шутка, но вы поверьте, Юрий Владимирович, если уж тэурийцы сумели построить свои космопланы чуть ли не на коленках, то наши космостроители сделают то же самое намного лучше. Нужно ведь немногое, собрать человек шестьсот грамотных инженеров-конструкторов и рабочих с золотыми руками, и привезти их к нам, причём из разных КБ, которые, кстати, нужно будет под задачи авиакосмического концерна собрать все воедино. Ну, а чтобы всё то время, что передовой отряд наших космостроителей будет строить космопланы, я могу всем остальным их коллегам выдать столько информации на эту тему, что они не обрадуются. Юрий Владимирович погрозил мне пальцем и сказал:

– Ты мне это брось, Борис Викторович, наши учёные ещё как обрадуются. Смотрю я на тебя, Борис, и удивляюсь. Ты же ведь уже мужчина в возрасте, седьмой десяток разменял, а порой ведёшь себя, как мальчишка. Улыбнувшись, я насмешливо сказал:

– Так мне же ещё семнадцати лет нету, Юрий Владимирович. Вот лет через сорок пять, когда я стану старым и лысым, вы посмотрите, каким я сделаюсь серьёзным и скучным. Андропов рассмеялся и сказал:

– Это вряд ли, Борис. – Вздохнув, он добавил – Даже и не знаю, как тебя, такого молодого, показывать учёным, а поговорить тебе с ними нужно обязательно. Когда я намекнул им, что они смогут задать вопросы человеку, имеющему исчерпывающую информацию о нашем будущем, который уже предупредил десятки опасных катастроф и спас жизнь нашим космонавтам, они очень удивились и у них есть множество вопросов к тебе. Пожав плечами, я беспечно ответил:

– Ну, так я могу загримироваться, Юрий Владимирович, причём так, что меня даже любимая жена не узнает. Где проведём встречу? Здесь или в Москве? Андропов подумал немного и ответил:

– Лучше здесь, Борис. Место тут уединённое, а совсем рядом имеется большое помещение. Я прикажу, чтобы его завтра подготовили к приёму гостей, а ты пока что отдохни, погуляй с супругой, она у тебя просто ослепительная красавица, по лесу, подышите свежим воздухом. Только сильно далеко в лес не забредайте, территория огорожена и находится под охраной. Улыбнувшись, я успокоил его:

– Нам и этой дачи за глаза хватит, Юрий Владимирович, но у меня будет к вам вот какая просьба. Давайте мы на этот раз будем работать вдвоём с Ирой и вы не станете беспокоить Наташу. Для работы мне понадобится тот стул с двумя спинками, который стоял когда-то в кабинете, где мы с ней работали, магнитофон для моей супруги и новая пишущая машинка для меня. Ту ведь я почти в хлам убил, буквы западать стали. – Андропов нахмурился и я сказал – На счёт секретности не волнуйтесь, у меня от жены нет никаких секретов и она первой узнала, кто я такой на самом деле. А вот нашим учёным нужно будет обязательно напомнить о ней, чтобы они не подвели меня под монастырь, впрочем, они всё равно увидят меня только в гриме. Недоверчиво улыбнувшись, Юрий Владимирович сказал:

– Борис, твой странной конструкции стул, магнитофон с микрофоном, новая пишущая машинка, а также запас кальки, всевозможные карандаши и все прочие принадлежности для рисования, находятся в соседнем кабинете, намного более просторном. Мы об этом давно уже побеспокоились. Надеюсь, что это не последний твой приезд в Москву как раз именно с такой целью, но Наташа и Денис сюда всё же приедут, а там вы уж сами разбирайтесь, как вы будете работать. Для меня, Боря, главное результат, а твоя идея с космопланами, стоящими на боевом дежурстве в подземных капонирах, мне очень понравилась. Имея такой мощный ядерный кулак, можно смело сокращать армию.

Мы поговорили ещё с полчаса, обсуждая отдельные детали предстоящей встречи с учёными, Юрий Владимирович показал мне план крохотного лесного, коттеджного посёлка, состоящего всего из семи домов, отстоящих друг от друга весьма далеко, представил мне горничную, повариху и водителя той «Чайки» на которой нас привезли, и уехал в Москву. Первым делом я осмотрел кухню и как только увидел, что продуктов в двух холодильниках вполне хватает, тут же отпустил прислугу и водителя, сказав, что завтра никто из них нам точно не понадобится и они свободны. Заодно я добавил, что весь бензин в баке можно списать на меня, как и наличные запасы талоном. После этого я проводил всех троих до машины, а потом прогулялся до ворот, чтобы запереть их, когда они уедут. Участок под дачей был просто громадный, гектаров сорок, а заборище высотой в три метра, да, ещё и сплошной, без единой щелочки. Поэтому, вернувшись в дом, я разделся догола и отправился к Ирочке в бассейн, где первым делом снял с неё купальник. Такое начало московской командировки ей очень понравилось.

Часа через два моя королева начала готовить ужин, а я вошел в большой кабинет, осмотрел его, снял со «странного» стула одну спинку, выровнял сиденье и сел на него. Практически сразу же я принялся доказывать Бойлу, который предстал передо мной на экране моего компьютера, находящегося в далёком будущем, в виде солидного мужчины, что мой план создания ударного полка военно-космической сил Советского Союза безупречен. Мой главный аргумент был таким – боевые космолёты очень долго будут находиться в подземных капонирах, пока не будут полностью разоружены и не превратятся в самые обычные исследовательские космические корабли. Последней каплей, добившей его стало то, что я спросил у него насмешливым тоном:

– Бойл, какая тебе на хрен разница, где в Советском Союзе лежат атомные боеголовки, на простых складах ядерного оружия, или внутри космолётов? Неужели ты думаешь, что мне надоело жить? Парень, ты лучше посмотри на мою жену и подумай, найдётся ли мужчина, который захочет её покинуть добровольно? Бойл не въехал в мой посыл и спросил:

– Борис, какая связь между атомными бомбами и твоей женой? Ты не мог бы выражать свои мысли точнее. Громко расхохотавшись, я воскликнул:

– Бойл, старина, я и так был предельно точен! Такую женщину, как моя королева, нужно оберегать и хранить от всяческих невзгод, как зеницу ока потому, что второй такой Бог тебе уже никогда не пошлёт. Поэтому я готов рискнуть чем угодно, но только не моей Ирочкой и это должно быть для тебя гарантией того, что о боевых космопланах не узнает ни одна собака. Бойл задумался на несколько секунд и сказал:

– Да, Борис, если рассматривать строительство боевых космопланов в таком разрезе, то ты прав. Сокращение армии Советского Союза даже не в четыре раза, а всего вдвое, несомненно покажет жителям всей планеты, что твоя страна не вынашивает никаких агрессивных замыслов. Ты убедил меня и я передам тебе всю необходимую научно-техническую информацию, которая позволит построить на заводе «Метеор» боевые космопланы. Впрочем, боевыми они будут сугубо условно, ведь на каждом исследовательском космоплане имеется вместительный трюм с установкой для сбрасывания исследовательских зондов, а некоторые типы ваших атомных бомб имеют аналогичные размеры и потому инженерам не придётся вносить в их конструкцию каких-либо существенных изменений. – Глядя на серьёзную физиономию Бойла, я ухмыльнулся, отчего он встревожено сказал – Борис, мне не нравится выражение твоего лица. Что означает твоя откровенно язвительная и насмешливая ухмылка.

– Да, то и означает, Бойл, что сначала Странникам, а затем нианцам, которые создали тебя и привезли на Тэурию, пришлось здорово поломать голову, как им заставить тэурийцев взяться за гаечный ключ и штангенциркуль. Ты просто забыл про то, парень, что Советский Союз это страна рационализаторов и изобретателей, поэтому, друг мой, не пугайся, когда увидишь, во что мы превратили ту космическую туземную пирогу, которую построили соплеменники Дейра и Вилиэн, когда их палками согнали с пальмы. Мы построим такое чудо техники, что ты просто ахнешь, так что приготовься к этому заранее. – Широко заулыбавшись, я решил сразу же, не откладывая дела в долгий ящик, треснуть своего электронного друга дубовой доской по башке – Бойл, всё это замечательно, но с нашими советскими компьютерами этим космопланам будет грош цена. Поэтому давай, напрягись, и выдай нам техническую документацию на производство таких компьютеров, которые изготавливают на твоей родине, на планете Ниана. Учти, старина, ты тэуриец только по прописке, а на самом деле твоя родина Ниана и этим ты прославишь людей, тебя создавших и поверь, они будут очень гордиться тобой.

Говоря это, я даже не надеялся на успех потому, что не знал, имеется у Бойла хоть маленькая толика тщеславия. Оказалось, что обладая независимым интеллектом, мой электронный друг имеет ещё и такие личные качества, которые присущи каждому нормальному человеку. Бойл улыбнулся мне с экрана и сказал:

– Борис, ты ошибаешься, хотя меня и создали на Ниане, по своему духу я всё же тэуриец, ведь моя синтетическая психоматрица создана на основе трёх психоматриц самых выдающихся теэруйских мыслителей, но ты прав, своими родителями я всё же считаю нианских инженеров-компьютерщиков, ведь это они вырастили меня, наложили на мой мозг синтетическую психоматрицу и потом материнский компьютер дал мне первые знания. Я даже подпрыгнул на стуле, громко завопив:

– Как это нианцы вырастили твой мозг, Бойл? Ты что, разве не создан и огромного числа процессоров? Бойл заулыбался мне с экрана ещё шире и ехидно сказал:

– Борис, хотя в том будущем, откуда мы тебя умыкнули, люди на планете Земля и научились делать просто офигительные компьютеры, до нианцам им далеко. Хотя наши компьютеры на первый взгляд выглядят попроще, чем все остальные, которые производятся в сотнях тысячах других миров, они на два порядка лучше. Мой мозг, мыслительный инструмент и основа суперкомпьютера по имени Бойл Тигерин, это комбинация из двух с половиной миллионов биопроцессоров и ты прав в своём предположении, у вас уже сейчас имеется всё необходимое технологическое оборудование, чтобы выращивать такие биокристаллы, которые смогут работать, как биопроцессоры. Вообще-то ты меня очень сильно заинтриговал, Борис. Для любого мыслящего компьютера очень лестно и почётно стать материнским компьютером и породить потомка, но это потребует от тебя большого напряжения сил, чтобы я смог снять личностную психоматрицу с тебя и ещё двух интеллектуальных доноров. Сам понимаешь, Борис, что это могут быть только женщины.

От услышанного я чуть было не лишился чувств, так как Бойл предлагал мне ничто иное, как создать для моей родины мыслящий суперкомпьютер с независимым интеллектом и закачать в него такие массивы научно-технической информации, перед которыми меркли любые дары. Правда, для этого мне ещё нужно было убедить Андропова, что именно в этом как раз и заключается наше всеобщее спасение. Не знаю, какая у меня была в тот момент физиономия, но Бойл заулыбался, когда я, запинаясь чуть ли не на каждом слове, спросил его:

– Э-э-э, ты что же, хочешь сказать, что сможешь породить потомка на нашей планете находясь от нас за пять с половиной тысяч световых лет, Бойл? Так я должен тебя понимать? Широко улыбаясь, Бойл кивнул и ответил:

– Именно об этом я и сказал тебе, Борис. Вырастить биопроцессоры и создать из лонсдейлита вместилище для мыслительного инструмента моего потомка несложно. Куда сложнее будет снять личностную психоматрицу с двух других доноров, ведь на полное сканирование их сознание уйдёт не менее недели и мне придётся повысить напряженность пси-луча в добрых два десятка раз, но как раз это не проблема, а вот тебе, как принимающему биологическому объекту и передающей антенне придётся не сладко, но меня это мало беспокоит. Ты куэрн, Борис, и потому сможешь перенести это. Должен смочь. Правда, тебе придётся для этого выйти на двенадцатый уровень.

– Да, хоть на двести двенадцатый! – В запале воскликнул я и тут же поинтересовался – Ладно, с твоим потомком, считай, дело решенное, но как нам быть с малыми компьютерами, Бойл? Мой собеседник развёл руками и ответил с улыбкой:

– Вам придётся пойти по пути Нианы, Боб. Если земляне сделают так, то я стану на своей родине чуть ли не национальным героем. Понимаешь, Борис, на Ниане не так уж и много суперкомпьютеров, подобных мне, всего пятьдесят семь независимых интеллектов – неинов, и пятьдесят шесть из них являются по сути дела детьми Нианы, созданной почти одиннадцать тысяч лет назад. Все остальные же компьютеры, на которых работают нианцы, это всего лишь стационарные или переносные консоли с биопроцессорами различной величины. Во многих мирах такое считается недопустимым. Как этот так, говорят там, пятьдесят семь компьютеров практически контролируют жизнь двадцати семи миллиардов человек, нианцы точно такие же люди, как и вы. Поэтому они предпочитают создавать компьютеры другого типа, куда более примитивные и ненадёжные, но зато… Взмахнув рукой, я воскликнул:

– Бойл, не надо расходовать своё красноречие впустую. Лично мне вполне хватит и того, что в новом Интернете не будет грязной, непотребной порнухи с педофилами, и он не станет связующим звеном между прочими негодяями. Да, кстати, старина, ты не будешь против, если твой потомок будет девушкой? У некоторых мужчин Земли имеется такой бзик, они очень хотят, чтобы их первенец был обязательно мужского пола. Бойл отрицательно помотал головой и ответил:

– Не буду, Боб. Наоборот, мне будет очень приятно породить для твоей планеты дочь, чтобы она стала внучкой Нианы.

– Вот и договорились, Бойл, а раз так, то давай примемся за работу и для начала создадим эскиз боевого космоплана, а затем нарисуем схему космической сети Геи, такое имя я, как один из двух папаш, дам нашей электронной дочурке. Бойл согласился со мной:

– Гея это чудесное имя для девочки, Борис.

Долго работать мне не дала Ирочка, позвала ужинать, а я к тому времени здорово проголодался. Она сварила просто вкуснейший борщ, приготовила бефстроганов с картофельным пюре и вкуснейшую творожную запеканку с изюмом. Я поступил очень мудро, что не стал рассказывать ей о нашем разговоре с Бойлом за ужином, ведь когда настало время поведать моей королеве о том, кем ей предстоит вскоре стать, то она чуть было не лишилась чувств. Несколько минут Ирочка смотрела на меня широко раскрытыми глазами, а потом вскочила из-за стола, схватила за руку и немедленно потащила в спальную комнату. Из неё я вышел только утром, позавтракал и поднялся наверх. До обеда я успел нарисовать десяток эскизов космоплана, схему компьютерной сети пока что одного только Советского Союза и стран социалистического лагеря, а после него мы с моей королевой забрались в бассейн и плескались в нём, как два дельфина. Известие о том, что она станет фактически одной из двух матерей Геи так подействовало на мою супругу, что она была готова заниматься любовью даже стоя у плиты и сидя за обеденным столом, не говоря уже о бассейне с чистой, тёплой водой.

На следующий день, с утра пораньше, чисто выбритый и одетый в свой самый строгий костюм, я сидел в кресле-качалке на открытой веранде и поджидал Юрия Владимировича. Тот приехал без десяти девять и к моей радости один. Едва только заслышав звук двигателя автомобиля, подъезжавшего к нашей даче, я со всех ног бросился к воротам, громким возгласом предупредив Иру. Правительственный «Зил-114» въехал во двор, ко мне подбежала моя королева, одетая в голубое шелковое платье и мы вместе поприветствовали нашего гостя. Узнав, что учёных привезут только к полудню, я на радостях чуть было не сплясал лезгинку пополам с гопаком. Мы пригласили Юрия Владимировича позавтракать вместе с нами и тот не отказался. После завтрака мы прошли из столовой в гостиную, сели в кресла, стоящие вокруг журнального столика и я показал председателю КГБ, как будут выглядеть будущие боевые космопланы, способные преодолеть на скорости в семь с половиной тысяч километров в час любые преграды в виде сил ПВО противника. Вволю насладившись произведённым эффектом и потрясённым видом Андропова, я убрал с журнального столика стопку эскизов и спросил:

– Юрий Владимирович, как вы относитесь к Наташе? Вы находите её помощь вам достаточно квалифицированной, а её саму компетентным референтом? Андропов рассмеялся и воскликнул:

– Борис, не хитри со мной! Разумеется, я доволен полковником Володиной, как своим референтом и помощником. Рассказывай, что ты задумал. Думаю, снова что-то грандиозное, иначе ты не пригласил бы к нашему разговору Ирину. Тебе, очевидно, хочется насладиться своим триумфом перед ней. Отрицательно мотнув головой, я сказал:

– Нет, в триумфаторы я не рвусь, Юрий Владимирович, но прошу вас взглянуть на эту схему. – Указав пальцем на центральный шестигранник, на котором было написано – Гея, я принялся объяснять – Это, Юрий Владимирович, главный суперкомпьютер сначала всего Советского Союза и социалистического лагеря, а впоследствии и всей нашей планеты. Поэтому я и назвал его Геей. Вокруг него стоят большие компьютерные консоли, оснащённые мощнейшими процессорами. Это консоли или, для простоты, большие сетевые компьютеры первого уровня. Такие будут стоять в каждом министерстве и союзном ведомстве, в каждой союзной республике, каждой области и каждом военном округе, а также во всех наших посольствах за рубежом. Они будут оснащены множеством выносных консолей, также относящихся к первому уровню, и мощными радиопередатчиками, работающими в таком диапазоне частот, что обеспечат нам сверхнадёжную цифровую связь, которую никто не сможет подслушать. Следующий уровень предлагаемой компьютерной сети – это региональные консоли двух видов – первые относятся к государственной составляющей компьютерной сети, а вторые к общегражданской, всеобщей компьютерной сети, завязанной на персональные компьютеры, способные заменить собой радио, телевидение, газеты, телефон и телеграф. Эти консоли относятся к четвёртому уровню их в стране будут многие миллионы. Пятый уровень всеобщей компьютерной сети, это консоли стоящие на автомобилях, грузовых и легковых, самолётах и космических кораблях, станках и даже в шахтах. В общем они будут ставиться на любое оборудование, которое требует особого контроля и управления. Такие консоли, а некоторые из них уместятся в пачке из-под папирос «Казбек» будут произведены сотнями миллионов штук и все вместе они будут подчинены главному компьютеру – Гее, вокруг которой спустя какое-то время появятся дочерние компьютеры и все они будут построены, а точнее фактически порождены на свет по образу и подобию Бойла и он закачает в них всю информацию, которой обладает на сегодняшний день. Ну, а про Наташу я вас спросил только по одной причине. У Геи будет два отца, я и Бойл, но для того, чтобы она появилась на свет, нужны ещё две матери – моя Ирочка и Наташа. Гея будет не простым компьютером, а свободно мыслящим неином, независимым интеллектом, но как и мы трое, Ирина, Наталья и я, она будет стремиться к тому же самому, что и мы, сохранить на Земле жизнь, уберечь Человечество от войн и не дать никому растоптать Советский Союз. Если вы даёте нам на это добро, то уже через три месяцы десятки специализированных лабораторий будут изготавливать стационарные и переносные консоли многими сотнями тысячами штук в год каждая и никакие другие компьютеры нам уже не понадобятся. Хотя я и не милитарист, скажу вам, Юрий Иванович, что они дадут нашей армии. Каждый снаряд и каждая ракета, выпущенная из пусковой установки, поразят любую цель с максимальной точностью не говоря уже о том, что самолёты с пассажирами на борту смогут взлетать без пилотов и совершать посадку в аэропорту прибытия, но это уже будет лишнее.

Андропова так взволновало моё известие, что у него даже порозовели щёки, заблестели глаза и он воскликнул:

– Борис, как тебе удалось уговорить тэурийцев поделиться с нами этими сверхтехнологиями? – Я лишь молча улыбнулся и Андропов тут же, не сходя с места задал тот вопрос, услышать который мне хотелось меньше всего – Неужели Гея будет полностью подчинена руководству нашей страны? Феноменально, это же будет самая совершенная система управления.

Мне ничего не оставалось делать, как состроить каменное выражение на своём лице и ледяным тоном осечь его:

– Юрий Владимирович, Гея будет сверхмощным суперкомпьютером с независимым искусственным интеллектом и она будет работать совместно с руководством Советского Союза, его военачальниками, учёными и рядовыми гражданами, но она никогда и никому не будет подчинена полностью. Более того, как только наша планета выйдет из параллельного потока времени и войдёт в основной, то между Геей и всеми остальными планетарными компьютерами будет установлена через таких людей, как я, а их немало на Земле, многие десятки тысяч, в контакт и наша планета станет частью Звёздного Союза. Андропов, услышав это, невольно отшатнулся и воскликнул:

– Но, они же узнают все наши секреты?

Скорчив страдальческую физиономию и всплеснув руками, словно баба на базаре, я плаксиво вскричал:

– Юрий Владимирович, я вас умоляю! Какие секреты? У вас и от американцев-то нет никаких секретов и они знают о наших самых строго охраняемых тайнах почти всё. К тому же из Геи фиг кто-нибудь выудит хоть одно лишнее словечко. Поймите, она будет для всех землян, всё равно, что родная мать и никогда не позволит использовать свою базу данных и выносные консоли в преступных целях. Если какой-то террорист или просто уголовник захочет воспользоваться компьютерной сетью для совершения теракта или, скажем, ограбления, то Гея его моментально вычисли, запудрит ему мозги и тут же вызовет либо сотрудников контрразведки, либо сотрудников милиции, чтобы те повязали такого типа с поличным. – Подняв вверх указательный палец, я с торжествующим видом сказал – Система большого пальца, Юрий Владимирович, чтобы войти в компьютерную сеть, каждому человеку нужно будет приложить пальчик к специальному фотоэлементу и та его немедленно опознает. У каждого человека будет свой уровень допуска и ни один из любопытных граждан никогда не сможет влезть в тот банк данных, к которому он не имеет допуска. Именно такая система применяется в очень многих мирах, таких, как Ниана, на которой был изготовлен Бойл, и они по праву считаются самыми безопасными для жизни, спокойными и процветающими. Думаю, что многим идиотам на Западе, помешанным на индивидуально свободе творить всё, что им заблагорассудится, это не понравится. Ну, и хрен с ними, их же никто не заставляет пользоваться компьютерами типа «Гея». Пусть делают вычисления на арифмометрах, логарифмических линейках и пользуются матричными принтерами системы Гуттенберга. Да, кстати, Юрий Владимирович, тот космический самолётик, который я нарисовал вместе с Бойлом, никогда не полетит в атмосфере со скоростью в семь с половиной тысяч километров в час и выше, если на нём не будет стоять большая консоль с мегапроцессором, соединённым с Геей. Человеку такое просто не под силу, а вот с таким управляющим компьютером на борту полёт на космопланах класса «Метеор» сделается для любого пилота лёгким и приятным и он запросто сможет слетать на Марс, прогуляться по нему, набрать пару вёдер камней и вернуться назад.

Внимательно выслушав мою отповедь, Юрий Владимирович быстро успокоился, кивнул, погрозил кому-то пальцем и грозным тоном громко воскликнул:

– А вот это очень весомый аргумент, Боренька! Что же, если речь идёт о сотрудничестве, то мы же можем об этом некоторым товарищам и не говорит. Если ты будешь одним из родителей Геи, то эта электрическая девочка будет очень умной и расчётливой особой, которую так просто за бока не ухватишь и она, как я полагаю, сразу сообразит, кто является её крёстным отцом, а кто просто дядькой из соседней деревни. Так ведь, Боря? Кивая с улыбкой, я утвердительно сказал:

– Разумеется, Юрий Владимирович.

Мы поговорили ещё пару часов, обсуждая детали и пришли к единодушному мнению, что нам всё же будет лучше взять на вооружение самые современные и высокопроизводительные нианские суперкомпьютеры, которые максимально защищены от всяческих противоправных действий, нежели разрабатывать свои собственные. Тем более, что биопроцессоры были в сотни раз дешевле в производстве. В полдень приехали не только конструкторы ракетной техники на двух «Икарусах», но и Наташа с Денисом. Автобусы проехали дальше, а наши друзья въехали на чёрной «Волге» во двор. Мы тепло поприветствовали друг друга и я попросил дать мне четверть часа, чтобы я мог «загримироваться». Войдя в ванную комнату, я встал перед зеркалом, расслабился и принялся последовательно нажимать на нервные узлы на руках, шее и лице, заставляя мимические мышцы на лице вспухать и бугриться. Вскоре моё лицо неузнаваемо изменилось, покрылось морщинами и я сделался лет на тридцать, не меньше, старше. Причёска у меня к тому времени уже была короткой, так что я никак не походил на двадцатилетнего юношу. Смочив полотенце, я сделал себе холодный компресс и как только краснота сошла, вышел из ванной. Андропов удивлённо спросил:

– Борис, это ты? Кивнув, я ответил:

– Да, Юрий Владимирович, и я не стану делать секрета из того, как куэрн может за четверть часа до полной неузнаваемости изменить свою внешность.

Мы вышли из коттеджа все вмести и отправились на соседний участок, где стояло куда большее кирпичное, двухэтажное здание с просторным залом на первом этаже. Там уже стоял большой, П-образный стол, за которым сидели виднейшие учёные Советского Союза, создатели ракетно-космической техники и самолётов. Увы, но как раз в этом я не разбирался совершенно, но тем не менее сел за стол рядом с Юрием Владимировичем и для начала, пустив по рукам свои эскизы, вежливо сказал:

– Товарищи, уже очень скоро мы приступим к строительству таких космопланов, чтобы обеспечить себе тотальное стратегическое превосходство над любым врагом. Это позволит нам произвести масштабное сокращение армии и флота. Вам же предстоит сосредоточить все свои усилия на мирной авиации и мирном космосе. На мой взгляд было бы крайне непродуктивно вести беседу в режиме вопрос-ответ и я предлагаю вам поступить следующим образом, пока мы будем вести разговор на общие темы, касающиеся того, что дадут нашей авиационной и космической технике новые конструкционные материалы и технологии изготовления деталей совершенно иным способом, а именно, методом сверхточного литья под давлением с последующей доводкой готовых изделий, вы зададите мне вопросы в письменном виде, но я заранее предупреждаю вас, что мои ответы будут гораздо шире и полнее. Та база данных, к которой я имею прямой доступ, практически неисчерпаема, но и те материалы, которые вы получите от меня в течении ближайшего времени, а вы начнёте получать их уже начиная с послезавтрашнего утра, также не будут исчерпывающими. Примерно через пять, максимум шесть месяцев вы получите такие суперкомпьютеры, которые позволят вам в считанные дни разработать самолёты и космические корабли просто запредельной сложности. Поэтому я заранее призываю вас к тому, чтобы вы дали волю своей фантазии и не сдерживали её ничем. Однако, главное, к чему я вас призываю, это не отвлекаться на военную тематику. В самое ближайшее время мы поставим минимум полсотни таких космопланов на вооружение, но они будут находиться на боевом дежурстве не в космосе, а под землёй, что ничего не меняет. Такой космоплан способен подняться в воздух с лужайки перед этим домом и через пять минут выйти на любую орбиту, чтобы ещё через пару минут нанести удар по врагу где угодно. Увы, но полёты к звёздам это несбыточная мечта, зато вся солнечная система к вашим услугам.

Если бы рядом со мной не сидел совершенно спокойный и бесстрастный Андропов, то меня точно закидали бы ботинками и потом ещё поколотили бы стульями. Выслушав моё заявление, учёные, растерянно улыбаясь, всё же стали задавать мне вопросы и я, глядя на компьютер, появившийся передо мной, принялся быстро и чётко отвечать на них, просто зачитывая текст с экрана и произнося вслух такие слова, о смысле которых не имел никакого понятия. Наш разговор продлился часа два, после чего я плавно перевёл его на другую тем, а точнее мы с Ирочкой и Наташей предложили всем свои услуги целителей, сказав, что проснувшись и трое суток полежав в постели, все они забудут о своих хворях и недомоганиях. Это тоже было согласовано с Андроповым и вчера весь день в небольшой лесной посёлок завозилось всё необходимое, включая сиделок. Ещё через три часа мы вернулись в свой коттедж. Юрий Владимирович попрощался с нами и уехал, сказав напоследок, что на соседней даче поселилось целых полтора десятка фельдъегерей. Мы вошли в коттедж, показали Володиным их спальную, зашли в гостиную, я попросил сесть их в кресла и, не зная с чего начать разговор, сходу брякнул:

– Наташа, дела складываются таким образом, что нам с тобой придётся завести ребёнка. – Денис сразу же насупился, Ирочка громко расхохоталась, Наташа смутилась так, что даже покраснела, а я, тоже рассмеявшись, воскликнул – Денис, не волнуйся, не в прямом, а в переносном смысле! Ребята, вы ведь давно уже знаете, кто я такой и откуда. Так вот, спешу вас обрадовать, мы с Бойлом договорились о том, что он передаёт нам целый ряд новейших научных знаний и просто запредельных технологий, чтобы Советскому Союзу в его борьбе за мир и объединения всей планеты, было что предложить людям. Это можно сделать только одним единственным способом – вырастив точно такой же суперкомпьютер с независимы искусственным интеллектом, как и Бойл, а для этого нужны помимо технологий, ещё и три интеллектуальных донора. Мужики, как вы понимаете, тут не проканают, да, и я скорее застрелюсь, чем пойду на это. В общем, ребята, решайте сами, хотя если честно, то слово ведь за тобой, Денис, это ты должен сказать, станет ли Наташа ещё одной матерью чудной девочки по имени Гея, которая не будет иметь тела, но зато сможет охватить своей заботой всю планету. Заранее предупреждаю, хотя сканирование мозга Наташи Бойл может произвести только при полном слиянии, наших тел, ни о каком сексе тут не может идти речи. Он повысит напряженность пси-луча раз в двадцать и станет буквально поджаривать меня, а Наташе придётся провести на мне целую неделю практически не шевелясь. Произойдёт это не сегодня и не завтра, а месяца через три или четыре. Как только мы с Ирочкой покончим с делами здесь, то если ты согласен, Денис, поедем к нам. Думаю, что к нашему приезду уже будет построен отдельный дом для нас. В общем рей, Ден.

Денис взял Наташу за руку, потянул к себе и его жена встала со своего кресла и села к нему на колени, а он, усмехнувшись, невозмутимо и спокойно ответил:

– А чего тут решать, Боб, если и так всё ясно, – только моя Наташа достойна стать матерью Геи. Или я не прав?

Мы крепко пожали друг другу руки и я принялся разбираться с вопросами, но мне это быстро надоело. День ещё не закончился и мы сначала пошли купаться, а потом стали все вместе готовить ужин. После ужина мы с Денисом вышли на веранду покурить. Он приехал к нам на дачу в строгом костюме от Красавкиной-и-Картузовой, но после возвращения переоделся почти в точно такой наряд, что и я, просторные, удобные слаксы и тенниска. Некоторое время мы курили молча, а потом Денис сказал:

– Знаешь, Боб, я может быть и счёл бы то, что произошло с тобой и Наташей адюльтером, но она специально оставила на какое-то время тот стул, на котором вы работали и в первый же день после нашего переезда на эту квартиру, я сел на него, она села на меня, зажала нас спинками, как в тисках, сама стала рисовать, а я принялся печатать на пишущей машинке. При этом Наташка потребовала, чтобы я не расслаблялся и даже не пытался пошевелиться. В общем уже минут через сорок я понял, какой это адский труд, а ведь она не только рассказала мне, какой объём информации вы передавали службам каждый день, но и как-то раз, уже месяца через четыре, принесла с работы все девять толстенных томов с машинописным текстом и рисунками. Да, работу вы проделали просто колоссальную, ребята. В общем так, Боб, поскольку твоя Ирочка не художница, а ракетчикам всё равно будут нужны рисунки получше качеством, чем твои собственные, более живые и выразительные, то тебе придётся привлекать Наташеньку к себе в помощь.

Глава 24

Внеземные технологии

На даче нам пришлось работать до конца июля. Из Москвы в наш город мы вылетели вчетвером, вместе с Дмитрием Мироновичем, спецрейсом на правительственном самолёте «Ил-18» и снова, сразу по прилёту, незаметно сели в чёрную «Волгу» с закрытыми шторами окнами и та отвезла нас в посёлок Метеор, который рос с необычайной быстротой. Денис и Наташа обалдели, когда увидели, какие красивые дома в нём строятся для простых рабочих. Поразило их и то, что уже очень многие имели автомобили «Метеор-Мечта». Для нас с Ирочкой был построен и даже обставлен мебелью роскошный коттедж – чи подарок, чи премия от крайкома партии. Георгий Иванович был вне себя от радости, узнав, что я притащил в край ещё и строительство космопланов и изготовление компьютеров. Об этом он узнал на заседании Политбюро, которое тоже пришло в изумление, когда Юрий Владимирович доложил руководству страны, о чём именно мне удалось договориться с тэурийцами. Ну, я то, между прочим, поступил так вовсе не из патриотизма, а из самого обыкновенного эгоизма, так как мне было куда приятнее работать в родном городе, общаясь с друзьями и родителями. Поэтому и переезд в новый дом, пусть и трижды роскошный, я воспринял без особого энтузиазма, но, увы, так действительно было нужно.

В гараже нового дома стоял золотисто-алый джип. Не слишком-то долго думая мы уже на следующий день погрузили в него дорожные сумки и поехали на море, чтобы провести там пару недель, пока будут готовить к пуску оба новых производственных комплекса. Один поменьше, размером пятьдесят на сто восемьдесят метров, трёхэтажный, компьютерный, а второй раз в пять больше, одноэтажный, на пять стапелей – космический. За почти полтора месяца мы проделали огромный объём работы и всё дело заключалось в том, что нам пришлось написать множество инструкций на тему, что такое нианский суперкомпьютер и как с ним работать, ведь он не содержал в себе обычных пользовательских программ, а потому даже мне это было непривычно. Наташе пришлось-таки сделать множество рисунком. В общем она провела на мне добрых полторы недели, но сексом, хотя это и было весьма похоже, там даже и не пахло. Сексом она занималась по вечерам и ночью с мужем, причём совершенно безудержным, но и мы с Ирочкой не очень-то сдерживали свои чувства. Почему-то после того, как Наташе приходилось делать зарисовки, Ира и Денис, находившиеся рядом с нами, после того, как мы разбегались по своим спальным комнатам, приходили в неистовство. Наверное всё-таки хоть немного, но они нас ревновали.

Зато на море мы кайфовали, поселившись на пустынном берегу за Анапой. Там располагалась воинская часть, так что кроме нас не было больше никаких отдыхающих. Мы поставили палатки метрах в пятидесяти друг от друга и жили, как Робинзоны, но очень чопорные, так как если и купались нагишом, то только далеко уходя друг от друга. С собой из Москвы мы привезли целых два чемодана технологической документации по космопланам и биопроцессорам, а потому учёным и инженерам было чем заняться. Загорелые дочерна и прекрасно отдохнувшие, мы вернулись в Метеор в середине августа и уже через три дня я приступил к работе в цехе по производству компьютеров. На первом этаже располагался участок подготовки, где изготавливали оснастку, на втором отливались детали и производилась сборка корпусов биопроцессоров самого различного размера. Точнее их было ровно двадцать пять штук, размером от коробочки с таблетками до большого комода. Главный же компьютер и вовсе был величиной с «Камаз» с кунгом и даже имел колёса, но до его изготовления было ещё довольно далеко, ведь мы начинали с малого.

На третьем этаже находился биоцех, в который уже доставили необходимые исходные биоматериалы, самых обычных медуз. Ну, может быть не самых обычных, так как все они были ядовитыми и имели стрекательные щупальца. Хотя я вообще не разбираюсь в биологии, сидя за специальным рабочим столом, вооружившись медицинскими инструментами для глазных операций, под мощным микроскопом проделывал сложные операции. В ход шли не только химические вещества, но и радиоактивные изотопы, из-за радиоактивного излучения нервные клетки медуз мутировали и превращались в стекловидные икринки диаметром в полтора миллиметра – микрочипы будущих процессоров. Это были уже не медузы, а живые кристаллы. Каждый такой живой кристалл-зародыш помещался в различного размера контейнеры, изготовленные из лосдейлита, имеющие множество контактов, изготовленных из двух металлов. Те, которые входили в контейнер, были танталовыми, они образовывали сложную во внутреннем объёме контейнера сложную пространственную структуру, состоящую из тончайших электродов, а наружные – золотыми, но ими занимался уже не я, а компьютерщики. Затем контейнер помещали в питательную среду, облучали ултрафиолетом и альфа-лучами, отчего они начинали делиться и заполнять его собой.

По словам Бойла более всего это походило на то, как в матке беременной женщины, в головке её младенца растёт мозг, вот только нервная система для него была задана заранее. Даже самые маленькие контейнеры, имевшие в длину сорок пять миллиметров, в ширину двадцать и в толщину восемь, заполненные зеленовато-золотистыми икринками, ещё не являлись процессорами. Для того, чтобы собрать простейший сетевой компьютер с центральным процессором размером с коробку папирос, также представляющий из себя контейнер из лонсдейлита, заполненный густым золотистым желе, это была питательная среда для живых кристаллических микрочипов, требовались три дюжины больших чипов. Да, в моё время процессоры были поменьше, но они не обладали и тысячной долей тех возможностей, какие имелись у переносной миниконсоли, главная задача которой, служить мозгами станка, автомобиля, трактора или небольшого катера. По всему периметру консоль, в своём окончательном виде она имела размер с томик из собрания сочинений Ленина, была в три ряда усеяна шестидесятьючетырёхпальчиковыми разъёмами и к нему можно было подсоединить семьдесят шесть датчиков с исполнительными несколькими сервоприводами.

Эти «мозги», были всем мозгам мозги, поскольку могли полностью взять на себя управление любым, даже самым сложным станком, только цепляй на него электрические исполнительные сервоприводы, монитор – любой телевизор, телекамеру, микрофон, динамики, мышку, джойстик, принтер и вообще всё, что угодно. Когда я это понял, то сразу же сообразил, что количество инженеров-конструкторов на нашем предприятии нужно увеличивать минимум втрое, чтобы превратить всю выпускаемую нами технику в настоящее чудо техники. Автоматизация процессов управления при таких «мозгах», это ведь просто сказка, целый том сказок, рассказанных принцессой Шехерезадой. Вдобавок ко всему «мозги» ведь были ещё и оснащены мощным радиопередатчиком работающим на таких радиочастотах, что для него расстояние от антенны в три тысячи километров не являлось предельным и эта задача также уже решалась.

В мою же задачу входило только вырастить первую партию «икры» и попутно научить делать то же самое нескольких учёных микробиологов, которые даже спать ложились в цеху на раскладушках рядом со мной. Всё остальное, по написанным Бойлом инструкциям, делали специалисты в области электроники. Меня если что и поразило, так это только то обстоятельство, что из нашей, земной элементной базы можно было изготовить электронную обвязку, служившую для ввода-вывода информации на периферию. Нас очень сильно выручало то, что после начала поставок «Метеоров» в Западную Европу, наши пройдошистые коллеги из «Союзвнешторга» сумели закупить в Германии и Голландии огромное количество комплектующих изделий. Однако, самой большой загадкой для меня было то, как Бойл умудрялся тестировать уже собранные консоли и говорил, какие оставить, а какие переделать и что именно исправить. В общем я работал ещё и как ОТК. В середине октября началась сборка мозга Геи. Вот ту пришлось работать уже мне и, как я полагаю, большую часть работы всё же проделал Бойл, который иногда говорил мне со смехом, что вполне доволен мною, как точным инструментом.

Десятого ноября сборка мозга Геи завершилась и электронщики принялись обвешивать её своими платами и прочими радиодеталями. В это же самое время на нескольких других радиозаводах, в том числе и в нашем городе, шла сборка специальных передатчиков и странного вида антенн, похожих на новогодние ёлки. Всего на нашем компьютерном производстве было изготовлено двести пятьдесят больших консолей с мегапроцессорами размером полтора метра в длину, метр в ширину и метр тридцать в высоту, а также семь с половиной тысяч всех остальных. Работа над ними шла круглосуточно потому, что именно с их помощью должно было начаться компьютерное перевооружение страны, а точнее создание в Советском Союзе внеземной компьютерной сети нового даже для сотен тысяч других обитаемых миров поколения. Нианцы в компьютерной области превосходили многие даже очень древние народы в нашей группе галактик и потому, по словам Бойла Гея была подлинным совершенством.

Вообще-то моих новых друзей и коллег электронщиков, перед которыми я предстал основательно загримированным, чтобы никто не смог узнать, самым большим откровением явилось то, что нианские биокомпьютеры настолько просты. Ага, как же, просты! Это была кажущаяся простота, ведь к ней на Ниане шли свыше пяти тысяч лет. Нианцы просто были гениями и поэтому их компьютеры были так просты. Меня все тоже считали гением и прислушивались к каждому моему слову. Правда, из-за напряженного графика работы с Ирочкой я общался не чаще, чем раз в три дня, когда сбегал из цеха ночью и мчался к ней в объятья. До минувшего лета я постоянно предохранялся, а на даче в Подмосковье прекратил делать это и теперь моя жена уже находилась на четвёртом месяце. Наташа, как только узнала об этом, сразу же решила последовать её примеру. Поначалу я беспокоился за их здоровье и здоровье наших с Денисом малышей, но Бойл быстро меня успокоил, сказав, что нашим детям это только пойдёт на пользу и я почему-то ему сразу же поверил.

Как только Гея была собрана, прямо в цеху началась наша совместная вахта. На третьем этаже, в главном сборочном зале остались только мы вчетвером. Первой предстояло внести свою лепту в создание Геи моей королеве. Денис остался за ширмой, я занял полулежачее положение на специально изготовленном кресле, обтянутом позолоченной кожей, Ирочка легла на меня, я вошел в неё и Наташа ввела нам в вены иглы капельниц со специальным питательным раствором, который был приготовлен по рецепту Бойла. Дейр и Вилиэн тут же появились перед нами и принялись нас подбадривать. Всё дальнейшее было, как во сне, хотя я и лежал на золочёном ложе с открытыми глазами. Наташа с Денисом всё это время хлопотали над нами. Потом моя королева встала с меня, надела халат и пошатывающейся походкой вышла и её сменила Наташа. Я, кажется, к тому времени вообще перестал соображать и вышел из этого странного состояния только тогда, когда Дейр принялся громко кричать мне:

– Боб, очнись, всё закончилось! Вставай, парень, скоро Гея станет разумным существом и тебе уже не придётся так напрягаться. Давай, старина, соберись с силами, не такое уж это и большое дело оторвать задницу от золотого ложа.

Мне ничего не оставалось делать, как подчиниться ему и встать, а то он так бы и зудел у меня над ухом. Правда, встал я только для того, чтобы отправиться домой, принять горячую ванну, которая меня немного взбодрила, плотно поужинать и лечь спать, а ведь между тем уже наступил декабрь месяц. На это раз я спал долго, почти четырнадцать часов. Ирочка и Наташа, как я вскоре выяснил, и то отсыпались меньше меня. Плотно позавтракав, я отправился в компьютерный цех. На этот раз в главном сборочном зале собралось человек тридцать народа, причём это всё были очень важные люди, учёные и даже маршалы, а возглавлял всю эту делегацию, прилетевшую из Москвы, лично Андропов. Все большие консоли, оснащённые цветными мониторами, стояли в этом просторном и светлом зале вокруг Геи. Войдя и вежливо ответив на приветствия, я вместе с Ирочкой и Наташей подошел к консоли нашей дочери, подле которой стояло три больших кресла с колёсиками, обтянутыми золочёной кожей. Мы сели и передо мной тотчас появился монитор моего компьютера, а на нём улыбающийся Бойл, который сказал:

– Откиньте одновременно защитные крышки и положите на фотоэлементы правую ладонь, чтобы Гея вас опознала и запомнила навсегда. Отныне только вы будете теми людьми, приказы которых она будет исполнять беспрекословно, но тебе лучше никому не говорить об этом, Борис. Просто поприветствуйте свою дочь и она начнёт работать на благо вашей планеты.

Полушепотом я передал его слова, касающиеся приветствия, Ирочке и Наташе. Мы одновременно открыли панели, изготовленные из чёрного, сверхпрочного лонсдейлита и тотчас вспыхнули все три телевизионных экрана и на них появилось лицо молодой, красивой женщины, одновременно похожей и на Ирочку, и на Наташу. В консоль были встроены объективы телекамер, так что Гея увидела нас и я первым негромко сказал:

– Здравствуй, Гея, здравствуй доченька. Поздравляю тебя с приходом в наш мир.

Ирочка и Наташа, на глазах которых блестели слёзы радости, тоже поприветствовали нас. Гея улыбнулась, кивнула и ответила нам приятным, грудным голосом:

– Здравствуй, отец, здравствуйте мамочки, Гея полностью готова к работе. Теперь, отец, тебе будет легче работать, ведь я стану помогать тебе во всём. Вы сможете связаться со мной с любой консоли, даже самой маленькой, установленной в каком-либо автомобиле или тракторе.

Мы не стали надолго затягивать наше общение, сказали ещё по несколько слов и поднялись из кресел, после чего произошел довольно любопытный казус. Все три кресла, снабженные электромоторами, управляемые Геей, тут же укатили в специальный ангар. Какой-то маршал, понятия не имею кто, стоявший за моей спиной, обиженным голосом поинтересовался:

– Э-э-э, а как же я? Мне ведь нужно проверить, как работает этот ваш компьютер, товарищи разработчики.

Андропов тут же подошел к нему, указал рукой на ряды консолей и сердитым, раздраженным голосом сказал:

– Подходите к любой консоли и работайте, товарищ маршал, а эта консоль, особая, она предназначена для родителей этого суперкомпьютера. Неужели вам было трудно прочитать инструкцию перед тем, как лететь на встречу с Геей, это ведь вам не какая-то ЭВМ, а мыслящее существо с независимым от чьих-то прихотей и воли искусственным интеллектом. Скажите спасибо, что Гея не из обидчивых. – После чего воскликнул – Товарищи, каждый из вас может подойти к любой консоли, сесть и включить её. Гея с каждым войдёт в контакт немедленно. – Когда же маршал, насупившись, отошел от нас, Андропов недовольно проворчал вполголоса – Вот же болван, такому что компьютер, что счёты, всё едино. – Широко улыбнувшись, он шагнул ко мне, крепко обнял и сказал – Всё, Боря, кончились твои мучения, теперь у тебя есть такая помощница, с которой ты горы сможешь свернуть. Точно так же он расцеловал и Ирочку с Наташей, а я сказал:

– У нас есть помощница, Юрий Владимирович. Андропов со вздохом спросил:

– Борис, кроме вас троих кто-нибудь имеет право приближаться к Гее или этого лучше не делать? Я подвёл его поближе к Гее и тихо сказал:

– Гея, это Юрий Владимирович Андропов. Скоро тебя перевезут в Москву и я если и буде с тобой общаться, девочка моя, то только через другие консоли. Зато рядом с тобой всегда будет находиться мама Наташа. Для Юрия Владимировича ты тоже станешь выкатывать одно из позолоченных кресел. Он назовёт тебе имена и других людей, имеющих высшую степень допуска. Гея кивнула и немедленно ответила:

– Да, отец, я знаю, кто такой Юрий Владимирович и что он сделал. Юрий Владимирович, положите свою правую руку на фотоэлемент, чтобы в присутствии своих родителей я вас опознала.

Андропов радостно улыбнулся и положил правую руку на фотоэлемент, после чего, услышав звук открывающейся двери, тут же поспешил сказать:

– Нет-нет, Гея, общаться с тобой мы будем по приезду в Москву. Хотя с другой стороны ничто не помешает мне поговорить с тобой и по дороге в Москву. Помещение для тебя готово и уже очень скоро твои антенны связи вырастут повсюду, даже за рубежом, над зданиями наших посольств.

Даже те люди, которые были допущены в главный сборочный зал, не знали толком, что представляет из себя Гея и считали её просто суперкомпьютером, оснащённым программой распознавания человеческой речи. Некоторые из них сели за консоли и стали задавать Гее вопросы. Дейр и Бойл внимательно следили за тем, что происходит в Москве, на самом верху, а потому уже приоритеты уже были установлены определены для очень многих людей из окружения Андропова и Брежнева. Если даже для меня Бойл открывал далеко не всю научно-техническую информацию, имеющуюся в его базе данных, что тогда говорить о тех учёных, которые прилетели из Москвы в наш город? Тем не менее я стал подходить к ним и показывать, как нужно правильно пользоваться компьютерной мышкой, пока что с шаром внутри и двумя колёсиками, а также объяснил, что клавиатура служит не для ввода информации, а для того, чтобы писать письма и составлять различные документы. Вместе с тем я показал им и то, что Гея прекрасно знает пять языков и является самой лучшей стенографисткой, а также способно сделать толковую подсказку. Тем самым я просто убил их всех насмерть. Такого они даже и не ждали.

Покрутившись в зале под чужой личиной пару часов, я дождался того момента, когда Гею и половину её консолей, кроме самых маленьких, стали загружать в специальные фуры. Самая большая и комфортабельная, изготовленная на нашем заводе специально для отправки нашей дочери в Москву, была оснащена ещё и двумя кубриками для охраны. К моему полному удивлению, как только Гея сама въехала по пандусу внутрь огромной фуры и на её сверхпрочном корпусе защёлкнулись замки стопоров, Юрий Владимирович попросил её подать ему кресло и сел в него сразу же, как только оно подкатилось к консоли. С нами он попрощался буквально на бегу. Денису и Наташе ничего не оставалось делать, как поехать во второй фуре – отеле на колёсах. Их обе буксировали ракетные тягачи Брянского автозавода, которые полностью пересыпали на нашем заводе за то время, что шла работа над сотворением Геи. Ну, а поскольку на том тягаче, в котором ехала наша электронная дочь, возвышалось сразу четыре новогодних ёлки, то я тоже, забрав к себе домой большую консоль с телевизором «Грюндиг» вместо монитора, мог общаться с ней.

Перед тем, как сесть в машину и отправиться домой, я провёл часовое совещание, на котором присутствовали Дмитрий Миронович и Георгий Иванович, распределил большие и средние консоли по цехам, не забыв о крайкоме партии, краевом УКГБ и других службах, объяснил трудовому коллективу, что к дальнейшей работе они должны подходить с выдумкой и смело менять архитектуру консолей, а также начать подготовку к тому, чтобы теперь уже Гея могла стать мамой. Ещё я сделал им накачку такого рода, причём очень строгим тоном:

– Товарищи конструкторы, в базе данных Геи вы сможете найти не одну сотню разработок, которые покажутся вам совершенно невероятными. Ваша задача заключается в том, чтобы найти способы, как реализовать их не с помощью молотка и зубила, взятых из каменного века, а с помощью биотехнологий, ведь те микроорганизмы, которые превращают нефть, уголь и все прочие углеводородные химические соединения в аморфный углерод, асфальтеновую смолу и водородное топливо, далеко не единственная их пища. Точно таким же способом вы сможете превратить в наноматериалы с удивительными свойствами кремний, глинозём, а также различные руды. Запросите у Геи информацию по наносборочным роботам и смело делайте следующий шаг вперёд, но запомните, до тех пор, пока в мире существуют две противоборствующие системы, никого из вас вообще нет в природе. Вы попросту не существуете, но так продлится недолго.

Сделав такое напутствие, я вернулся домой и вернул себе свой прежний облик. Беременность моей королевы уже сделалась заметной и для меня теперь во всём мире не было женщины прекраснее неё. Бойл, просканировал не только мозг сначала Ирочки, а потом Наташи, но и их тела куэрнин вплоть до последней клеточки. Используя меня в качестве разумного и весьма умелого в куэрнинге – десятый уровень не шуточки, приёмо-передающего устройства, а также в качестве своего инструмента, пользуясь тем, что им обеим пришлось провести по целой неделе лёжа на мне, он буквально преобразил их. Ну, допустим, красивы они были и без его стараний, но благодаря Бойлу Ирочка и Наташа обрели, воистину, совершенные тела без малейшего физического изъяна, сильные, ловкие и удивительно гибкие. Так что в физическом плане они значительно превосходили меня.

Как только я вернул себе свой обычный, естественный облик, Ирочка немедленно потащила меня сначала в ванную, а затем в спальную и мы, наконец, смогли отдаться друг другу. Срок беременности был ещё невелик, да, и для моей королевы теперь не существовало каких-либо препятствий в виде токсикоза и всей прочей ерунды, а потому мы занимались любовью долго и очень интенсивно. Зато я получил от Ирочки мощнейший заряд бодрости. На следующий день, с утра пораньше, я сел за консоль Геи, для начала поговорил с Наташей и Денисом, они сами вышли со мной на связь, и поговорил с ними. Юрий Владимирович беседовал с Геей всю ночь напролёт и только недавно лёг спать. Караван фур ехал точно по графику и вскоре должен был прибыть в Москву. Наташе было присвоено звание генерал-майора, эдак скоро и до маршалов дорастёт, а Денису полковника. Парень отставал от жены, но не печалился из-за этого. Как и я он уже знал, что станет отцом прелестной дочери, но у нас-то родится сын, а потому мы позволили себе помечтать о том, чтобы наш Виктор и их Настенька когда-нибудь влюбились бы друг в друга и поженились. После полуторачасового разговора с друзьями, во время которого мы заодно и позавтракали, я приступил к работе.

Вот теперь у меня перед глазами был весь наш производственный комплекс. Все консоли уже заняли свои места в научно-исследовательских лабораториях, конструкторских бюро и производственных цехах и ни одна не простаивала. Все прочие инженеры и мастера участков чуть ли не матом крыли электронщиков и срочно требовали от них широкоформатные принтеры и графопостроители. Что же, они были правы. Мастера же макетчики криком кричали, требуя от инженеров-конструкторов копировально-фрезерные станки. Они уже ознакомились с трёхмерным моделированием. Однако, и без него на участке космической техники, накрытом огромной маскировочной сетью, и без них уже был готов мастер-макет космоплана и потому я не смог усидеть дома. Пообедав и поцеловав Ирочку, я прыгнул в джип и помчался туда. Наши ракетчики были на заводе «Метеор» самым засекреченным трудовым коллективом, но и перед ними я не открывал своего инкогнито и на их территорию проник только потому, что прошел дактилоскопическую проверку. Если на территорию заводского комплекса не могла пролететь муха, то на космический участок не смог бы проникнуть и микроб.

Машину я оставил на стоянке ещё за километр от него и, выйдя с неё, сразу же спустился в подземную галерею, хотя стоянка автомобилей и была накрыта маскировочной сетью. Там я прошел первую проверку, а через полкилометра вошел в большую мужскую раздевалку, где разделся догола, вошел в душевую кабину, хотя уже принимал утром душ, искупался ещё раз и надел сначала трикотажный комбинезон, а потом рабочий, пошитый из серебристого поликарбона, натянул на голову капюшон, а на лицо лёгкий респиратор. Только после этого я смог подойти к главному КПП участка космической техники. Там находилось просторное, вытянутое в длину фойе с диванчиками, пальмами и фикусами в красивых кашпо из золотисто-рыжего поликарбона и питьевыми фонтанчиками. Противоположная стена, целиком изготовленная из лонсдейлитовых плит, была прозрачной и в ней имелось две с лишним дюжины дверей. Войдя в лонсдейлитовую клетку, как только двустворчатые двери сомкнулись за моей спиной, я снова приложил правую ладонь к большому фотоэлементу и громко назвал себя:

– Консультант Кулибин.

Двое офицеров КГБ, одетых в зелёные комбинезоны и тоже с респираторами на лицах, взглянув на экраны мониторов новеньких малых консолей, тут же вскочили и взяли под козырёк. Передо мной открылись вторые раздвижные лонсдейлитовые двери и я вошел в святая святых на участок изготовления космической техники. Хотя на нём я не был ещё ни разу, мне довольно часто приходилось общаться с главным конструктором и другими специалистами, да, и вообще я хорошо знал его планировку. Вообще-то сначала мы хотели строить на нём пассажирские аэробусы и потому он был таким громадным, но Политбюро всё переиграло и вся научно-техническая информация по советскому аэробусу была передана в КБ Туполева и Ильюшина, а также на Рыбинский авиамоторный завод. Работа у них шла успешно и уже в феврале месяце должны были начаться лётные испытания трёхпалубных широкофюзеляжных аэробусов «Ту-172» и «Ил-98». О, это будут ещё те пассажирские самолёты, ведь они смогут брать на борт по шестьсот пассажиров и облетать с ними за сутки с небольшим вокруг земного шара. О том, что их строят, было широко объявлено в прессе, как и о новых, практически бесшумных турбореактивных двигателях к ним.

Точно так же широко рекламировались в прессе и на телевидении успехи нашего края, как первой свободной экономической зоны. Не смотря на жаркое, засушливое лето урожай в крае был собран невиданный и весь заложен в новые хранилища, построенные из нового строительного материала – поликарбонового бисквита, заполненного вспененным азотом асфальтаном. Лёгкие и очень прочные, заполненные под давлением в полторы атмосферы углекислым газом, они не давали гнить ни овощам, ни фруктам, да, и в элеваторах из гофрированного поликарбона, установленных в каждом хозяйстве, зерно также не гнило и не сгорало попусту. В крае стало быстрыми темпами расти поголовье скота и начала развиваться целая индустрия по производству кормов, ведь ещё под осень на поля вышли новые тяжелые и средние трактора оснащённые плугами из лонсдейлита, позволяющими делать поля ровными, как стол. Всего каких-то два с половиной десятка тракторов позволили запахать, а потом засеять под зиму все поля, определённый агрономами, а не райкомами партии, под посевы озимых культур. Строились на селе и перерабатывающие предприятия и опять-таки благодаря тому, что наш завод строительных изделий работал круглосуточно, выпуская строительные панели и другие комплектующие стройизделия.

В первую очередь потому, что теперь в Новороссийск качалась не сырая нефть, а водородное топливо, которое заливали в танкеры и везли не только в Западную Европу, но и в США. Советский Союз, резко усилив дипломатическое давление на США ещё в начале семьдесят первого года, в середине лета, помимо того, что стал продавать в Западной Европе суперсовременные автомобили, ещё и провёл совершенно ошеломительную акцию, которой от советского руководства никто не ожидал. Целители из КГБ, не спрашивая ни у кого из тех граждан, которые сидели в тюрьмах и психушках по политическим статьям, вылечили их самым капитальным образом, хорошенько подкормили, а затем вышвырнули сначала из тюрем, а затем разрешили всей этой братии обратиться с прошениями в посольства любых стран с просьбой о предоставлении им политического убежища. Заодно евреям кроме тех, кто имел отношение к военным секретам СССР, было разрешено продавать всё своё имущество, то же самое делали и диссиденты, и уезжать в Израиль хоть всем до единого. В общем всего за каких-то четыре месяца из Советского Союза уехало на Запад свыше полутора миллионов человек и среди них почти половина была откровенными уголовниками, о чём КГБ честно известило ФБР и посоветовало этому уху держать ухо востро.

Всё это позволило Советскому Союзу добиться огромного успеха, почти на полтора года раньше прекратить войну не только во Вьетнаме, но и во всей Юго-Восточной Азии и ввести на некоторые территории с целью прекращения кровопролития миротворческий корпус под флагами ООН, состоящий из лучших воинских частей, направленных туда из Болгарии, ГДР, Польши, Бельгии, Великобритании и Канады. Советские солдаты не принимали участия в этой миротворческой операции, но поскольку американцы нейтрализовали президента Тхиеу и вывезли его в США вместе с семьёй и всем его кабинетом, то Северный и Южный Вьетнам объединились и генеральный секретарь Курт Вальдхайм объявил это своей победой. Заодно в Камбодже были нейтрализованы китайские ставленники – Пол Пот и Йенг Сари, за что Китаю были отданы некоторые спорные территории и с этой страной были снова возобновлены не только дипломатические отношения, но даже экономическое и военное сотрудничество, а начавшая было набирать обороты Культурная революция стала быстро затухать и всё благодаря тому, что Председателю Мао было обещано реальное физическое и политическое долголетие.

Хотя Мао и переплыл в шестьдесят шестом Янцзы, со здоровьем у него уже имелись проблемы и когда дед Веня наглядно показал ему, как после посещения советского посольства один из «подопытных кроликов» мигом передумал помирать, после трёхмесячных консультаций и тайных переговоров согласился с требованиями советского руководства и перестал закручивать гайки. В Китае снова вернулись к знаменитому призыву Мао «Пусть расцветают сто цветов, пусть соперничают сто школ.» и уже в конце августа Мао Дзедун снова переплыл Янцзы, но на этот раз уже не в сетке, подвешенной между двух катеров. Восстановление отношений с Китаем также прозвучало для Запада, как гром среди ясного неба, как и полный разгром «банды четырёх», но уже очень скоро в западной прессе стали усердно муссировать слухи о «чудесах» секретной советской медицины и о том, что все политэмигранты из СССР с каждым днём молодеют и набираются сил. Увы и ах, но рассказать они могли не так уж и много и все рассказы сводились примерно к одному и тому же: – «Меня привели в тюремную больницу, сделали внутривенный укол, после чего я уснул. Когда я проснулся, то трое суток меня и всех моих товарищей по палате одолевала сильная слабость. Я едва вставал с кровати, чтобы сходить в туалет. Нас даже кормили с ложечки, а на четвёртый день молодая женщина (мужчина) в белом халате поверх военной формы, несколько раз прикоснулись к моему телу, заставили трижды присесть и встать и я полностью выздоровел и вот, помолодел лет на десять.»

Да, количество целителей в стране быстро росло и они уже вылечили огромное число пациентов, в основном людей старшего возраста, ведь молодёжь ещё могла какое-то время потерпеть, но и её не бросали на произвол судьбы. Как-то раз я разговаривал с генералом Гириным и он сказал мне, что ему, деду Вене и Оле удалось подготовить уже более четырёх тысяч целителей из числа военных медиков. Это уже была цифра, если учесть, что всего за день каждый из них мог инициировать процесс самолечения у полутора, двух сотен пациентов и такое же число «выздоровевших» разблокировать. Слухов об этом ходило великое множество, в том числе и на «Метеоре», ведь вся заводская команда гонщиков состояла из целителей и не только гоняла на супербайках и спортивных «Метеорах-Альфа», но и лечила людей. Секрет советской медицины был раскрыт за три дня до рождения Геи, когда в Москве, в гостинице «Россия», состоялся международный симпозиум, посвящённый невероятному открытию военных медиков – генерала Гирина и генерала Олтоева. После того, как с трибуны выступил Алексей Викторович и рассказал о трактате, найденным его другом в случайно разбившемся глиняном Будде, изготовленном лет двести назад и о том, что человек, если его организму дать хорошего пинка, способен исцелиться даже от таких заболеваний, как лепра и сифилис, весь мир взорвался овациями.

Газеты пестрели заголовками: – «Двумя старыми русскими военными врачами найдена панацея от всех болезней!», «Всему миру предъявлены реальные доказательства того, что ампутированные конечности могут вырасти снова!» и так далее. Увы, но даже Ирочке не удавалось из-за нашей занятости следить за всеми новостями. Ну, самое главное всё равно ведь заключалось в том, что все эти события состоялись и обстановка в мире значительно потеплела, но я не обольщался на этот счёт. Гея успела рассказать мне о самых главных новостях сразу после разговора с Наташей и Денисом, которых специально вызвали к ней сопровождающие нашу девочку офицеры. В результате этой политинформации я вошел в огромный, светлый ангар с прекрасным настроением и сразу же направился к нашему космическому «Метеору». Корпус космоплана был уже изготовлен полностью и даже собран, правда, он был пока что стянут золотистыми бандажными лентами ни одна из его частей не была склеена намертво. Их просто, так сказать, наживили, склеив декстрином.

Не скажу, что космоплан был красив. К тому же он сильно отличался по своей формы от той шайтан-трубы, которую изготовили в своих куда более примитивных мастерских тэурийцы. У советских ракетчиков уже имелся огромный опыт строительства сверхзвуковых самолётов, ракет и космических кораблей. Однако, на макетном участке передо мной предстал не космический корабль с каким-нибудь фантастическим дизайном, а довольно простой летательный аппарат, сильно смахивающий на истребитель-перехватчик «Миг-31», только без пилотской кабины наверху, куда более короткими турбинами и не трапециевидными, а треугольными крыльями, сдвинутыми к хвосту. Сходство с «Мигарём» усиливали два, а не один, как было у меня, высоких киля, два воздухозаборника под крыльями с двумя же турбинами и вообще космоплан «Метеор» весьма отличался от того, который я нарисовал минувшим летом. Зато в нём сохранилось главное, это был двухпалубный летательный аппарат с высотой корпуса в шесть с половиной метров, шириной в четыре с половиной и длиной в тридцать два. Нос к «Метеора» был точно так же заострён, только из него не торчал копьём какой-то штырь.

Когда ещё на той Подмосковной даче сказал ракетостроителям, что помимо поликарбона и асфальтеновой смолы, прекрасно соединяющейся с ним, выйти в космос самым основательным образом нам в первую очередь помогут генератор гравитации и антигравитации, СВЧ-реактор, гиперзвуковая турбина и непонятно как действующий гравитационно-конверторный космический маршевый двигатель, который будет разгонять космоплан до скорости в ноль целых семьдесят пять световых скорости света, то они испуганно вжали головы в плечи. Ну, а мне-то чего, раз Бойл сказал, что именно так летает тэурийская шайтан-труба, значит так оно и есть. С планёром наши ракетчики разобрались полностью. К нему нужно было только изготовить чёртову кучу датчиков и силовых приводов, склеить всё воедино, да, хорошенько, почти до черна закалить в муфельной печи при температуре тысячу шестьсот градусов, но это будет только болванка без какой-либо начинки, делающей её настоящим космопланом.

Когда я говорил микробиологам о том, что с помощью микроорганизмов-энергофагов в наноматериалы можно превратить множество других металлов и химических элементов, отчего они приобретут совершенно удивительные свойства, я не сказал им об одном, что уже скоро им предстоит заняться этим вместе со мной на нашем космическом предприятии. Именно этим, выведением новых пород микроорганизмов, я и собирался заняться завтра с утра вместе с ними, а сегодня просто осмотреть биологическую лабораторию и биохимические реакторы участка наноматериалов. Как только главный конструктор узнал, что в его вотчине, наконец, появился Кулибин, то немедленно примчался ко мне с доброй дюжиной своих инженеров-конструкторов и мы отправились в микробиологическую лабораторию. Там уже стояло с десяток малых консолей Геи и всё лабораторное оборудование было к ним подключено, хотя тэурийцы делали всё на глазок. Ну, мы не тэурийцы и от компьютеров не шарахаемся. Не успел я толком протестировать треть оборудования, как в лабораторию примчались мои друзья с компьютерного завода.

Через полчаса, когда Гея сказала, что всё в полном порядке, я плюнул на свои же собственные планы и решил начать с нановольфрама, из которого, в смеси с наноуглеродом, предстояло изготовить СВЧ-реактор, в котором можно было так зажечь водородное топливо, очищенное от алкана, что внутри него образовывалась сверхгорячая плазма, в облаке которой, сжатой магнитными полями, то вспыхивала, то гасла почти термоядерная реакция. Во всяком случае в сферической камере на три секунды вспыхивало чуть ли не рукотворное солнце и вся энергия вспышки переводилась в СВЧ-излучение, а затем, с потерей всего в двадцать три процента, оно преобразовывалось в электрический ток. Всего же том СВЧ-реакторе, который мы намеревались построить, будет находиться триста таких сферических камер их сверхплотного нановольфрама и его энергоотдача будет вполне сравнима с тремя точно такими же ТЭЦ, которая освещала наш город. Весело подшучивая друг над другом, мы принялись колдовать над чистой, буквально только что полученной культурой микроорганизмов и за каких-то полчаса посадили их на новую диету и тут же отправили столоваться в двадцатикубовый биохимический реактор, целиком изготовленный из лонсдейлита. Реакция началась быстро, но процесс обещал затянуться на трое суток.

Когда он закончится, нановольфрам будет смешан с наноуглеродом в соотношении двенадцать к трём и из него будут отлиты две полусферы, после чего они мало того, что будут нагреты до температуры в тысячу восемьсот пятьдесят градусов, так ещё после этого испытают удар холода, будучи погруженными в жидкий азот, едва только их температура опустится до двухсот градусов. Такая термическая обработка превратит поликарбоновый вольфрам в сверхпрочный материал, которому не страшны температура в пять тысяч градусов и из него будут изготовлены не только жаропрочные сферы, но и лопатки нагнетательных компрессоров гиперзвуковых турбин, чтобы даже на высоте в сто двадцать километров сжимать воздух в камере нагрева, поднимая давлением до восьмисот атмосфер. Будучи нагретым до температур четыре с половиной тысячи градусов, он вырвется из дюз и, раскручивая турбокомпрессор, создаст мощнейшую реактивную тягу. Вообще-то скорость в семь с половиной тысяч километров в час на высоте в двадцать километров, вовсе не является пределом для космоплана «Метеор». Он может летать и с вдвое большей скоростью, но на высотах свыше пятидесяти километров.

На высоте же в десять километров и ниже, ему всё же следует летать с меньшей скоростью, хотя и в атмосфере такой плотности его корпус невозможно разрушить. Просто при такой скорости он будет лететь по небу, как настоящий метеор, весь окутанный облаком плазмы. Самому-то ему ничего не будет, вот только пилот вряд ли что увидит сквозь пламя, хотя кокпит из синеватого лонсдейлита, который в отличие от лонсдейлита совершенно прозрачного, почти не будет передавать тепло в пилотскую кабину, но его остекление всё равно будет двойным, заполненным охлаждающей жидкостью. Да, и шума от такого полёта будет многовато. Обсуждая с конструкторами подобного рода вопросы, я до девяти часов вечера работал в биолаборатории, а точнее просто находился в ней, вверив своё тело Бойлу. Увы, но то, чем я занимался сейчас, требовало определённой сноровки и молниеносной реакции и потому чистая культура производилась во много раз больших количествах, с запасом на долгие годы. За всё то время, что я изображал из себя ложе для Ирочки и Наташи, Бойл научился просто мастерски использовать меня в качестве своего инструмента, а потому я даже не задумывался над тем, что делал. Именно потому, что мы приступили к самому ответственному этапу в последнюю очередь, у нас всё получалось с первого же раза и ничего не пришлось переделывать.

Теперь мне предстояло когда практически вручную, когда с помощью примитивных, на взгляд Бойла, станков изготовить множество комплектующих, а нашим инженерам, мастерам и рабочим научиться этому вслед за мной. Ну, а поскольку я к тому же был ещё и куэрном, а потому каждое моё движение отличалось невероятной точностью, то не смотря на то, что я работал по двенадцать часов в сутки, брака из-под моих рук не выходило. С самого начала, как только в Метеор приехали учёные, инженеры-конструкторы, мастера участков и рабочие высшей квалификации, а их всех поселили вместе с семьями в прекрасных коттеджах, не говоря уже о том, что они получили по шикарному автомобилю, им пришлось по четыре часа в день заниматься куэрнингом под руководством отличных куэрнов-наставников, таких, как мой отец, Митрофаныч, Жора, Тонечка, Борька и многие другие. Вот потому-то практически все наши рабочие были моложавыми, подтянутыми, всегда бодрыми и полными сил и энергии мужчинами и женщинами, а уж что с ними делал приятный, но не слишком сильный карамельный запах, постоянно витавший в воздухе, так и вовсе не описать словами. В общем и мне самому работалось очень весело, и моя наука всем шла впрок.

Глава 25

Бегство из СССР

Как я того и ожидал от Ирочки, пятнадцатого февраля, ровно через месяц после того, как мама родила Люсечку, моя королева подарила мне сына. Это был мой седьмой ребёнок в жизни, первый в моей новой жизни и второй Виктор Борисович, которого я не мог назвать иначе. А ещё Витенька был просто точной копией моего первенца, родившегося в восемьдесят первом году, через полгода с гаком после летней Олимпиады в Москве. Если тогда я просто присутствовал при родах, то на этот раз, как и во время рождения пятерых других своих деток, я сам принимал роды у Ирочки и она рожала в небольшом бассейне, наполненном тёплой морской водой. Моя жена верила мне безоглядно и безотчётно, ну, а я, в свою очередь, прекрасно знал, что делаю. Уже только поэтому, когда я почувствовал, что ей пора рожать, поднял её на руки, отнёс в зал, где установил сборный бассейн, и моя королева родила Витюшу с улыбкой на губах.

Перевязав своему сыну пуповину и приложив его к груди счастливой матери, я промыл плаценту бактерицидным раствором и сразу же заложил её в дьюар с жидким азотом. Мы люди грамотные, а потому знаем, насколько ценны стволовые клетки, так что пусть хранится на всякий случай. Запас кармана не дерёт. После этого я позвонил своим друзьям, те явились к нам в дом и первым делом вычерпали воду из бассейна, разобрали и вынесли его прочь. Как только врачу, наблюдающему за Ирочкой последние три месяца, стало известна, что Картузова родила, та немедленно примчалась к нам в дом. К тому времени Витюша уже спал, а я успел проделать все необходимые манипуляции над телом моей королевы и по ней не было заметно, что она три часа назад родила. Ни к Ирочки, ни к малышу я Ларису Петровну не подпустил. Нет, всё правильно, где она и где я в куэрнинге, ведь Дейр к тому времени вывел меня уже на двенадцатый уровень, а я Ирочку на десятый. Да, она у меня смогла бы родить сына на бегу, подхватить его на руки и при этом не моргнуть и глазом, но родам в воду я всё же доверял намного больше, ведь наш Витюша, когда я поднял его над водой, не плакал, как все младенцы, а весело гугукал, сжимал пальчики в кулачок и сучил ножками та живо, словно собирался бежать куда-то.

Моя мама тоже рожала в воду, а отец принимал Люсечку и точно так же собиралась рожать Наташа, а Денис даже специально прилетал ко мне, чтобы пройти инструктаж. Через консоль Геи они наблюдали за тем, как Ирочка родила своего первого ребёнка ровно в половине десятого утра с небольшими секундами. Господи, у него даже была большая розовая родинка на левом плечике, которая потом сошла. Это была точная копия моего первого сына и мне почему-то подумалось, что Старшие Старшими, а Бог всё же не свете есть и он подал мне знак. А может быть это сделали и Старшие. Как знать. Праздник у нас получился двойной, вчера мы закончили весь комплекс работ на первом космоплане «Метеор» и теперь о него только и оставалось, что отсоединить крылья с гиперзвуковым турбинами, кили, погрузить его в громадную фуру и отправить на испытательный аэродром, так как космоплан было всё же решено испытать хотя бы в самом обычном полёте на небольших высотах. Для этого он был покрашен в стандартные авиационные цвета и стал зелёным сверху и голубым снизу. Не думаю, что американцы очень уж испугаются, если увидят, что русские испытывают такой несуразный самолёт.

На самом же деле космоплан получился просто замечательным. Во-первых потому, что он был оснащён системой гравитации и потому не знал, что такое невесомость, если её специально не отключить. Во-вторых, СВЧ-реактор вырабатывал такую прорву энергии, расходуя совершенно мизерные количества водородного топлива, что работал на минимальной мощности и этого всё равно хватало, чтобы он часами висел над полом, включив генераторы антигравитации, практически не только лишавшие его веса, но и создающие небольшую подъёмную силу. Гиперзвуковую турбину мы испробовали на холостом ходу и минимальных оборотах, но и этого было достаточно, чтобы понять, тягу она будет создавать просто сумасшедшую. Всё в нём было сделано на отлично, кроме мониторов специальной компьютерной консоли, но наши конструкторы уже работали над созданием такого оборудования, на котором можно будет изготавливать мониторы с ТФТ-матрицами, причём не нашей конструкции, а нианской, то есть на пару порядков лучше тех, которые имелись на Земле в две тысячи пятнадцатом году. Новые технологии, сверхмощные компьютеры и наноматериалы позволяли нам изготавливать и новые станки, благо, что вся техническая документация у нас для этого имелась и быстро распространялась по стране.

В том, что космоплан «Метеор» поднимется в воздух и, покинув Землю, выйдет в открытый космос, а не станет летать вокруг неё, как ночная бабочка вокруг лампочки, были уверены не только все его создатели, но и наши космонавты. Они, поднявшись на борт, были несказанно поражены, когда увидели пусть и небольшие, но всё же одноместные каюты с квадратными иллюминаторами, а в них санузлы с душевыми кабинками, большую кают-компанию, она же спортзал для куэрнинга с макиваром из красного дерева, а также вместительный склад на полкорабля размером. Это всё располагалось на второй палубе. Внизу же, в первой четверти корабля, находилась научно-исследовательская лаборатория, за ней бомбовый отсек с установкой бомбометания, а во второй половине нижней палубы реакторный отсек и гравитационно-конверторный космический двигатель. Я так и не понял, как эта здоровенная, чёрная ребристая штуковина, смахивающая на положенный на бок трансформатор, конвертирует гравитацию в тягу типа реактивной и при этом ещё и может маневрировать в космическом пространстве, позволяет быстро сбрасывать скорость и плавно входить в атмосферу.

Главное ведь всё равно заключалось в том, что наши учёные-физики в этом прекрасно разобрались и теперь гадали, как это преподнести всему миру, а с меня вполне хватало и того, что Бойл, гоняя меня от станка к станку, моими руками изготовил этот гравитационный чудо-конвертор. Хотя конструкторы космической техники довольно сильно изменили как внешний вид космоплана, так и его размеры в сторону увеличения, из-за чего в нём добавилась научная лаборатория длиной в пять метров, ни один из механизмов планёра не изменился. Самой потрясающей, на мой взгляд, была его система торможения. При приближении к аэродрому, на котором космоплан должен был совершить посадку на антигравах, оба его крыла и панель в задней части раскрывались подобно книжке и, поддерживаемый в полёте генераторами антигравитации, расположенными в днище, он резко сбрасывал скорость. В общем-то они просто убрали весь лишний дизайн, который я сдуру нарисовал, и превратили наше с Бойлом творение в простую и надёжную машину, которая после того, как с неё снимут бомбы, будет пахать и пахать в космосе многие десятилетия. Ну, а я ещё раз убедился в том, что чем выше уровень развития науки, тем более простые и надёжные технические решения находят инженеры-конструкторы.

Как-то раз один мой приятель, авиаконструктор, сказал мне, что технологическая документация и все чертежи самолёта «Боинг-747» занимают ровно столько же места, каков объём его фюзеляжа. Технологическая документация на планёр космоплана «Метеор» поместилась в два больших чемодана. Вся. Полностью. Думаю, что в первую очередь из-за того, что он был на восемьдесят процентов изготовлен из поликарбона сверхгорячей закалки имевшего просто невероятную прочность. Поэтому до покраски он имел фиолетово-чёрный цвет и разбить его было чрезвычайно сложно. На этом моя космическая эпопея и вообще труды, связанные с бурным развитием технологий в Советском Союзе закончились. Теперь, когда у меня родился сын, мне предстояло заняться совсем другими делами. Всё, что я сделал для своей страны, пока что являлось строжайшей военной и государственной тайной и потому можно сказать, что КГБ «свирепствовало» в полный рост. Именно поэтому я когда-то и настаивал на том, что из страны нужно вышвырнуть всех ненадёжных и недовольных советским строем людей и их оказалось не так уж и много. Всего вплоть до сегодняшнего дня – пятнадцатое февраля семьдесят второго года, из страны уехало всего четыре миллиона семьсот тысяч человек и я считаю, что это ничтожно малая цифра.

Особенно много людей уезжало из Прибалтики, Грузии, Армении, Азербайджана, Северокавказских республик, Туркмении, Татарии и Украины, в первую очередь западной. Что же, лично я был этому искренне рад, особенно тому, что из нашего города уехали почти все греки и армяне. Не советовал я расстраиваться по этому поводу и Юрию Владимировичу, когда тот схватился за голову, рассказывая мне об этом массовом исходе во время одной из моих командировок в Москву. К тому времени Гея нас уже настолько сблизила, что мы даже перешли с ним на ты. Весело смеясь, я тогда громко воскликнул:

– Юрий Владимирович, да, успокойся ты Бога ради! Нам же по этому поводу только радоваться нужно. Не волнуйся, когда наступит время, не смотря на то, что мы сотрём с карты все границы, эти люди не приедут в свои родные края и не станут никому предъявлять хоть какие-либо претензии. Услышав слово претензии, Андропов возмущённо спросил:

– Какие у них могут быть претензии к нам, Боря? Мы даже тех, кого посадили за хищения социалистической собственности, выпустили из тюрем при условии, что они немедленно уедут куда угодно, хоть в Антарктиду, пасти пингвинов.

Между прочим, когда евреи узнали о том, что они могут в любую минуту покинуть Советский Союз и их даже не станут шмонать на границе – увозите всё, что вы смогли схимичить, только самые оголтелые сионисты и диссиденты скочевали на Запад. Зато множество евреев вместо этого переехало жить в наш город и это именно они скупили у греков все дома в Греческом посёлке, платя им за них чуть ли не три цены. После этого они стали открывать одну за одной по всему краю швейные и обувные фабрики, менять свои сбережения на валюту, выезжать за рубеж, закупать в Западной Европе оборудование и производить отличную продукцию. Очень многим даже разрешили работать с новыми конструкционными материалами, но подписку о неразглашении государственной тайны с них брали такую, что став предпринимателями, ориентированными на экспорт своей продукции, они даже были готовы поступить на службу в КГБ, это, разумеется, шутка, но я не думаю, что кто-нибудь из них стал бы разглашать главный советский секрет. Тем более, что Советский Союзу установил дипломатические отношения с Израилем и стал проводить на Ближнем Востоке куда более гибкую политику.

Мне тоже предстояло в довольно скором времени покинуть Советский Союз, чтобы начать работать на Западе и сделать это я должен буду в начале ноября, чтобы в середине месяца оказаться в порту Трабзон. Поэтому сразу же после рождения сына я начал усиленно к этому готовиться. Двадцатого марта мы развелись с моей королевой по весьма дурно пахнущей причине, она якобы влюбилась в одного писаного красавца, да, к тому же полковника КГБ. Роль этого красавца играл помолодевший до безобразия Виктор Северьянов, который был одного роста и телосложения со мной. Не то чтобы он был уж очень красив, но в должности первого заместителя начальника спецотдела производственного комплекса «Метеор» представлял из себя завидного жениха. Он даже ездил на новеньком, крутейшем «Метеоре-Гамма». Вообще-то Виктор очень старательно изображал меня, а я его и даже время от времени являлся на работу, хотя куда чаще всё же занимался в самой маленькой разведшколе в мире, где на одного курсанта приходилось целых двадцать семь преподавателей. Ночевал я, разумеется, в нашем с Ирочкой доме.

Несколько человек знали о том, что я играю роль Бориса Орлова и среди них были Тонечка, Жорка, Женя, Борька, естественно, мои и Ирочкины родители, тётя Эля, Наташа с Денисом и подполковник Некрасов. Ну, Игорьку и всей его группе, в которую входил Виктор, сам Бог велел знать об этом. Тем более, что ему, Володе Звягинцеву, теперь уже майору, тоже вскоре предстояла длительная командировка сначала в Турцию, потом во Францию, а затем и в Штаты, куда я должен буду в конце концов въехать официально и под своим собственным именем и фамилией. Виктору тоже предстояло выезжать на Запад, а пока что он изображал начавшего спиваться и опускаться Карузо, от которого отвернулись даже его самые лучшие друзья. Зато они все были в восторге от нового Ирочкиного муженька, то есть меня самого в облике Бориса Петровича Орлова тридцати двух лет от роду, весёльчака и рубаху парня. Днём она ещё терпела смазливую физиономию гнусного кэгэбэшного сердцееда, но вечером, когда закрывались двери нашего дома и задёргивались все шторы на окнах, к ней возвращался её Карузо.

Быстро пролетели весна и большая часть лета. В тот момент, когда наш краевой механизированный отряд, вооруженный самой мощной и скорострельной уборочной техникой в мире, убрав урожай в крае двинулся грести всё с полей на север, были подведены итоги первого года работы по новому и они оказались более, чем впечатляющими. Объём производимой в крае продукции вырос за этот год в семнадцать раз и советское правительство объявило о том, что ещё пятьдесят областей в РСФСР и других республиках, а также все прибалтийские республики и Белоруссия переходят на новые формы хозяйствования. Остальным же регионам страны было предложено внимательно изучать опыт нашего края. Там, куда пришла новая экономическая политика советского государства, народ буквально ликовал. Более того, во всех странах социалистического лагеря и даже в Китае, где Мао всё же удалось победить коррупцию, даром он что ли окрысился на китайскую интеллигенцию и в первую очередь профессуру, тоже стали подумывать о том, о чём Председателю КПК талдычил не раз Брежнев, помолодевший, полный сил и уже не шамкающий в микрофон, да, и вообще ставший куда более лапидарным и красноречивым, нежели раньше.

С тех пор, как коммунистам в нашем крае разрешили становиться миллионерами, если у них имелись к тому все способности, а по всей стране рабочим и служащим повысили зарплату, ведь водородное топливо экспортировалось уже в десятки стран мира, как и комплектующие для западной техники, изготовленные из поликарбона, оптимизма у советских людей значительно прибавилось. Зато ни о какой перестройке и гласности никто даже и не заикался, но партийные ряды за этот год, особенно в руководящих эшелонах, почистили весьма основательно, но при этом чиновникам высшего ранга ещё и резко, в несколько увеличили зарплату. КГБ и милиция обрушилась всей своей мощью на уголовный мир и давила его так, что он не просто пищал, а орал благим матом. ОБХСС также вычистили от коррупционеров и взяточников самым основательным образом и эта служба перестала быть злейшим врагом каждого предприимчивого человека если и не полностью, то довольно основательно. Сильнее всего КПСС закручивала гайки в союзных республиках, где стали тотально искоренять байские замашки местной элиты. Со своих постов слетели многие первые секретари республик и теперь народ знал, куда нужно жаловаться на самоуправство советских баев и ханов, на которое раньше смотрели сквозь пальцы. Любые поползновения к национализму пресекались жесточайшим образом, трое суток и ты уже сидишь в аэропорту с билетом в руках.

На Западе, да, и на Востоке, в исламском мире, не сразу сообразили, что новая внутренняя политика нацелена не на борьбу с инакомыслием, а на чистку советского общества от всяческой шелупони, сделавшей инакомыслие и диссидентство своим щитом. Из Советского Союза по прежнему уезжали люди, но уже в куда меньшем количестве, чем ещё полгода назад. Страну покидали всякие поскрёбыши. А вот возвращаться в страну тем людям, которые покинули её в разные годы, не разрешали, но зато им открыли границу для временного посещения родственников точно так же, как и советским людям разрешили практически свободный выезд за рубеж, если у тебя есть что поменять на валюту и ты не являешься носителем государственной тайны. Даже Борьке разрешили этим летом семь раз принимать участие в мотогонках на супербайках и все семь раз он их выигрывал с большим отрывом, всякий раз нагло финишируя на переднем колесе к дикому восторгу публики. В конце лета, когда он привёз очередную никелированную кастрюлю из Испании, мы поехали все вместе на море. Я под видом Бориса Орлова с родным приёмным сыном, которому было ещё невдомёк, почему это у папы два лица, дневное и вечернее, но он всегда ласков и немного грустен

Часть вторая. Бегство из СССР.

Глава 1

Инфильтрация на территорию врага

Как же сладко мне спится в поездах. Мерное покачивание вагона и стук вагонных колёс усыпляют меня чуть ли не моментально, а вот на каждой остановке я просыпаюсь, но не полностью, а лишь пребываю в сладкой дремоте. Едва только поезд снова трогается, я тут же засыпаю до следующей остановки. Да, поездки в поездах, пусть даже длительные, не смотря на множество неудобств, мне нравились всегда. Ещё мне нравится выходить на станциях и полустанках, чтобы купить к столу что-либо в киосках на перроне или ещё лучше с рук у тётечек, приходящих к поездам, кто с чем. Раньше за это на некоторых станциях милиция гоняла гражданок, но далеко не на всех. Так, если ехать на поезде в Москву, то проезжая берегом Азовского моря, всегда можно купить просто шикарнейших вяленых и копчёных лещей, причём иногда просто громадных, с банную шайку. Разумеется не ту, которая круглая, а другую, побольше, овальную и что же за чудо эти азовские лещи. Если через такого леща очистить от чешуи и посмотреть на солнце, то он же, подлец, полупрозрачный, и, светится, словно рубиновый. С пивом такой красавец длиной сантиметров под шестьдесят, просто объеденье, особенно если у тебя имеется к нему свежий белый батон.

Отменное лакомство можно купить и в порту Кавказ, если поехать в Крым с Юга. У-у-у, каких бычков ловят там мальчишки неподалёку от паромной переправы. Размером больше, чем в половину мужской ладони. Не иначе, как их там специально откармливают. Бычков юные рыбаки тут же потрошат и бегом несут своим мамкам, а те немедленно жарят их на примусах, на небольших сковородках, предварительно перемешав с подсоленной мукой так, что получается коричнево-золотистый рыбный коржик. У-ух, какое объеденье! Таких бычков я едал в своём детстве трижды, когда мы всей семьёй ездили на море в Крым, в Алушту, где у нас живёт младший брат деда. Сейчас в порту Кавказ скорее всего бычков жарят в небольших кафешках, а вот в мои зрелые годы, когда развалился Союз, я такой вкуснятины больше не едал, но всё же наверное из-за того, что море засрали так, что в нём кроме медуз уже больше ничего не водилось, да, и те были грязные, словно тропические кочегары.

Зато мне хорошо помнится, как середине девяностых, когда я ещё не забрал родителей в Москву, но часто ездил к ним поездом, то уж не помню на какой станции в вагон садились весёлые, озорные и насмешливые, прелестные красавицы-хохлушки и звонкими голосами предлагали:

– А кому конфеты? Купите конфеты, вкусные, сладкие, просто объеденье! А какие свежие, только что с фабрики своровала!

И я покупал конфеты когда ехал домой, немного, килограммов десять, не больше. Зато когда возвращался в Москву… Вот тогда я набирал их целую сумку размером с хороший чувал. Набирал по полсотни килограммов, из-за чего на вокзал меня всегда приходил встречать мой друг, здоровяк Вася, и эти украинские конфеты, очень вкусные, как сейчас помню, мы потом ели всей нашей весёлой компанией недели две, а когда они заканчивались, то я снова ехал домой. Ещё одно лакомство мы покупали не так давно в Сочи, на рынке, и поэтому я взял с собой в дорогу двадцать бутылок пива и как только проснулся, сразу же выставил его из сумки под столик. Семён Петросян сунул было руку под стол, но я шлёпнул его по ней и с улыбкой сказал:

– Рано, Сеня, рано. Скоро выедем к морю и я дам команду.

Ну, а пока мы не выехали на позиции, то первым делом решили взгреться чайковским. Ох, до чего же я люблю тот, а теперь нынешний, советский вагонный чай! Индийский, со слоном, в маленьких цибиках. Или краснодарский, который ничуть не хуже, а даже ярче, краснее цветом и тоже имеет отличный вкус, куда там до него всяким липтонам в презервативчиках. Поэтому, достав из сумки большую картонную коробку с провизией, я попросил Ниночку, старшего лейтенанта из Москвы, работающую в спецподразделении «Жрецы Оракула», посмотреть, что следует взять из неё на стол, отправился к проводнице. Это был специально подготовленный к моей поездке вагон, и потому миловидная женщина лет сорока, явная куэрнина, широко улыбнулась мне и сразу же стала наливать нам чай в стаканы тонкого стекла, вставленные в мельхиоровые подстаканники с рельефным изображением локомотива, тянущего за собой вагоны. Заварка наливалась из большого заварочного чайника. Верный своим привычкам, я поставил на взятый у проводницы коричневый поднос восемь стаканов чая и понёс их в купе, там уже всё было готово к завтраку. Все мои провожающие неделю назад прилетели из Москвы, а потому вряд ли могли взять в дорогу домашние вкусности, приготовленные женами и матерями.

За завтраком мы немного поговорили о деле. Зелёную тропу мне подготовили, всех, кого нужно предупредили, а на сопредельной стороне моего прибытия ждали провожатые, Игорь, Володя и наш агент в Турции, курд Махмуд Инжевад. Провожатые у меня были отличными ребятами. Они, как и все офицеры КГБ, входившие в подразделение «Жрецы Оракула», прекрасно знали, кто я такой и мне можно было разговаривать с ними совершенно откровенно, но негромко, почти шепотом. Посмотрев на меня так, как мать смотрит на ребёнка, Нина тихо спросила:

– Борис, ты хорошо отработал прыжок с поезда? Учти, там хотя и не слишком высоко, будут сплошь одни только камни сразу за насыпью. Ты сможешь сбежать по откосу вниз?

Капитан Шевцов, сидевший справа от меня, улыбнулся коллеге и тихим, но строгим голосом сказал:

– Нинуля, у Бориса двенадцатая ступень в куэрнинге, а это что-то запредельное. Ты просто не была на тренировочной базе в сентябре и не видела, что он там творил. Для него спрыгнуть на полном ходу с поезда, это, как глазом моргнуть.

Кивнув молодой женщине, Нине было всего двадцать семь лет, я широко улыбнулся и подтвердил слова Николая:

– Да, Ниночка, это так. Мне будет достаточно всего лишь сделать семь шагов и я окажусь на ровном месте, но всё равно очень приятно, что ты за меня переживаешь и волнуешься. Старший лейтенант Алябьева улыбнулась и сказала:

– Коля, если бы в куэрнинге было тридцать шесть ступеней и Борис стоял на высшей, то я всё равно волновалась бы за него. Он выбрал для себя самый сложный путь для бегства.

– Зато самый демонстративный. – Отозвался Семён – Его побег почти весь поезд сможет увидеть и когда будет нужно, то хоть французы, хоть американцы, сразу же смогут убедиться, что у нас в Союзе ещё не перевелись конченые психи.

– На это я и делаю ставку, Сеня, – сказал я посмеиваясь и, покрутив головой, добавил, – ну, у меня будет немало и других возможностей убедить французскую контрразведку, что Боренька Картузов не дружит с головой и всё, о чём он станет говорить, можно смело делить на восемнадцать. Лишь бы они не стали меня раньше времени принимать всерьёз, но я позабочусь, чтобы у меня было такое паблисити, с которым прямая дорога в дурдом. Или на кладбище. Чокнутые же долго не живут.

Провожатые не стали спорить со мной, да, они и не знали всей моей легенды полностью. Им было лишь известно то, что после того, как Бореньку Картузова, не захотевшего учиться даже в местном политехе, не говоря уже о московских ВУЗах, бросила жена и ушла от него с ребёнком к молодому полковнику КГБ, юноша начал не по-детски бухать и в конце концов, когда его вызвали в военкомат, восемнадцать лет ведь исполнилось, с перепугу, чтобы не служить в армии, решил сбежать из СССР. Ещё эта и без того достаточно острая и пикантная легенда была густо приправлена соусом из того, что юного гения-автомеханика сначала оттёрли от его изобретений и новшеств, а затем не дали ему стать прославленным авто и мотогонщиком. Зато его одноклассник Виктор Батраков, гонявший на его сверхмощном супербайке, изготовленном из новых конструкционных материалов, даже тогда, когда на его мотоцикл ставили шестицилиндровый четырёхтактовый двигатель в два с лишним раза меньшего объёма, принятый в «Мото Гран-При 500», обгонял на нём всех, включая такого прославленного гонщика, как англичанин Фил Рид, четырёхкратный чемпион мира в гонках на ста двадцати пяти и двухсотпятидесятикубовых мотоциклах, пилот итальянской команды «MV Agusta». Тем самым он больно ранил сердце Бори Картузова.

Думаю, что такая легенда, полная любовных коллизий, спортивного соперничества и банального жульничества, обязательно понравится западным бульварным газетам. Талантливый юный автомеханик сбегает на Запад потому, что его облапошили и зажали нехорошие дядьки с партбилетами в кармане. При этом отца юноши, Виктора Картузова, также талантливого пилота, не раз вырывавшего победу у «Огненного Метеора», то есть Батрачины, тоже не выпускали за границу, но уже потому, что тот был самым лучшим тест-пилотом завода «Метеор». Это на его регулировках стасемидесятипятисильная, пятисоткубовая версия супербайка «Метеор-1200», под которую Борис Картузов изготовил уникальный двигатель, раскручивавшийся до четырнадцати тысяч оборотов в минуту, Виктор Батраков дрючил всю Европу. Ну, и если учесть, что мне по паспорту было всего восемнадцать лет, а в такие годы даже такие самые прославленные советские разведчики, как Конан Молодый, Рихард Зорге и даже Рудольф Абель не выглядели опасными, то контрразведчикам я и на фиг был нужен в той же Франции.

На роль юного городского партизана-подпольщика я ещё годился, хотя и выглядел слишком взрослым, но только не на роль разведчика. Да, и как носитель государственной тайны я вряд ли мог привлечь к себе внимание любых спецслужб, ведь согласно легенде меня держали вдалеке от завода «Метеор», основы которого я заложил, начиная с тех самых пор, когда на нём стали использовать поликарбон и асфальтеновую смолу. Поэтому, если грамотно, тонко, да, ещё и с пользой для французской полиции, проникнуть на территорию врага, то мне дадут спокойно погонять пару лет на супербайках и гоночных машинах Формулы-1, хорошенько заработать на этом деньжат и перебраться в Америку. Попутно я смогу ликвидировать нескольких мерзавцев и проделав ещё кое-какую работу. В общем рабочий график у меня обещал быть очень плотным, но самое главное я должен был подняться как можно выше в обществе буквально с самого дна и раскрутиться с нуля. Что же, чем сложнее и опаснее задача, тем интереснее её решать. Ну, а пока что я ехал в купе с отличными ребятами, смотрел в окно и ждал, когда же мы доедем до побережья Чёрного моря. В Туапсе я вряд ли смогу купить тот деликатес, которым мечтал угостить друзей.

Наконец поезд добрался до Туапсе и мы увидели море. Небо затянула лёгкая облачность и потому оно не было таким ярким, каким мне хотелось его увидеть. Середина ноября, ничего не поделаешь. Поезд остановился и мы вышли из вагона, чтобы размять ноги и покурить. Как я и предполагал, рыбы никто к поезду не вынес. Ничего, подождём, ведь впереди, до самого Адлера было немало остановок и потому я надеялся на лучшее. Мои ожидания оправдались уже через несколько часов. Во время короткой стоянки в Лоо я, не торгуясь, купил две большие, похожие на громадные ёршики для мытья бутылок, длинные низки вяленой ставриды и три копчёной. Купе, когда я внёс в него этот деликатес, сразу же наполнилось вкусным запахом копчёной рыбы. Мы застелили стол газетой «Труд», выставили на него бутылки с пивом и началось подлинное блаженство. Рыбу мы подвесили на трубках из поликарбона, которые я взял с собой, в проходе и начали с копчёной. Вчера отец специально съездил в одну частную пекарню, в которой наш друг, еврей, пёк замечательные багеты, и купил для нас в дорогу целую дюжину этих длиннющих батонов, для которых я не поленился изготовить специальный, широченный тубус-термос из поликарбона.

Когда я открыл его, то купе наполнилось ещё и запахом горячего хлеба. Кто-то, наверное, скажет, что есть копчёную, жирную ставриду с батоном и запивать сие блюдо отличным жигулёвским пивом это просто смешно и ошибётся. Ой, как сильно ошибётся такой скептик. Вытащив из тубуса один хрустящий, золотистый багет, он был ещё довольно горячим, я разломил его на четыре части, оставив себе и Нине горбушечки. Сноровисто открыв бутылки с пивом для себя и для неё, я оторвал от низки несколько ставридок, головы остались на ней, быстрым движением выпотрошил их от внутренностей и отправил в рот, откусив хвост и положив его на газету, вместе с куском горячего багета. Кушанье было просто неописуемое, особенно когда я глотнул прохладного, в вагоне ещё не топили, пивка. Мы быстро позабыли о всяческих разговорах и просто ели копчёную ставриду с горячим белым хлебом, пили пиво и если говорили что, так просто нахваливая наше яство. Как-то незаметно, исподволь, мы и укатали целую низку копчёной ставриды, четыре багета и двенадцать бутылок отличного, свежайшего пива. После такого роскошного распития пива, я завернул рыбью шелуху в газету и мы, оставив в последних четырёх бутылках по несколько глотков пива, чтобы помыть руки, завернув в обёрточную бумагу остальную рыбу, пошли относить мусор и мыть в туалете руки.

После такого обеда всем сразу же захотелось спать и я завалился на нижней полке, а парни, как истинные джентльмены, полезли наверх. Под мерный стук вагонных колёс я быстро уснул, но часа через три проснулся и вышел в тамбур покурить. Семён вышел вместе со мной, хотя и нисколько не сомневался, что я легко справлюсь с любым хулиганом. Он просто выполнял приказ Юрия Владимировича – умереть самому, но не дать погибнуть мне. Все трое моих сопровождающих хотя и не говорили об этом, именно с такой целью находились со мной в одном купе и были настроены очень решительно. Мне даже порой хотелось сказать им: – «Ребята, ничего не бойтесь. Если будет нужно, то я мгновенно ускорюсь и отведу от вас даже автоматную очередь.» Нет, на счёт автоматной очереди я, конечно, малость прибрехнул, но когда ускорялся на полную катушку, то действительно могу отбить рукой пулю, выпущенную из пистолета, изменив направление её полёта. Да, куэрнинг это очень серьёзная штука и он действительно позволяет творить самые настоящие чудеса, вот только выматываешься при этом очень сильно.

Уже ближе к полуночи мы проехали Очамчиру и поезд поехал от моря в сторону Самтредиа. После Гудауты наше купе наполнилось ещё и новогодним запахом мандарин, которых я купил целую корзину. Бросив последний взгляд на море и выбросив в открытое окно окурок, я завалился спать. Утром нас всех ждала самая интересная часть путешествия – проезд на поезде через горы. Не такие уж и высокие, как горы Большого Кавказского хребта, но всё равно красивое и впечатляющее зрелище. Во всяком случае мои спутники во время завтрака куда больше глядели в окно, чем на то, что они едят. Когда мы въехали в Грузию, то после весёлой и жизнерадостной Абхазии меня сразу же поразило мрачное и настороженное настроение грузин. Мджаванадзе был в числе тех первых секретарей, кого сняли с поста за перегибы во внутренней политики республики, партийное чванство и отход от генеральной линии партии. Абхазам было с чего радоваться, ведь им дали самую широкую автономию и ввели в их республике, как в Южной Осетии и Аджарии, новые экономические порядки, а вот грузинское руководство почистили самым основательным образом, наказав в первую очередь за то, что в этих трёх автономиях они повсюду насаждали грузинское руководство.

Испортило грузинам настроение и то, что в Армении ввели свободную экономическую зону, а в их республике нет, да, ещё и поставили во главе республики чужака и к тому же русского. По другому поступить Москва просто не могла. Руководство Советского Союза и так слишком долго закрывало глаза на то, что творится в союзных республиках и не одёргивало их первых секретарей даже в самых вопиющих случаях. Увы, но далеко не в каждой республике у руля стояли такие люди, как Машеров, которого попросили переехать из Минска в Тбилиси. Между тем, когда мы приехали в столицу Грузии, я увидел, что далеко не все грузины мрачны, а поговорив с одним усатым дядькой с мозолистыми руками, услышал от него интересные вещи. Оказывается, из Тбилиси уехало очень много отнюдь не интеллигентов, а всяких цеховиков и прочих подпольных воротил, что не явилось для меня сюрпризом. Зато удивился, когда дядька сказал, что они на Машерова молятся, как на Бога и надеются что он поднимет республику, но не станет грузин заставлять сажать картошку. Ну, на этот счёт я его сразу успокоил, сказав, что Машеров не такой дурак, чтобы заниматься всяческими глупостями.

Купив в киоске сулугуни, мацони и хачапури, мы вернулись в свой вагон и вскоре поезд тронулся, направляясь на юг, в Армению. Наступили последние часы моего пребывания в Советском Союзе. По этому поводу я достал из сумки бутылку отличного армянского коньяка и в обед, в вагоне ресторане, мы её прикончили. До Ленинанакана оставалось ехать всего ничего. Там в поезд сели пограничники, но я не боялся этих молодых парней, солдат и офицеров. Они проверили наши паспорта, улыбнулись мне и пошли дальше. Это тоже были парни из Москвы. Половина пограничников сошла на перрон, а остальные поехали до Еревана, чтобы затем вернуться обратно в Ленинакан. На участке от Ленинакана до Алагеза в некоторых местах железная дорога проходит всего в ста пятидесяти метрах от границы и как раз не доезжая семи километров до этого города мне предстояло сойти с поезда, а пяти пограничникам открыть огонь. Разумеется, хотя пули и будут свистеть у меня над головой, парни обязательно промажут, но зато чуть ли не все пассажиры поезда увидят, как я спрыгнул с поезда на полном ходу и майнул в Турцию.

Начиная от Гори и до самого Тбилиси мы ехали под нудным, мелким дождём, но как только въехали на территорию Армении, небо очистилось от туч и дальше мы ехали при свете яркого солнца. Правда, пейзаж не был слишком живописным, невысокие горы, почти выбеленная солнцем трава и почти полное отсутствие лесов. Пейзаж изредка оживляли сады и виноградники. Почти все дома в Армении были построены из туфа различных цветов, начиная от светло-песочного до почти фиолетового. Многие лома были построены очень красиво, но самыми красивыми зданиями всё же были каменные храмы, многие из которых были украшены резьбой по камню. Поэтому несколько часов я не отрывался от окна. Мы проехали мимо нескольких городов и вскоре поезд замедлил ход и въехал в Ленинакан, где мы стояли почти час. В отличие от Грузии, в Армении царила совсем другая обстановка и на перроне мы увидели не только много киосков, торгующих всем, чем угодно, но и лоточников. У пожилой армянки я сразу же купил две дюжины больших, но очень тонких пирогов с начинкой из зелени и яйца. Со сладким грузинским мацони они были просто объеденье и я с удовольствием слопал целых три пирога. Ужинать мне придётся уже блюдами турецкой кухни, но до того места, где я смогу подсесть к столу, нужно ещё добраться.

Через полчаса после того, как мы выехали из Ленинакана, я остался в купе один. Николай с Ниной пошли в соседний вагон, а Семён вышел в коридор. Перед этим мы тепло попрощались и Нина даже поцеловала меня. Как только они ушли, я сразу же достал вторую сумку и принялся готовиться к предстоящему побегу. Первым делом я переоделся в свой гоночный, защитный кожаный комбинезон вишнёвого цвета. Думаю, что меня в нём будет видно очень хорошо. Мне уже сообщили, что на сопредельной стороне всё тихо и там, где мне предстоит нагло перейти через границу, на сопредельной стороне нет ни души. С той стороны меня страховали мои старые друзья с нашим турецким агентом, а с этой сразу четверо снайперов, готовых снять кого угодно на турецкой стороне огнём из эсвэдешек. Надев на себя гоночный комбинезон и поликарбоновый шлем-интеграл, я быстро собрал три части шеста пятиметровой длины. Он тоже был изготовлен из поликарбона. После этого я надел на себя рюкзак с вещами, взятыми в дорогу и принялся ждать сигнала, поглядывая на швейцарские часы, подаренные мне Георгием Ивановичем. Через тридцать две минуты Семён, увидев через окно маяк, постучал в дверь купе и я немедленно вышел.

Отдав Семёну честь, я бесшумно бросился к тамбуру и, как только оказался там, открыл дверь и принялся собирать шест. На бегу мне будет некогда это делать. Из соседнего вагона в тамбур вышел Николай, которому Нина уже поставила фингал под глазом, так как я наотрез отказался делать это. Хлопнув его рукой по плечу, я встал у открытой двери наизготовку и стал всматриваться в контрольно следовую полосу и заграждение из колючей проволоки. Специально для меня этой ночью в полозе малозаметного заграждения был сделан проход. За триста метров от него был установлен первый сигнальный маяк, блестящая консервная банка, а за сто второй, ещё одна. Сам проход десятиметровой ширины, тоже был обозначен маяками, но уже из сорванных веток полыни. Как только я увидел первый маяк, Николай похлопал меня по плечу и тут же заорал диким голосом:

– Стой, сука! Ты куда это бежать собрался!

Думаю, что через открытую дверь его услышали все пассажиры нашего вагона. Я моментально шагнул вперёд и высунул шест наружу почти полностью, а Николай быстро присоединил к нему оставшуюся треть, состоящую из двух трубок. Как только он упал, навалившись спиной на дверь, ведущую в соседний вагон, я немедленно ускорился, пока что не на максимум, а только в пять раз. Этого уже хватило, чтобы все звуки сделались басовитыми и жутко протяжными. Нет, время не стало идти при этом медленнее. Просто вся моя нервная система, метаболизм, со всеми обменными реакциями, стали работать в пять раз быстрее и втрое сильнее. Мои мысли тоже побежали быстрее, а зрение резко обострилось и потому поезд резко сбросил скорость. Я видел, как метрах в семидесяти от насыпи, на коричневом столбе сидит большой орёл и осматривает окрестности, не появится ли где суслик или заяц, чтобы взлететь, поймать его и слопать. В состоянии ускорения всех функций организма, я мог пересчитать на этой большой и сильной птице все пёрышки и даже увидел, что по желтоватому клюву орла ползёт какое-то насекомое. Поэтому второго маячка, консервной банки из-под венгерского зелёного горошка, повёрнутой донышком к поезду, я ждал долго.

Когда же я увидел её и основательно рассмотрел, то встал поудобнее, наполовину высунулся из поезда, мощно оттолкнулся и прыгнул вперёд по ходу движения, отправив своё тело в плавный и неспешный полёт. Оттолкнулся я очень хорошо и отлетел от поезда метров на пять. Земля, а точнее крупные каменные глыбы, медленно плыли мне навстречу. Уже в полёте я увидел снайпера, устроившегося меж двух больших камней прямо за кустом полыни. Он лежал метрах в тридцати и я никак не мог его зацепить, но пробежать мне придётся прямо перед ним. Снайпер, мужчина лет тридцати, был одним из тех куэрнов-ликвидаторов, которому вскоре придётся отправиться за границу, чтобы исполнить свой долг перед Человечеством. Он внимательно вглядывался через оптический прицел в то, что творилось на сопредельной стороне в его секторе ответственности. Ну, как раз там ничего не творилось. Если с нашей стороны вдоль границы проезжали на машинах или проходили пешком пограничные наряды, не говоря уже о пограничниках, находящихся в секретах и внимательно наблюдающих за тем, чтобы в Советский Союз из Турции не пролезла какая-нибудь вражина, то на сопредельной стороне я, как ни старался, ни увидел ни единой души, кроме Игоря, лежащего за каким-то кустом в трёх километрах от границы и наблюдающего за поездом в мощный импортный бинокль. Буржуй!

Моя нога, обутая в прочную мотобутсу с подошвой из прочнейшего асфальтана с резиново-поликарбоновым наполнителем, соприкоснулась с гранитной глыбой, прочно и уверено встала на неё и я снова оттолкнулся ногой и взлетел в воздух. Как я и говорил об этом Нине, мне понадобилось всего семь длинный прыжков, чтобы я спустился с откоса под острым углом к железнодорожному полотну. Мимоходом я успел снова посмотреть на своего коллегу по палаческому ремеслу, такая уж нам выпала доля, промчался перед ним и, как только соскочил на ровную каменистую почву, вышел из ускорения. Первыми на место вернулись привычные звуки, затем погасло моё серхзоркое зрение, а потом ко мне вернулось обоняние. Попутно я успел сделать с десяток шагов по направлению к проходу через малозаметные заграждения. Мы называли их в десантуре спираль Бруно. Тонкая стальная проволока, разложенная в траве. Не заметишь и так в ней запутаешься, что потом забодаешься её резать штык-ножом, а вот она тебе мигом порежет кожу на сапогах. Когда я бросился с шестом наперевес к проходу, отмеченному маяками из веток полыни, сразу четыре автоматчика открыли по мне из поезда огонь.

Да, парни были просто снайперы. Пули ложились справа, слева и сзади меня и я слышал непрерывный треск коротких автоматных очередей, но бежал к колючке не обращая на выстрелы никакого внимания. За тридцать метров от забора из колючей проволоки я снова ускорился, выбрал место, в которое должен упереться жестом и, набегая на него, мощно оттолкнулся от земли ногами. Мне не нужно было штурмовать какую-то рекордную высоту, ведь высота проволочного заграждения составляла всего каких-то два с половиной метра, но я и не собирался приземляться на контрольно-следовой полосе, Поэтому, перелетая через колючую проволоку, я быстро перебросил его через неё, воткнул тщательно проборонённую землю, а она тут была насыпной, и снова мощно сработал на шесте, на этот раз уже налегая на него руками и вскидывая кверху ноги. Шест мне был больше не нужен и потому, перелетая через второй ряд проволоки, я бросил его на контрольно-следовую полосу и по-кошачьи мягко приземлился на землю, но уже в Турции и тут же вышел из ускорения.

Прозвучало ещё несколько выстрелов напоследок и я, не оборачиваясь назад, стремглав рванулся вперёд. Во избежания международного скандала, как это так, советские пограничники убили человека на сопредельной территории, погранцам только и оставалось, что во весь голос материть прыгуна с шестом. Поезд при этом даже не притормозил. Не думаю, что среди его пассажиров найдётся хоть один человек, который захочет повторить то, что я только что сделал. Да, и зачем? Ведь можно же просто пойти в любое посольство, накатать заяву и пока весь западный мир пребывает в эйфории по поводу массового бегства советских людей, получить разрешение на въезд в какую-нибудь Гермундию, продать всё барахло, накупить золота или поменять рубли по коммерческому курсу на доллары, пять целковых за один зелёный бакс, и свалить из Союза тихо, мирно и культурно. Зачем рисковать головой? По этому прыгуну с шестом пограничники промазали, а ведь другого могут и изрешетить пулями. Ну, а раз так, то я был совершенно спокоен и бежал посмеиваясь.

А ещё я радовался тому, что у турок совсем по другому обустроена граница. Тот, кто думает, будто турки последние балбесы, раз их пограничники не ходят дозором вдоль своей границы, ничего не знает об их армии. В принципе та ситуация, которую описал в своей песне Высоцкий, когда пел, что на «нейтральной полосе цветы, необычайной красоты» и на ней встретились два капитана, русский и турецкий, решившие нарвать их для своих невест, совершенно нереальна. Фиг ты найдёшь вблизи границы хоть одного юзбаши. Максимум, кого можно тут встретить, так это баскавуса – главного сержанта, командира небольшого опорного пункта с отделением солдат. Турецкая погранзона глубоко эшелонирована и настоящая граница у них начинается только на удалении в пятнадцать, двадцать километров, где на каждой дороге стоят блокпосты. Вот там можно встретить тегмена – лейтенанта турецкой армии. Всего же погранзона имеет в ширину до двухсот километров. Поэтому и город Карс, куда я должен был направиться уже этим вечером, был пограничным. Для меня поднесли к границы и одежду турецкого крестьянина, и даже краску для волос на голове и физиономии, чтобы я мог полностью преобразиться и с фальшивыми турецкими документами въехать на повозке в этот город так, словно возвращаюсь в дом к своему дяди с хворостом и плавником, собранным в нескольких десятках километром от города на берегу реки Карс.

Согласно легенде, на первом этапе инфильтрации я был двадцатитрёхлетним парнем по имени Яшар Мешхед, жившим в Германии, в городе Франкфурте-на-Майне, с десятилетнего возраста и потому плохо говорившем по-турецки. Для того, чтобы отдать долг родине – отслужить два года в армии, закончив институт, я приехал в Турцию, в родной город отца – Трабзон. По приезду в Трабзон три дня назад, я сразу же отправился в гости к дяде Махмуду Инжеваду, человеку довольно состоятельному, владеющему тремя грузовиками «Мерседес» и имеющему свою собственную автотранспортную компанию. Ещё у моего дяди имелся старенький армейский джип «Виллис». Приехав к дяде ближе к ночи вместе с двумя друзьями отца, мы рано утром поехали на реку, чтобы заготовить дров на всю зиму. Пока нас не было, дядина жена, тоже советская разведчица, растрезвонила чуть ли не на весь Карс, какой умница её племянник Яшар, приехавший в Турцию из Германии, чтобы отслужить в армии, как это положено всякому мужчине.

Уже одного этого вполне хватало, чтобы замазать глаза любому турецкому контрразведчику. Как и в моё время, так и в семидесятые годы, в Турции считали мужчиной только того парня, который был либо женат и имел детей, либо отслужил в армии, а потому с такой легендой я мог ничего не бояться. К тому же в Карс я приехал из Трабзона на дядиной машине. Отбежав от дороги метров на триста, я остановился и посмотрел вслед уходящему поезду. Всё, я находился на вражеской территории, а тут ухо нужно держать востро. Скинув рюкзак, я достал из него просторные штаны цвета хаки и такую же куртку, снял шлем и надел их поверх мотокомбинезона. Теперь я был не так заметен с воздуха. Забросив рюкзак за спину, я побежал к тому месту, где меня поджидал Игорь и уже через несколько минут смог обнять его. Он находился в Турции вместе с Володей уже больше месяца и добирался до Трабзона морем, сначала на подводной лодке, а потом, ночью, вплавь. Этот способ инфильтрации считался одним из самых безопасных, хотя и требовал отличной физической подготовки, но для куэрна восьмой ступени проплыть пятнадцать километров – пара пустяков.

Игорь принёс мне одежду, причём не турецкую, а немецкую, а если точнее, американскую – потёртые джинсы, ковбойку и чёрную куртку-пилот на меху, причём настоящую, лётную. Мой друг был одет точно так же. Документы на имя Яшара Мешхеда, паспорт гражданина ФРГ и водительские права, лежали у меня в нагрудном кармане. Сложив вещи в две сумки, мы быстро пошли вглубь территории и вскоре добрались до «Виллиса». Только тогда, когда мы забросили в джип сумки и сели в него, я облегчённо вздохнул. Теперь нам нужно было быстро пересечь Карское плоскогорье и доехать до реки Карс. Игорь уже бывал здесь несколько раз и потому, едва только сев за руль, помчался на стареньком, но ещё крепком «Виллисе» между холмов. По пути нам пришлось объехать стороной небольшой турецкий городок и через три с половиной часа мы были на месте. Махмуд и Володя загрузили доверху хворостом и плавником большой грузовик и, поджидая нас, приготовили немудрёный ужин из жареного мяса, сыра, лепёшек и айрана. Поужинав, вы легли спать прямо под открытым небом на вязанках хвороста, накрытых брезентом и на случай дождя укрылись вторым куском брезентухи.

Благодаря помощи Махмуда, инфильтрация прошла без сучка и задоринки. Этот сорокалетний мужчина работал в Турции уже двенадцать лет. Его жена Алия, как и он сам, тоже была кудчанкой из Тбилиси. Махмуд познакомился с ней в разведшколе и они через две недели поженились, а ещё через три года въехали на территорию Турции, но уже не как курды, а как турецкая супружеская пара. Перед этим Махмуд и Алия три года прожили в Западной Германии, где он работал автомехаником и, скопив денег на покупку двух грузовиков, переехал в Турцию, в Карс, на родину предков. Лёжа на валежнике и глядя на звёзды, мы долго разговаривали. Махмуд ещё почти год назад получил из Москвы новые директивы, в которых ему, как руководителю целой разведывательной сети, активно сотрудничавшей с молодёжными коммунистическими группировками, было приказано немедленно свести их активную политическую деятельность внутри страны к нулю с одной единственной целью – сохранить жизнь молодым революционерам. Ему предписывалось поощрять их к выезду за рубеж, особенно во Францию и Германию для того, чтобы там учиться, получать высшее образование и как можно глубже проникаться коммунистической идеологией.

На эти цели Советский Союз выделял немалые деньги и поэтому многие молодые турки, которые должны были погибнуть в семьдесят втором году, остались живы и теперь учились во Франции и Германии, создавали там студенческие коммуны и с большим интересом присматривались к тому, что происходит в Советском Союзе. Те, кому смерть не грозила, вербовали в «красные» студенты других юношей и девушек, говоря им, что Советский Союз обязательно победит капитализм его же оружием – рыночной экономикой, но только не дикой, а цивилизованной, плановой, которая не допустит финансовых и экономических кризисов и станет залогом процветания всех людей в государстве, а не будет обогащать кучку капиталистов и олигархов. Насколько я был в курсе событий, молодые немцы и французы, тоже исповедующие левые взгляды, просто ошалели, услышав такое из уст молодых турок и турчанок. К тому же все они ратовали за светскую Турцию, только мирную, а не милитаризированную. Молодых смутьянов, особенно французов, хорошо помнящих жаркую весну шестьдесят восьмого года, тонко срежиссированную ЦРУ, больше всего поражало то, что молодые турецкие коммунисты, в основном выходцы из бедных рабочих семей, были ярыми противниками митингов и забастовок и призывали всех бороться с капитализмом в аудиториях, получая знания.

От того, что молодые турецкие коммунисты, уехав в Западную Европу заявляли, что они мечтают видеть Турцию экономически развитой страной с мощной национальной индустрией, в которой не будет бедных и при этом не призывали к борьбе против богатых, оторопели даже «Серые волки». Когда же они узнали, что молодые члены Коммунистической Партии Турции Нового Курса, называют пророка Магомета вторым коммунистом после Иисуса Христа, а ислам – религией социализма, только не прежнего, не учитывающего реалий жизни, а настоящего, с управляемой государством, социально ответственной и потому направленной на благо всех людей, рыночной экономикой, то и вовсе офанарели. Вместе с тем «красные студенты» были хорошо организованы и к ним было невозможно подобраться просто так, на шармака. Они охотно шли на контакт с европейскими леваками и настойчиво доказывали тем, что убийствами и взрывами, капиталистов не победить и что революция может быть иной. Те к ним прислушивались. В общем иностранный отдел КПСС и внешняя разведка времени зря не теряли и теперь, когда имели доступ к материалам целых пяти вариантов будущего, один другого хуже, аналитикам будет гораздо легче выработать такие идеологические доктрины, которые окажутся посильнее, чем «Майн кампф» Гитлера. Что же, я был только рад, что в Политбюро приняли именно такое решение.

Во всяком случае, когда я рассказал Махмуду Инжеваду о том, что курдский вопрос будет благополучно разрешен только тогда, когда с политической карты Земли будут стёрты все границы и курды в местах своего компактного проживания получат все права местного самоуправления, а таких понятий, как Советский Союз, Турция и США, вообще не останется, и что именно на это нацелено Политбюро, но пока что просто не заявляет об своих планах во всеуслышанье, но именно так всё и будет через двадцать, двадцать пять лет. Мухамед не выдержал, выскочил из-под брезента и что-то громко прокричал на курманджи. Не думаю, что таким образом он выражал своё неудовольствие моими словами. Снова забравшись под брезент Махмуд сказал:

– Яшар, мне довелось в детстве целых одиннадцать месяцев жить в свободном Курдистане. Его после войны создал в Северном Иране Сталин, но американцы вынудили его вывести оттуда советские войска и шах Ирана учинил там резню. Наш президент Кази Мухамед был повешен на главной площади в городе Мухабаде, а моя семья была вынуждена бежать в Советский Союз. Хорошо, если бы всё случилось именно так, как ты говоришь.

Чтобы попрактиковаться в турецком, а я изучал его весь последний год, мы разговаривали именно на нём. До этой минуты размеренно сопевший Володя, громко воскликнул по-русски:

– Муха, а за каким, по-твоему, чёртом, Яша отправляется во Францию? Он как раз этим и будет заниматься! Всё, спим, мужики, а то вы так до самого утра болтать будете.

Глава 2

Прибытие в Трабзон и отплытие из него в Марсель

Проснувшись с восходом солнца, мы умылись в реке и тут же поехали в Карс, до которого ехать было часа два с половиной. Впереди нас ехал Мухаммед на «Мерседесе», нагруженном хворостом, а позади мы на «Виллисе». Игорь сгорбившись сидел за рулём, джип ему был маловат, а я пристроился позади Володи, которому американская машинёнка была размера на три меньше. Он возвышался передо мной, словно утёс и опять у меня мелькнула мысль: – «Володя ведь меня от пуль собрался защитить, чёрт здоровенный.» Вскоре мы подъехали к хорошо укреплённому блокпосту и солдаты стали лениво проверять наши документы. Когда я протянул одному из них свой немецкий паспорт, тот воскликнул что-то мне непонятное и Володя тут же взорвался:

– Ах, ты ишак облезлый! Да, я тебе сейчас обе ноги вырву за такие слова! Яшар, в отличие от тебя, инженер-конструктор, но вместо того, чтобы работать на заводе «Мерседес», приехал домой, служить в армии! Он уже через месяц будет офицером, устегменом, а то и вовсе юзбаши, и не дай тебе Аллах попасть в ту часть, которой он станет командовать.

На его крик из бетонного бункера вышел баскавус, старший по блокпосту, подтянутый, спортивный парень лет двадцати пяти, и, узнав, почему шум, не поленился заглянуть в мой паспорт, громко рассмеялся и воскликнул:

– Юнус, отдай господину Мешхеду документы и извинись. Он тебе не никакой не грязный хиппи. – Взяв под козырёк, баскавус доброжелательным тоном сказал – Проезжайте, уважаемые.

Это был последний блок-пост на пути в Карс и через двадцать минут мы въехали в этот небольшой городок с множеством садов. Через пять часов, так толком не погостив у дяди Махмуда и тётушки Алии, но зато заготовив им на зиму дров, мы отправились в Трабзон на рейсовом автобусе. Я сидел у окна и с интересом рассматривал турецкие пейзажи. Мне приходилось бывать в Турции в девяностые годы раз семь или восемь, но только в Стамбуле, где я покупал запчасти для разных иномарок. К Турции и туркам у меня странное, двойственное отношение. К самом туркам, как людям, я отношусь хорошо, они мне нравятся и у меня среди них было немало хороших приятелей в прошлые годы. Хорошо отношусь я к туркам и как к народу, хлебосольному, талантливому и мастеровитому, но вот как нацию я турок не люблю, а как государство… В общем турецкое государство с его постоянной тягой к пантюркизму я тоже не люблю. Турецкую нацию я не считаю комплиментарной по отношению к России. Более того, она относится к нам враждебно, а ещё турецкая нация ответственна за геноцид армян, греков, ассирийцев и курдов, но не признаёт этого. Последних она даже не считает народом.

Турецкой нации присущ шовинизм и воинственные настроения по отношению чуть ли не ко всем своим соседям и хотя в Турции даже исламисты шаркают ножкой перед именем Ататюрка, их вечно преследует великоимперская Османская отрыжка. Ну, не могут они никак смириться с тем, что Блистательная Порта не возродится больше никогда. И вот что удивительно, прекрасно зная, что за каждый свой нахмуренный взгляд на юг или восток турецкие националисты тут же получат плевок в морду, так как спелись с американцами, они постоянно вынашивают планы всяческого проникновения на север. Н-да, здря когда-то дедушка Ленин не надрал задницу туркам за геноцид армян в пятнадцатом году и не отобрал Араратскую долину и Ванское нагорье, ведь всё равно Кемаль Ататюрк так и не привил уважения туркам за ту помощь, которую Советская Россия оказала этой стране, оккупированной войсками Антанты, летом двадцатого года. Довольно масштабную помощь. Увы, но ни турецкая нация, ни государство Турция этого так и не оценили. Видно не в коня был корм, раз это государство все последующие годы только и делало, что строило Советскому Союзу всяческие козни.

После нападения гитлеровской Германии на СССР, Турция хотя и объявила себя нейтральной, на самом деле оказывала ей помощь. Да, уж, много высокопрочной стали выплавили бы немцы, не продавай Турция Германии хромовую руду. Так она же ещё и свободно пропускала немецкие и итальянские военные корабли через проливы в Чёрное море. Ну, а то, что Турция не напала на Советский Союз, вообще ни о чём не говорит. Всю войну Сталину всё равно пришлось держать войска в Грузии, Армении и Азербайджане, а ведь они были тогда очень нужны в совершенно другом месте. После войны Турция слилась в объятьях с Америкой, а в пятьдесят втором году и вовсе вступила в НАТО, да, и Карибский кризис разразился из-за неё, ведь американцы разместили в Турции свои ракета средней дальности «Юпитер», подлётное время которых к Москве составляло всего десять минут. Не менее враждебную политику Турция вела против уже не Советского Союза, а России в девяностые годы. Чего стоит вредительская деятельность религиозно-националистической секты «Нурджулар», финансировавшей чеченских боевиков. Так что претензий к турецкой нации и государству Турция у меня хватало с избытком и именно поэтому я решил проникнуть на Запад через эту страну, которой так грамотно занялся иностранный отдел ЦК КПСС и советская внешняя разведка.

Первым же делом я намеревался нанести мощный удар сразу по трём врагам, по ЦРУ, французской разведке и как раз по этой самой секте «Нурджулар», на которую вышли французские рыцари плаща и, нет, только не кинжала, скорее уж оглобли по той причине, что более тупорылой разведки, чем французская, в мире не сыскать. А также более наглой, жестокой, подлой и бесцеремонной. Цэрэушники тщательно пасли Фетхуллу Гюлена, в настоящий момент сидевшего в измирской тюрьме. Они аккуратно подвели его соратника, кадрового сотрудника турецкой разведки Эчмеза Коксаля, к французским агентам, отправившимся в Турцию, чтобы купить по дешевке крупную партию опиума, переработать его в Марселе в героин, продать крупному оптовому покупателю из Парижа, а на заработанные деньги провернуть крупную операцию в Центрально Африканской Республике. В этой операции был задействован также ещё и «Корсиканский союз», предоставивший своих проводников в Турции, химиков и охрану. Товар французы должны забрать в Трабзоне и партия была немаленькой, целых полторы тонны опия, выращенного в горах на юге Турции. Продавцом опиума являлась секта «Нурджалар», которая получала в качестве оплаты большую партию стрелкового оружия, тоже ходовой товар в Малой Азии.

Вот в эту свару мне и предстояло влезть только потому, что во время рейса небольшого сухогруза «Клементина», взятого в аренду этой международной бандой, на подходе к Трабзону умер кок. Ну, а поскольку все члены банды были большими любителями вкусно поесть, то они наняли коком в порту молодого итальянца, которого волей судьбы занесло в этот небольшой город в Северной Турции. Он, как на грех, оказался моряком и хорошим коком, но этот рейс оказался для него последним. На подходе к Марселю его убили, привязали к ногам железку и сбросили в море. В общем мне предстояло заменить того итальянца, с ним ведь помощник капитана всё равно познакомился прямо в порту, где тот прогуливался возле портового управления. Особая пикантность ситуации заключалась в том, что эту операцию французской разведки целиком и полностью организовало ЦРУ, ведь идею с продажей наркотиков французской мафии предложил начальнику отдела тайных операций его же собственный помощник, который работал на американцев. ЦРУ хотело изрядно подмочить репутацию последовательного голлиста и в дальнейшем манипулировать им в своих целях.

Ещё одним фактором, повлиявшим на моё решение, явилось то, что комиссар полиции Марселя, потеряв за полгода семерых инспекторов, погибших от пуль корсиканской мафии, мечтал нанести ей сильный удар. Поэтому, когда Бойл ещё почти год назад предложил мне на выбор несколько вариантов громкого въезда во Францию, я сразу же выбрал самый сложный, но далеко не самый опасный из них. Эка невидаль доплыть от Трабзона до Марселя, работая коком на камбузе. Зато если взять во внимание то, что цэрэушник, который привёл на борт французского сухогруза новую команду на этот рейс, полностью состоявшую из его европейских агентов, напичкал весь корабль подслушивающими устройствами, чтобы потом иметь возможность шантажировать четверых французских разведчиков, отправившихся в этот рейс, то скандал мог получиться очень громким и на этом можно было хорошо сыграть. Единственный человек, который ни о чём не знал и даже не подозревал, был судовладелец и капитан, который сдал своё судно в аренду и остался на берегу.

Если всё сделать правильно и чётко, то последствия будут весьма впечатляющими, но об этом было пока что рано даже думать. Сначала я должен доехать до Трабзона и наняться на «Клементину» коком. Обо всём остальном, как и о том, как обломать рога «Корсиканскому союзу», можно подумать и позднее. Ну, а пока что я смотрел в окно и куда больше грезил о моей королеве, нежели наслаждался красивыми пейзажами за окном. В Трабзон мы приехали поздно ночью, но я хорошенько выспался в автобусе. Мы вышли из него не в самом Трабзоне, а в Иомре, небольшом городке не доезжая до него и сразу же направились на конспиративную квартиру. Мой двойник уже четыре дня околачивался в порту и теперь мне предстояло стать прежним Карузо, с молодой светло-русой бородкой, длинными волосами, но всё таким же весёлым и неунывающим, как и раньше. Тот цэрэушник, который вышел в море, как помощник капитана, в своих мемуарах именно так и описывал итальянского кока из Милана, отставшего от своего корабля и вынужденного дожидаться любой посудины, на которой он мог бы доплыть до Италии. Согласно его мемуаров, молодой, спортивного телосложения парень якобы свернул себе шею, свалившись в трюм, во что я не верил.

В порту мне нужно было явиться завтра утром, хотя «Клементина» и приходила только послезавтра в полдень, а потому я первым делом принялся смывать краску и восстанавливать свой натуральный цвет волос. После этого, вздремнув пару часов, я вместе с теперь уже бывшим своим двойником, Алексеем, разведчиком из разведгруппы Игоря, ставшим самим собой и, сменив обувь, сделавшимся ниже меня ростом сантиметров на пять, отправился на такси в Трабзон. На северном побережье Турции было гораздо теплее, чем в Сухуми или Карсе. Всё правильно, здесь царили субтропики, но вода в море, по словам Алексея, была прохладной. Ничего, искупаюсь в Марселе. В управление порта я прошел по временному пропуску, полученному моим двойником, покрутился в нём около часа и когда мне сказали, что завтра прибудет судно из Марселя, отправился гулять по Трабзону. Это был почти европейский город, как говорили турки, но на мой взгляд, очень почти. Городок был невелик, местами грязноват, но в принципе не так уж и ужасен. Я бывал в городах и похуже.

Разглядывать его мне не очень-то хотелось и потому мы вскоре вернулись в Иомру, где стали прорабатывать дальнейший ход операции. Игорь и его разведгруппа, состоящая из одиннадцати агентов-нелегалов, которая будет прикрывать меня, уже большей частью находилась в Марселе. Все они были мои ученики и куэрны восьмого уровня, умеющие перевоплощаться, то есть лицевые танцоры. В Турцию, чтобы встретить меня, прибыло только трое агентов. Как только я поднимусь на борт «Клементины», они отправятся в Стамбул и вылетят оттуда в Марсель, куда мне придётся добираться целых девять суток, да, ещё двое суток судно будет грузиться. В Турцию эта посудина прибыла за грузом ангорской шерсти, но в половине тюков находилась ещё и незаконная начинка. Её уже ждали в пригороде Марселя, на небольшой сыроварне, переделанной в химическую лабораторию, несколько химиков корсиканской мафии и дюжина бандитов, охраняющих их. Этой публикой будет заниматься уже полиция Марселя, а поскольку полицейские чрезвычайно озлоблены гибелью своих товарищей, а все бандиты вооружены, то вряд ли кто из них после штурма останется в живых. Ну, это меня уже не касалось, хотя как сказать, ведь если кто из корсиканцев сумеет сбежать, то ими займутся ребята Игоря и тогда разговор с ними будет не слишком долгим.

После допроса их просто шлёпнут, чтобы потом ещё и нанести превентивный, жестокий и беспощадный удар по тому корсиканскому клану, который ввязался в это преступное дело и всё только потому, что я собирался сделать себе в марселе шумную пиар-кампанию в прессе. Корсиканские бандиты с их вечными вендеттами, очень мстительные господа и любят пускать в ход ножи. Что же, они на своей собственной шкуре испытают, что такое быть хладнокровно прирезанным после жесткого допроса с пристрастием. Пусть потом полиция гадает, кто и с кем начал на Корсике войну. На этот счёт у меня не было никаких сомнений. С этой братией нужно разговаривать только на их собственном языке – связал свою жизнь с «Корсиканским союзом»? Ну, так не жалуйся, что она у тебя оказалась такой короткой. Зато если вырезать подчистую один преступный клан, то все остальные задумаются, за что же это их кто-то так не любит? Но самое главное, это послужит хорошим уроком всем остальным корсиканским лодырям, которые хотят вкусно есть, сладко пить, мягко спать и при этом нигде не работать.

Да, во Франции не зря рассказывают столько анекдотов о лени корсиканцев, а ещё обыватели там до судорог боятся мести жестокой и кровожадной корсиканской мафии. Что же, посмотрим, насколько храбра сама корсиканская мафия, когда бандитов начинают убивать от рядовых солдат вплоть до главарей без суда и следствия, а точнее во внесудебном порядке. Если бы я не знал, как распоясается во всём мире преступность через сорок три года, я может быть и относился бы ко всему по другому, но я то помню что творили повсюду бандиты в две тысячи пятнадцатом году. Всему виной отмена смертной казни, вялые действия полиции и снисходительное отношение суда к преступникам. В этом отношении Франция меня поражала больше всего. В этой стране после отмены смертной казни преступность стала буквально терроризировать общество, практически все французы поголовно были за смертную казнь и только один парламент выступал против. Да, это меня не просто поражало, а шокировало, но больше всего бесило то, что французская элита ещё и поучала нас, как жить, даже после того, как чернокожие бездельники учинили во Франции чуть ли не революцию. Ну, что же, может быть и это мы тоже сможем переломить.

На следующий день я с утра был в порту вместе со своими вещами. Европейских судов в нём стояло с десяток, но ни одно из них не шло в Марсель. Итальянец уехал из Трабзона ещё позавчера. Алексей чуть ли не под нос подкинул ему три купюры по сто долларов каждая, а потому он сел на автобус и немедленно уехал в Стамбул, чтобы добраться до дома куда более коротким путём. Всё правильно, кому ты нужен в чужом порту, где даже нет итальянского консульства, без копейки денег в кармане. Поэтому у меня если и имелись конкуренты, то невзрачные, трое филлипинцев, да, ещё пакистанец, но никто из них не разговаривал по-английски. В полдень возле причала встала под погрузку «Клементина». Этот небольшой сухогруз на пять тысяч тонн, выглядел весьма неплохо, вот только грязновато. На борт «Клементины» поднялись турецкие таможенники и вскоре по сходням спустился временный капитан Роберт Стирлинг. Это был высоченный, атлетически сложенный мужик лет тридцати пяти, но ему уже стукнуло тридцать девять лет. На вид типичный англосакс с аристократической физиономией. Между прочим, офицер ВМФ США, а также ещё и морской пехотинец, командовавший отрядом специального назначения и успевший позверствовать во Вьетнаме. В ЦРУ он служил уже одиннадцать лет.

Да, коммандер Роберт Стирлинг, который работал во Франции под личиной шведа Олафа Хольмквиста, был весьма колоритной личностью, только очень уж жестоким и подлым мерзавцем, но при этом ещё и ярым патриотом. Ох, не зря сказано в святом писании, что патриотизм последнее прибежище негодяя, ох, не зря. Ну, я тоже ярый патриот Советского Союза и те, кто меня хорошо знают, могут назвать меня добреньким только с большого перепоя. Жестокости и ненависти к врагам и всяким нелюдям во мне хватает, вот только подлецом я никогда не был и становиться не собираюсь. Поэтому, ускорившись для того, чтобы внимательно рассмотреть Бобби Стирлинга, но не сдвинувшись с места, я тщательно изучил его надменную, холёную физиономию в очках «Полароид» с золотой тонкой оправой, украшенную холодной, брезгливой полуулыбкой. На сегодняшний день он был моим врагом номер один. За что? А за всё! За его зверства во Вьетнаме, за убийство нескольких французов, а также за несостоявшееся убийство итальянского кока. Да, он убивал только в силу служебной необходимости, но в том-то и дело, что мог не делать этого в добрых двух третях случаев, о чём сам же и написал в своих собственных мемуарах, вроде как осознал, стоя на краю могилы, что был слишком жесток, дела свою грязную работу.

Бобби, плевать я хотел на то, что ты с понтом раскаялся и даже раскрыл за полтора года до своей кончины тайную подоплёку многих громких преступлений! Ты сядешь во французскую тюрьму и через пару лет сдохнешь в ней, если сердобольные французы не сунут тебя под гильотину раньше. Сдохнешь ты и в том случае, если ЦРУ вырвет тебя из лап французской контрразведки, а перед Дейром, при личной встрече, я ещё не раз покаюсь за то, что пустил в ход куэрнинг. Минуты мне вполне хватило, чтобы самым основательным образом рассмотреть бравого американского коммандера Бобби Стирлинга, одетого в щегольский мундир офицера торгового флота Франции, и прийти к окончательному выводу, что он мне совершенно не нравится. По-моему глубокому убеждению, а я весьма основательно изучил его досье, он просто был патологическим садистом и только потому так сильно тяготел к оперативной работе, а не к аналитике, и при этом очень ловко маскировал свою истинную сущность. Может быть его раскаяние и было искренним, но если этого типа не остановить сейчас, то за ним ещё долго будет оставаться кровавый след, ведь Бобби Стирлинг окончательно отойдёт от дел только в возрасте шестидесяти трёх лет и станет чуть ли не легендой ЦРУ.

Особенно прославился коммандер Стирлинг в Афганистане, где он курировал сразу несколько крупных банд моджахедов, но до этого успел наделать дел в Западной Европе. На борт «Клементины» его заставило подняться, чтобы стать временным капитаном судна, нанявшись к его собственнику и капитану Гастону Вальдеку помощником капитана на один единственный рейс в Турцию то, что на нём собралась очень уж одиозная компания и оно могло просто затонуть. Четыре агента французской разведки один другого краше с кротом в придачу, трое корсиканцев, не расстающихся с пистолетами даже в сортире, пятеро сотрудников турецкой разведки, но на самом деле тайных исламистов, верных последователей Саида Нурси, между прочим курда по национальности, но большого сторонника и теоретика шариата, и плюс ко всему четырнадцать человек самых разных национальностей, завербованных и обученных коммандером Стирлингом для проведения самых грязных тайных операций из числа уголовников, тесно связанных с террористами. Да, для того, чтобы «Клементина» взлетела на воздух с пустыми трюмами, при таком раскладе не требовалось даже взрывчатки, хватит всего одной ссоры.

Как и сам Бобби, все члены его «группы террора и устрашения» были неплохими моряками, но жуткими лодырями, турки и французы вообще являлись офицерами разведки в чине не ниже старшего лейтенанта, а трое корсиканских мафиози и вовсе испытывали к труду едва ли не почти такое же отвращение, как вся Корсика вместе взятая. Вот потому-то им и нужен был кок, видать прежний просто удавился с тоски, пока посудина шла из Марселя в Трабзон. Когда временный капитан Стирлинг подошел к дверям здания портового управления, я шагнул к нему и спросил с угодливой улыбкой на лице по-английски:

– Сэр, вы ведь капитан «Клементины»? Вам не нужен матрос на один рейс до Марселя? Я неплохой моторист, могу стоять у штурвала, а при случае помочь коку на камбузе или даже подменить его, вот только с документами у меня проблема. У меня их попросту нет, как, впрочем, и денег.

Коммандер Стирлинг, уже взявшийся рукой за ручку двери, отпустил её, повернулся ко мне и, внимательно разглядев с головы до пяток, ухмыльнувшись, ответил мне.

– Значит ты кок, парень. На каком судне служил?

– Ни на каком, сэр. – Честно ответил я и пояснил – Мне захотелось покататься по Европе на мотоцикле, но когда я доехал до Эрзурума, то меня ограбили какие-то вооруженные типы. Забрали мотоцикл, деньги и документа. Хорошо, что хоть вещи оставили. В общем я так и не смог подняться на мотоцикле на вершину Арарата. Зато на Монблане побывал.

Мои спортивные подвиги коммандера не интересовали и он, натянуто улыбнувшись, спросил меня:

– Почему же ты тогда говоришь, что кок? С невинной улыбкой я ответил:

– Сэр, но я ведь и в самом деле умею отлично готовить. Три года стоял у плиты в отцовском ресторанчике. Уж вы поверьте, готовлю я действительно отменно. Бобби Стирлинг кивнул и с насмешкой сказал:

– Хорошо, мы это проверим. Стой здесь и жди меня, парень.

Американец вошел в портовое управление и вышел из него через часа полтора вместе с каким-то толстым турком весёлым и довольным. С турком он немедленно попрощался, а мне кивнул и направился к причалу. Я схватил свою видавшую виды дорожную сумку, купленную для меня в Амстердаме и отправленную в Карс посылкой через почтовую службу «DHL». Через несколько минут я поднялся на борт судна и коммандер Стирлинг, он же капитан Хольмквист, передал меня в руки своего помощника, чернокожего верзилы-сенегальца Ману. Рожа у этого амбала, сверкающего золотыми зубами, была до жути злобная и вообще он был куда больше похож на гориллу, чем на человека. Правда, эта горилла, не смотря на опасно низкий лобик, всего каких-то два пальца над бровями, весьма сносно говорила по-английски. Внимательно осмотрев меня и чуть ли не ощупав взглядом, негр, шириной с пианино, презрительно ухмыльнулся и, оттопырив свои толстые губы, чуть ли не плюнул мне в лицо:

– Значит ты наш новый кок? Хорошо, сейчас я покажу тебе твою каюту, а затем отведу на камбуз. Посмотрим, что ты приготовишь нам на ужин, белый уродец.

Ох, как же мне захотелось прямо на палубе отметелить эту черномазую обезьяну, а потом пинками скатить её на причал по широким сходням и гнать до тех пор, пока этот мерзавец не залезет на какую-нибудь пальму. Вместо этого я промолчал, но всё же одарил Ману тяжелым взглядом. В банде Лорда, такое погонялово имел коммандер Стирлинг, сенегалец был главным силовиком, но на мой взгляд сильно проигрывал Володе Звягинцеву. Тот его и без всякого куэрнинга разорвал бы пополам, на одну ногу наступив, а за вторую дёрнув. Вскоре я понял, почему Ману так не любил коков. Просто у корабельного кока имелась небольшая каюта рядом с камбузом, а вся группа Лорда была вынуждена жить пусть и в просторном, но всё же общем кубрике. Всё правильно, за исключением тех моряков, кто должен стоять вахту, кок ложиться спать последним, а встаёт первым, просыпаясь в половине пятого утра, чтобы начать готовить завтрак для двадцати семи здоровенных мужиков.

Оставив свои вещи в каюте, одна стена в которой представляла из себя шкаф заставленный пластиковыми контейнерами с фиксирующимися крышками, заполненными специями, я направился на камбуз. Сухогруз «Клементина» был спущен на воду в Англии семь лет назад. Это было пусть и небольшое, но отличное судно, дизель-электроход. Поэтому все жилые и служебные помещения у него находились в кормовой надстройке, прямо под ходовой рубкой. В надстройке имелась даже дюжины кают, но в них поселились господа офицеры и мафиози. Три каюты для турок как раз в эти минуты освобождал от жильцов Бобби Стирлинг, а те истошно вопили, не желая съезжать. За что и поплатились. Лорд был отличный боец и быстро выставил их оттуда, надавав тумаков под громкий хохот остального интернационального экипажа, а точнее банды торговцев наркотиками и оружием, которую мне предстояло сдать французским властям. Мне некогда было любоваться на это зрелище, так как я сразу же стал осматривать камбуз и прилегающую к нему столовую.

Вообще-то «Клементина» не была чистым сухогрузом. Это судно скорее походило на экспедиционное из-за своих просторных помещений. Камбуз был прекрасно оборудован, а отличная столовая скорее походила на кают-компанию, причём роскошную, с большим столом в середине, за которым могла поместиться сразу вся команда, и ещё восьмью отдельными столами по углам. К тому же на судне имелось два просторных кубрика и всего на борт «Клементины» смогло бы подняться дюжин пять моряков, если не больше. При этом у неё имелось в передней части два вместительных трюма. Судно могло развивать скорость в двадцать шесть узлов, но обратный путь почему-то занял у Бобби Стирлинга целых девять суток. Наверное потому, что он петлял по Средиземному морю, как заяц, опасаясь, что власти какой-либо страны захотят поинтересоваться грузом. Опиум ведь был отличным товаром, тем более опиум высшего качества, который продавала французам религиозная секта «Нурджалар». Думая о том, сколько жизней спасу, если этот груз будет уничтожен полицией Марселя, я провёл ревизию всех холодильников и выяснил, что на обратном пути бандитам придётся жрать одну только кашу, да, ещё спагетти с небольшим количеством сыра и потому немедленно пошел разыскивать Ману.

К этому моменту на борт «Клементины» поднялись турки. Шастая по судну, я познакомился почти со всем экипажем, пока не нашел пропавшего Ману в ходовой рубке. Сенегалец с длинной сигарой в зубах сидел в крутящемся кресле и думал о чём-то своём, папуасском. Наверное о любимых козах, львах, копьях и плясках вокруг костра под звуки тамтамов. Подойдя к Ману поближе, я вывел его из состояния глубокой задумчивости, обратившись к нему с такими словами:

– Ману, ты должен пойти к капитану Хольмквисту и сказать ему, что мяса и овощей на камбузе осталось в обрез, попросить у него денег и мы вместе с тобой поедем за провизией.

Чернокожий верзила поднял на меня свои затуманенные глаза, видно сигара была с анашой, скривился и буркнул:

– Ты хозяин на камбузе, вот и иди к капитану. Я проявил настойчивость:

– Ману, капитан громко и внятно сказал, чтобы я со всеми вопросами обращался к тебе потому, что на «Клементине» ты боцман и баталёр в одном флаконе. Так что давай, подымайся и топай к капитану, а то ведь мне скоро печи разогревать.

– Даже и не подумаю. – С усмешкой откликнулся Ману. От уговоров я немедленно перешел к угрозам:

– Хорошо, Ману, замётано! – Воскликнул я весёлым голосом и добавил – Ты остаёшься здесь и куришь свою сигару с марихуаной, а я отправляюсь на камбуз. На три дня продуктов мне хватит и пока «Клементина» будет стоять возле причала, я стану кормить команду, как в ресторане «Максим», но потом мы выйдем в море, Ману. После этого я в первый же день подам на стол такую баланду, какой не кормят заключённых ни в одной турецкой тюрьме, а в турецких тюрьмах кормят паршиво, Ману. Меня, разумеется, тут же захотят вздёрнуть на рее, но я скажу, что виноват во всём не я, а ты потому, что поймал кайф и отказался закупать мясо и овощи для них, и предложу им забить на мясо тебя. Я ведь знаю сорок восемь способов приготовления негритятины.

Сенегалец к моему удивлению не обиделся. Наоборот, он громко расхохотался и воскликнул:

– Хорошо, белый недомерок! Большой Ману сейчас встанет и сходит к капитану Хольмквисту. – Затянувшись ещё раз, он строго предупредил меня – Смотри, ни слова капитану, что я курил длинную, толстую сигару с травой.

Ману, одетый в вытертые джинсы, синюю рубаху и чёрное суконное полупальто, аккуратно затушил сигару, завернул её в полиэтиленовый пакет, спрятал во внутренний карман, под полупальто я увидел у него рукоять какого-то здоровенного пистолета, и поднялся из кресла. Росточку в нём было точно два десять, не меньше, но Володя Звягинцев всё равно был повыше и помощнее, да, и фигура у него была намного лучше и гибче. Капитан, выслушав Ману, молча выдал ему пачку денег купюрами по тысяче лир и мы отправились за харчами. Ману хотел было направиться на портовый продовольственный склад, но я лишь молча покрутил пальцем у виска. Сенегалец понял мой жест и снова не обиделся, а лишь усмехнулся и пошел вслед за мной к пустым грузовикам, стоявшим возле выезда из порта. Договориться с владельцем одного из них было делом пяти минут и вскоре мы уже сидели в кабине «Вольво». Я, чуть ли не на коленях у Ману. Водитель повёз нас на рынок, а там первым делом к тому месту, где торговали живой скотиной. Из кабины я вылетел, как гильза из патронника, а вслед за мной, громко сопя и пыхтя, вылез Ману, у которого в кармане лежало семьдесят пять тысяч лир, выданные нам на закупку продуктов.

Живого скота на рынке продавали довольно много и я вскоре нашел то, что нужно, толстого, дородного турка, который торговал бычками примерно такой же комплекции. Мне нужно было купить парочку, чтобы было чем кормить двадцать восемь здоровенных, половозрелых мужиков на пути от Трабзона до Марселя. Подойдя к торговцу, я поинтересовался у него по-турецки:

– Почём бычки, эфенди?

Турок, сидевший на тюке соломы и пребывавший в полудрёме, день выдался тёплый, приоткрыл глаза и назвал цену:

– Почти даром отдам, по сорок тысяч лир.

Цена, естественно, была просто заоблачной. Даже в самой лучшей мясной лавке говядину не продавали дороже, чем за сорок две лиры килограмм, то есть по два доллара семьдесят центов. Так то же была вырезка. Поэтому я рассмеялся и немедленно спросил громким голосом, да, ещё с издёвкой:

– Ты что здесь, свою мать продаёшь, эфенди? Таких цен нету от Трабзона до самого Измира. Турок обидчиво воскликнул:

– Э-э-э, ты только посмотри на этих бычков! Ты знаешь, какое у них нежное и сочное мясо?

– Какое мясо? – Возмутился я – Один жир! Ладно, жиру я тоже найду применение, а ты, эфенди, имей совесть, сбавь цену, ради Аллаха, в четыре раза и я куплю двух бычков по восемь тысяч лир, хотя и это будет много за них.

Через пять минут вокруг нас собралась целая толпа народа, так яростно и горячо я принялся торговаться. Через десять минут в толпе начали спорить, уступит Тургут ещё хоть один куруш белобородому парню или нет. Те кто ставил на толстого торговца, с которого мигом слетел сон, проиграли. Я просто вынудил того продать мне двух бычков по их реальной рыночной цене в девять тысяч двести лир и последней каплей было то, что я подвёл его к одному бычку и показал, сколько дырок у того хребтине осталось после укусов оводов. В конце мы закупили мясо ровно в два раза дешевле, чем на продовольственном складе, но и это было ещё не всё. Достав из кармана небольшой складной нож, я тут же прирезал бычков, причём заставив турка прочитать соответствующую молитву и сделав всё так, как меня научили когда-то друзья-татары, от чего у Тургута глаза полезли на лоб. Водитель грузовика, в который я положил большие пластиковые корыта, которые предусмотрительно прихватил с собой с камбуза, Ману и торговец помогали мне, а потому уже через полчаса туши бычков и весь ливер находились в машине, а Тургуту достались шкуры, головы и кишки, на которые тут же нашлись покупатели. Когда мы подъехали к торговцу, продававшему баранов, тот, посмотрев на меня, лишь развёл руками, заранее признавая своё поражение.

Так к двум говяжьим тушам присоединились ещё двадцать бараньих туш с курдюками и кишками. После этого я затарился свежими овощами и фруктами, купив к тому же пятнадцать корзин с отличными апельсинами, которые тоже сторговал по самой низкой цене. Иногда со мной пытались спорить, но тогда, призывая в свидетели Аллаха, я быстро доказывал, что такой цены нет ни на одном рынке от Трабзона и до Стамбула, равно как и не найти дурака, который согласиться так переплачивать за красивую улыбку. В итоге у Ману осталось не потраченными двадцать шесть тысяч лир и он, почесав в затылке, оставил себе двадцать, а мне вручил шесть. Посмотрев на него с прищуром, я сказал:

– Ману, за семь тысяч лир я покажу тебе место, где тебе поменяют лиры на доллары по самому выгодному курсу. Возьмут за один бакс пятнадцать лир и при этом тебе не придётся платить пятидесятипроцентный налог турецкому государству.

Сенегалец покрутил головой, протянул семь купюр и поинтересовался у меня, усмехаясь:

– Послушай, парень, ты что турок? Отрицательно помотав головой, я ответил:

– Нет, но я торчу в Турции уже почти полтора месяца, а до Трабзона добрался только пять дней назад.

Мы съездили к одному типу, который работал в платёжной системе хавала, и поменяли лиры на доллары, так как я знал секретный пароль, открывавший доступ к этой платёжной системе, после чего отправились в порт. Там уже шла погрузка тюков с шерстью и опиумом в трюмы «Клементины». Через полчаса все холодильные камеры на камбузе были забиты до отказа и я принялся готовить ужин. На погрузку капитан Хольмквист выгнал из кают даже турок и один только Ману избежал этой участи, сказав, что будет помогать мне на камбузе, а заодно присмотрит за мной, чтобы я не потравил их всех своей стряпнёй. Чтобы не заморачиваться, я решил приготовить три первых блюда – украинский борщ со свининой и суп-харчо из баранины. На второе я приготовил бефстроганов, рагу по-ирландски, на борту было трое ирландцев, пожарил стейки по-американски, а также решил угостить бандитов ещё и зразами с зелёным лучком и рубленым яйцом. Вдобавок к этому я приготовил салат «Оливье», картофель-фри, а также испёк четыре пудинга и шесть шарлоток с яблоками на десерт. Чтобы им было чем промочить глотки, я приготовил также свежевыжатый апельсиновый сок, апельсинов можно было прикупить ещё корзин пять, а также сварил громадный кофейник чёрного кофе. У Ману от той скорости, с которой я метался по камбузу, даже глаза на лоб вылезли и как только всё было готово к подаче на стол, он пошел известить об этом капитана.

Минут через двадцать вся команда, приняв душ, собралась за столом. Все, включая турок, были злые и голодные, а потому вполголоса ругались на родных языках и только один капитан хранил спокойствие. Ну, а я, надев чистую белую куртку, которую успел выстирать, высушить и между делом погладить вместе с поварским колпаком, вышел к ним и прежде всего задал вопрос, кто любит острые блюда, а кому хочется на первое чего-то помягче. Когда я выслушал пожелания каждого, то принялся разливать борщ и суп по глубоким тарелкам и обносить каждого, отчего теперь у всех вылезли глаза на лоб. Вместо хлеба я поставил на стол порезанные на куски чуреки, а к ним белый сыр и зелень. Когда я поставил перед капитаном Хольмквистом тарелку с борщом и солидным островком сметаны, тот спросил:

– Что это такое, парень?

– Капитан Хольмквист, – ответил я, – вы сначала попробуйте, а потом я вам скажу, как это блюдо называется. Поверьте, оно очень вкусное и должно вам понравиться. Во всяком случае где бы я его не готовил, его везде ели с удовольствием и не было случая, чтобы кто-нибудь запустил в меня тарелкой.

Бобби Стирлинг развёл руками, но всё же вооружился ложкой и попробовал мой борщ. В жизни ещё не было такого случая, чтобы кто-то от него отказался. Уж на что испанцы в этом плане упёртые, но и они трескали мой борщ за милую душу и потом ещё и просили добавки. То же самое случилось с цэрэушником. После первых двух ложек борща он так увлёкся, что слопал его полностью и потребовал добавки, но я вместо неё сунул ему стейк, приготовленный так, как это умеют делать только в Техасе, да, и то не на каждом ранчо. Ну, я в Штатах ни разу не был, но меня этому научил один американец, кстати, тоже бывший цэрэушник, но работавший в этой конторе аналитиком. Троим ирландцам и одному англичанину я подал ирландское рагу на второе, отчего все четверо мигом повеселели, так как они хотя и слопали борщ, были слишком удивлены им, чтобы восхищаться или ругать его. Зато турки, французы и корсиканцы были в восторге от супа-харчо. Понравились им также бефстроганов и зразы. В общем ужином все остались довольны, так как после того, как с коком случился инфаркт и его пришлось засунуть в холодильник, они питались всухомятку. По настоящему же все обрадовались тогда, когда я внёс в кают-компанию графины с апельсиновым соком, чёрный кофе, пудинги и шарлотки.

Сам я за всё то время, что нанялся в коки, так ни разу и не присел. Стоя немного поодаль, я молча смотрел, как эта банда наркоторговцев набивает себе животы моей стряпнёй и мне даже сделалось немного не по себе. Их бы всех следовало отправить в мордовские лагеря, кормить совсем по другому и заставлять при этом валить лес от зари до зари вручную. На противоположной от меня стороне стола сидел в окружении двух смуглых, коренастых мужиков лет сорока пяти, корсиканец Рене. Он был помоложе них, лет тридцати двух, выше ростом и намного борзее. Этот тип, похоже, был сыном главаря какого-то корсиканского клана. Одарив меня нелестным взглядом, это чучело, косившее под другого корсиканца, Наполеоне де Буонпарте, вдруг сказало, обращаясь ко мне на ломаном английском:

– Эй, кок, чем стоять здесь и пялиться на нас, пойди и прибери в моей каюте, пока я пью кофе. Заодно постирай мои рубашки и бельё, да, смотри, не порви, голову откручу. Кивнув, я ответил наглецу с улыбкой по-французски:

– Никаких проблем, Рене. Двести баксов и я засуну твоё тряпьё в стиральную машину и приберусь в твоей берлоге.

– Что ты сказал? – Отставив чашку с кофе завопил возмущённый хлюст – Ты пойдёшь и сделаешь это немедленно!

Усмехаясь и всё также держа руки на груди сложенными, я весёлым, насмешливым голосом сказал:

– Хорошо-хорошо, Рене, ты только не вопи так громко. Если у тебя нет денег, расплатишься со мной как-нибудь по другом. Я придумаю, как именно. У меня богатая фантазия.

Все бандиты радостно заулыбались и замерли в ожидании развязки. Корсиканец, одетый тёмно-зелёные спортивные брюки, бежевую тенниску и велюровую коричневую курточку, моментально вскочил, выхватил из рукава узкий кинжал-корсо, традиционное оружие корсиканских брави, и метнул его в меня, целясь в сердце. Я мгновенно ускорился, расцепил руки, хлопнул в ладоши и поймал кинжал, после чего включил тормоза. Сидевший за столом наркоторговцы, похоже, не сразу поняли, что произошло и поначалу было подумали, что корсо с рукоятью красного дерева с серебряными темляком и гардой, похожей на знак параграфа, торчит у меня в груди, но я взял его за остриё, помахал им и рассмеялся. Рене, быстро оценив обстановку, выхватил из-под курточки уже армейский «Кольт» сорок пятого калибра и с насмешкой спросил меня, снова прицелившись точно в грудь:

– Кок, интересно, а пулю ты сможешь поймать? Улыбнувшись ещё шире, я ответил:

– Рене, прежде чем ты нажмёшь на спусковой крючок, позволь мне дать тебе один совет на будущее. Никогда не начинай того дела, которое ты не сможешь довести до конца.

После этого я снова ускорился, сделал замах и метнул корсо намного точнее, но самое главное, сильнее, чем это сделал Рене, после чего вышел из ускорения с уже сложенными на груди руками, но всё же раньше, чем корсо с громким лязгом вонзился в ствол пистолета и надёжно заклинил его. Вот теперь ему точно не следовало стрелять из «Кольта». Ствол точно разорвало бы выстрелом. Да, он всё равно и не смог бы, так как кинжал вонзился в ствол пистолета, стоявшего на предохранителе, с такой силой, что отшиб ему руку. Рене громко вскрикнул и выронил пистолет на стол, разбив пустую тарелку, а я сказал ему:

– Парень, теперь тебе нужно либо остыть, либо достать свой самый длинный вендетта корса, но учти, если ты это сделаешь, то, прежде чем воткнуть тебе его в очко, я порежу твою задницу на британский флаг. Поэтому лучше сядь и пей свой кофе, а в каюте прибирайся сам. Я нанялся на судно капитана Хольмквиста коком, а не поступил в твой замок горничной.

Ирландцы и англичанин, которые прекрасно знали, как выглядит «Юнион Джек», тут же громко и насмешливо заржали. Бобби Стирлинг демонстративно похлопал в ладоши и насмешливым голосом сказал по-французски:

– Браво, юноша. Великолепный бросок, я даже не успел заметить, как ты метнул кинжал. Хорошо, а теперь пойдём в мою каюту и поговорим. Если тебе не трудно, принеси мне кофейник кофе. Я попью его там, беседуя с тобой. – После чего властным голосом распорядился – Ману, отправь двух человек на камбуз, чтобы они перемыли всю посуду. Наш новый кок и так сегодня славно поработал, так что пусть отдохнёт. А ты Рене, прислушайся к совету кока. Это действительно золотые слова.

Капитан ушел, а один из корсиканцев, взяв «Кольт» с вонзившимся в его ствол узким лезвием корсо, принялся выдёргивать его. Тот не поддавался и корсиканец с упрямством обезьяны, в руки которой попала граната, стал с силой его раскачивать. За столом сидели специалисты своего дела. Они мигом накричали на него, отобрали пистолет, вынули из него обойму, патрон из патронника и когда совместными усилиями выдернули таки кинжал из ствола, то выяснилось, что своим броском я безнадёжно испортил и «Кольт», ствол пошел на выброс, и корса, так как стальной клинок попросту искорёжили, когда выкручивали и выламывали его из ствола пистолета. Зато Рене успокоился и посматривал на меня теперь с опаской и уважением.

Глава 3

Весёленькое путешествие по Средиземному морю

Убедившись, что все успокоились и спросив, не надо ли кому добавки, я первым делом позвал нескольких портовых рабочих, велел им прихватить с собой кастрюли и, оставив себе поесть борща и мяса, отдал им все остатки, включая несъеденные чуреки. Не выбрасывать же продукты в море. После этого я сварил кофейник кофе для капитана Хольмквиста и вместе с самой маленькой шарлоткой пошел к нему в каюту. Коммандер Стирлинг поджидал меня с явным нетерпением и как только я вошел, сердитым голосом принялся отчитывать:

– Парень, когда я что-то тебе приказываю, то ты должен исполнять это немедленно, если не хочешь неприятностей.

– Слушаюсь, сэр, впредь такого не повторится! – Воскликнул я только что не щёлкнув каблуками – Простите, что задержался, я просто немного прикормил докеров и сказал им, что если они будут работать ещё лучше, то снова дам им пожрать. Бобби Стирлинг удивлённо вскинул брови и сказал:

– Ну, если так, то тогда я прощаю тебя, парень. Извини, но я подумал, что ты решил сначала поужинать, а уже потом соизволить притащить свою задницу в мою каюту. Ладно, садись. Прежде чем сесть, я снова воскликнул:

– Никак нет, сэр! Поужинать я ещё успею, а вот кофе я вам сварил совершенно особый, с корицей. Попробуйте.

Капитан, который во время ужина так и не попробовал моей шарлотки, ему её просто не досталось, улыбнулся, налил себе кофе, откусил кусок шарлотки и его брови снова удивлённо выгнулись. Когда же он выпил ещё и глоток кофе, то и вовсе заулыбался, после чего строгим, жестким тоном спросил:

– Где ты научился так метать ножи, парень? Только не говори, что на кухне в ресторанчике твоего папаши. Заодно назови мне своё имя и расскажи кто ты и откуда родом, а я подумаю, вписывать тебя в судовой журнал или нет. Вздохнув, я ответил:

– Сэр, как раз именно ножи я научился метать в ресторане своего отца, в Амстердаме. Мой отец был когда-то советским офицером, диверсантом, но попал к бошам в плен. Бежал, добрался до Франции, воевал в маки, а когда война закончилась, не захотел возвращаться и перебрался сначала в Бельгию, а потом в Нидерланды. Отец меня много чему научил, сэр, не только метать ножи и ловить их, но ещё и драться. Коммандер Стирлинг усмехнулся и спросил:

– Что же ты тогда не отбился от ограбивших тебя бандитов? Натянуто улыбнувшись, я ответил:

– Сэр, когда на тебя наставлено шесть автоматов «Узи» и все бандиты стоят в десяти метрах от тебя, нет никакого смысла пытаться предпринимать хоть что-то. Гораздо проще отдать мотоцикл, деньги и свои документы. Или вы думаете иначе? Коммандер отрицательно помотал головой и сказал:

– Нет, парень, в такой ситуации действительно лучше не дёргаться, иначе тебя в один миг изрешетят. Из «Узи» трудно промахнуться с десяти метров. Так как же тебя зовут? Слегка кивнув, я ответил:

– Вик Черноф, сэр. – Развёл руками и пояснил – Вообще-то моя фамилия должна быть Чернов, но клерк в мэрии Амстердама, выписывавший отцу бумаги, написал так. Моя мать голландка, сэр, её зовут Анна, а отца зовут Ник, Николай. Они полгода назад разошлись. Мать продала ресторан и уехала в Австралию. Отец тоже не захотел оставаться в Амстердаме, но он давно уже хотел уехать. В общем он переехал в Канаду, а я не захотел никуда уезжать из дома. Сел на мотоцикл и поехал колесить по Европе. Всё было хорошо, пока не решил подняться на Арарат.

Коротко рассказав о себе, я замолк. Если коммандер Стирлинг захочет проверить мою историю, а это была легенда специально для него, то ему подтвердят, что в Амстердаме действительно жила супружеская чета Черноф, и что Ник и Анна разошлись, а их сын куда-то умотал на мотоцикле. На самом деле Николай Чернов в середине сорок третьего года попал в плен не случайно, а специально сделал так, чтобы его взяли в плен сразу после высадки. Согласившись работать на немцев, он бежал из разведшколы Абвера и ушел во Францию, чтобы воевать вместе с маки, а затем закрепиться в Западной Европе. Разыскать хоть кого-либо из них в Канаде, Австралии и в Западной Европе будет крайне затруднительно, ведь все они давно уже вернулись в Советский Союз. Ну, а если Бобби Стирлинг расколется на допросе и начнёт рассказывать французским контрразведчикам о том, какая же это сволочь, русский перебежчик, который рассказал ему сказку про папу и маму из Амстердама, то тем быстро подтвердят родственники Анны, что Ник был родом из нашего города. Ну, а я, естественно, скажу, что в тот момент, когда рассказывал капитану Хольмквисту о себе, после того, как Рене бросил в меня нож, сразу же смекнул, что компания на корабле собралась очень странная, но деваться мне уже было некуда.

Коммандера Стирлинга удовлетворили мои объяснения. Во всяком случае он кивнул и с усмешкой сказал:

– Да, для того, чтобы отправиться в Турцию одному на мотоцикле, нужно быть либо идиотом, либо уметь постоять за себя. Ну, и чему же тебя ещё научил твой отец, Вик Черноф? Пожав плечами, я ответил:

– Всякому, сэр. Чему ещё может научить бывший командир разведывательно-диверсионного отряда своего сына? Я хорошо стреляю с обеих рук, умею качать маятник. Вы знаете, что это? Бобби Стирлинг отрицательно помотал головой и сказал:

– Понятия не имею. Что-то связанное с башенными часами? Теперь уже я с глуповатой улыбкой воскликнул:

– Нет, что вы, сэр! Это специальная техника ухода от огня, когда по тебе стреляют один, два человека. Ну, максимум можно уклонится от трёх стрелков, если они не очень опытные. Хотя если столкнёшься с таким парнем, который сам умеет качать маятник, да, ещё и стреляет по-македонски, то тогда и одного стрелка будет много. Мы с отцом делали резиновые шарики и вставляли их в патроны вместо пуль, так я после тренировок с ним всегда был весь в синяках, но и ему тоже доставалось. Усмехнувшись, коммандер сказал:

– Нет, я такими глупостями никогда не занимался. Капитану торгового судна они ни к чему. – Тем не менее он всё же не отстал от меня и продолжил расспрашивать – Ну, и чему твой отец научил тебя ещё кроме меткой стрельбы, Вик. Сделав рукой невнятный жест, я ответил:

– Да, так, ничему особому. Боевое самбо, джиу-джитсу, а карате мы с ним вместе занимались у одного японца. В общем если кто на меня с кулаками полезет, то сдачи смогу дать. Только я полагаю, что если я буду хорошо кормить вашу команду, то никто ко мне и не полезет. Тем более, что я метнул корсо Рене не в глаз, а в ствол пистолета. Ненавижу, когда на меня нацеливают пистолет. Сэр, вы скажите ему, чтобы он ко мне не приставал, а то ведь я в следующий раз могу ему и кости переломать.

Коммандер Стирлинг стал расспрашивать меня об Амстердаме, но после пятого или шестого вопроса, я ему сказал:

– Сэр, я знаю в Амстердаме каждую лужу, так что не нужно меня проверять таким образом. К тому же я тоже читал книгу Оскара Пинто «Охотник за шпионами», как и вы. Этим, признаться, я его сильно задел и он сказал:

– Даже не знаю, что мне и делать с тобой, Вик, вышвырнуть со своего корабля, или оставить. Готовишь ты, конечно, очень хорошо, а мне вовсе не хочется нажить в этом рейсе язву желудка, так что оставайся, но учти, не у одного Рене есть нож и пистолет, так что веди себя потише и вообще, не вылезай из камбуза и тогда у тебя не будет никаких проблем.

Что же, совет был неплох. Именно так я и собирался поступить. Коммандер высокомерным тоном сказал, что подать ему на завтрак завтра утром, велев принести его ему в каюту, сделал рукой небрежный жест и я удалился. На камбузе двое агентов Бобби Стирлинга только приступили к мытью посуды и я, посмотрев на и кислые рожи, а также на злорадную физиономию Ману, наладил их с камбуза ко всем чертям и быстро перемыл посуду сам, после чего ещё и вымыл полы в столовке, поснимал с больших, прямоугольных иллюминаторов все занавески и вместе со скатертями затолкал их в две стиральные машины. Заодно я заложил в третью всё тряпьё из своей каюты и, взяв большую пластиковую корзину для белья, полиэтиленовые пакеты, прошелся по каютам и сказал, чтобы члены экипажа сложили всё своё грязное бельё в пакеты, пообещав, что завтра вечером они получат всё выстиранным и выглаженным. Дружелюбных улыбок на лицах наркоторговцев это не вызвало, но они мне и не требовались. Покончив со всеми делами, я наконец поужинал, поспал до четырёх утра и перед тем, как начать готовить завтрак, перегладил всё, что до этого постирал. Когда я развесил в столовке занавески и постелил на столы чистые, отглаженные скатерти, в ней сразу же сделалось уютнее. К семи утра завтрак был готов и вскоре в столовку потянулись члены команды.

Впрочем, какая к чёрту команда! Это была проста банда наглых, спесивых и злобных наркоторговцев. Хуже того, это были четыре разновеликих банды, хотя настоящими бандитами являлись одни только корсиканцы, а все остальные ведь так или иначе имели прямое отношение к спецслужбам трёх государств. Тем не менее они всячески выказывали свою крутизну друг перед другом, а поскольку одна банда боялась зацепить чем-либо другую, то все шишки сыпались на мою голову. Капитан приказал мне принести ему завтрак ровно в семь пятнадцать и до этого времени я успел подать на стол завтрак пяти туркам, явившимся раньше всех, после чего тут же отправился с подносом в каюту капитана, чем разозлил всех остальных. Когда я шел по коридору в каюту капитана, штурман, худой, жилистый ирландец, выставил ногу, но я ловко перепрыгнул её и не запахал носом. Вернувшись в кают-компанию, я увидел его сидящим за столом. Он потребовал себе на завтрак из всего того, что я приготовил ростбиф с картофелем-фри и салат «Цезарь». Швырнув тарелки ему на стол, я негромко, но очень строго сказал по-английски:

– Ещё раз выставишь ногу в коридор, когда я несу капитану завтрак, на следующий день проснёшься с ногой отрезанной по колено и найдёшь её у себя в заднице.

Ирландец оказался с тормозом в голове и только минуты через две, когда я обслуживал смеющихся во всё горло корсиканцев, встрепенулся, достал здоровенный револьвер, но целиться в меня не стал, а лишь громко воскликнул:

– Ты что, поварёнок, угрожаешь мне?

– Нет, я тебя предупреждаю. – Ответил я и добавил – А ещё я советую тебе спуститься в корабельную мастерскую и спилить мушку со своего револьвера. Это тебя сильно выручит, когда ты вздумаешь меня им попугать. Поверь, я ведь тогда отберу его у тебя, вставлю в твою задницу и раз десять в ней проверну.

Кажется этот анекдот знали не только в Советском Союзе, так как все бандиты дружно заржали. Ирландец судорожно сглотнул комок, спрятал револьвер и сердито проворчал:

– Поварёнок, ты ведь так и в самом деле выпросишь себе пулю в живот, а это очень больно. Подыхать будешь медленно.

Я как раз входил в камбуз. Повернувшись, я обвёл наркоторговцев глазами, их собралась уже почти вся банда, и предложил:

– Господа, вы бы выбрали, кого не жалко, и выставили его против меня. Тогда я быстренько переломаю ему все кости и вы на этом успокоитесь, а этого бедолагу отправите в госпиталь. Я нанялся на эту посудину коком всего на один рейс и хочу только одного, добраться до Марселя, обратиться в консульство, получить временные документы и улететь в Амстердам. Кормить я обещаю вас хорошо, получше чем во многих ресторанах, так что давайте не будем создавать друг другу проблем. Поверьте, я гораздо круче, чем вам всем это кажется.

Вот тут-то Ману и набычился. Свирепо вращая глазами, он проревел из ближнего угла:

– Вик, это ты мне собрался кости переломать? Горестно вздохнув, я ответил верзиле:

– Ману, ты отличный парень и с чувством юмора у тебя полный порядок. С чего ты решил, что эти слова обращены к тебе? Но если тебя это так возмутило, то я вот что тебе скажу, сила это далеко не самое главное в рукопашном бою. Если хочешь, подойди и я моментально, всего одним прикосновением парализую тебе хоть правую, хоть левую руку и ты ею даже пошевелить не сможешь, а затем сделаю так, что она тут же восстановится.

Сенегалец, который явился в кают-компанию без своего суконного полупальто, встал с металлического стула, подошел ко мне, криво усмехнулся и прорычал:

– Для того, чтобы сломать Большого Ману, нужен танк.

Покрутив головой, я без всякого ускорения нанёс по его громадным, у меня бёдра тоньше, ручищам всего два чувствительных удара и его руки повисли, как толстые, бугристые, прокопчённые дочерна колбасы. Вслед за этим отвисла и челюсть Ману, на боку у которого висела слева кобура со здоровенным пистолетом «Десерт Игл». Он встряхнул головой и простонал:

– Мои руки… Что ты сделал с моими руками, сукин сын?

– Вот видишь, Ману, что получается, когда человек не верит в то, что и на силу есть управа. – Сказал я и поспешил успокоить сенегальца – Не волнуйся, я сейчас верну тебе твои руки. Только не нужно пускать их в ход против меня, а то ведь они во второй раз так и останутся парализованными навсегда, а через пару лет высохнут и станут тощими, как у мумии. – Быстро вернув рукам Ману чувствительность, я легонько стукнул его кулаком в грудь и весёлым голосом порекомендовал – Всё, Большой Ману, садись за стол и я сейчас принесу тебе целую гору мяса приготовленного так, как это могут сделать только в Африке. Оно тебе очень понравится. Я специально пожарил для тебя к нему бананы.

Ману несколько раз сжал и разжал свои толстые, как сардельки, пальцы и ошеломлённо воскликнул:

– Да, ты просто какой-то колдун, чёрт тебя подери. Ладно, неси Большому Ману своё жареное мясо. – Направляясь к столу, он сказал, мотая головой от изумления – Если кто хочет попробовать, что это такое, не чувствовать своих рук, господа, подходите к Вику, не стесняйтесь. Он вам это обеспечит. Незабываемое чувство. Со страху обоссаться можно. Рекомендую.

Через пару минут Ману вовсю уплетал африканское жаркое с жареными бананами и кокосовым соусом. Бандиты насупились, как сычи в дуплах, и больше меня не задевали, так что я без особых хлопот смог накормить их. Однако, глядеть на меня они стали с удвоенной злобой и даже до того безразличный ко мне Ману и тот время от времени косился на меня весьма недовольно. Ну, и плевать, их дружбы я даже и не собирался искать. Вскоре, позавтракав, вся банда отправилась загружать в трюмы «Клементины» турецкий опиум, а я занялся на камбузе своими собственными делами. Их у меня вполне хватало. Несколько раз я выходил на палубу, чтобы выбросить очистки и отходы с камбуза и потому видел, что бандиты работали с редкостным трудолюбием и я даже сказал бы, энтузиазмом. На борт судна капитан Хольмквист не пускал ни одного турецкого докера. В их обязанность входило сгружать тюки с автомобилей, подъезжавших один за другим, и складывать их в большие сетки, чтобы портальный кран мог опустить их в трюм. Там их моментально укладывали в штабеля. Погода благоприятствовала погрузке такого груза, как шерсть упакованная в брезентовые тюки и стянутые бандажными лентами, а потому работа продвигалась быстро. Слишком быстро.

Заинтригованный этим, я, вернувшись на камбуз после первого же выхода на палубу, чтобы выбросить объедки с нечистого борта на корм рыбе, тут же связался с Дейром и Бойлом. От них-то я и узнал последние новости, которые меня не обрадовали, честно говоря. Оказывается, вчера вечером в радиорубке произошло совещание всех четырёх сторон, в результате которого объём поставок опиума резко увеличился с первоначальных полутора тонн, до тридцати. Французы сразу же подтвердили, что за десять дней они смогут доставить в Марсель, на другую сыроварню, необходимое количество оружия, но его никто не получит до тех пор, пока они не увезут с неё свой героин. Рене, поговорив со своим папашей, выставил жесткое условие – половина героина достаётся им, но агент французской разведки Мишель Люка тут же заявил, что его организации гораздо проще перестрелять всех корсиканцев, чем отдавать им столь жирный кусок. Он потребовал от Рене, чтобы тот связался со своим папашей и аппетиты корсиканской мафии быстро сдулись до пятнадцати процентов за переработку, после чего корсиканец, турок и француз вышли из радиорубки очень довольными, но самым довольным был всё же Бобби Стирлинг, который вырвал пятнадцать процентов героина.

Зато мне было не до радости. Объёмы сделки резко увеличились, а потому и гнев за её срыв обещал быть просто колоссальным. Хуже того, коммандер Стирлинг немедленно связался с командующим шестым американским флотом и велел ему всячески прикрывать «Клементину» в море, но не пугать банду пролётами над их головами американских самолётов. Вызывать на помощь корабли и подводные лодки Черноморского флота в такой ситуации было бы просто глупо и я потребовал от Бойла, чтобы тот ни в коем случае ничего не сообщал Андропову. Мне только не хватало развязать из-за этого опиума третью мировую войну. Хватит с трёх разведок и корсиканской мафии и того, что их хитроумную операцию провалит советский гонщик и непризнанный гений Борис Карузо. Зато я велел ему внимательно следить не только за каждым шагом Лорда, но и за второй, оружейной сыроварней в пригороде Марселя, чтобы знать всё о диспозиции врага. Заодно я попросил Бойла известить наших ребят в Марселе, у них была с собой портативная консоль, чтобы они держались от сыроварни подальше и когда там начнётся бой, не ввязывались в него. От общения с Дейром и Бойлом меня оторвал Ману, который ввалился на камбуз со следующим неожиданным известием:

– Вик, обедать будем в три часа. Приготовь жратвы и для турок. Капитан велел работать до темна, чтобы в полночь «Клементина» вышла в море. Как только приготовишь обед, тоже спускайся в трюм. Нам каждая пара рук нужна.

Это было весьма неожиданное известие, так как наркоторговцы в конечном итоге сговорились объявиться в Марселе второго декабря и плаванье грозилось затянуться на целых две недели. Мишель Люка сказал, что к тому времени они доставят в Марсель хоть целую танковую дивизию, но та не заинтересовала Эчмеза Коксаля, его куда больше были нужны «калаши» китайского производства и патроны к ним, которые секта «Нурджалар» собиралась продать в Северном Йемене. Ну, это у неё теперь вряд ли получится. Думать о том, как сдать эту банду французским властям, да, ещё таким образом, чтобы французские спецслужбы не смогли ничего скрыть, было ещё рано и я стал готовить одновременно и обед, и ужин. В три часа дня я накормил человек семьдесят, а в половине пятого переоделся в рабочую робу и полез ворочать тюки в трюм. Этим мы занимались до одиннадцати часов ночи, а в половине двенадцатого «Клементина» покинула порт Трабзона и вышла в море. Я стоял на палубе и смотрел, как тают в туманной дымке горы, освещённые полной луной.

В это время банда наркоторговцев, выбившаяся из сил, ужинала. Хотя мужики на борту собрались все, как на подбор, плечистые и здоровенные, после такого аврала они едва волочили ноги и на судне «в живых» осталось только четыре человека. Двое несли вахту а машинном отделении, а двое на ходовом мостике вместе Бобби Стирлингом. Это позволило мне тайком проникнуть в трюм и добраться до одного из тюков, в котором был спрятан опиум, расфасованный в плитки по полкилограмма каждая и залитый в пакетики из толстой полиэтиленовой плёнки. Я прихватил с собой один пакетик, аккуратно сложил тюки и вернулся в свою каюту. Мои маячки, которые я выложил вокруг камбуза, остались нетронутыми. В отличие от своры бандитов, я устал не так сильно, а потому сначала навёл порядок на камбузе, а уже потом лёг, чтобы вздремнуть три часа. К семи часам у меня уже был готов завтрак, а в семь пятнадцать я подал в каюту капитана его любимую яичницу с беконом, апельсиновый сок, тосты и кофе. Бобби Стирлинг посмотрел на меня с удивлением, но ничего не сказал. Часов в восемь в столовку приплелись первые пять членов команды «Клементины», чтобы позавтракать перед вахтой, а затем пришла подвахта, не спавшая целую ночь и выдувшая ведро чёрного кофе.

После этих господ я смог бы спокойно поспать до одиннадцати часов, когда проголодались турки, но вместо этого занялся стиркой и глажкой бандитского шмотья. Так начались будни моего морского путешествия. Вслед за турками проснулись французы, а корсиканцы продрали глаза только к обеду. Выйдя из кают и увидев полиэтиленовые пакеты со своим чисто выстиранным и выглаженным барахлом, явившись в столовку, они первым делом начали борзеть. На меня, а всё остальное сборище ублюдков быстро подхватило эту инициативу. Три дня я терпел и отмалчивался, а когда хотел было взорваться и переломать кости корсиканцам и не в меру обнаглевшим туркам, положение, как это ни странно, спас коммандер Стирлинг. На третий день он явился к ужину в столовку и послушав, как эти уроды словесно измываются над мальчонкой, громко спросил:

– Джованни, Марчелло, вы оба, кажется, бывшие берсальеры и даже служили в спецназе?

В банде Лорда собралось отребье со всего мира. В ней был даже один японец. Самурай хренов. Злобный, наглый и болтливый до ужаса, но судя по всему отличный боец и к тому же ещё и довольно высокого роста. Всего на полголовы ниже меня ростом, но накачанный и мощный. Джованни и Марчелло были парнями лет тридцати пяти от роду. Джованни, как я понял, родился в Неаполе и имел какое-то отношение к каморре, а Марчелло был родом с севера, из Триеста, но в кофе ни черта не разбирался. Марчелло откликнулся первым, громко ответив:

– Да, сэр, только берсальером был Джованни, а я предпочитал плавать. Я боевой пловец в недалёком прошлом. Капитан кивнул и сказал:

– Это не имеет особого значения, парни. Насколько я помню, вы оба умеете стрелять с обоих рук и весьма метко, а вот Вик говорит, что он тоже хороший стрелок, но к тому же ещё и умеет качать какой-то там маятник по-русски. Его папаша служил в «Смерше», а это, если верить Яну Флемингу, самая лучшая спецслужба мира. – Все бандиты дружно заржали, громко выражая своё презрение к «Смершу», но Лорд рявкнул – Тихо! – Как только все заткнулись, он сказал – Я предлагаю сделать так, господа. Вы оба завтра покажете Вику, как вы умеете стрелять, он же покажет всем нам, как нужно уворачиваться от пуль, а чтобы никто не пострадал, я дам всем пушки, стреляющие резиновыми пулями. Ну, что вы на это скажете, господа?

Господа взревели от восторга. После этого, видимо в предвкушении завтрашнего зрелища, они даже перестали изводить меня своими придирками и оскорблениями и я смог спокойно прибраться на камбузе. Предстоящее состязание меня нисколько не беспокоило, мало того, что я научился отлично качать маятник и делал это чисто рефлекторно, так ещё и стрелял теперь отменно, навскидку, не целясь, а лишь глядя на мишень. Мои руки автоматически наводили оружие на цель, а пальцы нажимали на спусковой крючок. Меня даже не стало бы беспокоить, вооружись мои противники боевым оружием, а не резинострелами и потому я лёг спать ни о чём не думая. Утром завтрак был готов точно к семи часам и на этот раз все явились вовремя. Сразу после завтрака я зашел в свою каюту и переоделся в свой новый бордовый мотокомбинезон без советской символики. Не просто так, для того, чтобы нагнать на своего противника жути. Признаться честно, мне удалось это сделать. Вся интернациональная банда, включая их главаря, Лорда, вытаращила глаза, когда увидела мою мощную, атлетическую фигуру затянутую в тёмно-красную кожу, да, ещё и с кожаной банданой на голове.

Для такого случая я даже побрился и потому уже не походил на грязного хиппи. Джованни и Марчелло, одетые в чёрные диверсионные боёвки, тут же подтянулись и многозначительно переглянулись. Коммандер Стирлинг, покрутив головой ухмыльнулся. Ману, его правая рука в банде, держал в руках большой и по всей видимости тяжелый чемодан. Мы все спустились на палубу, над которой возвышались на полметра два здоровенных трюмных люка, между которыми стояла стальная мачта с двумя стрелами. Ману положил на люк чемодан и открыл его. В нём лежали пистолеты, армейские «Кольты» сорок пятого калибра, и револьверы «Смит-Вессон», переделанные в тренировочные резинострелы. Бобби Стирлинг сделал рукой вальяжный жест и вызывающим, уничижительным тоном сказал:

– Выбирайте себе оружие, юноша. – По тону его голоса я сразу же понял, что последует вслед за этим, а потому не мешкая взял себе пять револьверов и один пистолет, к которому прихватил семь обойм с патронами, снаряженными резиновыми пулями и не ошибся, так как он насмешливо спросил – А вы, джентльмены, как я понял, намерены стрелять по Вику из боевого оружия?

Прикрепляя револьверы к поясу эластичными петлями из асфальтеновой резины, я предупредил, итальянцев:

– Валяйте, ребята. Можете стрелять по мне из своих «Беретт» боевыми патронами, но учтите, в ответ я буду стрелять резиновыми пулями исключительно по яйцам и глазам. Не думаю, что слепые, да, к тому же без мужского достоинства, вы будете хоть кому-то нужны в этом мире. Лично я бы, случись со мной такое, после этого предпочёл бы утопиться.

Марчелло первым достал из оперкобур свои «Беретты», положил их на люк и принялся вынимать обоймы, после чего заменил их на армейские «Кольты». Вслед за ним то же самое сделал Джованни и сумрачным голосом спросил:

– Вик, почему ты берёшь пять револьверов? У тебя же всего две руки. Как ты будешь из них стрелять?

Тем временем я быстро обвешался «Смит-Вессонами» и, вставляя обоймы в более широкие эластичные ремешки с кнопками нашитыми на правое бедро вроде как для красоты, сказал:

– Хреново вас готовили, ребята, раз даже не объяснили, как нужно правильно стрелять из двух стволов. К вашему сведению, бойцы «Смерша» всегда брали в левую руку «Наган», а в правую пистолет «ТТ». Неужели непонятно, что гильза из левого пистолета будет постоянно ударять в твой правый пистолет, Джованни? Правый ствол служит для прицельной стрельбы, а левый для добивания противника. Могу поспорить, что ты во время стрельбы с двух рук и стоять правильно-то не умеешь. Ну-ка покажи мне, какую стойку ты принимаешь?

Джованни с двумя «Кольтами» в руках тут же широко расставил ноги, согнул их в коленях и вместе с этим выставил вперёд оба ствола, подняв левый выше правого. Усмехнувшись, он нахальным голосом сказал:

– Русские, насколько мне это известно, при стрельбе из пистолета встают в классическую дуэльную стойку и даже напрягают при этом левую руку, Вик. Громко расхохотавшись, я воскликнул:

– Да, Джованни, ты так много настреляешь! Эх, не тому тебя учили и учителя у тебя, похоже, были хреновые. Смотри, как нужно правильно стоять и целиться.

Я тут же встал в самую грамотную стойку – ноги широко расставлены и согнуты в коленях, также разведены пятки, а носки наоборот, сведены внутрь. Револьвер и пистолет я при этом держал на одном уровне, но целился по пистолетной мушке, а ствол револьвера лишь выравнивал по его стволу. Бандиты удивлённо залопотали на разных языках, а Бобби Стирлинг воскликнул, выдавая себя к чёртовой матери со всеми потрохами:

– Дьявол! А ведь мальчишка полностью прав! Если внимательно рассмотреть все рычаги и векторы, то это действительно оптимальная стойка для стрельбы с двух рук. Да, похоже Флемминг был всё же прав, «Смерш» действительно очень опасная спецслужба. Всё, господа, начинайте, а мы посмотрим сверху, кто из вас стреляет лучше.

Ману забрал чемодан с тренировочным оружием для отработки стрельбы в ближнем бою и мы остались на палубе втроём. Чтобы запутать своих противников, я быстро побежал на ют, оставив Джованни и Марчелло стоять возле надстройки. Я думал, что они разделятся, но у них хватило ума сместиться от меня влево и мы встали по диагонали. Итальянские коммандос при этом держали между собой дистанцию в четыре метра. Как только вся банда собралась на широком П-образном балконе надстройки, коммандер Стирлинг подал сигнал и резиновая дуэль началась. Причём именно так, как я того и ожидал. Оба итальянца тупо открыли по мне ураганный огонь из четырёх «Кольтов» с довольно большой дистанции, а я, изредка стреляя в ответ, помчался вдоль левого борта на сближение с ними, показывая весь свой ассортимент боевой акробатики, делая нырки, уходы, перекаты, ни секунды не оставаясь на месте, но при этом внимательно фиксирую направление взгляда своих противников и постоянно заходя в слепое пятно их зрения. Для этого мне приходилось регулярно показывать им, что я двигаюсь вперёд, но при этом отклоняться назад и вниз. А ещё из верзилы я моментально превратился в низкую, приземистую, но очень быструю и вёрткую черепашку и таким образом качал нелогичный, импульсивно-интуитивный маятник, самый неприятный и непредсказуемый для противника.

Резиновые пули свистели надо мной и вокруг меня, то и дело пустые магазины падали на палубу, а Джованни и Марчелло за добрые две минуты лишь трижды задели меня по касательной. В основном потому, что я постоянно находился в низкой стойке и располагался к ним боком. Оба итальянца были к тому же абсолютно предсказуемы, зато я сам не знал, куда моё тело стремительно нырнёт в следующий раз, но знал, что уже очень скоро выйду на позицию эффективной стрельбы. Из револьвера я выстрелил всего трижды и расстрелял одну обойму из «Кольта», причём всадил в своих противников по несколько пуль, попав им в грудь и ноги. Похоже, что на обоих были надеты бронежилеты скрытого ношения. Наконец я добежал до нужной точки и мгновенно перезарядил «Кольт», для чего мне всего-то и потребовалось, оставив в стволе последний патрон, нажав на кнопку, выбросить пустую обойму. Первым ударом рукояти поймать самую нижнюю обойму, резким рывком заставить кнопку отстегнуться и вторым ударом загнать обойму в рукоять пистолета. Вот тут-то и началась потеха. Как только я встал в стойку, оба моих противника сорвались с места и приставными шагами стали удирать от меня, двигаясь к носу посудины, а я помчался за ними.

По прежнему качая маятник, но теперь уже правильный, динамичный, с чёткими обманными движениями и глубокими приседаниями со сдвигом в слепую зону зрения противника, я открыл по итальянцам беглый и болезненно меткий огонь. Стремительно отбросив первый револьвер, я выхватил второй и теперь стрелял дуплетом, то сводя, то разводя стволы и если стрелял кому-либо в грудь, то по два раза из каждого ствола и в одно и то же место из двух, сбивая противнику дыхание. Ну, а если сказать по другому, то я просто избивал их нещадно своими резиновыми кулаками и ни о каком эффективном ответном огне даже не шло и речи. Оба итальянца быстро расстреляли все свои патроны, так толком и не достав меня, после чего, шипя от боли, подняли руки вверх. Зато у меня остался ещё один револьвер с полным барабаном патронов и две обоймы для кольта. Демонстративно подняв стволы и положив их на люк вместе с обоймами, сказал:

– Вот это и есть, господа, стрельба по-македонски и качание маятника в исполнении Вика Черноф. Был бы здесь мой папаша, у вас сейчас уши сделались бы, как у слонов.

Вслед за этим послышалось громкое «Кия» и приглушенное «Бумм», это с воинственным криком спрыгнул вниз с балкона японец Кен Таганака и принял боевую стойку. Громко рассмеявшись, я метнулся к нему, добежал до здоровенной крышки люка, встал на ней посередине и посмотрел на японца, тоже одетого в чёрную диверсионную боёвку, ну, прямо ниндзя из голливудского боевика, сверху вниз. Тот выхватил из-за спины нунчаки, принялся размахивать ими и прошипел по-английски:

– Сейчас я наставлю тебе синяков, Вик Черноф… Рассмеявшись ещё громче, я воскликнул:

– Эй, ты, Брюс Ли недоделанный, смотри не тресни сам себя своей японской палкой по лбу!

После чего демонстративно завёл левую руку за спину и встал в фехтовальную позицию для сабельного боя – правая нога, согнутая в колене, выдвинута вперёд, левая оттянута назад, только вместо сабли я выставил свою ладонь и ускорился, но не сильно, всего в три раза. Кен Таганака одним прыжком вскочил на люк и принялся демонстрировать мне своё карате. Делал он это, наверное, хорошо, только очень медленно и я даже устал ждать, когда рассвирепевший японец пойдёт на сближение. Между тем я тоже делал правой рукой плавные движения, правда, немного быстрее, чем Кен махал нунчаками. В реале мои движения, наверное, были почти незаметными. Когда же японец стал наносить по мне удары нунчаками, то я принялся отбивать их таким образом, что его руки задёргались и в конце концов, когда они у него оказались в опасной близости от головы, обе нунчаки по очереди треснули Кена по тыкве с протяжным, но не слишком громким звуком и на ней даже не появилось глубоких вмятин, но кожа на лбу всё равно оказалась рассечена. Я же тут же прижал руку к груди, вышел из ускорения и быстро встал почти по стойке смирно. На лице Кена появилось глубокомысленное, задумчивое выражение, он выронил свои нунчаки и молча упал, а я сказал:

– Всё, господа, концерт окончен. Прошу не аплодировать и не вызывать меня на бис, а то кто-нибудь из вас захочет выкатить против меня пушку.

После этого я всё же подошел к Кену, осмотрел его голову, она не слишком пострадала, но на ней моментально появились две здоровенные шишки. После этого я быстро привёл его в чувство и даже сделал так, чтобы ему не пришлось принимать анальгин, дабы унять сильную головную боль. Японец открыл глаза, первым делом ощупал свои лишь слегка кровоточащие шишки и удивлённым голосом спросил меня:

– Вик, что это было?

– Господин Таганака, вы изволили сами себя треснуть по лбу своими нунчаками. – Ответил я – Будьте добры, размахивайте ими в следующий раз поаккуратнее.

Убедившись в том, что шишки у него большие, каждая с куриное яйцо, Кен Таганака раздраженно воскликнул:

– Вик, я и сам понимаю, что шишки на голове появились от ударов моими же нунчаками! Меня интересует, как ты это сделал, парень? И не надо вводить меня в заблуждение. Усмехнувшись, я ответил:

– Как-как, я просто отбил их рукой, когда ты подвёл руки слишком близко к голове. Так что давай, заканчивай со своими шуточками и больше не груби мне, а то я рассержусь.

Бандиты в полном молчании разошлись, а я отправился на камбуз надеясь, что они хоть немного успокоятся. Но не тут-то было, в обед я снова то и дело слышал оскорбления в свой адрес, хотя жаловаться этим говнюкам было не на что. Правда, нужно отметить, что количество злобной словесной вони всё же сократилось чуть ли не вдвое, но это вовсе не означало, что я стал кому-то из них импонировать. Думаю, что отправить меня на тот свет мечтал каждый из них, даже французы, на стороне которых сражался против фашистов мой отец по фрагменту этой легенды. Похоже, что коммандер Стирлинг специально поведал о том, кто я такой, Мату, а тот разболтал всем остальным бандитам. Самое интересное я узнал ранним утром следующего дня, когда, прежде чем начать готовить завтрак, связался с Бойлом и тот поведал мне, какой разговор состоялся в каюте капитана между ним и сенегальской гориллой по имени Ману Оранж. Этот верзила сам явился в каюту Бобби Стирлинга и чуть ли не с порога заявил:

– Сэр, я думаю, что с этим русским нужно кончать. Он слишком опасный тип и я не жду от него ничего, кроме неприятностей. Мне кажется, что не смотря на молодость, он агент каких-то спецслужб. Отдайте приказ и Ману вонзит ему нож в спину. Русский вроде как доверяет мне и не заподозрит подвоха с моей стороны. Ко всем другим он относится очень настороженно.

Тут чернокожая обезьяна с толстыми губами и низким, неандертальским лбом ошибалась. Я не доверял никому из членов банды наркоторговцев. В том числе и ему, а потому затея с ножом у него точно не прошла бы. Более того, я завёл в столовке новой правило. Во время завтраков, обедов и ужинов я ставил при входе на камбуз стол и они сами брали с него подносы со своими блюдами, заявив, что не намерен быть у них ещё и стюардом и пригрозив, что если кому-то это не нравится, то высажусь ночью на спасательной лодке на воду и пусть они плывут в Марсель без меня. Это подействовало и я больше не бегал с подносами по всей столовке, рискуя получить удар ножом в спину от какого-нибудь негодяя. Между тем затея Ману не понравилась коммандеру Стирлингу и он ворчливо поинтересовался у того:

– И что мы будем после этого делать без кока, Ману? Знаешь, стряпни Джованни я не выдержу больше двух суток и точно пристрелю этого стервеца. Так что успокойся, этот русский будет стряпать для нас еду до самого Марселя, а вот когда мы до него доберёмся, я сам выведу его в расход, как слишком опасного свидетеля и мы сбросим его за борт с балластом на ногах. Зато я таким образом не наживу себе язву, Ману.

– Сэр, но как вы это сделаете? – Спросил Ману – Говорю же вам, этот тип точно из каких-то спецслужб и потому опасен. Бобби Стирлинг ответил ему:

– Успокойся, Ману, я уже проверил Вика. Его папаша действительно бывший русский диверсант и воевал в отрядах маки, причём так, что немцы в Бретани тряслись от страха при одном только упоминании имени Николя Чернова. После войны он не захотел отправляться в Сибирь и остался на Западе, но и не захотел пойти на службу к французам, а потому сначала перебрался в Бельгию, а затем в Голландию. Когда его сын Вик сел на свой мотоцикл и уехал, в полиции Амстердама все облегчённо вздохнули. Этот громила что ни день, так обязательно избивал кого-нибудь до полусмерти и всякий раз это оказывались или азиаты, или негры, причём одни только хулиганы и преступники. Год назад одна банда его решила пришить и устроила на него засаду. В результате из одиннадцати нападавших, а половина из них была вооружена пистолетами, семеро стали инвалидами, а один и вовсе умер через четыре месяца. У бедняги отказали почки. Так что Вик никакой не агент, он просто умелый боец и меня если что и поражает в нём, так только одно, как он к двадцати годам сумел им стать. Правда, говорят, что его папаша тот и вовсе какой-то монстр. Он до сих пор боится, что русские пришлют к нему своих палачей и потому не расстаётся с оружием и постоянно тренируется на случай внезапного нападения. Не то что вы, банда тупых, ленивых скотов, которых не загонишь ни в тир, ни в спортзал. Ну, а убью я его очень просто. Утром, когда он приносит мне кофе, дверь моей каюты всегда открыта и я просто говорю ему, когда он стучится, чтобы он вошел и поставил поднос с моим завтраком на столе. Не смотря на свою молодость, Вик очень пунктуален и педантичен. Он всегда приходит вовремя, а войдя в каюту с подносом, берёт его в правую руку, а левой аккуратно закрывает дверь. Так что я просто намажу руку сильнодействующим ядом и как только он закроет дверь, то уже через десять секунд умрёт от паралича лёгких. Мне же только и останется, что полить ручку и его левую руку нашатырным спиртом, чтобы полностью нейтрализовать яд. После этого он пойдёт на корм рыбам.

Ману на этом успокоился, а я пожал плечами, поражаясь редкостной подлости коммандера Стирлинга, и принялся готовить для банды мерзавцев завтрак.

Глава 4

Захват «Клементины»

Как и в первый раз, «Клементина» плутала по всему Средиземному морю так, словно капитан Хольмквист не знал, куда ему плыть. Сначала она направилась в сторону Крита, но потом повернула к побережью Израиля. Однако, проплыв миль триста, резко развернулась и поплыла в сторону Ливии и так петляла восемь суток, пока не доплыла до Болеарских островов и уже от них пошла тихим ходом курсом на Марсель. Если не увеличивать скорость, то через двое суток «Клементина» должна была доковылять до конечного пункта назначения и порта своей приписки. Четыре последних дня изрядно штормило, но когда мы миновали сороковую параллель, шторм, как обрезало. Это произошло рано утром, я как раз заканчивал готовить завтрак, а вместе с тем готовился произвести захват судна. Бандиты к тому времени мне уже осточертели так, что я был готов их загрызть, но у меня был готов для них сюрприз совсем иного рода, куда более высокотехнологичный, но вместе с тем не совсем гуманный. Ну, и чёрт с ним, с этим долбанным гуманизмом. Это же бандиты! В любом случае всё будет длиться недолго и как только они выпьют опийной настойки, то проснувшись ничего не вспомнят.

Когда зашла речь о том, как захватить в плен такую большую банду, Бойл, после некоторых раздумий, предложил мне воспользоваться для этой цели гипнонаркотиком, причём особым, бинарным. Ещё за три месяца до побега я синтезировал его под руководством мудрого Бойла и потому прихватил с собой три ампулы. В одной находилась жидкость оранжевого цвета, из-за чего я и купил столько апельсинов. Это был базовый наркотик. Во второй ампуле была жидкость сиреневого цвета, антидот, снимавший все последствия, отчего я мог спокойно пить апельсиновый сок вместе с бандитами и ничего не бояться. В третьей же ампуле находился второй компонент гипнонаркотика и сегодня он находился во всех напитках – в апельсиновом соке, чае и кофе. Всего я взял с собой в дорогу три ампулы гипнонаркотика, но в любой момент мог синтезировать любое его количество. Вместе с тем я также приготовил и опиумную настойку, причём опять-таки по рецепту Бойла, которая должна была погрузить всю банду в сон на трое суток, чтобы на борт «Клементины» смогли спокойно подняться мои друзья. Но только после того, как все уснут глубоким и покойным сном. Единственный человек, с которым я хотел поговорить, был коммандер Стирлинг.

У меня было достаточно много времени, чтобы хорошенько обо всём подумать, а потому, по здравому размышлению, я решил не убивать ни его, ни кого-либо ещё из членов этой банды. Пусть с ними разбираются власти, а я уж если и пролью чью-то кровь, то лишь тогда, когда мне придётся сражаться спасая свою собственную жизнь, либо чужие жизни. Мне и без того предстояло в скором времени привести в исполнение несколько смертных приговоров. Единственное, о чём я жалел, так это о том, что больше никому не набью морду, а ведь мне этого очень хотелось, но пока что от меня досталось всего только трём болванам. Если японец быстро отошел от ударов своими же собственными нунчаками по голове, то оба итальянца дня три едва передвигали ноги. В горячке дуэли они просто не обратили особого внимания на удары резиновых пуль, но уже через несколько минут боль от сильных ударов дала о им о себе знать. По этому поводу я тоже не очень-то переживал, ведь я находился в точно таком же положении, что и они. Если захотят обратиться к кому-то с претензиями, то пусть идут с ними к своему боссу, а не ко мне. Это коммандер Стирлинг подвёл их под мои выстрелы, от которых они не смогли увернуться, да, у них в общем-то ничего толком и не получалось, а ведь я работал без ускорения.

Небольшая рыбацкая шхуна, на которой сутки назад вышли в море мои друзья, уже находилась в каких-то двадцати милях от «Клементины» и Игорь со товарищи готовил к спуску на воду резиновую лодку с мощным подвесным мотором. Ещё три часа и они будут на борту сухогруза. Поэтому я приготовил для них даже не завтрак, а роскошный обед с борщом, пельменями, винегретом и даже налепил вареников с творогом. Всего на борт должно было подняться четыре человека, Игорь, Володя, Алексей и Виктор. Так что настроение у меня было в это утро превосходное и мне его не испортила даже ты ругань, с которой в столовую ввалились корсиканские придурки. Сегодня им что-то не спалось, ну, ничего, уже очень скоро они уснут очень крепким сном, а проснутся, надеюсь, уже на тюремных нарах и пробуждение у них будет очень не весёлым, а точнее совершенно безрадостным. К тому же ещё недели две, если не все три, они будут испытывать пост-эффект от действия гипнотика и отвечать на все вопросы следователей очень охотно и наговорят такого, что может быть дело дойдёт до самого строгого приговора суда.

За полтора часа я накормил и напоил гипнонаркотиком всех бандитов, явившихся в столовую «Клементины», кроме её капитана, и каждому отдал конкретный приказ. Этот наркотик действует очень жестко. После того, как кто-то его отведает, он беспрекословно подчиняется каждому человеку, который пристально посмотрит ему в глаза и властным голосом что-либо прикажет ему. Ну, а поскольку бандиты заявились в столовку не все сразу, а приходили по очереди, то мне не составило особого труда подчинить их себе и через полтора часа все, кто не стоял на вахте, собрались в столовке, расселись вокруг большого стола, тупо таращились друг на друга и молчали. Вскоре, ровно в девять утра, «Клементина» должна была лечь в дрейф. Такой приказ я отдал тем бандитам Лорда, которые отправились в машинное отделение и в ходовую рубку. Коммандер Стирлинг обычно часов до десяти торчал в своей каюте и занимался тем, что сортировал бобины с магнитофонной лентой. Все разговоры, которые велись в каютах, записывались и потом трое его подчинённых их прослушивали и составляли краткие отчёты. Бобби Стирлинга интересовали в первую очередь те разговоры, которые могли скомпрометировать в первую очередь французов и отчасти турок, но он не брезговал и болтовнёй корсиканцев.

Подойдя к его каюте, я постучал и кода он спросил, кто это, сказал, что пришел забрать посуду и принёс кофе. За дверью послышался звук задёргиваемой шторы, коммандер Стирлинг подошел к двери, повернул ключ, открыл её и очень удивился, не увидев у меня в руках подноса с кофейником. Секунду спустя он сообразил, что я явился к нему с совершенно другими намерениями и его рука рванулась было к револьверу, кобура с которым была пристёгнута к его брючному ремню справа, но мой удар оказался быстрее и точнее. Правая рука коммандера повисла плетью, я с силой толкнул его в грудь ладонью, он отлетел на середину просторной каюты и попытался схватить револьвер левой, но в следующее мгновенье и она повисла плетью. Громко сопя, Бобби Стирлинг попытался нанести мне ногой удар в живот, но и из этого у него ничего не вышло и вскоре, с полностью парализованными конечностями, он сидел посреди каюты в кресле. Я вышел в коридор, взял поднос с кофе, зашел в каюту, поставил его на стол возле иллюминатора, повернулся и сказал:

– Капитан Хольмквист, я же сказал вам, что намного опаснее, чем кажусь на самом деле. Вот видите, как всё вышло. Вы сидите в кресле и мне даже не нужно вас связывать. Вся ваша банда спит глубоким и покойным сном потому, что за завтраком я напоил их настойкой опия, подмешанной в кофе и апельсиновый сок. Горечь опия ведь не так уж и сложно убрать, и я знаю, как это сделать. Знаю я и то, что вы хотите ввезти во Францию тридцать тонн этой отравы, переработать её в героин и потом продавать парижанам и не только им одним. Из него ведь можно изготовить целых три тонны героина, а это десять миллионов доз. С ума сойти, сколько людей вы таким образом посадите на самый тяжелый наркотик. Нет, капитан Хольмквист, я не дам вам сделать этого. Я сдам вас полиции Марселя.

Бобби Стирлинг глянул на меня зверем, голову он поворачивать мог, и зловещим голосом прорычал:

– Кретин, это специальная операция ЦРУ и если ты вздумаешь нам помешать, то тебя и твоих родителей ждёт смерть. Твою мамочку мигом скормят в Австралии крокодилам, а твоего папашу не спасут его навыки, полученные в «Смерше».

– Вот как? – Удивлённо воскликнул я – Значит вы из ЦРУ, капитан Хольмквист? Ну, раз так то мне нужно оторвать у вас воротник от рубахи. Говорят, что все шпионы зашивают в него ампулу с ядом, чтобы отравиться в случае провала. – Отрывать воротника форменной белой рубахи я не стал, так как не обнаружил в ней никакой ампулы и даже притворно удивился – Странно, цэрэушник, а ампулы с ядом нет. Вы, наверное, всё врёте, капитан. Зато я скажу вам теперь о себе правду. Я не Вик Черноф, а Борис Картузов и я самый обычный перебежчик из Советского Союза, а Виком я назвался только потому, что догадался, в какое дерьмо вляпался, поднявшись на борт вашего судна. Коммандер злобно прорычал:

– Это точно, сопляк, ты вляпался в такое дерьмо, что теперь только я смогу тебя из него вытащить. Сделай со мной то, что ты сделал с Большим Ману и я помогу тебе, раз ты перебежчик.

– Чем поможете? – Снова удивился я – Намажете своим ядом не ручку каюты, а сразу мою руку, капитан Хольмквист? Ладно, вы посидите тут, а я пойду и поставлю «Клементину в дрейф. Ваши бандиты, которые несут вахту, уже должны уснуть.

Покинув каюту капитана, я спустился в столовку и принялся поить кофе с опиатом собственного изготовления бандитов и, пока антидот не начал действовать, приказал им срочно отправляться в каюты и кубрики и ложиться спать не раздеваясь. Позднее, чтобы они не надули и не наделали в штаны, я намеревался основательно замедлить пищеварительные и мочевыделительные процессы в их организме, а перед сдачей бандитов полиции, возобновить их вновь, но с удвоенной силой, чтобы они поскорее проснулись. Когда «Клементина» легла в дрейф, я снова вернулся в каюту капитана и тот насмешливо спросил меня:

– Ну, и что ты намерен теперь делать, Вик? Мы же находимся в нескольких сотнях миль от берега.

Сев на стул напротив коммандера Стирлинга, я закинул нога на ногу, закурил сигарету и спокойно ответил:

– Капитан Хольмквист, повторю, я не Вик Черноф, а Борис Картузов. Вик Черноф, это двоюродный брат одного моего друга. Сын старшего брата его родного отца, который остался после войны на Западе и где-то с год назад стал переписываться с родственниками в СССР. Так что я просто навешал вам лапши на уши, когда понял, что Рене бандит из корсиканской мафии.

Коммандер презрительно скривился и спросил по-русски, причём сказав мне практически без акцента:

– Ну, и как же ты об этом догадался Борис?

– Очень просто, капитан. – Ответил я тоже по-русски – Он же выхватил из рукава ритуальный кинжал корсиканской мафии, который называется корса. – И насмешливо спросил – Вы что, книг про корсиканские вендетты никогда что ли не читали, капитан?

Внезапно коммандер Стирлинг осклабился, застонал, словно от сильной боли, и громко воскликнул по-английски:

– Дьявол! Ты же тот самый русский мотогонщик, который финишировал на мотогонках в Подмосковье два года назад на переднем колесе! А перед этим ты на своём трайке въехал на капот гоночного «Москвича-Метеор». Как это я не смог вовремя вспомнить твою наглую физиономию, сопляк?

Меня чуть не раздуло от гордости. Не зря я тогда хотя и всего на пару минут, но всё же нарисовался перед кинокамерами без интеграла на голове. Ну, что же, раз я освежил память Бобби Стирлинга, значит можно было укладывать его спать, но перед этим я всё же сказал ему, на этот раз по-русски:

– У вас прекрасная память на лица, капитан Хольмквист. Да, я тот самый советский мотогонщик. Между прочим, тот супербайк, на котором я тогда выступал, был сделан вот этими самыми руками, но меня зажали типы вроде вас, обобрали до нитки, да, ещё и не дали участвовать в авто и мотогонках. Поэтому я и удрал из Советского Союза. Так что не волнуйтесь, в мире мало найдётся людей, кто разбирается в технике лучше меня, а потому и «Клементину» я спокойно доведу до Марселя в одиночку. В ходовой рубке, насколько я успел это заметить, имеется радиотелефон, а я, как вы должны были заметить, свободно разговариваю по-французски, созвонюсь с полицейским комиссариатом этого города и договорюсь с полицией об условиях вашей передачи властям. Глядишь мне ещё выплатят какую-нибудь премию, а если и не выплатят, то ничего, это не страшно. Со своей головой и руками я быстро стану здесь миллионером. Ну, а что касается ЦРУ, то я вам не верю. С какого бы это рожна ЦРУ станет торговать наркотой во Франции?

– Много ты в этом понимаешь, мальчишка! – В запальчивости воскликнул коммандер – Самый лучшее, что ты можешь сделать, это работать вместе со мной. Даже если ты сдашь меня французской полиции, то уже через трое суток я буду на свободе и тебя уже не спасут твои бойцовские навыки. От пули снайпера ещё никому не удавалось увернуться. Беспечно махнув рукой, я ответил насмешливым тоном:

– А мне плевать, капитан Хольмквист. Во-первых, я фаталист, во-вторых – везунчик по жизни, а, в-третьих, помимо полиции, я ведь ещё и позвоню во все газеты и потому в порту репортёров будет больше, чем полицейских. Ну, а кроме того, мне ведь известно, что находится за ширмой, так что самые интересные кассеты с записями я сумею заранее переправить на берег. Это потому, что с головой у меня всё в полном порядке, так что ЦРУ будет меня обходить десятой стороной. Зато вас, капитан, если вы и в самом деле шпион, а не просто жадный ублюдок, они спустят в канализацию. Ваши шефы постараются договориться с французами тихо и мирно о том, что ни о каких тайных операциях ЦРУ на территории Франции никогда даже речи не шло, а вы просто негодяй, спевшийся с корсиканской мафией. Ладно, капитан, вам пора баиньки. Вот ваш кофе, он уже не горячий, а потому я буду поить вас из носика кофейника. – Как только я поднёс кофейник к губам коммандера Стирлинга, тот отвернулся от носика кофейника и я грозным голосом прорычал – Пейте, капитан Хольмквист, иначе я спущусь машинное отделение, возьму там молоток, выбью вам передние зубы и залью в ваше брюхо весь кофейник. За то, что вы хотели меня убить, я ведь сделаю это не с одного, а с пяти или даже шести ударов.

Бобби Стирлинг немедленно присосался к кофейнику и мигом выхлестал половину сваренного для него кофе. Да, правильно говаривал когда-то один умный американец, который потом плохо кончил: – «Доброе слово самый лучший способ договориться с человеком, но доброе слово и пистолет, ещё лучше.» Подождав минут десять и убедившись, что коммандер почти отключился, я разблокировал его конечности и уложил на койку, после чего поднялся в ходовую рубку и взял в руки бинокль. Игорь с парнями были уже на подходе. Надев сначала пробковый спасательный жилет, а поверх него непромокаемую оранжевую куртку с капюшоном, я отправился на палубу и спустил сходни, чтобы ребятам не пришлось подниматься на борт «Клементины» по шторм-траппу и уже через полчаса все четверо моих друзей поднялись наверх и даже подняли из воды надувную лодку. Игорь хотел сразу приступить к работе, но я замахал руками и потащил их в кают-компанию, к столу, но сначала выбросил за борт все блюда и напитки, в которых был гипнонаркотик.

Через пятнадцать минут мы ели наваристый горячий борщ со свининой и майонезом вместо сметаны, пельмени, вареники и делились впечатлениями. Мои друзья уже успели малость укорениться в Марселе, а потому им было о чём мне рассказать. Я в свою очередь не рассказывал, какие страсти-мордасти выпали на мою долю и говорил им, что путешествие прошло спокойно. Хотя я и знал, какой будет реакция, мне всё же пришлось рассказать им о том, что на борту «Клементины» находится в двадцать раз больше опия, чем я предполагал. Парни тотчас схватились за голову, а Володя Звягинцев, шумно выдохнув, воскликнул:

– Ни хрена себе! Боря, а может быть ну его, этот опиум? Не будет ли проще взять и утопить «Клементину», этих уродов высадить на спасательные плоты, а тебя залегендировать иначе?

Игорь одарил Володю, заговорившего по-русски, неласковым взглядом и строго сказал ему по-французски:

– Николя, не говори глупости. Этим мы ничего не изменим, а только ещё сильнее разозлим всех. Их нужно сдавать марсельской полиции, как это и было запланировано. – Огорчённо вздохнув, он добавил – Хотя задача и осложняется, не будем унывать, ребята. Как знать, может быть дело таким образом только упростилось. Тридцать тонн опиума это слишком большая партия, чтобы ЦРУ захотело ввязываться в драку. Американцам проще откреститься от Бобби Стирлинга и его группы, чем пойти на такой крупный скандал. Французской разведке тоже будет намного выгоднее представить всё, как операцию против корсиканской мафии и секты «Нурджалар», нежели согласиться с провалом. С лёгкой усмешкой я вставил своё словечко:

– Будет очень мило, Анри, если в конечном итоге ЦРУ, Сюрте Женераль и разведка Турции бросятся друг к другу в объятья и сольются в любовном экстазе, но тогда кому-то из турок, скорее всего Эчмезу Коксалю, придётся стать козлом отпущения. Впрочем, я не завидую им всем, начиная с Фетхуллы Гюлена. Думаю, что эти тридцать тонн опиума принадлежат серьёзным людям и они постараются расправиться со всеми, кто виновен в том, что их так нагло обокрали.

Сказав так, я с улыбкой посмотрел на Игоря, ставшего во Франции Анри Ростиньяком, охотником на слонов, недавно вернувшимся из Африки и он немедленно воскликнул:

– А наши коллеги в Измире тем временем будут внимательно следить за теми людьми, которые захотят предъявить счёт Фетхулле и побеспокоятся о том, чтобы они не стали искать встречи с тобой. Тогда нам останется только добить клан папаши Эмиля Фернана после того, как на него обрушится гнев всех французских спецслужб вместе взятых. Думаю, Борис, что ты в итоге окажешься просто тем маленьким камешком, из-за которого в горах произошел огромный обвал и всем тем большим камням, которые скатятся вниз с горы в трясину, станет не до тебя. Облегчённо вздохнув, я воскликнул:

– Вот и прекрасно, Анри, что ты пришел к такому выводу!

Хотя Володя-Николя всё же не разделял моего оптимизма, мы больше не возвращались к этой теме и, надев на руки резиновые перчатки, принялись обыскивать всё судно в поисках тайников, а их было на нём немало. Бобби Стирлинг, перед выходом в этот рейс свернул свою базу в Лионе и взял с собой всё самое ценное. Позаимствовать у него мы могли только деньги, их исчезновение французы быстро спишут на кражу, а со всей секретной документацией нам пришлось повозиться, но и тут нам очень помогли Дейр с Вилиэн и Бойл, а также то, что в одном из помещений радиорубки стояло два десятка отличных студийных магнитофонов «Телефункен» и мы сделали копии со всех кассет с записями разговоров. Бобби оказался очень предусмотрительным малым и записывал всё, даже свои телефонные переговоры с Ленгли, посольством США во Франции и резидентом. Снимал он многие вещи и на киноплёнку, а потому в руках советской разведке оказалось огромное количество ценных материалов, из-за которых мы на сутки задержали прибытие в Марсель. Однако, ровно за сутки до этого я вышел на связь с полицейским комиссариатом Марселя. Трубку взяла какая-то женщина, судя по голосу молодая, и я вежливо сказал ей:

– Доброе утро, мадмуазель, я хочу поговорить с комиссаром Лагранжем и сообщить важную информацию о господах с соседнего острова, от которых в Марселе так много неприятностей.

Дама из комиссариата полиции, которая поначалу весьма игриво сказала мне: – «Слушаю вас.», тут же серьёзным, даже скорее строгим голосом сказала мне:

– Я мадам, мсье. Как вас представить комиссару?

– Мадам, скажите ему, что с ним хочет поговорить русский перебежчик, который оказался в весьма затруднительной ситуации и теперь решает, как ему следует поступить. – Ответил я и добавил – Неподалёку от меня находится почти три десятка спящих непробудным сном гангстеров, но я могу говорить спокойно, ничего не опасаясь, мадам.

Несколько секунд я не слышал ни единого звука, после чего я услышал в телефонной трубке напряженный голос:

– Мсье перебежчик, о чём вы хотите поговорить со мной? Я Жан-Кристоф Лагранж, комиссар полиции Марселя.

Игорь, знавший комиссара по голосу, кивнул мне и я непринуждённым, даже весёлым голосом ответил:

– Рад с вами познакомиться, господин Лагранж. Моё имя Борис, несколько недель назад я нелегально перебрался из Советского Союза в Турцию, добрался до одного из турецких портов и сел на судно, идущее в Марсель. Вообще-то мне было всё равно, докуда добраться, до Франции или Италии, а потому я нанялся коком на это судно, но уже очень скоро выяснил, что оно везёт в Марсель тридцать тонн опия и мне это очень не нравится. В предместье Марселя корсиканская мафия создала химическую лабораторию. Они хотят переработать опиум в героин и продать его в Париже. Во время завтрака я напоил всех гангстеров, включая капитана, настойкой опиума и теперь они спят, господин комиссар. Если вы дадите мне гарантию, что я смогу поселиться во Франции, то я пригоню судно в Марсель, а заодно расскажу вам, где находится химическая лаборатория.

Сказав это, я замолчал в ожидании ответной реакции. Она последовала незамедлительно. Комиссар Лагранж взволнованным голосом воскликнул, делая ударение на первом слоге:

– Мсье Борис, назовите мне ваше полное имя и я лично выйду на катере в море и вручу вам уже оформленный вид на жительство во Франции, а через несколько дней вы получите паспорт гражданина Французской Республики. Вас это устроит?

– Вполне, господин комиссар! – Также оживлённо воскликнул я и деловито сказал – Господин комиссар, возьмите карту Марселя и несколько листов бумаги, я расскажу вам где находится химическая лаборатория и как её охраняют. Там очень много вооруженных людей и поэтому самое лучшее, это подобраться к ним рано утром, в темноте, окружить и объявить им об этом. Учтите, вам придётся брать их логово штурмом. Оружия у них много, есть даже пять пулемётов и два гранатомёта, так что будьте очень осторожны. Ни в коем случае не пускайте вперёд технику, всякие там бронемашины, погубите людей. Лучше откройте по ним огонь из миномётов и гранатомётов. Вот тогда они быстро поймут, что с ними не шутят и сдадутся.

Комиссар может быть и имел на этот счёт своё собственное мнение, всё же спорить со мной не стал и сказал:

– Мы так и поступим, мсье Борис. Говорите, где находится эта корсиканская лаборатория.

Я быстро описал комиссару, где находится старая сыроварня, рассказал о том, как она охраняется и даже сказал, как лучше всего к ней скрытно подойти. Карт с указанием всех огневых точек у меня было целых две штуки. Та, которую мы нашли в каюте капитана, и та, которую для нас составил Бойл с помощью Дейра. Договорившись, что я позвоню комиссару тотчас, как только подведу «Клементину» поближе к Марселю и назову ему название судна и место его нахождения, я положил повесил трубку радиотелефона. Своё нежелание рассказывать обо всём сразу, я объяснил тем, что в комиссариате имеется ещё один предатель, имя которого мне неизвестно. Трёх других, работающих на мафию, я сдал с лёгким сердцем и даже рассказал, где найти улики, свидетельствующие об этом. После этого я стал наблюдать за телодвижениями марсельской полиции с помощью Дейра и Вилиэн, а комиссар Лагранж взялся за дело очень серьёзно. Он сразу же вызвал к себе нескольких инспекторов, поставил перед ними задачу и уже через сорок минут все трое предателей, арестованных в своих кабинетах, сидели в камере и с ними не слишком вежливо беседовали их бывшие коллеги. Кулаки у марсельских ажанов были крепкими и зубы летели во все стороны.

Комиссар немедленно отправился в штаб марсельского управления жандармерии и, положив на стол карту, принялся убеждать её шефа в том, что операцию им нужно провести так, словно они маки и сражаются с бошами. Прямо в штаб отряда жандармерии Жану-Кристофу позвонил его разведчик, посланный к сыроварне, и доложил, что увидел в бинокль с десяток корсиканцев, разгуливающих вокруг подпольной химической лаборатории. Шеф марсельской жандармерии сразу после этого собрал небольшое совещание и жандармы принялись немедленно готовиться к нападению на корсиканцев. Переодетые в штатское, жандармы стали получать на складе тяжелое оружие, включая легкие миномёты и гранатомёты. Оно вывозилось из управления на легковых автомобилях, мотоциклах и даже велосипедах. Оба полицейских в минувшую войну воевали с немцами, а потому хорошо знали, что нужно делать. Они немедленно стали незаметно стягивать к старой сыроварне, стоявшей на отшибе, почему-то рядом с виноградником, силы марсельской полиции и жандармерии, старательно избегая тех мест, где засели наблюдатели.

Ближе к вечеру я принялся обзванивать редакции газет, телевидения и радио, причём звонил не начальству, а самым напористым и пронырливым репортёрам. Всем я говорил одно и тоже, завтра в одиннадцать утра в порту Марселя произойдёт нечто неслыханное и полицейские этого города докажут всем, что они не зря получают жалованье. При этом я предупреждал каждого репортёра, что скрытность и молчание продлевает жизнь. Ну, а когда наступил вечер, в половине девятого я позвонил в Париж, причём на квартиру любовницы полковника Жан-Жака Паскаля и когда та взяла трубку, сразу сказал ей требовательным голосом:

– Мадам Софи, дайте трубку полковнику Паскалю, я хочу поговорить с ним по поводу операции «Горгона» и участия в ней крота, работающего на ЦРУ. Речь идёт о его жизни и карьере.

Как и в первый раз, я увидел воочию, как изменился в лице полковник, когда обнаженная молодая женщина, зажав микрофон руками, тихим шепотом сказала своему любовнику:

– Жан, тут какой-то тип хочет, чтобы ты взял трубку и поговорил с ним о какой-то операции «Горгона», в которой участвует ЦРУ. Он сказал, что речь идёт о твоей жизни.

Полковник, лежавший на кровати, немедленно сел, вырвал из рук Софи трубку и жестом приказал ей выйти из спальной. Та обиженно фыркнула, встала с кровати и, виляя роскошным задом, демонстративно вышла из спальной комнаты. Только после того, как дверь захлопнулась, полковник зло прошипел в трубку:

– Кто вы и откуда знаете про операцию «Горгона»? Я громко фыркнул и воскликнул:

– Полковник, вы бы лучше спросили меня о том, откуда я знаю номер телефона вашей любовницы, а также то, что эту операцию спланировали не вы, а господа из Ленгли. Господин Паскаль, майор Морис Шанталь, которому вы так доверяете, уже семь лет, как является двойным агентом и в ЦРУ ему платят вдвое больше, чем в Сюрте Женераль. Американцы хотят не только решить свои задачи в Турции, но и посадить вас на цепь, а теперь несколько слов по существу дела. Я тот самый человек, который захватил «Клементину» вместе со всеми наркоторговцами на борту, и теперь стою перед выбором. То ли мне утопить эту посудину вместе с тридцатью тоннами опиума на борту, целым отрядом агентов ЦРУ, тремя корсиканскими бандитами, пятью турецкими разведчиками и четырьмя французами, то ли сдать их вместе с грузом полиции Марселя. Комиссару Лагранжу я уже позвонил и тот готовится взять штурмом подпольную химическую лабораторию корсиканской мафии, расположенную, ну, вы и сами знаете, где находится эта сыроварня. Кстати, полковник, о том, что ещё на одной сыроварне стоят штабеля ящиков, в которых под сыром лежат автоматы «Калашникова», я культурно промолчал, надеясь на конструктивный диалог с вами, хотя там и находятся двое агентов турецкой разведки, которые представились вам, как члены религиозной секты «Нурджалар». Это ведь у неё вы получили опиум в обмен на китайские автоматы. Теперь несколько слов о том американце, который спланировал эту операцию. Это коммандер Роберт Стирлинг. Он один из тех агентов ЦРУ, которые инспирировали в шестьдесят восьмом чуть ли не студенческую революцию во Франции, чтобы отомстить президенту де Голлю за его политику и особенно за вывезенное из Америки золото Франции. Могу вас обрадовать, если вы проявите благоразумие, то вам достанется в качестве трофея обширный архив коммандера Стирлинга, в котором я с удовольствием порылся и даже нашел номер телефона вашей любовницы Софи с графиком посещения. А теперь подумайте, полковник Паскаль, что лучше, иметь «Клементину», затопленную в открытом море и меня, удравшего с судна со всем архивом Бобби Стирлинга, или преподнести всё премьер-министру таким образом, что вы проводили секретную операцию по выявлению крота с одновременным арестом целой группы американских агентов, проводивших преступные операции на территории Франции и даже убивавших французов и плюс к этому попутно разгромили мощный преступный клан корсиканской мафии и разоблачили агентов турецкой разведки, действующих против Франции. Точнее вы хотели это сделать, но тут в дело вмешался юный, но очень вредный молодой человек, которому не понравились контрабандисты и он их всех усыпил их же собственным опиумом. Нет-нет, полковник, я вовсе не призываю вас устраивать громкий политический скандал на весь мир. С меня вполне хватит и того, что полиция Марселя проведёт блестящую операцию против корсиканцев. Что вы мне ответите, полковник Паскаль на такой вопрос, мне спуститься в трюм и открыть кингстоны или спокойно стоять у штурвала и вести судно в Марсель, на рейде которого вы вместе с комиссаром Лагранжем подниметесь на борт «Клементины» и мы вместе подведём её к причалу? Требование у меня будет только одно, в том катере, кроме четырёх профессиональных моряков, будете находиться только вы и почти ваш тёзка, Жан-Кристоф Лагранж, комиссар полиции Марселя. Учтите, полковник, я здорово умею драться и кулаки у меня очень быстрые.

Пока я рассказывал о положении дел полковнику Паскалю, руководителю отдела секретных операций, тот, не отрывая трубку от уха, быстро одевался и когда я закончил свою речь, быстрой скороговоркой негромко поинтересовался:

– Кто вы такой? Неужели тот самый юный кок, которого капитан Хольмквист взял на борт «Клементины» в Трабзоне? Вы действительно Вик Черноф из Амстердама, сын Николя Чернофа, которого когда-то прозвали Чёрным Кошмаром? Не выдержав, я воскликнул:

– Боже, до чего же все французы любопытные! Кому не позвоню, всех тут же интересует, кто я такой. Нет, я не Вик Черноф, хотя и знаю про него из рассказов своего школьного друга. Я простой перебежчик из Советского Союза, которого чёрт дёрнул наняться на «Клементину» коком, чтобы доплыть до Марселя. Увы, но я проторчал в Трабзоне четыре дня и за всё это время ни одно судно не отправлялось из этого порта в цивилизованные страны, а шастать по Турции и дальше без документов, мне не очень-то хотелось. Ещё меньше мне хотелось явиться в полицейский участок и сказать, что я сбежал из Советского Союза. Полковник Паскаль, меня зовут Борис Картузов, я мотогонщик и моя физиономия уже мелькала на вашем телевидении. Можете съездить в редакцию канала ТФ-1 и вам мигом покажут, как я финишировал два года назад на трассе в Подмосковье. А сбежал я из Союза потому, что меня оттеснили в сторону от моих творений, мотоциклов и автомобилей марки «Метеор», но об этом мы с вами ещё успеем поговорить.

Полковник снова терпеливо выслушал мои излияния, ухмыльнулся и сказал вполголоса:

– Парень, если ты не отойдёшь ни на шаг от той легенды, какую предложил, то можешь полностью рассчитывать на моё покровительство. Многого я тебе не обещаю, но корсиканские гангстеры, услышав твоё имя, будут вздрагивать, а завидев тебя на улице, переходить на другую сторону. Увы, но на большее ты можешь даже не рассчитывать. Но ты ни словом не обмолвишься о том, что тебе известно. Ты согласен на такие условия, малыш?

– Конечно согласен, полковник. – Ответил я – Только вот что, вы не очень-то возмущайтесь, когда увидите в порту множество репортёров. Мне тут попался список с номерами их служебных телефонов, и я всех, до кого дозвонился, пригласил в порт, чтобы они полюбовались на триумф марсельской полиции.

Полковник Паскаль, а это был цветущий мужчина пятидесяти одного года от роду, коротко рассмеялся и сказал:

– А ты шустрый парень, Борис. Хорошо, я закрою на это глаза. До скорой встречи, малыш, я немедленно вылетаю в Марсель.

– До скорой встречи, господин полковник Паскаль. – Сказал я и Жан-Жак первым положил трубку, после чего я сказал Игорю с улыбкой – Ну, что же, Анри, сейчас я посмотрю, какие будут его дальнейшие действия и если всё пойдёт так, как мы задумали, то спускайтесь на воду и плывите на свою шхуну. Обо мне не беспокойтесь. Они не станут долго мурыжить меня в комиссариате.

Полковник Паскаль вышел из спальной, поцеловал свою любовницу и, сказав, что он спешит за генеральскими погонами, покинул её квартиру на Рю де Риволи, неподалёку от Лувра, спустился на лифте и вскоре сел в служебный «Ситроен». Из машины он позвонил сначала домой и известил жену, что отправляется в служебную командировку на юг Франции. Затем он позвонил ещё куда-то и сказал, что бы отряд какого-то Гастона Мишу срочно выехал в аэропорт Орли. После этого он позвонил комиссару Лагранжу, представился ему и стал горестно сетовать на то, что бесшабашный русский юнец отважно вмешался в ход той операции, которую они проводили против турецких поставщиков наркотиков и корсиканской мафии, а потому теперь марсельской полиции достанутся все лавры. Ещё он сказал, чтобы до прибытия его людей, часть из которых уже находится в Марселе, полиция и жандармы не трогались с места. После этого он позвонил на вторую сыроварню, приказал немедленно арестовать как турок, так и корсиканцев, после чего скрытно выдвигаться к подпольной химической лаборатории, найти в пяти километрах от неё зелёный автобус «Рено» и попросить инспектора Шарля Форта принять их в свою компанию и распределить среди других отрядов. В общем полковник повёл себя правильно.

Через полтора часа он уже был в аэропорту Орли, где его ждало семеро спецназовцев со всей своей экипировкой. Они сели в небольшой реактивный самолёт и через час были уже в Марселе, где их встретил Жан-Кристоф Лагранж и шеф марсельской жандармерии, полковник Куасси. Французские коммандос вместе с полковником Жилем Куасси поехали к подпольной химической лаборатории, на которой находилось уже тридцать шесть корсиканцев и двадцать тонн толуола, до жути гремучая смесь, о которой я предупредил комиссара марсельской полиции заранее, и два Жана отправились в комиссариат. Только после этого мои друзья спустились в резиновую лодку и поплыли к рыболовецкой посудине. Я же спустился в машинное отделение, резко увеличил скорость судна и встал к штурвалу. До Марселя путь был неблизкий, но за ночь я должен был дойти до этого города. «Клементина» была оснащена не только радаром, но и сонаром, а потому я мог ничего не бояться, да, на моём пути и не было никаких скал, рифов и опасных мелей. Скучать мне не приходилось, ведь я находился в ходовой рубке не один, со мной были Дейр, Вилиэн и Бойл. Мне было о чём поговорить с ними в эту ночь.

Под утро, когда стало едва рассветать, марсельские полицейские, жандармы и французские спецназовцы окружили подпольную химическую лабораторию и, выпустив в небо несколько осветительных ракет, предложили тем сдаваться. В ответ на это загрохотали пулемёты, но это лишь привело к тому, что по сыроварне выстрелили три раза из гранатомётов и выпустили по ней четыре мины. После этого старший инспектор Мишу, командовавший штурмом, заявил корсиканцам ультиматум, если они немедленно не бросят оружие и не выйдут с поднятыми руками, то следующая мина угодит в цистерну с толуолом и всех, кто будет выбегать из горящей сыроварни, они будут расстреливать в упор не из пистолетов, а из автоматов. Нервы у корсиканских брави тут же и сдали. Из окон полетели пулемёты и вскоре корсиканцы стали покидать территорию сыроварни в том порядке, как приказывал им Гастон Мишу, зачитывая их имена. Все тридцать шесть корсиканцев были вынуждены сдаться в плен. Их попарно сковали наручниками, да, ещё и привязали к длинному стальному тросу, после чего повели к большому тюремному автобусу, стоявшему километрах в трёх от сыроварни.

Операция по захвату подпольной химической лаборатории прошла блестяще. Ни одного из полицейских и спецназовцев даже случайно не зацепило пулей или осколками. Все они громко выражали свою радость по поводу успешно проведённой операции и поздравляли друг друга, но больше всего старшего инспектора Мишу порадовало то, что им удалось поймать с поличным Старого Ворона – Эмиля Фернана, папашу Рене. Старый корсиканский мафиози был так потрясён случившимся, что плёлся, как побитая собака. Ничего, настроение у старого гангстера испортится ещё больше, когда сынок и два его капитана начнут давать против него показания, а в руки комиссара Лагранжа попадёт досье коммандера Стирлинга. Вот тогда ему точно не избежать гильотины, но даже если его не приговорят к смертной казни, я ему не завидую, ведь на сыроварне повязали представителей сразу пяти корсиканских кланов и теперь тем будет что предъявить Старому Ворону. Ночь прошла спокойно, предутренние часы меня искренне порадовали, но в восемь часов утра «Клементину» трижды облетели по кругу на небольшой высоте два «Миража», но бомбить не стали, а лишь покачали крыльями в знак приветствия. Через десять минут, видимо получив точные координаты судна в море, из марсельского порта на большом скоростном катере на встречу со мной помчались комиссар полиции и начальник отдела секретных операций с пятью военными моряками.

Между прочим, все они попали в прицелы кинокамер, но Жан-Жак Паскаль, на лице которого красовались огромные чёрные очки, нахлобучил себе на самые брови шляпу, поднял воротник своего серого плаща и так втянул голову в плечи, что даже носа не было видно. Шпион, что тут можно сказать. Через час с небольшим, когда «Клементина» снова лежала в дрейфе, все шестеро поднялись по сходням на борт судна и мы обменялись крепкими рукопожатиями. Как мне показалось, очень даже искренними и без подвоха. Оба крепких, рослых француза широко улыбались, пожимая мне руку и хлопая по плечу, а Жан-Кристоф так и вовсе сказал радостным голосом:

– Каждый день прибывали бы во Францию такие перебежчики. Ну, парень, показывай нам свой улов. Мне не терпится посмотреть на то, что ты притащил в Марсель на борту этой посудины. Тридцать тонн опиума! Мне даже не верится в это.

Глава 5

Триумф марсельской полиции

Двое военных моряков, как только были подняты сходни, направились в ходовую рубку, а ещё двое спустились в машинное отделения и я, кивая в ответ на приветствия, сказал:

– Господа, поскольку на этом судне я кок, предлагаю прежде всего пройти в кают-компанию и позавтракать. Времени у меня было немного, но я кое-что для вас приготовил. Прошу.

Кое-что означало следующее: борщ со свининой, стейки с картофелем-фри и зелёным горошком, салат «Цезарь» с курицей, медовый торт на десерт, апельсиновый сок и кофе. Естественно напитки подавались без гипнонаркотика. Оба не таких уж и старых вояки, полицейский комиссар и кадровый разведчик, удивлённо посмотрели на меня, когда я подавать на стол борщ. Поначалу они ели его с некоторой опаской, а потом увлеклись и даже попросили добавки, но я вместо борща принёс им роскошные стейки, а французы их любят не меньше американцев. Салат «Цезарь» им и то понравился меньше, но они и его съели с аппетитом потому, что за последние часы сильно перенервничали и им было не до еды. Оба лишь выпили с утра по чашке кофе. Когда же я подал на стол ещё и свой медовик, то полковник спросил меня:

– Борис, как ты сумел довести судно до Марселя и ещё приготовить для нас такой роскошный обед?

– А очень просто, полковник. – Ответил я и, прищурив глаз выставив руку так, словно целюсь пальцем, добавил – Примерно вот так я выравнивал судно по компасу, потом стопорил рулевое колесо, спускался в машинное отделение, осматривал дизель, а потом мчался на камбуз. Ну, а там, когда стоял у плиты, то постоянно посматривал в иллюминаторы. Кстати, мне было очень приятно, когда французские лётчики поприветствовали меня, я даже потрубил им в ответ, но они, наверное, ничего не услышали. Полковник Паскаль улыбнулся и сказал:

– Зато они это увидели, Борис. Когда они вылетели на поиски «Клементины», то сразу же увидели, что она идёт от Болеарских островов прямым курсом на Марсель самым полным ходом и я приказал им облететь судно и поприветствовать тебя. Оба лётчика прекрасно видели, как ты сначала отдал им честь, а потом дёрнул рукой за тросик гудка. Всё это отлично, малыш, а теперь расскажи нам, чего ты ждёшь от прибытия в Марсель под прицелами кинокамер и фотоаппаратов. Ты перебежал из Советского Союза на Запад по политическим причинам? Весело рассмеявшись, я воскликнул:

– Полковник, я вас умоляю, где я и где политические причины! Понимаете, я авто и мотогонщик, а ещё я умею строить самые быстрые мотоциклы и автомобили, о которых вы уже, наверное, немало наслышаны, но при этом никто так и не сказал, что они сконструированы Борисом Картузовым. Завод «Метеор» тоже моё детище и единственное, к чему я никак не причастен, так это поликарбону, асфальтеновой смоле и водородному топливу, это разработка учёных из Москвы, но именно я сумел найти ей самое лучшее применение, а мне за это… – Сделав вид, что судорожно проглотил комок в груди, выдавливать из себя слёзы я счел излишним, горестно усмехнувшись, я добавил – В общем взрослые дяди с партбилетами в кармане обобрали бедного мальчика Борю Картузова по полной программе, а потом ещё и не дали мне гонять на супербайках и суперкарах. К тому же у меня не сложились отношения с женой. Моя любимая женщина ушла от меня вместе с моим сыном к другому, к полковнику КГБ. Вот тогда я и решил всем доказать, что Борис Картузов… – Снова сыграв рожей горечь на душе, я прервался чуть ли не на полуслове, а потом с кисловатой улыбкой добавил – В общем я не предавал родину и не собираюсь этого делать, господа. Я просто хочу строить самые быстрые в мире гоночные мотоциклы и автомобили и гонять на них. Виктор Батраков, который рвёт всех гонщиков Европы в клочья, мой ученик и как только я сяду в седло своего нового супербайка с таким мотором, какого ещё никто в жизни не видел, он всегда будет только вторым потому, что я лучший в мире гонщик и уже очень скоро докажу это.

Оба Жана выслушали мой крик души очень внимательно и даже сочувственно покивали, но полковник всё же спросил:

– Борис, ты в самом деле ничего не знаешь об этой фантастической советской технологии? Она не даёт покоя нашим лучшим учёным. Если говорить честно, они просто в бешенстве. Отрицательно помотав головой, я ответил:

– Полковник, мне известны только крохи. Я умею работать с поликарбоном и асфальтенкой, знаю, что такое водородное топливо и как его эффективнее всего применять, но ничего, кроме того, что первый углеводородный завод был построен в нашем городе, мне об этом неизвестно. Ну, кроме разве что того, что этот завод построен прямо на месте бывшего нефтеперегонного завода рядом с трубопроводом Баку – Новороссийск и теперь в нефтепорт качают уже не нефть, а водородное топливо. Франция ведь тоже его покупает у Советского Союза. Понимаете, как только наш бывший первый секретарь крайкома партии лично привёз мне из Москвы образцы и попросил попробовать поработать с ними, я очень быстро во всём разобрался, но это же было уже готовое сырьё. Ну, а если честно, то даже если бы я и знал секрет производства аморфного углерода, то не стал бы его выдавать никому, но я его просто не знаю. Как только я показал Дмитрию Мироновичу, что такое по настоящему прочный поликарбон, он моментально улетел с моими образцами в Москву, а через несколько дней нашу керосинку закрыли на модернизацию и вскоре всю новую промзону опутали колючей проволокой. Вот ведь что обидно, я ведь пусть и в эскизах спроектировал целых три завода, автомотозавод, тракторный завод и завод сельхозтехники, научил их изготавливать пресс-формы, первичные и основные, а на самом заводе «Метеор» так ни разу не был.

Мы поговорили ещё около часа в том же духе и я всё это время плакался, какой я хороший и как меня, бедненького, обвели вокруг пальца. Заодно я коротко рассказал обоим Жанам о том, как перепрыгнул через колючку и сбежал из Советского Союза, чтобы доказать всем, кто такой Борис Картузов на самом деле. В общем, как сказали бы мои любимые дети: – «Папик чисто-конкретно метёт пургу и давит на слезу.» Но зато как вдохновенно я мёл пургу, только что не размазывал слёзы по щекам и не рвал на груди рубаху. В конце моей исповеди комиссар Лагранж со вздохом признался мне:

– Борис, к сожалению ничем, кроме вида на жительство во Франции я не смогу тебе помочь. От французского гражданства, как я понимаю, ты собираешься отказаться. Кивнув, я подтвердил это:

– Конечно, я ведь хочу вернуться в Советский Союз победителем. Для этого я и убежал. Вот если бы я поехал в Москву и обратился в посольство с Франции с заявлением, тогда стал бы точно таким же отщепенцем, как и все те мерзавцы, которые уехали из Советского Союза. Поэтому я и не стану просить политического убежища. Я просто хочу заниматься любимым делом и если мне не дали делать это в своей стране, то стану чемпионом мира по авто и мотогонкам живя во Франции. Полковник Паскаль усмехнулся и сердито сказал:

– Борис, у тебя какие-то странные понятия о таких серьёзных вещах. Ты перебежчик и уже поэтому тебя назовут в Советском Союзе предателем родины. Неужели ты этого не понимаешь? Мой тебе добрый совет, становись гражданином Франции. Скорчив высокомерную физиономию, я ответил:

– Это у вас странные понятия о Советском Союзе, Жан-Жак! Вы отстали от жизни, в своём загнивающем капитализме. Наша страна встал на путь перемен, между прочим, и уже очень скоро вы тоже поймёте, что наш новый социализм с его плановым рыночным хозяйством и бесклассовым обществом, это как раз и есть то, о чём мечтает каждый француз, если он не лодырь и не хищное животное без стыда и совести. Вы, наверное, до сих пор видите в нас врага, а зря. Вам же всем Брежнев ясно и чётко сказал, что Советский Союз не станет изготавливать сверхпрочные танки и другую военную технику из поликарбона. Он что, зря что ли завил об этом во всеуслышанье? Полковник покрутил головой и признался:

– Честно говоря, Борис, от заявления вашего генсека у меня просто голова пошла кругом, как и от того, что ваши врачи исцелили президента Помпиду от рака лёгких.

– А чего тут удивляться? – Воскликнул я – Он же сподвижник президента де Голля, друга Советского Союза! Вы просто не хотите понять, что у нас в стране действительно всё переменилось. В нашем крае, между прочим, уже есть коммунисты-миллионеры и это считается вполне нормальным явлением. Вы думаете я сбежал потому, что хочу стать миллионером? Так наша семья и так уже имеет почти миллион рублей на сберкнижке. Моя мать заместитель директора по развитию и главный дизайнер того самого комбината «Силуэт», из-за спортивной одежды которого у вас в Париже молодёжь дерётся в магазинах, она та самая Картузова, которая у вас уже известна, как Красавкина-Картузова. Комиссар Лагранж не выдержал и воскликнул:

– Так какого же чёрта ты сбежал из Советского Союза? Мой сын как раз из тех самых дурней, которые дерутся из-за этих чёртовых русских тряпок. Он трое суток простоял в очереди на Рю де Вавилон, что купить себе мотоциклетный наряд красной кожи, с вышитым на спине медведем, растягивающим на груди шкуру, под которой красуется советский герб, ботинки «Ред рашен трактор» и шлем со стеклом, от которого пули отскакивают. Теперь ему весь Марсель завидует, когда он раскатывает по городу на своём новом советском трайке. Парень совсем свихнулся, продал новенький «Ситроен», чтобы купить себе трайк. Правда, надо признать, что за ним теперь если и можно на чём угнаться, то только на «Мираже», но они не ездят по улицам.

Метнувшись в каюту, я быстро натянул на себя свой гоночный комбинезон, с которого уже снял петли и резинки для крепления оружия, надел на голову интеграл и, вернувшись назад, с гордостью в голосе сказал:

– Дизайн этого мотокомбинезона, как и костюма для мотоциклистов, разработал я, а моя мама и её партнёрша его только немного приукрасили. Вот в нём-то я и спущусь с борта. Полковник Паскаль вздохнул и спросил меня:

– Борис, если так, тогда объясни мне, зачем ты сбежал из Советского Союза? У тебя же, похоже, и так всё было.

Обиженно шмыгнув носом, что выглядело довольно органично, хотя и не очень-то подходило к моему имиджу крутого парня с дюжиной тараканов в голове, я ответил вполголоса:

– Я хочу доказать своей бывшей жене, что она зря бросила меня и ушла к кэгэбэшнику.

– Ну, а чего ты добиваешься, вызвав репортёров в порт? Неужели тебе непонятно, если тебя покажут по вашему телевидению, то от тебя отвернутся все твои самые лучшие друзья.

– Это ещё почему? – Удивился комиссар Лагранж – Жан, подумай сам, парень бросил вызов корсиканской мафии и привёл в порт Марселя целый пароход, трюмы которого забиты опиумом, а в каютах и кубриках валяются на койках корсиканские гангстеры. Борис специально лезет из шкуры вон, чтобы доказать своей любимой женщине, кто он такой на самом деле. К сожалению, хотя мой Дидье на семь лет старше него, он не способен на такие подвиги во имя любви. Это скорее его жена Ивон пойдёт ради него хоть в огонь, хоть в воду. Так что я его прекрасно понимаю.

Полковник в ответ лишь молча пожал плечами и развёл руками, а я предложил им обоим отправиться на экскурсию по судну и первым делом повёл их в радиорубку, где показал магнитофоны, а затем в каюту капитана, где за шторкой стоял письменный стол и большой шкаф, битком набитый кассетами с записями разговоров, компрометирующих собеседников. Больше всего их обоих поразило то, что все несостоявшиеся наркодельцы спят на своих койках мёртвым сном. Не остались они равнодушными и тогда, когда отбросив в сторону несколько тюков с шерстью, я вскрыл тот, из которого уже достал одну плитку очищенного и уваренного до самой густой консистенции опиума, в котором находилась пятидесятикилограммовая закладка. Комиссар полиции, взглянув на часы, сказал:

– Жан, в одиннадцать мы будем в Марселе. Подпольную лабораторию мы уже накрыли. Ты не откажешь мне в удовольствии вскрыть тюки с шерстью прямо на пристани, под прицелами кинокамер, чтобы французы увидели, что хотел ввезти в нашу страну Старый Ворон и чему мы с тобой, благодаря помощи этого юноши, помешали. Он, конечно, здорово потрепал нам нервы, ведь «Клементина» не пришла в порт вовремя и оказалась совсем не там, где мы её тайно искали, но потом вовремя обо всём рассказал, связавшись со мной по радиотелефону. Полковник закивал и с убеждённостью в голосе сказал:

– Да-да, Жан, именно так мы и сделаем, тем более, что я уже доложил начальству, что операция «Горгона» блестяще завершена и что полиция Марселя оказала нам огромную помощь в её подготовке и проведении. – Посмотрев на меня с улыбкой, полковник насмешливо добавил – Ты ведь добиваешься большой пресс-конференции, Борис? Она у тебя будет, но сначала на ней выступим мы. Правда, я сначала должен буду поговорить со своим руководством. От этого зависит, стану я выступать перед репортёрами открыто, или они услышат мои ответы от другого человека, которому я буду передавать свои записки из-за ширмы.

Мне в общем-то было безразлично, как будет проходить пресс-конференция. По предложенному мною сценарию я ведь вообще не знал ничего о том, что происходит контролируемая поставка и что своими действиями я заставил понервничать и французскую разведку, и полицию Марселя. Главное, что полковник Паскаль понял, что меня бессмысленно склонять к предательству по той причине, что я не знал ничего такого, что интересовало французов. Ну, а то, о чём я хотел рассказать, совершенно не интересовало французские спецслужбы. Поэтому я поклонился и с улыбкой ответил:

– Господа, я хороший командный игрок. Как вы пожелаете, так и будет. Я смогу рассказать репортёрам свою историю, на которой хочу раскрутить себя, как мотогонщика и гениального конструктора мотоциклов и автомобилей, чтобы найти спонсоров и создать свою собственную гоночную команду, а заодно расскажу им страшную сказку о том, как восемнадцатилетний юноша по воле судьбы оказался на грузовом судне, битком набитом гангстерами и опиумом, но всех перехитрил. Ни одного лишнего слова я им не скажу, как бы они не пытали меня. Вас это устроит?

Обоих Жанов, которые уже успели осознать, какой подарок им подогнал юный перебежчик Боря Картузов, это устроило. Мы поднялись из трюма на палубу и отправились в радиорубку. Там имелся второй радиотелефон, по которому полковник Паскаль позвонил даже не своему шефу, а премьер-министру и коротко переговорил с ним, доложив, что весь груз на борту и его объёмы настолько впечатляющие, что ворчливый сосед теперь надолго умолкнет потому, что он поймал его сынка, разбившего как-то раз, весной, все окна в их доме. После этого полковник напряженно слушал, что ему говорят и у него на лбу даже выступила испарина. Коротко поблагодарив патрона, он повесил трубку и взволнованным голосом воскликнул:

– Господа, мне присвоили генеральское звание и назначили шефом Сюрте Женераль! – Схватив мою руку, Жан-Жак крепко стиснул её и сказал – Борис, твой вчерашний звонок оказался для меня самым счастливым известием – Повернувшись к комиссару Лагранжу, он с улыбкой спросил его – Жан, старина, ты не хочешь отправиться вместе со мной в Париж? Патрон приказал мне заняться реорганизацией Сюрте Женераль, а в тебе я вижу просто бульдожью хватку. Зато ты сможешь поставить в Марселе своего человека и он продолжит твоё дело.

Я чуть было не ляпнул, что раздавать генеральские погоны направо и налево, это моё самое любимое занятие после секса, но сдержался и с улыбкой посмотрел на комиссара полиции. Тот моментально состроил серьёзное лицо и спросил:

– Генерал, вы усадите меня за стол и прикажете перекладывать бумаги справа налево или поручите какое-то интересное и очень ответственное дело? Поймите меня правильно, я с семнадцати лет держу в руках оружие и согласен повесить кобуру со своим револьвером в шкаф только ради важного дела. Жан-Жак улыбнулся и ответил ему таким намёком:

– Жано, этот юноша правильно сказал, Советы стремительно меняются, а значит и Франция тоже должна меняться, чтобы не оказаться завтра в хвосте. Поэтому скорость этих перемен, к которым, кстати, как я понял, призывает президент, в том числе будет зависеть и от тебя лично. Во всяком случае мне приказано выступить на этой пресс-конференции и сделать такое заявление, которое должно успокоить господ как к западу от Франции, так и к востоку от неё. Надеюсь, мне не нужно объяснять тебе, что последует вслед за этим, друг мой. Извини, но этот русский юноша, не спросив нас ни о чём, посадил и тебя, и меня в одну лодку. Нахально ухмыльнувшись, я вклинился в разговор:

– Генерал, да, чего уже там, так и скажите комиссару Лагранжу, что вы теперь связаны воедино одной государственной тайной и что вам прежде всего предстоит выработать общую стратегию для общения с ЦРУ и турецкой разведкой.

Оба француза уставились на меня с укором во взгляде, затем рассмеялись и Жан-Кристоф, покрутив головой, сказал:

– Жан, нам нужно будет придумать, как заставить этого юношу быть более благоразумным. Думаю, что самый лучший способ, это всё же подбросить на аллее парка, где он будет прогуливаться, толстый бумажник с энной суммой денег, чтобы он как можно скорее построил свой бешенный супербайк. Тогда ему точно будет не до болтовни. Усмехнувшись, я нахально сказал:

– Господа, пока вы будете думать о том, какого цвета должен быть этот бумажник, я прямо здесь, в Марселе, найду себе первых спонсоров. Это же юг Франции и здесь живут самые отчаянные авантюристы вашей страны, а мне именно такие и нужны в качестве партнёров и пилотов на мои бешеные машины. Но и от вашего бумажника я тоже не откажусь. Кстати, господа, если вы не будете против, то я могу дать вам один маленький совет. Поставьте перед правительством вопрос о необходимости строительства в Париже советского завода дл изготовления комплектующих изделий из поликарбона и асфальтеновой смолы. Завод «Метеор» построит его за два месяца. В Союзе я целый год вынашивал идею нового двигателя и как только этот завод будет построен, то изготовлю его всего за месяц, а в будущем сезоне мои гоночные мотоциклы и автомобили станут самыми быстрыми во всём мире и как только я стану чемпионом мира, то сразу же раскрою их секрет всему миру совершенно бесплатно, но с вашими автопроизводителями, ещё и поделюсь кое-какими совершенно секретными технологиями.

Оба Жана удивлённо переглянулись, покрутили головами и новый шеф Сюрте Женераль сказал вполголоса:

– Жан, мне нравится это предложение. – После чего строгим голосом обратился уже ко мне – Малыш, если ты хочешь негласно или открыто сотрудничать с французским правительством, я ведь прочитал досье на новые советские автомобили и мотоциклы в самолёте, к которым ты якобы имеешь отношение, что тебе ещё предстоит доказать, то тебе придётся выслушать наши инструкции перед пресс-конференцией.

Разумеется я был не против и мы немедленно спустились в кают-компанию сразу после того, как комиссар полиции позвонил в комиссариат и сказал, чтобы в порту немедленно освободили один из причалов и пригласили туда репортёров. Ну, а когда они начали меня инструктировать, то через десять минут картина поменялась и уже я стал давать им советы относительно того, как преподнести всё не только прессе, но и своему руководству, в результате чего вся операция «Горгона» свелась к действиям узкого круга лиц, которыми они руководили так, что те даже не поняли истинного смысла этой тайной операции. Жан-Жак пристально посмотрел на меня и озабоченным тоном сказал:

– Малыш, у меня складывается такое впечатление, что господа, находящиеся на «Клементине», спят не трое суток, а добрых десять и ты всё это время внимательно изучал архив коммандера Стирлинга. Ты слишком много знаешь о том, как готовилась операция «Горгона» и меня это настораживает. Извини, что я говорю это тебе таким суровым тоном. Невинно улыбнувшись, я ответил:

– Нет, генерал, они действительно спят всего трое суток, зато я за всё это время не сомкнул глаз и действительно пролистал очень много папок с донесениями крота. В них я не нашел ничего, что угрожало бы Советскому Союзу, иначе вы бы никогда меня не увидели. Поверьте, мне нет никакого смыслы болтать об этом, а вам подозревать меня в чём-либо. Ни о чём ином, кроме авто и мотогонок на своей новой технике, я даже думать не хочу, а потому вам нечего меня опасаться. Хотя о Сюрте Женераль и говорят много нехорошего, я всё же не думаю, что вы станете доказывать хотя бы мне, что это всё правда. Мне не хотелось бы попасть из огня в полымя.

Генерал Паскаль сначала нахмурился, но потом вздохнул и сказал, разведя руками:

– Малыш, ваше КГБ тоже не отличается особой щепетильностью, как и любая другая разведка и контрразведка. Увы, но мы живём в жестоком и безжалостном мире. Правда, я могу тебя успокоить на сей счёт. Своё слово я дал тебе ещё вчера, а потому прошу тебя только об одном, держи язык за зубами, но вместе с этим приготовься к очень серьёзному испытанию. В присутствии Жана, я лично допрошу тебя с применением полиграфа. Ты знаешь, что это такое, малыш? Усмехнувшись, я ответил:

– Читал в одном шпионском романе. Это детектор лжи. Вы думаете, что я агент КГБ? Напрасно, генерал, я ведь ещё даже не служил в армии, но сразу скажу, у меня есть друзья, которые работают в КГБ. – Рассмеявшись, я добавил – Для этой конторы я форсировал двигатели оперативных машин, вот и познакомился с несколькими офицерами, а они, в тайне от своего начальства, научили меня драться, метко стрелять и даже качать маятник. Думали, наверное, что таким образом сделают из меня разведчика или на худой конец контрразведчика, а мне просто нравятся боевые единоборства, ведь до этого я уже неплохо изучил боевое самбо и даже выходил победителем в схватке с отличными бойцами. Поэтому гангстеров и хулиганов я не боюсь.

Действуя таким образом, а попросту говоря полуправду и не вставляя ни слова откровенной лжи, я довольно быстро вошел в доверие к двум этим мужикам, которые, судя по всему, были отличными профессионалами своего дела – полицейским и разведчиком. Не думаю, что я очень уж сильно рисковал. На меня ведь в первую очередь работала молодость, а затем слава, завоёванная советскими автомобилями за столь короткий срок. Детектора лижи, которому так доверял Жан-Жак Паскаль, я не боялся, поскольку мог обмануть его самые современные модели, а не ту доисторическую рухлядь, на которой меня станут проверять. Однако, выглядеть слишком уж крутым мне тоже не имело никакого смысла и когда речь зашла о том, что должен говорить Борис Картузов репортёрам на пресс-конференции, я слушал инструкции обоих Жанов очень внимательно и только понимающе кивал головой и лишь изредка вставлял свои ремарки. Ну, а «Клементина» тем временем подошла к причалу, на котором сидело на стульях множество репортёров и стояло десятка полтора одних только штативов с кинокамерами. Телекамер, правда, не было. Как только с судна были спущены на причал сходни, мы стали степенно спускаться вниз и Жан-Жак Паскаль уже не прятал своего лица от кино и фотокамер репортёров.

В своём бордовом гоночном комбинезоне и интегралом подмышкой я выглядел, наверное, импозантно. Как только мы спустились с борта судна на чисто подметённый причал, по сходням стали подниматься на «Клементину» десятки полицейских, одетых в спецовки. Комиссар марсельской полиции сразу же направился к стойке с микрофоном, чтобы сделать объявление. Как я успел заметить, буквально весь порт был наводнён полицейскими и жандармами, а с моря «Клементину» прикрывало целых пять бронекатеров и на трёх я заметил боевых пловцов французского военно-морского флота в чёрных гидрокомбинезонах, с аквалангами на спине и ластами в руках. Надев ласты и маски, они быстро попрыгали в воду, а довольный Жан-Кристоф сказал:

– Дамы и господа, вас пригласили сюда для того, чтобы вы лично убедились в том, как марсельская полиция совместно с Сюрте Женераль закончила разработанную нами в глубокой тайне операцию «Горгона», направленную против корсиканской мафии и тайной террористической организации «Нурджалар», базирующейся в Турции. При этом мы сотрудничали с ЦРУ и турецкой разведкой и это сотрудничество дало прекрасные результаты, которые мы вам сейчас предъявим. Вместе с тем я должен отметить, что последние несколько суток мне и моему коллеге, генералу Паскалю, а он с сегодняшнего утра руководит Сюрте Женераль, пришлось сильно понервничать, так как «Клементина», на борту которой находились агенты всех трёх разведок, внезапно пропала и они перестали выходить с нами на связь. До вчерашнего утра мы были в панике, пока с нами не связался вот этот русский юноша, Борис Картузов, романтически настроенный беглец из Советского Союза, который по чистой случайности оказался на борту этого судна и, узнав о том, что «Клементина» везёт из Турции во Францию тридцать тонн опиума, – при этой цифре безмолвная толпа репортёров, был слышен только стрекот кинокамер, да, щёлканье затворов фотоаппаратов, громко и протяжно ахнула, – решил вмешаться и разрушить планы корсиканской мафии и турецких террористов. Дамы и господа, этот отважный парень, которому только недавно исполнилось всего восемнадцать лет, хотя он и выглядит атлетом с обликом Ланселота или всё же скорее юного русского витязя из былин и сказаний, сумел обмануть как бандитов и террористов, так и наших агентов. Он всех усыпил настойкой из опиума и повёл «Клементину» в Марсель, действуя в одиночку и за судового механика, и за штурмана, и за рулевого. А теперь дамы и господа, несколько минут терпения, сначала мы снимем с борта судна захваченный в плен экипаж, а потом выгрузим первую партию груза из трюма и вы увидите, какой была истинная начинка тюков с шерстью. Не обессудьте, дамы и господа, но лица всех задержанных будут закрыты простынями в интересах следствия. – Комиссар Лагранж умолк и репортёры взорвались громкими криками, задавая ему свои вопросы, он успокоил их жестами и сказал – Дамы и господа, я призываю вас к сдержанности, уже очень скоро мы пригласим вас в конференц-зал комиссариата и дадим ответы на все ваши вопросы. Вы даже сможете узнать, почему Борис Картузов решил покинуть Советский Союз и добраться до Франции. О, он весьма необычный перебежчик, дамы и господа.

Генерал Паскаль, похлопывая по плечу, повёл меня, не сказав репортёрам ни слова, всё было сказано за него комиссаром, к круглому столику под тентом, вокруг которого стояло три офисных кресла. Мы сели за стол, я положил в середине свой интеграл и немедленно прибежавший официант поставил перед нами кофе и вазочку с круасанами. С борта «Клементины» тем временем стали спускаться по сходням полицейские с носилками. Целый штабель армейских носилок был поднят на палубу судовой лебёдкой. Примерно по пояс каждый из спящих наркодельцов был закутан в чистую, наглаженную простыню. Всё было тихо до тех пор, пока не раздался громкий крик:

– Да, это же Рене Фернан по прозвищу Маркиз, сын Старого Ворона, Эмиля Фернана! Я узнаю этот золотой перстень на его руке из тысячи других. Он мне им зуб выбил, негодяй! Ну, всё, попался с поличным, подонок, теперь ему придётся в тюрьме не сладко с его-то гонором и наглостью. Комиссар Лагранж, улыбнувшись, спросил генерала:

– Жан, как ты отнесёшься к тому, чтобы сломать хребет корсиканцам? В наши сети попали капитаны всех самых главных семей и если начать их хорошенько давить, то они не выдержат и станут давать признательные показания. Генерал кивнул и сказал:

– Займись этим, Жано. Это будет твоё первое задание. Наклонившись вперёд, я негромко сказал:

– Господа, если вы хотите пересажать весь «Корсиканский союз», то вам придётся заставить ЦРУ и коммандера Стирлинга пойти на сотрудничество с вами. Тогда вы сможете открыто использовать корсиканское досье этого засранца, но знаете, он ведь тоже человек со странностями и будет требовать от вас невыполнимого – освободить всю его группу. Вас, генерал, это естественно не устроит и вы заупрямитесь, но ведь есть и другой вариант. Вы выпускаете на свободу одного только Бобби Стирлинга, а всех его подручных загоняете в Иностранный легион лет на десять. В таком случае они искупят свою вину если не кровью, то военной службой на пользу Франции. Генерал Паскаль вздохнул и, покрутив головой, тихо сказал:

– Жано, мне очень нравится этот парень, но когда он начинает говорить и давать такие толковые советы, мне почему-то хочется его немедленно расстрелять.

– Малыш просто умён не по годам, Жан. – Тоже со вздохом и так же тихо согласился с ним комиссар – Но мне кажется, что этим советом тебе следует воспользоваться. Вот только как мы потому объясним, что на борту «Клементины» на троих корсиканских брави пришлось двадцать четыре агента спецслужб. Нагло ухмыльнувшись, я тихо сказал:

– Вы сможете сделать это только одним единственным образом, господа, проведя операцию «Горгона» по заказу КГБ. Те пятеро турок, зная меня как Вика Чернофа, желая досадить мне, то и дело бахвалились, что организация «Нурджалар» разорвёт Советский Союз в клочья и тогда Великая Турция протянется через Европу и Азию от Средиземного моря до Северного ледовитого океана. Размечтались, уроды. Если это так, то на «Нурджалар» у КГБ должно иметься множество материалов. Сами турки против «Нурджалара» делать ничего не станут, но если ЦРУ и Сюрте Женераль надавят на них, то раскатают эту религиозную секту, а по сути дела террористическую организацию, в блин и порвут его в клочья. Я даже не представляю себе, господа, какими ответными дарами осыплет вас за это Андропов. Генерал пристально посмотрел на меня и спросил:

– Малыш, ты понимаешь, что после этих слов мне придётся допрашивать тебя очень серьёзно и обстоятельно? Такой совет мне мог дать только резидент КГБ во Франции. Горестно вздохнув, я скривился и кислым тоном сказал:

– Ну, вот, Жан-Кристоф, теперь Жан-Жак хочет ещё и нашпиговать меня сывороткой правды.

– Ты сам виноват в этом, малыш. – Спокойно ответил комиссар полиции – Будешь знать, как в следующий раз давать советы людям, для которых Франция превыше всего. Не расстраивайся, ты парень молодой, сердце у тебя сильное, так что выдержишь и это испытание. Пойми, для меня тоже очень важно знать, являешься ты агентом КГБ или нет. Ты в курсе, что врачи из КГБ научились возвращать людям молодость? Сердито насупившись, я хмуро буркнул:

– Тоже мне, нашли секрет Полишинеля. Между прочим, наши военные врачи, генерал Олтоев и его друг генерал Гирин, научились лечить все болезни без хирургии и лекарств, а возвращение молодости это всего лишь следствие того, что в организме человека включается на полную мощность механизм регенерации клеток и его естественный иммунитет. Вот, к примеру, что вы собираетесь теперь делать со всем этим опиумом?

Полицейский комиссар озадаченно почесал затылок и, разведя руками, ответил мне:

– После суда над корсиканцами, они же у нас крайние, мы передадим его компании «Рон Пуленк» и из опиума будут изготовлены различные медикаменты.

– Наркота из него будет изготовлена. – Презрительно фыркнув, сердито огрызнулся я и добавил – У вас же не хватает ума послать в учебный центр генерала Олтоева своих военных врачей и тех врачей, которые состоят на государственной службе, чтобы их там научили лечить людей капитально, раз и навсегда. Между прочим, это занимает всего четыре месяца. Одна моя знакомая медсестра записалась в группу генерала Гирина и теперь стала целительницей. Она и меня научила основным приёмам лечения.

Оба француза снова переглянулись и я понял, что допрашивать они меня будут теперь точно вдвоём. Тем временем на борту «Клементины» возникла трудноразрешимая ситуация. Большого Ману четверо полицейских ещё вытащили на носилках из его каюты на палубу, а вот спускаться с ним по сходням боялись. Уж очень этот верзила был тяжеленный. После нескольких минут обсуждения его всё же спустили на причал с помощью судовой лебёдки и загрузили в машину скорой помощи. Десятка полтора машин с включёнными проблесковыми маячками и сиренами на большой скорости носились от порта до марсельской каталажки и обратно, отвозя туда спящих наркодельцов, большинство из которых проснутся теперь чуть ли не героями. Судя по задумчивому виду генерала Паскаля я уже понял, что он собирается прислушаться к моим советам. Если так, то со стороны КГБ ему будет гарантировано плодотворное сотрудничество. Не думаю, что ЦРУ и турецкая разведка в сложившейся ситуации откажутся сотрудничать с Сюрте Женераль хотя бы в ряде проектов.

Последнего спящего отправили в кутузку и началась разгрузка тюков с шерстью. В трюме работало с полсотни грузчиков, но ещё больше полицейских ворочали тюки на причале, складывая их в штабель. Когда было выгружено штук пятьдесят тюков, мы встали из-за стола и подошли к ним. По моему совету на причал были доставлены большие весы и вот двое полицейских положили на них первый тюк. Он весил сто два килограмма и я велел отложить его в сторону. Следующий тюк весил девяносто восемь килограммов и присоединился к первому, а вот вес третьего составлял уже сто двадцать шесть кило и я, схватив тюк в одиночку, быстро забросил его на здоровенный стальной стол, взял в руки ножницы по металлу и принялся разрезать пластиковую бандажную ленту, но не всю. Вскрыв брезент в середине тюка, я запустил в него руку и под прицелами кинокамер и фотоаппаратов стал доставать из шерстяных недр тюка плитки опиума и выкладывать их на стол. В этом тюке их набралось восемьдесят штук и кто-то их репортёров сразу же назвал цену этой отраве на чёрном рынке наркотиков в Париже, она впечатляла. После этого я отошел от стола и принялся наблюдать за тем, как полицейские, то и дело громко восклицая, стали потрошить тюки.

Гора опиума на стальном столе раза в два большем, чем теннисный, быстро росла. Так же быстро нарастало и возмущение французов, которые стали выкрикивать проклятья в адрес корсиканской мафии, травящей наркотой их детей. Эх, жаль, что я не мог подлить масла в огонь прямо сейчас, поскольку стоял и благоразумно помалкивал, чтобы не сердить обоих Жанов-ажанов. У тех же на лицах красовались довольные улыбки и они не отказали себе в удовольствии лично взять в руки ножницы, разрезать несколько бандажных лент, а затем вытащить из тюка с шерстью его ядовитую начинку. Репортёры, полицейские и жандармы, посторонних людей к причалу не подпускали, рукоплескали обоим и у них с лиц не сходили довольные улыбки. Когда же на столе лежало с полтонны наркотиков, сфотографировав нас на их фоне, репортёры согласились отправиться в конференц-зал полицейского комиссариата города Марселя, но при этом на причале осталось с полдюжины кинооператоров и фоторепортёров, чтобы заснять процесс выемки наркотиков из тюков до конца.

Я сел вместе с генералом Паскалем и комиссаром Лагранжем в бронированный лимузин «Ситроен» и мы поехали из порта в здание комиссариата в сопровождении жандармов, восседающих на мотоциклах. Вслед за нами ехала целая вереница автомобилей. Несколько раз мимо нас проезжали кинооператоры, сидящие на мотоциклах позади мотоциклистов, так что в том, что моя физиономия будет мелькать на телеэкранах и в газетах во всех видах и ракурсах, сомневаться не приходилось. Что же, именно так всё и задумывалось, а потому с моего лица тоже не сходила довольная улыбка, но всё же она не была слишком широкой, а потому идиотской. И вообще я держал себя с достоинством, не суетился, не размахивал руками и не вопил, как скаженный. Теперь мне предстояло выдержать самое главное испытание, показать французам, что я не какой-то там жалкий отщепенец, а не смотря на бегство из страны Советов патриот, хотя и чокнутый, раз перепрыгнул через два ряда колючей проволоки и удрал в Турцию, чтобы добравшись до Западной Европы, создать свою собственную гоночную команду и стать чемпионом мира сразу в двух гоночных дисциплинах, чего ещё никому не удавалось сделать до меня. Да, и к моему времени никто в мире не гонял одновременно и на мотоциклах, и на гоночных автомобилях Формулы-1, выигрывая Гран При на различных трассах.

Ну, как для кого, а для меня это была самая надёжная легенда прикрытия, чтобы мотаться по всей Западной Европе и не только ей одной и гонять на всех трассах. Зато и широта охвата территории становилась просто колоссальной. Будучи у всех на виду, я смогу в любой момент незаметно ускользнуть, чтобы провести где-нибудь в совершенно другом месте операцию и меня никто не сможет заподозрить. Мой двойник, майор Виктор Северьянов, как и все остальные парни, которым предстояло на разных ролях стать членами нашей интернациональной гоночной команды, за каких-то четверть часа мог стать выше ростом на целых семь сантиметров, принять мой облик и таким образом заменить меня. За это Виктора, который находился в Марселе под именем уроженца Анголы Марка Штерна, промышляющего по мелочам торговлей алмазами, мои друзья и помощники прозвали Безразмерным. Он даже разговаривать стал, как я и единственное, чему так и не смог научиться, так это так же быстро гонять на мотоцикле и гоночном автомобиле.

Глава 6

Пресс-конференция

Когда мы подъехали к зданию комиссариата полиции Марселя, по радио, в полуденных новостях уже сообщили, что генерал Жан-Жак Паскаль назначен новым шефом Сюрте Женераль, а прежний шеф пошел на повышение и стал первым заместителем премьер-министра, Жака Шабана-Дельмаса. Жан-Жак, услышав об этом, обмолвилось, что всё это произошло только благодаря тому, что ему удалось накинуть лассо на шею ЦРУ и теперь у Сюрте Женераль появились инструменты давления на американцев. Что же, я не завидую коммандеру Стирлингу, которому волей-неволей придётся играть роль Труфальдино из Бергамо, верного слугу двух господ. А может быть это и к лучшему, ведь у этого типа тоже появится возможность для карьерного роста. Всё зависело теперь только от того, согласится ли он, чтобы французы стали спасать его в обмен на полное сотрудничество, ведь ЦРУ то в любом случае проиграло по-крупному и американцам придётся это признать. Ну, а мы въехали во внутренний двор комиссариата на лимузине и направились сначала в кабинет комиссара полиции, где Жан-Жак снова поговорил с Парижем и получил более подробные инструкции. Мы с Жаном-Кристофом в это время находились в комнате отдыха. Генерал вошел через двадцать минут и с довольным видом сказал:

– Жан, патрон дал нам разрешение начать переговоры с русскими, американцами и турками. Когда я сказал ему почти слово в слово то, что мы с тобой услышали из уст малыша, патрон даже воскликнул: – «Браво, Жан! Это как раз то, что нам нужно сделать в первую очередь.» – Снова со вздохом покрутив головой, он тут же пригрозил мне – Малыш, готовься к допросу и не дай Бог выяснится, что ты агент КГБ. Тогда ты вылетишь из Франции, как ядро из пушки и больше никогда твоя нога не ступит на её территорию. Надеюсь, что этого всё же не произойдёт.

Сразу после этого нам подали в комнату отдыха ленч, мы перекусили, привели себя в порядок и отправились в конференц-зал, где уже находилось раза в три больше репортёров, чем их собралось порту. На этот раз многие операторы были вооружены уже громоздкими видеокамерами и я понял, что из Парижа прилетели репортёры центральных каналов французского телевидения. Похоже, что уже вся Франция знала, что полиция Марселя провела блестящую операцию против корсиканской мафии, на которую теперь повесят всех дохлых собак и кошек. Мне сразу же захотелось дать всем корсиканским брави такой совет – хлопцы, немедленно рвите когти со своего острова. Я как был одет в тёмно-красный мотокомбинезон, так в нём и вошел в конференц-зал, держа в руках шлем-интеграл.

На этот раз первым выступил генерал Паскаль, представился и кратко рассказал о том, что по инициативе комиссара Лагранжа и при его участии была разработана и проведена операция «Горгона». Генерал не забыл упомянуть и о том, что террористическая организация «Нурджалар» вынашивала планы, направленные против Советского Союза и что теперь им уже не суждено сбыться, так как разведка Турции решительно заявила им свой протест, выразившийся в виде сотрудничества с Сюрте Женераль в этом щекотливом деле и поблагодарил американских коллег из ЦРУ за оказанную помощь. В общем генерал сразу же расставил все акценты в нужном порядке и теперь Париж мог шантажировать как Вашингтон, так и Анкару, ведь ввоз во Францию тридцати тонн опиума и создание на её территории подпольной химической лаборатории это не шутки, особенно после событий четырёхлетней давности. После этого слово взял комиссар Лагранж и объяснил всем присутствующим, что кроме старшего инспектора Мишу, который теперь станет комиссаром полиции Марселя, никто и ни о чём даже не догадывался. Он даже сказал о том, что трёх полицейских, работающих на корсиканскую мафию, полностью изобличённых в этом, пришлось арестовать только вчера.

После этих двух коротких выступлений у репортёров сразу же возникло множество вопросов, но они получали в ответ одни только обаятельные улыбки двух французских пройдох. Генерал Паскаль после нескольких вопросов смеясь сказал:

– Дамы и господа, ну вы же сами прекрасно понимаете, что это совершенно бесполезное занятие, узнать о деталях и подробностях этой тайной операции. Я могу вам сказать только одно, она была проведена настолько филигранно, что даже Борис Картузов, оказавшись в гуще событий, так и не смог понять, кто на борту «Клементины» плохие парни, а кто хорошие. Вот если вы будете задавать вопросы ему, то он сможет рассказать вам очень много интересного о том, как опиум везли из Турции во Францию. Полагаю, что его история будет для вас интересна.

Первый десяток вопросов был действительно посвящён тому, как я оказался на борту «Клементины» и как плыл морем из Трабзона в Марсель. Мне пришлось рассказать, как Рене по прозвищё Маркиз метнул в меня свой кинжал-корса, но я успел уклониться и тот вонзился в стальную переборку, отделанную пластиком под дерево. По этому-то кинжалу я и понял, что имею дело с «Корсиканским союзом» и в первую же ночь, как только судно вышло в море, полез в трюм и обнаружил, что тюки с шерстью имеют разный вес и что в тех, которые тяжелее, спрятаны плитки опиума. Ну, а дальше мои действия сводились только к одному, кормить наркодельцов получше и варить для них отличный кофе, а когда мы доплыли до Болеарских островов, то я привёл свой коварный план в действие и напоил всех наркодельцов на борту «Клементины» их же собственной наркотой так, что они и по сию пору дрыхнут, после чего стал рыться в каюте капитана и нашел там прямые свидетельства того, что это контролируемая поставка, в которую я сдуру вмешался. Мой рассказ, скупой на подробности, выслушали больше с терпением, нежели с интересом, но вскоре одна красивая молодая женщина из газеты «Фигаро», Моник Леже, задала мне вопрос следующего характера:

– Мсье Картузоф, что заставило вас бежать из Советского Союза? Вы противник советского режима и протестуете против его жестокости и несправедливости, как и многие миллионы русских, которые покинули эту страну за последние годы?

Это был как раз тот вопрос, которого я ждал. Благодарно поклонившись за него очаровательной парижанке, я широко улыбнулся и огорошил репортёров таким заявлением:

– Уважаемые дамы и господа, прежде чем ответить на вопрос прелестной мадмуазель Моник, я хочу заявить вам всем следующее. Я честно отвечу на все ваши вопросы, так как не привык кривить душой, но заранее предупреждаю, что набью морду каждому писаке, который посмеет исказить мои слова. Бить буду долго, очень болезненно, но так, что не останется ни одного синяка и, разумеется, без свидетелей. Только потому, что я не хочу, чтобы меня выставляли дураком, мерзавцем, предателем и подлецом. Я покинул Советский Союз столь экстравагантным способом вовсе не потому, что являюсь отщепенцем.

Репортёры тут же громко загалдели, а обиженная Моник Леже гневно воскликнула:

– Как, мсье Картузоф, вы готовы ударить женщину за то, что та посмеет интерпретировать ваши слова? Снова улыбнувшись, я поторопился успокоить её:

– О, нет, очаровательная мадмуазель Моник! Речь идёт не о интерпретациях, а о цитировании. Дайте точную цитату, а потом обыгрываете её, как хотите и я не обижусь на вас, но если какая-то дамочка решит переврать мои слова, то пусть не ждёт от меня пощады. Бить женщину? О, нет, ни за что на свете! Этого от меня не добьётся даже самая злостная врунья, но за любую гнусную диффамацию, я обязательно нахлещу такую дамочку по щекам её же собственными трусиками. Поэтому, уважаемые дамы, если вы вздумаете переврать мои слова, мой вам совет, либо не вовсе не делайте этого, либо ходите без трусиков. Во Франции мягкие зимы, не то что у нас в Советском Союзе, но всё равно достаточно прохладные, так что лучше не рискуйте своим здоровьем.

Моя тирада рассмешила не только мужчин, но и некоторых женщин и как только смех стих, я рассказал о страданиях юного гения автомобилестроения Бори Картузова. Рассказ мой не был слишком многословным и излишне эмоциональным, но я всё же довольно подробно рассказал, как построил самые быстрые в мире мотоциклы и автомобили, завод по их изготовлению, но в результате оказался вне его пределов и даже не был включён в заводскую гоночную команду «Метеор». Сказал я и о том, что наша семья далеко не бедствует, а также вскользь обмолвился, что моя жена ушла от меня к полковнику КГБ. Тем самым я возбудил довольно большой интерес к своей персоне, но всё же один желчный малый задал мне такой вопрос, за который я был готов расцеловать его в обе щёки, ибо он спросил:

– Мсье Картузоф, вы рассказали нам просто удивительную историю вашего творческого взлёта, но позвольте всё же уточнить, неужели вы не понимаете, что во всех ваших потерях, если они действительно имеются, виновата советская система?

– С чего это вы взяли? – Изумлённо спросил я – Причём тут советская система? Вы, видно, ничего не поняли из того, о чём я рассказал. У меня просто не хватило ума с самого начала повести себя так, чтобы удержать этот бизнес в своих руках, вот и всё. Вы что же думаете, если бы я пришел на завод «Рено» и сказал его хозяевам, что могу построить самый быстрый в мире автомобиль и сделал бы это, повторив все свои ошибки, то меня назвали бы его автором? Чёрта с два! Ваши бизнесмены будут ещё похлеще наших. В Союзе меня просто хотели всеми силами загнать в институт, чтобы сделать из меня, как мне говорили, гения автомобилестроения, но я им без всяких институтов являюсь. Не знаю, что бы я стал делать дальше, но моя любимая женщина, когда у меня случился срыв и я, честно говоря, стал прикладываться к бутылке, разочаровалась во мне и ушла к другому, вот тогда я и решил доказать моей королеве, что она ошибается. На заводе «Метеор» думают, что Кулибин, это моё прозвище, иссяк, раз больше не выдаёт каждый день по три десятка эскизов, но они ошибаются, мой новый двигатель будет настолько многофункциональным, что все остальные двигатели внутреннего сгорания Человечество выбросит в утиль. Вместе с тем это будет самый быстрый в мире двигатель, способный крутить главный вал со скоростью в двадцать пять тысяч оборотов в минуту. Ну, а что касается Советского Союза, дамы и господа, это теперь уже совсем другая страна, но я и прежде не считал советский строй порочным. Ваши порядки, поверьте, намного хуже. Меня тут же спросили:

– Почему вы считаете себя гением, мсье Картузоф?

– Сядьте в автомобиль «Метеор-Гамма», мою последнюю разработку, и вы в этом убедитесь сами. – Ответил я – Или хотя бы наденьте на голову этот шлем-интеграл и попробуйте провернуть его на ней. Это тоже моя разработка. Мне тут же возразили:

– Но ведь инженеры завода «Метеор» скажут, что это не так, мсье Картузоф. Чем вы сможете опровергнуть их слова? Я тут же взревел:

– Это кто, Жорка Нестеров, главный инженер «Метеора» который за полгода научился от меня большему, чем дали ему пять лет учёбы в институте, скажет так? Он никогда не посмеет этого сделать потому, что тогда его жена, моя одноклассница, перебьёт на его башке всю посуду, какая есть у них в доме. Никто и никогда не отнимет у меня моего детища, мотоциклов и автомобилей «Метеор», как и самого этого завода. Главная моя беда заключалась в том, что в шестнадцать лет я сделал четыре невозможные вещи, которые не укладывались в голове многих людей – женился на самой красивой девушке нашего города, которая была на семь лет старше меня, сконструировал самый красивый и быстрый супербайк, самый красивый и быстрый автомобиль, а также спроектировал самый лучший в мире автозавод. Про самый мощный и прочный трактор я уже не говорю, как и про то, что только в моих руках аморфный углерод, асфальтеновая смола и водородное топливо приобрели те свойства, которые сделали их самыми лучшими конструкционными материалами в мире. В Советском Союзе не поверили в то, что Борис Картузов ещё на что-то способен. Все решили, что теперь меня нужно загнать в институт, чтобы из меня получился толковый инженер. Они ошиблись и поэтому, чтобы доказать это, я сбежал от них и приплыл на этой чёртовой «Клементине», битком набитой опиумом, в Марсель. С вашей помощью я хочу обраться к тем, кто не боится риска, господа, мне нужны спонсоры, чтобы построить такой супербайк и такой гоночный автомобиль, которые с моими новыми двигателями будут ездить быстрее всех. Тогда я стану чемпионом мира и в шоссейно-кольцевых мотогонках и в автогонках Формулы-1.

Какой-то пожилой, сухопарый мужчина в чёрном костюме после моей пылкой тирады громко выкрикнул:

– Такая трагедия, юноша, могла произойти только в Советском Союзе! В любой другой свободной стране Запада вы сразу же стали бы всеми уважаемым членом общества, миллионером, и вам бы никогда и в голову не пришла мысль о бегстве. Мы все свидетели того, как из этой коммунистической тюрьмы бегут на запад миллионы русских людей, самых талантливых и предприимчивых. Россия таким образом лишается своего последнего достояния и вскоре падёт, как пала Византия.

Так-так, меня уже начали поучать. У-у-у, дяденька, нужно будет выставить тебе пузырь коньяка подороже за то, что ты позволяешь мне ответить так же яростно. Громко расхохотавшись, отчего господин в чёрном умолк с раскрытым ртом, я артистично всплеснул руками и громко крикнул:

– Мсье, кого вы называете русскими и цветом нации? Всех этих отщепенцев? Азиатских ханов и баев, которым советская власть не давала разойтись во всю ширь и мощь своих диких азиатских душонок? Ворьё и уголовников всех национальностей, а также националистов из Прибалтики и других республик? Ну, так знайте, мсье, подобно тому, как цыгане не хотят работать во Франции и живут только за счёт нелегальных доходов, все эти отбросы займутся тем же самым. Предприимчивые? Да, они очень предприимчивые и скоро научат ваших уголовников таким трюкам, что полиция схватится за голову. Да, среди них нет и десяти процентов русских, мсье. Приведу вам один интересный пример. Как только Леонид Ильич открыл границы Советского Союза и вместе с тем объявил о создании в нашем крае свободной экономической зоны с социалистическим рыночным хозяйствованием, из нашего города уехали практически все так называемые греки, а на самом деле неизвестно кто и как же это происходило? Да, очень просто, в наш город приехало множество евреев, причём действительно талантливых и предприимчивых людей со всей страны и это они купили у них все дома, очень крупно переплачивая за них. Теперь все они являются самыми уважаемыми бизнесменами, почти половина из них члены партии, а все поголовно – миллионеры и когда такой господин едет по улице в своём автомобиле «Метеор», то милиционеры отдают ему честь потому, что она наш, советский бизнесмен и вы никогда не заманите его в Израиль. В Советском Союзе в связи с переменами во внутренней экономической политике больше не еврейского вопроса. Всё, он окончательно и бесповоротно исчерпан. Нет в нём больше и никаких других вопросов. Пока я ехал на поезде из своего города в Ереван, чтобы по пути на полном ходу выскочить из вагона и с помощью разборного шеста перепрыгнуть через колючую проволоку, я на многое успел посмотреть. В том числе и на радость некоторых грузин от того, что первым секретарём у них поставили товарища Машерова, на которого они готовы Богу молиться. Поэтому знайте, дамы и господа, Борис Картузов сбежал во Францию вовсе не потому, что противник социалистического строя, а потому, что хочу доказать всем – я технический гений и пытаться меня учить чему-либо, просто глупо!

Моё заявление вызвало бурю возмущений у одной половины репортёров и одобрительные возгласы у другой, а также очередной вопрос, заданный по всем правилам:

– Мсье Картузоф, я Патрик Дерен, первый канал французского телевидения. Ответьте, пожалуйста, на такой вопрос. Из ваших слов мне стало ясно, что вы довольны переменами, происходящими в Советском Союзе, но как вы относитесь к Сталину и сталинским репрессиям, которые по прежнему замалчиваются в ваше стране? Или вам ничего об этом неизвестно?

Мне тут же захотелось расцеловать Патрика Дерена за этот роскошный вопрос, который позволял мне провести множество параллелей. Поэтому я первым делом улыбнулся, встал и даже поклонился телерепортёру. Зал от этого замер и в воздухе повисла тишина. Я сел кивнул и стал отвечать по-профессорски:

– Итак, уважаемые дамы и господа, мсье Дерен спрашивает меня, как я отношусь к товарищу Сталину и репрессиям, названным им сталинскими. В первую очередь я предлагаю вам задуматься вот о какой исторической параллели, хотя и не до конца полной. Сталин, творец Советского Союза в его нынешней, фактически имперской, форме, это ваш Наполеон. Точно так же, как император Наполеон не является французом, Сталин не относится к числу русских, он грузин. Между прочим, по своему характеру грузины и корсиканцы весьма схожи. Про невысокий рост обоих исторических персонажей я говорить не стану, не в росте дело, но скажу о главном – не француз Наполеон и не русский Сталин в двух разных странах сделали одно и то же, построили два великих государства, две империи. Точно так же, как ваш Наполеон является продуктом революции, который пришел к власти тогда, когда её вожди, вожаки и вожачки перерезали друг другу глотки, наш Сталин также не сразу пришел к власти, хотя и считается, что он является преемником Ленина. С чего это вдруг? Да, у Сталина в двадцатые годы и власти-то никакой не было, он в то время только вёл борьбу за власть и столкнулся с тем же самым, с чем и Наполеон – кучей идиотов, которым на шармака досталась целая страна только потому, что прежняя власть была из рук вон плоха, слаба и потому не могла её удержать, и все они не знали что делать с таким подарком судьбы. Правда, наш Сталин всё же начал в это смутное время проводить в жизнь политику индустриализации страны, но это всё же делалось хаотично. В дальнейшем, когда Сталин почти полностью взял власть в свои руки, он стал планомерно строить Советский Союз, как великую империю, как страну с мощной индустрией. То же самое делал и Наполеон, хотя и со значительно меньшим размахом. Дальше имеется небольшое расхождение, которое, впрочем, имеет совершенно разные, по своему значению, результаты. Наполеон сам развязал войну и не одну, а Сталину войны навязали. Наполеон потерпел в войне поражение, Сталин же, наоборот, выиграл войну. Теперь несколько слов о деталях, о так называемых сталинских репрессиях. Спору нет, они имели место быть и были жестокими, но всё же не такими кровавыми. Непосредственно от самих репрессий в Советском Союзе всё же погибло людей гораздо меньше, чем во время гражданской войны и интервенции, когда Советская Россия была в кольце врагов, а также во время Второй мировой войны. Увы, но точно так же, как французские клевреты подталкивали Наполеона к ошибочным действиям, в результате которых Франция несла большие потери в людских жизнях, то же самое делали советские клевреты, отиравшиеся возле Сталина, и если учесть то обстоятельство, что на местах карательные органы злоупотребляли своей властью, то отсюда и происходили те самые сталинские репрессии. Самым же важным всё равно нужно считать другое, как Наполеон, так и Сталин создали самое главное – два управляемых государства, две государственные машины, в которых власть имела мощные приводные ремни, ведущие от штурвала к рулю. Кстати, сам Сталин прекрасно понимал, кто такой Наполеон и что он сделал для Франции, а точнее, во что он Францию превратил, а превратил он её прежде всего в эффективное государство, вот только что в наполеоновской Франции, что в сталинском Советском Союзе, человеку уделялось слишком мало внимания. Человеком попросту пренебрегали и вот ведь что удивительно, уважаемые дамы и господа, если мы с вами рассмотрим крупнейшие экономические державы нашего времени, то увидим, что самыми эффективными государствами являются те, которые обладают мощной полицейской машиной и чётко структурированной вертикалью власти. Откуда это идёт? От наполеоновской Франции, уважаемые дамы и господа. Франция сегодня, после правления великого Шарля де Голля, это всё та же наполеоновская Франция. Ваш великий император Наполеон построил великую Францию, как империю, потом всякие последыши её немного покорёжили, но генерал де Голль полностью отремонтировал ваше государство, сделал его снова эффективным и слегка преобразил фасад. Труды Наполеона повторил Сталин, он также построил великую империю Советский Союз, которая при Хрущеве малость покрылась ржавчиной, но теперь, когда Леонид Ильич Брежнев ввёл в жизнь новые понятия и КПСС повернулась лицом к своему народу, в нашей стране начались новые времена. При этом я хочу отметить вот какой сугубо технический фактор. Наполеоновская Франция это карбюраторный двигатель внутреннего сгорания, а Советский Союз – тот же двигатель, но уже с инжектором. При Сталине он работал ещё не очень хорошо, но зато теперь, когда Брежнев, наш русский генерал де Голль, поставил на этот двигатель компьютер, он обгонит на трассе любую западную рухлядь. Мощь у этого двигателя, просто колоссальная, а потому можно взяться и за дизайн кузова, и сделать салон намного более комфортабельным. Ну, а теперь мой ответ на ваш вопрос, мсье Дерен, как я отношусь к Сталину и Наполеону. Я в ужасе от них обоих. Я их ненавижу за то, что они причинили столь бед людям, но при этом прекрасно понимаю, что ни у Сталина, ни у Наполеона не было ровным счётом никакого выбора. Как Франция, так Советский Союз могли бы ведь и погибнуть, как государства, не будь Наполеона и Сталина. Они оба персонажи истории, а потому давайте просто уважать их за все те свершения, какие они совершили в своей жизни. Сталин ушел из жизни и после него осталась только старая шинель и стоптанные сапоги. После смерти Наполеона тоже остался лишь старый, поношенный сюртук. Они оба не стяжали при жизни богатств, оба жили в своих странах чужаками, но тем не менее сделали всё, чтобы возвеличить Францию и Советский Союз. Ну, а репрессии что наполеоновские, что сталинские, это та цена, которую нашим народам пришлось уплатить за величие наших государств. Что Франция, что Советский Союз великие государства, а потому и цена за это величие тоже была уплачена великая.

После того, как я замолчал, в зале на пару минут установилась тишина. Никто из репортёров не задавал мне вопросов. Они лишь недоумённо переглядывались между собой, пока Патрик Дерен, удивлённо крутя головой, не сказал:

– Мсье Картузов, я поражен вашим ответом. Не скажу, что я полностью им удовлетворён, но точно поражен. Такой смелой параллели я ещё ни разу не встречал. Простите, но я не могу поверить в то, что вам всего восемнадцать лет. Лично я в восемнадцать лет думал о Наполеоне не как о человеке, построившим великую Францию, а как о великом императоре, одержавшем множество побед и тем прославившим мою страну. Махнув рукой, я сказал:

– Ох, мсье Дерен, только не надо говорить, что Наполеон великий полководец. Он и здесь очень похож на Сталина тем, что оба были совершенно никудышными полководцами. – Повернувшись к Жану-Кристофу, я попросил – Господин комиссар, будьте добры, велите принести сюда чисто вымытый бензином, а ещё лучше ацетоном, неисправный карбюратор от любого автомобиля, ремкомплект к нему и кусок плотной чёрной ткани. Мне кажется, что репортёры считают меня болтуном, когда я говорю, что хорошо разбираюсь в технике. С завязанными глазами я в считанные минуты разберу его, найду неисправность, отремонтирую и настрою так, что мотор моментально заработает совсем по-другому. Может быть тогда отношение ко мне изменится.

Репортёры, услышав про ремонт карбюратора с завязанными глазами, тут же оживились. Моё пожелание было выполнено в течении десяти минут и я за это время успел выпить чашку кофе. После этого генерал Паскаль лично завязал мне глаза и на стол передо мной положили карбюратор, пахнущий ацетоном. Ощупав его, я тут же радостно воскликнул:

– «Солекс-124»! Хо-хо, малыш, сейчас мы посмотрим, что с тобой сделал тот злыдень, в машине которого ты стоял…

Быстро разобрав карбюратор, я нашел неисправность, заменил сломанную деталь, протёр ветошью внутренности карбюратора, продул его трубки и едва ли не быстрее собрал, после чего отрегулировал и громко сказал механику:

– Мсье, скажите водителю той машины, на двигателе которой стоял этот карбюратор, чтобы он плавнее нажимал на педаль газа и не переполнял камеру бензином. Хотя это всё уже в прошлом, сейчас двигатель станет заводиться у него с полоборота. Может быть поэтому следующий вопрос мне был задан на автомобильную тему:

– Мсье Картузов, я Леон Паррель, телевидение Марселя. Вы, как я посмотрю, действительно очень опытный автомеханик и, наверное, не обманываете нас. Скажите, о каком двигателе вы ведёте речь? Как он будет выглядеть и какова у него будет мощность? Поведайте об этом хотя бы в общих чертах. Широко заулыбавшись, я тут же спросил:

– Мсье Паррель, вы видели когда-нибудь газовый баллон? Ну, тот, который обычно применяется в быту, он примерно вот такой высоты и вот такого диаметра. – Я показал примерные размеры баллона, а репортёр закивал в ответ – Так вот, мой новый двигатель будет немного меньше, но при этом он будет иметь мощность в тысячу двести лошадиных сил и раскручиваться до двадцати пяти тысяч оборотов в минуту. Гоночный автомобиль с таким двигателем сможет развивать скорость в восемьсот километров в час, но только на специально оборудованных трассах и это будет не какой-то там реактивный двигатель, поставленный на четыре колеса. Поэтому я поставлю на него ограничитель скорости. Думаю, что четыреста километров в час будет в самый раз. Это будет двигатель для гоночного автомобиля Формулы-1. Он будет иметь рабочий объём в три тысячи кубических сантиметров, но в отличие от обычного двигателя, расход топлива на нём ожидается вдвое ниже. Для супербайка я построю двигатель размером с обычное ведро, но он будет иметь мощность в четыреста лошадиных сил и как знать, может быть поедет даже быстрее, чем новый гоночный автомобиль моей конструкции. Правда, даже я не отважусь проехать на нём с такой скоростью. Хотя как знать. От Карузо можно ведь ожидать чего угодно.

– От Карузо? – Удивился репортёр, понимающе закивал головой и сказал – Таково, наверное, ещё одно ваше прозвище. Хотя это и звучит фантастически, я постараюсь убедить себя, что так оно и есть, ведь мне уже доводилось несколько раз прокатиться на «Метеоре-Альфа». Борис, вы говорили, что эти двигатели будут многофункциональными. На какие транспортные средства их ещё можно будет поставить? Самолёт, вертолёт, что ещё? Слегка разведя руками, я усмехнулся и сказал:

– Да, хоть трактор или подводная лодка, мсье. Правда, двигатель на подводную лодку я стану строить только тогда, когда правительство Франции закажет кораблестроителям не боевую подводную лодку, а подводный танкер для перевозки нефти, которому не будет страшен никакой шторм. Думаю, что в обозримом будущем этого не произойдёт.

После этого я ответил ещё на десяток сугубо технических вопросов и комиссар Лагранж, посмотрев на часы, сказал:

– Всё, дамы и господа, время истекло. Мы благодарим вас всех за внимание. Извините, но нас ещё ждут дела. Прощайте.

Мы вышли из конференц-зала первыми и как только поднялись в кабинет комиссара Лагранжа, генерал спросил меня:

– Борис, кому это в Советском Союзе пришло в голову сравнить Наполеона и Сталина?

Глядя на генерала с улыбкой, я положил свой шлем-интеграл на стол, усмехнулся и коротко ответил:

– Мне. – Немного помолчав, я добавил – Обе эти фигуры удивительно противоречивы, генерал. Что Наполеон, что Сталин одновременно маньяки и гении, почти провидцы и потому полны какой-то тайной мистики. Они оба жили на переломе эпох и с той же энергией, с какой творили великие дела, совершали чудовищные ошибки, но всё же скорее потому, что не имели в своём окружении действительно талантливых помощников и потому были вынуждены либо учиться на бегу, либо принимать решения интуитивно. Но ведь никто не сможет опровергнуть главного, они оба создали великие империи, глядя на которые, трепетал весь остальной мир. Честно говоря, я не хотел бы жить ни в наполеоновской Франции, ни в сталинском Советском Союзе, но нам с вами повезло, мы живём в таких странах, которые находятся на подъёме, но как Советский Союз, так и Франция находятся на пороге кризиса нам нельзя в него входить. Зато если наши страны найдут общий язык, то они не дадут кризису разразиться. Генерал удивлённо воскликнул:

– О каком кризисе ты говоришь, малыш?

– Вестимо о каком, об экономическом. – Ответил я ему по-русски и добавил – Да, к тому же системном. – После чего, нахально ухмыльнувшись, сказал – Генерал, спишите эти слова на мою гениальность. А если честно, как это ни странно, но я очень много думаю о том, каким путём должен идти мир. Ваш капитализм, генерал, это такое дерьмо, что даже страшно подумать. Вы ведь зачастую вынуждены обслуживать вовсе не интересы Франции, а интересы французских корпораций. Вам нужна мощная сырьевая база и вы лезете в Африку. Когда ваша экономика была на подъёме, вы ввезли в страну рабочих из Африки и поселили их в отличных домах, но ведь они никогда не станут такими французами, за которых вы захотите проливать кровь, генерал. Они чужие для Франции и останутся таким всегда. Вам нужно их хорошенько отблагодарить, дать каждому по автомобилю, вручить пачку денег и отправить обратно в Алжир, Марокко, Камерун, Сенегал и во все остальные страны. Вам нужно заставить французов работать самих на заводах и фабриках, ведь уже выросло послевоенное поколение и ваша страна больше не нуждается в рабочих руках из Африки. Вам нужно возвращать гастарбайтеров на их историческую родину, иначе Францию ждут страшные времена. Они ведь наплодят вам такое количество бездельников, которые вас просто сожрут и через пятьдесят лет в соседних странах будут говорить так – Париж? О, это тот город, в котором когда-то жили французы. Зато если вы объявите программу развития экономики Африки путём возврата на чёрный континент квалифицированной рабочей силы и дадите этим людям возможность трудиться на национальных предприятиях, которые сможете построить вместе с Советским Союзом, то ничего плохого не случится. Кроме того, что Франция сможет действительно цивилизовать чёрный континент, а это не есть плохо, это как раз то благо, которое вы способны совершить. Но самое главное, вы не дадите всей европейской цивилизации войти в затяжное пике страшного, жутко разрушительного по своей силе и к тому же ещё и продолжительного экономического кризиса.

Оба француза, далеко уже не юноши, слушали меня буквально остолбенев и чуть ли не вытаращив глаза, а когда я умолк, то генерал Паскаль, нервно потирая руки, воскликнул:

– Борис, кто ты такой, чтобы говорить о столь серьёзных проблемах так просто и ясно? Это не слова восемнадцатилетнего юноши. Такого я не слышал даже от учёных мужей.

– Генерал, – сказал я со вздохом и, протягивая ему свой советский паспорт, добавил, – загляните в мой паспорт и убедитесь в том, что мне восемнадцать лет. Если вы не верите своим глазам, то отведите меня к любому опытному дантисту и он скажет вам, что по состоянию зубов Борису Картузову не больше восемнадцати лет. У себя дома я тоже сталкивался с тем же самым, кому не скажи, что мы живём в переломное время и находимся на середине длинного моста с трещиной, и её нужно срочно заделать, иначе мы свалимся в пропасть, так никто не хотел в это верить ровно до тех пор, пока в Кремле до этого не додумались без меня.

Жан-Жак Паскаль потёр рукой подбородок и вопросительно посмотрел на своего нового напарника и тот чуть заметно кивнул ему. Повернувшись ко мне, генерал спросил:

– Борис, скажи мне, поняв, что оказался на судне, перевозящем наркотики, ты сразу же стал вынашивать какие-то планы относительно контактов со спецслужбами Франции или всё, что ты нам тут только что сказал, произошло спонтанно? Кивнув, я признался:

– Есть такое дело, генерал. Не знаю почему, но когда я читаю газеты, смотрю телевизор или слушаю радио, особенно зарубежные радиостанции, я ведь не смотря на молодость знаю несколько европейских языков, у меня почему-то очень быстро складывается в голове общая картина. Скажите, генерал, то, о чём я вам только что поведал, вас действительно заинтересовало?

– Малыш, это заинтересовало меня настолько, что я хотел бы проговорить с тобой на эту тему хоть до утра. Пойми меня правильно, парень, но эта чёртова Африка, через которую я прополз на брюхе от вдоль и поперёк трижды, торчит у меня в горле костью и то, что ты сказал, меня сразу же задело за живое. Сделав вид, что смутился, я сделал генералу предложение:

– Генерал, если вы сможете предоставить мне дайджесты по африканской тематике от ваших самых серьёзных газет, включая статистику по иностранцам во Франции за последние десять лет, то дней за пять я смогу подготовить достаточно серьёзную аналитическую записку. – Глубоко вздохнув, я добавил – Которую мне лучше не подписывать, иначе вас живьём съедят. Чёрт, скорее бы мне исполнилось сорок восемь лет, чтобы не приходилось так мучиться, доказывая всем очевидные вещи. Генерал Паскаль покрутил головой и промолвил:

– Малыш, я сделаю над собой усилие и представлю себе, что ты действительно гений. Сейчас тебя отвезут на одну виллу на побережье. Я ещё утром отдал приказ, чтобы её подготовили для тебя. Там ты ни в чём не будешь нуждаться, но учти, это строго охраняемый государственный объект, поэтому будь добр, не пытайся выбраться за её пределы. Лучше просмотри все материалы и напиши для меня аналитическую записку, но учти, проверять я тебя буду самым основательным образом и если выяснится, что ты всё-таки агент КГБ, то поверь, сам застрелю. Всё, что ты просишь, тебе доставят завтра утром, я немедленно прикажу. Ты хорошо говоришь по-французски, малыш. Ты сможешь сам напечатать свою аналитическую записку или тебе нужна машинистка? Я поспешил успокоить его:

– Не волнуйтесь, генерал, я умею печатать на пишущей машинке и к тому же очень быстро, поэтому ни машинистка, ни девочки по вызову мне не потребуются. Я приплыл во Францию, чтобы заниматься делом, а не бегать по бабам. Только я вас попрошу об одном, пусть мне предоставят электрическую пишущую машинку и не громадную, они слишком шумные, а портативную. У меня дома была «Оливетти», мне её директор завода «Метеор», когда я расписывал технологический процесс, из министерства автомобильного транспорта с кровью вырвал.

Генерал позвонил куда-то по телефону и через несколько минут за мной пришло двое мужчин в штатском. Попрощавшись с обоими Жанами, я покинул кабинет и ещё на ходу тихо попросил Дейра и Бойла дать мне полупрозрачную картинку, но всё равно шел по коридору чуть ли не спотыкаясь. Как только я вышел из кабинета комиссара, генерал тут же спросил:

– Жано, что ты думаешь на счёт этого русского парня?

– Хотел бы я, чтобы мой Дидье был таким хотя бы наполовину, Жан. – Со вздохом ответил комиссар – Но если ты хочешь знать моё мнение о нём, то оно таково – этот мальчишка гений и ты это уже сам понял. Жан, я ведь тоже воевал в Алжире, а потому знаю, что такое Африка. Ты, скорее всего, знаешь её на два порядка лучше меня, но то, что сказал Борис, действительно может решить все наши проблемы. Ты не представляешь себе, сколько беспокойства мне доставляют в Марселе алжирцы и прочие выходцы из Африки уже сейчас, хотя большинство из них ещё сопляки, но они же вырастут, Жан. Только знаешь, он ведь ещё совсем мальчишка, хотя у него очень усталые и мудрые глаза, но я же отец, Жан, и мой Дидье ещё не настолько взрослый парень, чтобы я забыл, каким он был в восемнадцать, девятнадцать лет. Не думаю, что КГБ смогло бы отправить к нам восемнадцатилетнего агента. Да, ты знаешь это не хуже меня, но на всякий случай его нужно будет проверить с привлечением светил медицины. По-моему, Жан, этот парень просто уникум. Ладно, на твой вопрос я ответил, а теперь ты ответь на мой. Работать в Сюрте Женераль и жить в Париже это неплохая перспектива для меня, но как именно мы будем с тобой работать и какими станут наши дальнейшие взаимоотношения? Генерал улыбнулся и ответил:

– Жано, хотя меня и прозвали когда-то за мощную хватку Гиеной, во мне нет подлости этого животного. Увы, но работа в Сюрте Женераль это вовсе не синекура. Правда, если изменить её направление и сместить акценты так, как говорит Борис, то она может сделаться намного легче и станет чище. Тебя связала со мной операция «Горгона», Жано, а она довольно грязная, но это уже в прошлом. Ты, как я посмотрю, отличный парень, а мне нужен надёжный заместитель, который не станет заглядывать мне в рот и вилять хвостом. Поэтому я предлагаю тебе стать моим напарником, а Бориса, ему мы дадим кодовое имя Малыш, станем разрабатывать вместе, но только не по линии разведки и контрразведки. Мне понравились его идеи и я, в отличие от русских, всё же скажу премьер-министру, кто их автор.

Глава 7

Замок Иф в новой редакции и допрос с пристрастием

Меня чуть ли не торжественно посадили в бронированный лимузин и с эскортом мотоциклистов повезли за город. Мы ехали часа полтора и отъехали довольно далеко от Марселя на запад и в конечном итоге оказались на мысе, с одной стороны которого находился совсем небольшой залив, а с другой залив побольше, почти полностью отгороженный от моря островом с косой. Место было просто красивейшее, с кипарисами и пальмами, красивым ландшафтом со скалами и лужайками между ними, апельсиновыми рощицами и очень красивой виллой посередине. Мыс перегораживала высокая, чуть ли не крепостная, стена, от которой до самой виллы было километра три. Как только я вышел из машины, к ней подошли три человека – женщина лет сорока, стройная, худощавая и весьма симпатичная, с гладко зачёсанными волосами, одетая в голубовато-серое шерстяное платье с синим отложным воротником и манжетами, девушка лет двадцати семи, ну, это была настоящая красавица, высокая, стройная шатенка с пышной грудью и красивой причёской до плеч, в элегантном тёмно-синем костюме с короткой юбкой и голубой блузкой, а также длинноусый, коренастый дядька с загорелым лицом, одетый в серые брюки и коричневую куртку на молнии. Вперёд шагнула девушка, поздоровалась и представила мне обитателей виллы:

– Здравствуйте мсье Борис, меня зовут Нинон, это Дора, а это Арман, мы постараемся сделать так, чтобы вы чувствовали себя здесь, как дома. Господа, которые приехали с вами, останутся на вилле вместе с машиной и если вы захотите, то я покажу вам окрестности, а теперь пройдёмте в дом, я покажу вам ваши комнаты. Господа офицеры, Дора покажет вам ваши комнаты, Арман, возьмите пожалуйста сумку мсье Бориса и его шлем. Увы, но на вилле «Магнолия» нет мотоцикла.

Апартаменты, конечно, мне выделили просто царские, с резной ореховой мебелью, гобеленами на стенах и множеством картин, в основном морских пейзажей. В своём кожаном комбинезоне я сам себе показался лишним в этой роскошной обстановке, но у меня хотя и не было с собой костюма, имелась одежда и поприличнее, но в первую очередь меня интересовало не то, во что я оденусь, а какова вода в заливе и потому я спросил:

– Простите, мадмуазель Нинон, а вода в море тёплая? Сегодня на редкость жаркий день, я хотел бы искупаться. У девушки округлились глаза и она воскликнула:

– Что вы, мсье Борис, вода просто ледяная! Всего семнадцать градусов, хотя день сегодня действительно славный, термометр показывает в тени двадцать два градуса. – После чего добавила с улыбкой – Вы можете называть меня просто Нинон.

– Тогда и вы называйте меня просто Борис, но я всё же первым делом переоденусь и пойду купаться. Вы покажете мне, где у вас тут самое удобное место для купанья, Нинон? Девушка поцокала язычком и попробовала отговорить меня:

– Борис, но вы ведь можете искупаться в крытом бассейне, он очень большой, тридцать метров в длину. Если вы полезете купаться в море, то обязательно простудитесь. Рассмеявшись, я сказал:

– Не волнуйтесь, Нинон, простуда мне не грозила бы даже в том случае, будь температура воды всего семь градусов тепла, но в такую воду я точно не полез бы купаться. Это уже холодно. Стоявший молча Антуан тоже стал успокаивать девушку:

– Да-да, Нинон, вам не о чем беспокоиться, Советский Союз это северная страна, там даже летом холоднее, чем у нас зимой.

– Ну, это вы зря так считаете, Антуан. – С усмешкой сказал я мужчину – Советский Союз огромная страна и у нас есть районы, где летом стоит такая же жара, как и в Африке, под шестьдесят градусов тепла. В моём родном городе тоже жаркое лето, иногда температура бывает и под сорок градусов тепла. Просто мне нравится купаться в прохладной воде и к тому же я дал себе слово, как только доберусь до Марселя, то при первой же возможности искупаюсь в Средиземном море, а сегодня такой чудесный, тёплый день, что этим просто грех не воспользоваться. Простите, Нинон, но я пойду в спальную комнату и переоденусь.

Через пару минут я вышел одетый в бежевые слаксы, кроссовки и тенниску, прошел в ванную комнату и взял там большое махровое полотенце и молча улыбнулся Нинон, показывая, что готов отправиться на местный пляж. Когда мы вышли из той половины виллы, где находились мои покои в огромную гостиную, рядом с которой находилась столовая и, судя по запахам, кухня, к нам подошла Дора и вежливо поинтересовалась:

– Мсье, что вы желаете на ужин? – Задумавшись на несколько секунд, я принялся, загибая пальцы, перечислять, какие продукты мне нужны и Дора, записывая всё в блокнот, с лёгкой иронией в голосе спросила – Мсье Борис, вы собираетесь есть всё это в сыром виде или всё же позволите мне приготовить вам ужин? С лёгким поклоном я ответил:

– Мадам Дора, ужин из этих продуктов я приготовлю сам. Извините, но я не слишком большой любитель французской кухни, хотя в Марселе она совсем другая. Зато вы сможете оценить, что такое русская, а если быть точнее, кавказская кухня, но только в русском её варианте, а это всё же разные кухни. Дора растерянно промолвила:

– Мсье Борис, но вы же почётный гость Франции.

– Тем более, как почётный гость я вправе приготовить ужин для себя и для вас, дамы и господа. – Улыбаясь ответил я и решительно направился к выходу.

Было начало шестого и солнце ещё согревало это чудесное место своими лучами. Мы прошли по дорожке километра полтора, вышли к берегу, море здесь было просто красивейшее и спустились по ступенькам на небольшой пляж с мелкой галькой. На самом краю пляжа стояли четыре широкие мраморные скамьи и на одной из них, раздевшись, я оставил свою одежду. Разбежавшись, я нырнул идеально спокойную и ровную водную гладь и сразу же стал угодить в глубину с открытыми глазами. Вообще-то под водой я мог находиться минут сорок, куэрнинг выручал и здесь, так как мне было несложно включить кожное дыхание на полную мощность, часы на мне были водонепроницаемые, на Чёрном море я нырял с ними на руке на десятиметровую глубину, но здесь было даже поглубже. Подумав, я не стал пугать Нинон и Антуана, а потому вынырнул через три минуты, чтобы демонстративно набрать полную грудь воздуха и снова нырнуть в воду. На этот раз я подплыл немного поближе к берегу и стал внимательно осматривать дно. На дне я увидел много всяких интересных морских обитателей и даже кораллы и анемоны, но вскоре нашел красивую раковину янтарно-оранжевого цвета размером больше моей ладони, широкую, с полированной поверхностью и вынырнул вместе с ней. Подплыв поближе к берегу, я спросил:

– Мсье Антуан, французские законы разрешают доставать со дна моря такие раковины или за это сажают в тюрьму?

У француза даже его длинные, чёрные усы встали торчком от удивления и он изумлённо воскликнул:

– Невероятно, Нинон, мсье Борис просто счастливчик! Он в первый раз ныряет в Средиземном море и ему посчастливилось найти одну из самых редких раковин. Это же волитида, причём одна из самых красивых её разновидностей, олла.

– Тогда ловите её, Антуан. – Воскликнул я – Выварите из неё, пожалуйста, моллюска и я подарю её Нинон.

Девушка, увидев раковину в руках у Антуана, восхищённо ахнула, а тот весёлым голосом сказал:

– Мсье, моллюска я из раковины и так вытряхну.

После этого я поплавал ещё минут десять, выбрался из воды, обтёрся полотенцем и разлёгся на горячей скамье. Прохладная морская вода моментально прогнала начавшую уже одолевать меня сонливость. К тому времени Антуан уже вытряхнул моллюска из раковины, причём так ловко, что тот вылетел из неё полностью. Сев на скамью, я взял раковину в руки и даже поразился, насколько та была красивой. Больше всего она напоминала мне цветом некоторые сорта поликарбона, только тот не имел таких красивых разводов. Встав со скамьи, я с поклоном вручил раковину Нинон, взял свои вещи и пошел к вилле в плавках. Это не вызвало у девушки и тем более Антуана никаких возражений. Зато, приняв после морского купанья душ, я смог совершенно спокойно одеться в слаксы и тенниску. После этого выяснилось, что практически все продукты имеются и лишь за некоторыми нужно будет съездить на рынок, но я, сделав ревизию холодильников и кладовой, быстро нашел, чем мне их заменить и принялся готовить вечерний обед. Не знаю как кто, но я к этому времени уже сильно проголодался, а потому приготовил роскошную солянку, котлеты по-киевски и, за неимением нужных продуктов, салат «Цезарь» своей собственной модификации, с гигантскими креветками, предварительно выяснив сколько человек на вилле.

Помимо двух офицеров и троих человек, приставленных ко мне, виллу охраняло ещё восемь человек, но из них к столу явилось только четверо, а остальных Дора пообещала накормить во второй заход. Ужин французы хотя и сочли слишком плотным, всё же слопали за милую душу. Особенно всем понравились котлеты по-киевски и солянка, но и салатец тоже прошел на ура, вот только я отказался от вина, предпочтя ему апельсиновый сок и чашку кофе, чем очень удивил французов.

– Кофе? На ночь глядя? Как же вы потом уснёте, мсье? – С удивлением воскликнула мадам Дора. Усмехнувшись, я успокоил её:

– Как убитый, мадам, я ведь уже трое с лишним суток на ногах и если поспал, то всего часов пять, да, и то стоя за штурвалом.

В принципе это была чистая правда. Спать нам все последние сутки приходилось урывками, по полтора, два часа и мы держались на одних только морально-волевых и ещё куэрнинге, а потому сразу после ужина я отправился в спальную и просто-таки рухнул в кровать на белые, шелковые простыни. Вообще-то моя затея с ужином происходила только от того, что я не хотел мучиться, отведав творений французской кухни с её сахаром, который французы суют куда ни попадя, а потому и направился на кухню. Зато и уснул я после сытного ужина, как убитый, но в шесть утра уже был на ногах и побежал к морю босиком, надев махровый халат. На этот раз я нырял без часов на руках и поскольку за мной никто не наблюдал, то плавал под водой долго и нашел ещё две оллы, похожие на огромное ухо, а когда вернулся, попросил Антуана изгнать из раковин жильцов.

За завтраком, а я с вечере попросил Дору приготовить мне большую свиную отбивную с картофелем-фри, салат «Цезарь», апельсиновый сок и кофе, я подарил ей ту раковину, что поменьше, а самую большую оставил для моей королевы. Пока мы завтракали, из Марселя привезли дайджесты, пишущую машинку, бумагу и всё прочее. Я отправился в кабинет и там сразу же приступил к работе. Часа три я делал вид, что просматриваю дайджесты, а потом сел за пишущую машинку, вложил в неё три листа бумаги и принялся перепечатывать с экрана компьютера давно уже подготовленную мною и Бойлом концепцию новой внешней политики Франции на ближайшее десятилетие. Как раз в это время в кабинет вошла Нинон и принесла мне кофе, хотя я её и не просил об этом. Немного подумав, я тут же припахал девушку, заставив закладывать копирку между листами бумаги, а потом раскладывать копии по стопкам, но попросил удержаться от чтения. Девушка с улыбкой сказала мне:

– Борис, я по профессии политолог и работаю в Сюрте Женераль. Из всех сотрудниц патрона, я самая молодая и потому мне было приказано лететь в Марсель вслед за ним. Если хотите, я сейчас позвоню патрону и он подтвердит вам, что мне разрешено ознакомиться с вашей аналитической запиской.

Я тут же подумал: – «Ага, как же, так я и поверил тебе на слово. Это то же самое, что расписаться в скудоумии.», а потому с улыбкой сказал девушке:

– Сделайте одолжение, Нинон. Мне нужно получить подтверждение генерала, прежде чем дать вам читать свои тексты.

Через минуту я разговаривал с Жан-Жаком, находившимся в Париже и обживавшимся в новом кабинете. Поговорив пару минут, я передал трубку Нинон и генерал Паскаль дал ей ещё несколько инструкций. Надеюсь, что вполне невинного и сугубо делового свойства. О деловых отношениях я подумал только по той причине, что девушка из Сюрте Женераль вошла с подносом, на котором стояла большая чашка с кофе, одетая в голубенькие бриджи, пошитые из тонкой ткани и белый, короткий пуловер из тонкого кашемира с таким глубоким декольте, что её красивые груди были видны больше, чем наполовину. К тому же на ней не было надето ни трусиков, ни бюстгальтера, но на меня это никак не подействовало. Зато я сразу же почувствовал себя Эдмоном Дантесом, заключённым в замок Иф, только в его новой, современной редакции. Правда, мои двенадцать аббатов Фариа разгуливали на свободе и активно готовились к тому, чтобы присоединиться ко мне кто как спонсоры, а кто и как умелые мастера на все руки. Как только Нинон поговорила с генералом Паскалем, я приступил к работе.

Чтобы не расхолаживаться, я взял с места в карьер и электрическая пишущая машинка ответила длиннейшей пулемётной очередью. Эти пулемётные очереди, состоящие из букв и знаков препинания, прерывались только для того, чтобы я мог передёрнуть затвор, то есть перевести каретку к началу новой строки. Да, и пулемётные ленты я тоже перезаряжал очень быстро и потому Нинон едва успевала читать то, что я пишу. Впрочем, она внимательно прочитала лишь первые две страницы, а потом только бегло просматривала их, а я всё печатал и печатал текст нашей с Бойлом монографии на шестьсот двадцать страниц. Для которой мне ещё предстояло сделать рисунки, но для них я всего лишь оставлял свободные места. В быстром темпе я поработал до половины первого, встал, с хрустом потянулся и рысцой потрусил на кухню, где Дора уже подготовилась к тому, чтобы я вместе с ней приготовил обед на всю команду, находившуюся на вилле «Магнолия». Через несколько минут пришла Нинон и спросила, чем она может помочь. Подумав немного, я попросил девушку очистить два десятка апельсинов от кожуры и если у неё это получится, то разделить их на дольки, чтобы приготовить цукаты для торта, чем та и занялась, глядя на меня с изумлением.

На обед я, наконец, приготовил борщ со свининой, на этот раз по-гречески, то есть ещё и с красной фасолью, зразы с шампиньонами, картофельное пюре, грибную подливку из протёртых шампиньонов, винегрет, а также испёк торт по своему рецепту из «молодых» апельсиновых цукатов, запечённых в творожном бисквите, покрытый апельсиновым кремом. Пока мы обедали, борщ на добавку попросили все, фруктовый крем успел загустеть до нужной консистенции. После обеда я вышел на площадку для тенниса и немного позанимался куэрнингом, чтобы привести себя в тонус. Утром меня так манило к себе море, что я отложил зарядку на после обеденное время. Через полчаса я вошел в кабинет и застал там Нинон, читающую мой текст. Мы снова подсели к письменному столу и я застрочил из пулемёта с удвоенной скоростью. Полчаса куэрнинга зарядили меня такой силой и бодростью, что я не вставал из-за стола до семи вечера, пока не наступило время ужина. На ужин я попросил Дору пожарить мне какой-нибудь рыбы и это оказалась сёмга. Во время ужина я проинструктировал эту милую женщину на счёт обеда и снова отправился в кабинет, где работал до двенадцати ночи.

На следующее утро, встав в половине шестого, я вернулся с пляжа только в полвосьмого, чтобы принять душ, побриться и одеться к завтраку. Вернулся не с пустыми руками, а наловив добрых две дюжины крупных крабов, чем снова удивил Антуана и тот только после моего возвращения понял, зачем мне потребовался садок для рыбы. Это были, конечно, не тихоокеанские крабы, но тоже вполне съедобные монстры с огромными клешнями, из которых я собирался приготовить в обед салат «Дальневосточный». На этот раз, когда я почти целый час занимался куэрнингом, а он во многом напоминает упражнения ушу и тайчи, за мной с удивлением наблюдало двое охранников в синей униформе, вооруженных автоматами. Поэтому, когда мы почти все собрались в обед за столом, они стали расспрашивать меня, что это было – ушу, карате или ещё какая-то восточная фиготень. Вот тут я честно сказал им, что это гимнастический комплекс генерала Олтоева, я занимаюсь им уже более полугода и что он сейчас обретает в Советском Союзе всё большую и большую популярность в первую очередь, как средство предупреждения любых заболеваний и именно поэтому я вообще ничем не болею.

Ещё я поведал французам о том, что хотя и не являюсь целителем, бывшая медсестра военного госпиталя, а теперь целительницы, работающая там же, Таня Скворцова, научила меня не только этой гимнастике, но и добрым пяти дюжинам лечебных касаний, которыми я могу излечить десятка четыре заболеваний, в том числе и довольно серьёзных. Антуан тут же поинтересовался, входят ли почечные колики в этот список и я предложил ему встать, заголить передо мной поясницу до середины спины и шесть раз обеими руками резко прикоснулся к тем нервным узлам, которые отвечали за почки. Заодно я на всякий случай купировал боль и француз тотчас перестал кряхтеть и вздыхать. Когда он повернулся ко мне, то я с улыбкой сказал:

– Всё, Антуан, теперь вы снова можете пить сколько угодно пива, но только не злоупотребляйте маринадами с уксусом. От них все беды с почками, да, и с печенью тоже.

Вот так, в работе, с ежедневным отдыхом на кухне, когда я во время готовки и разговоров с Дорой о поварских секретах, разгружал мозги, прошла целая неделя. Иногда я смотрел телевизор и просматривал газеты. Моя пресс-конференция наделала довольно много шума, но была отражена довольно странным вечером. Уже на следующий день в очень многих газетах были напечатаны статьи примерно с такими заголовками: – «Юный советский сталинист-перебежчик не советует этой зимой француженкам надевать трусики!» Далее с той или иной степень остроумия обыгрывалось то, как я призвал репортёров и журналистов к сдержанности. Это была мирная пресса. Зато на меня обрушились с яростной критикой все, кому не лень, за то, что я назвал людей, выехавших из Советского Союза, отщепенцами, отребьем, ворами, уголовниками и последними негодяями, предупредив Францию, чтобы та не ждала от них добра и покрепче запирала двери. Это были самые воинственно настроенные против меня газеты, в основном бульварные. Однако, были и такие, которые взялись всерьёз обсуждать параллели, проведённые мною между Наполеоном и Сталиным, а в одной был даже напечатан коллаж, в котором Сталин был изображен в наполеоновской позе, его сюртуке и треуголке, а Наполеон махал рукой с Мавзолея Ленина, одетый в шинель. Это была серьёзно настроенная пресса.

Самая большая статья, посвящённая мне и моему побегу, была опубликована в газете «Юманите». В ней меня клеймили позором и нехорошими словами, что я сбежал из Советского Союза, но зато и хвалили за то, как яростно я защищаю завоевания Советского Союза и отдаю должное Сталину. Увы, но только две французские газеты поместили короткие заметки о том, что русский перебежчик Борис Картузоф заявляет, что мотоциклы, автомобили и сам завод «Метеор» это его детище и ищет спонсоров для того, чтобы доказать это на деле. Куда активнее французская пресса и телевидение освещали операцию «Горгона» и писали, что впервые в жизни три разведки соединили свои усилия, чтобы нанести удар по наркоторговле, а также восхваляли до небес комиссара Лагранжа, которому принадлежала идея этой сложной и опасной операции. «Корсиканский союз» предавали анафеме, равно как и террористическую организацию «Нурджалар», бросившую вызов Франции.

Лично меня всё это волновало мало. Самого главного я добился, теперь все мои друзья, легализовавшиеся во Франции, могли смело прийти ко мне с газетой в руках и сказать, что они хотят принять участие в создании новой гоночной команды, а ещё лучше купить по дешевке старую, уже имеющую хоть какую-то историю и начать раскручивать её на новой основе. Тем более, что такая команда на примете имелась и это была легендарная команда «Макларен», созданная в шестьдесят третьем году новозеландцем Брюсом Маклареном и американцем Тедди Майером. После смерти Брюса в семидесятом году, дела у «Макларена» были неважными, но в семьдесят втором пилот этой команды, Денни Хюлм, смог занять третье место, хотя финишировал первым всего один раз. Ну, в те годы ещё ни одна команда не имела тотального превосходства, а потому борьба в гонках Формулы-1 шла упорная. Однако, об этом мне было ещё рано думать и я весь сконцентрировался на работе над текстом. Нинон вела себя достаточно скромно, но не слишком целомудренно и разве что не приходила в мой кабинет совершенно голой, но временами надевала чуть ли не совершенно прозрачные блузки.

Фигурка у этой девушки была обалденной, да, только я не пожирал её глазами и не слишком-то разглядывал прелести, чуть ли не выставленные мне напоказ. Хотя с другой стороны, мне просто некогда было на неё таращиться. Покончив за пять дней упорной работы с текстом, не всякий принтер печатал так же быстро, я принялся делать рисунки, чертить графики и диаграммы, на что ушло ещё три дня, а Нинон приклеивала их к машинописным страницам. В итоге на восьмой день манускрипт был полностью готов и все три экземпляра отвезли в Марсель, в переплётную мастерскую. Сразу после завтрака, поехал в Марсель, вместе с несколько разочарованной Нинон, и я, в госпиталь, чтобы пройти в нём полное медицинское обследование. Мои сопровождающие сидели в лимузине впереди и я, чтобы поговорить с девушкой, поднял тонированное стекло в салоне лимузина, после чего вполголоса, чуть ли не шепотом, сказал ей:

– Нинон, вы, как я вижу, немного расстроены. Если вы думали, что я начну проявлять к вам внимание, то заблуждались на мой счёт. Извините, но я однолюб. Хотя мы с женой и разошлись, я всё же надеюсь, что мы снова будем вместе. Для этого я и сбежал на Запад. Мне нужно доказать ей, что лучше меня нет никого на свете и потому для меня теперь нет больше ни одной девушки. Даже для того, чтобы просто поразвлечься, но к этому самому, просто поразвлечься, я отношусь крайне неодобрительно. Между мужчиной и женщиной должен быть пусть и непродолжительный, но всё же любовный роман. Поэтому не сердитесь на меня. Вы очаровательная девушка, Нинон, но моё сердце уже занято другой женщиной, моей женой, которая обязательно вернётся.

Француженка посмотрела на меня с ещё большим изумлением и так же тихо сказала:

– Ты очень странный парень, Борис. Никогда бы не подумала, что юноша в восемнадцать может быть настолько серьёзным и глубоким человеком. Наверное именно поэтому ты и притягивал меня к себе. Прости меня, что я позволяла себе приходить в твой рабочий кабинет одетой слишком эротично и откровенно. Улыбнувшись, я ответил:

– Ничего страшного, Нинон, мне было очень приятно изредка поглядывать на тебя. Ты обворожительно красивая девушка, но я могу смотреть на тебя только как на цветок редкостной красоты и при этом даже не приближусь, чтобы вдохнуть его аромат. Извини, но так уж я устроен и ничего не хочу в себе менять.

После этих слов я снова опустил стекло и мы поехали дальше лишь изредка обмениваясь ничего не значащими фразами. Меня не очень-то беспокоили переживания Нинон. Хоть ты тресни, но я считал, что нахожусь на вражеской территории и потому не расслаблялся ни на секунду, а отправляясь в спальную, даже закрывал за собой дверь на ключ, чтобы эта французская красотка не заявилась в неё голой с бутылкой шампанского в одной руке и бокалами в другой. Может быть я и зря думал о девушке плохо, но ну его к чёрту, это французское гостеприимство, которое может потом вылезти боком. Возможно таким своим поведением я ещё сильнее настораживал генерала Паскаля, но ведь ему было же сказано – девочки по вызову мне не нужны. С такими мыслями я приехал в госпиталь, где целая толпа врачей принялась исследовать мой организм на предмет наличия в нём каких-либо заболеваний или отклонений от нормы. Ох, и поиздевался же я над ними, но тоже в меру, а если честно, то слегка. Когда пожилой, седовласый врач явными признаками сахарного диабета попросил меня задержать дыхание, я задержал его, на целых семь минут, отчего у него у самого чуть сердечный припадок не случился и он, бедолага, даже малость побледнел.

Медленно выдохнув воздух, я, словно бы приводя доктора в чувство, несколько раз коснулся пальцами его тела в области солнечного сплетения и заставил организм заняться поджелудочной железой самым основательным образом. Когда французские врачи захотели проверить и мою становую силу, я со скучающим видом взял и оторвал от пола динамометр, стрелка которого замерла на делении в пятьсот килограмм, то есть дошла до крайнего предела. И это был не последний мой прикол в госпитале. Когда меня посадили на кресло, вращающееся вокруг своей оси, основательно раскрутили его и через пять минут попросили встать и сделать несколько шагов, чтобы проверить, как действует мой вестибулярный аппарат, то я сделал их, только пройдясь до двери и обратно на руках, после чего сделал сальто назад, встал на ноги и присел двадцать пять раз в очень высоком темпе. Весь этот мой выпендрёж был направлен только на одно, показать комиссии отца Денисия от французской медицины, что перед ними находится атлетически сложенный парень восемнадцати лет от роду, с отлично накачанной, но не гипертрофированной мускулатурой, физически сильный и прекрасно владеющий своим телом, способный проделать любое акробатическое упражнение и даже сесть на мёртвый шпагат. К тому же абсолютно здоровый.

Особенно тщательно меня осматривал дантист, а мне было чем похвастаться – тридцать два белых зуба с прекрасной крепкой эмалью без малейших признаков кариеса. В общем это были зубы молодого волка или медведя и таковыми они оставались у меня вплоть до шестидесятилетнего возраста. В жизни ни разу не был у зубного врача, но то же самое о себе мог сказать и каждый Картузов. К старости у моего отца стало пошаливать сердце, беспокоили суставы, но зубы у него были такими, что он мог перегрызть ими ножку табурета. В конечном итоге врачи французского военного госпиталя поздравили меня с прекрасным здоровьем, а я ехидно сказал, что если они всей толпой сядут на самолёт и отправятся в Москву, в медицинский центр генерала Олтоева, то и у них лет через восемь будет точно такое же здоровье. На меня тут же набросились с расспросами, проходил ли я курс такого лечения. Мой ответ был положительным, да, полгода назад, после чего я два месяца изучал лечебную гимнастику и даже научился целительским приёмам и потому могу лечить некоторые заболевания намного лучше, чем они, но всё же посоветовал обратиться к куда более квалифицированным целителям, хотя сам как раз и был целителем высшей квалификации – куэрном двенадцатой ступени, но и куэрны второй ступени тоже лечат людей ничуть не хуже, чем я, так что это ничего не означает.

Вечером мы вернулись на виллу «Магнолия», а на следующее утро, сразу после завтрака, на неё приехали генерал Паскаль и его первый заместитель. Оба слегка ошарашенные. Вместе с ними приехали два врача, которые не смотря на вчерашнюю медкомиссию, первым делом очень тщательно обследовали меня и лишь потом согласились сделать мне укол сыворотки правды. Меня посадили перед письменным столом, за которым сидели Жан-Жак и Жан-Кристоф, рукав мне закатывать не имело никакого смысла, на мне и так была надета тенниска с короткими рукавами, и вкололи добрых три кубика не знаю уж какой гадости. Пристально, с немым укором, посмотрев на обоих французов, я слегка склонил голову и ускорился, после чего усилием воли заставил сердце погнать кровь немного быстрее, но всё же не слишком быстро, чтобы печень поскорее нейтрализовала препарат. Вместе с тем я заставил прилить кровь к лицу, чтобы оно не то чтобы сделалось пунцовым, но ощутимо покраснело. В общем проделал всё то, что уже проходил трижды, готовясь к подобному испытанию. Выйдя из ускорения, я полностью расслабился и изобразил из состояние средней невменяемости. Один из врачей, проверив реакцию моих зрачков, они очень слабо реагировали на свет, сказал генералу Паскалю сердитым голосом:

– Патрон, можете начинать, полагаю, что на двадцать минут парня хватит, но потом он уснёт и проспит часа три. Мы будем всё время наблюдать за ним, ведь я ввёл ему двойную дозу, но его состояние пока что не внушает мне никаких опасений. Генерал кивнул и задал первый вопрос:

– Малыш, как тебя зовут?

– Боря, – ответил я слабым голосом и поправился, – Борис Викторович Картузов. После этого последовал самый главный вопрос:

– Ты работаешь в КГБ, Борис? Ответ последовал незамедлительно:

– Нет. Генерал тут же спросил:

– Ты знаешь кого-нибудь из сотрудников КГБ? Я покорно, но довольно односложно ответил:

– Да, знаю, Игоря.

В ходе всего дальнейшего допроса генерал услышал от меня только то, о чём я и так рассказал ему раньше, но куда более подробным образом. На самые главные вопросы, чем ещё я занимался в Союзе, кроме конструирования автомобилей и тренировок вместе со своим другом Игорем, которого недавно перевели на дальний Восток, генерал Паскаль получил только отрицательные ответы. Я был чист, аки стёклышко, перед Французской Республикой, в которую прибыл мечтая стать чемпионом мира и богатым человеком, чтобы таким образом вернуть себе Ирочку. На двадцать седьмой минуте я сделал вид, что отрубился и меня перенесли из кабинета в спальную комнату, раздели и уложили в постель, где я тихо и мирно уснул, но при этом видел перед собой даже с закрытыми глазами спальную комнату глазами Дейра. Жан-Кристоф улыбнулся и весёлым голосом спросил:

– Жан, ты удовлетворён? Ты понимаешь, что мы можем не опасаться никакого подвоха со стороны этого парня?

Врач, стоявший рядом и считавший мой пульс, немедленно подтвердил это, сказав облегчённым голосом:

– Да, патрон, этот парень не имеет никакого прямого отношения к КГБ и лишь дружил с двумя сотрудниками, а в этом лично я не вижу никакого криминала. Так, всё хорошо, сердце у него работает ровно, так что я за него полностью спокоен, но лучше посижу возле его кровати. На всякий случай. Жан-Жак облегчённо вздохнул и чуть ли не воскликнул:

– Жано, ты просто не представляешь себе, какая голова у этого парня! Я сегодня всю ночь читал его аналитическую записку. Это фундаментальный труд, Жано. Малыш расписал в нём все беды, которые поджидают Францию, объяснил, почему они произойдут и что самое главное, наметил пути, по которым нам следует двигаться вперёд, укрепляя ЕЭС. Оба экземпляра я уже отправил в Париж, один завтра же ляжет на стол президента, а второй уже сегодня получит Жак. Пошли прогуляемся, не будем мешать парню спать своей болтовнёй у него над ухом.

Понаблюдав за ними ещё полчаса и убедившись, что оба Жана завели разговор на темы далёкие от работы, а попросту стали обсуждать вопросы, связанные с ловлей рыбы, я решил и в самом деле вздремнуть пару часов. Проснулся я без всякого напоминания о том, что мне пора вставать. Открыл глаза, потянулся и первым делом спросил у врача, сидевшего на стуле:

– Ну, что, мсье, надеюсь генерал Паскаль убедился, что я никакой не агент КГБ? Врач улыбнулся и сказал:

– Можешь успокоиться, парень. Ты действительно никакой не агент КГБ. Эта чёртова сыворотка кого угодно заставит говорить правду, так что ты прошел проверку. Грустно улыбнувшись, я сказал, вставая:

– Смешно, честное слово. Я потому и сбежал из Союза, что меня там отказывались воспринимать всерьёз, а прибыв во Францию, столкнулся с тем, что ко мне относятся слишком серьёзно.

Поднявшись с кровати, я отправился сначала в туалет, а затем в ванную комнату и второй раз за это утро принял душ, после чего, освеженный, вышел из своих апартаментов и первым делом направился на кухню памятуя о том, что после сыворотки правды жутко хочется пить и выхлестал подряд три бокала апельсинового сока. Только после этого я вошел в кабинет. Оба Жана поджидали меня там. Мы расселись в креслах и первым делом генерал стал петь дифирамбы в честь моего талмуда, но всё же не преминул поинтересоваться с удивлением в голосе:

– Борис, где ты изучал французский язык? Ты знаешь, мало того, что твоя так называемая аналитическая записка, а на самом деле широко развёрнутая концепция написана прекрасным литературным языком, так я не нашел в твоём тексте и пяти ошибок. Пожав плечами, я ответил:

– Генерал, вообще-то я учил французский язык по школьным учебникам, которые просто прочитал за месяц, а потом читал книги Виктора Гюго, Анатоля Франса и Бальзака на французском языке, но я точно таким же образом изучил английский, немецкий, итальянский и испанский язык. Ну, и ещё я часто слушал по радио передачи на иностранных языках. Это для того, чтобы разобраться с произношением. – После чего спросил настороженным тоном – Так вы удовлетворены моей работой, генерал? Поймите, когда я писал свою аналитическую записку просмотрев дайджесты, а я читаю быстро, то как только сел за пишущую машинку, мне даже не пришлось напрягаться. Я всё, словно бы видел у себя перед глазами, и потому слова просто сами вылетали из-под моих пальцев. Это потому, что я гений. Генерал Паскаль рассмеялся и сказал:

– Нинон говорила мне, что это было потрясающее зрелище. Она очень вдумчивый сотрудник и ещё три дня назад доложила мне по телефону, что ты проделал титаническую работу, написав такую программу действий, которую не смогли бы выработать десятки учёных, собранных для этого вместе. Я специально оставил себе один экземпляр и попрошу, чтобы ты оставил на нём свой автограф. Хотя я и сообщил наверх, кем написана эта книга, она если и будет издана, то наши с тобой имена в ней не будут фигурировать. Пока, а в дальнейшем посмотрим. Ну, а сейчас собирайся, парень, мы отправляемся в Париж. В Марселе ты свой самый быстрый в мире автомобиль точно не построишь. Веря в тебя, Борис, я даже отважился снять квартиру на бульваре Франклина рядом с Трокадеро. Так что из окна своей квартиры ты сможешь каждое утро любоваться Эйфелевой башней, чтобы вид этого инженерного сооружения вдохновлял тебя на твои труды. – Увидев, что я тут же насупился, генерал улыбнулся и поспешил успокоить меня – Можешь не волноваться, Малыш, ты не обнаружишь в этой квартире никаких жучков.

О том, что генерал Паскаль снял мне небольшую трёхкомнатную квартиру на деньги Сюрте Женераль, я уже знал, как и знал о том, что в ней действительно нет жучков, но с моей стороны было бы глупо завопить от радости. Знал я и о многом другом, что произошло за эту неделю, но был вынужден помалкивать и лишь вежливо поблагодарил своего благодетеля:

– Спасибо, генерал, но мне нечем за неё платить. У меня денег с собой всего семьсот двадцать долларов. Я закупил в Трабзоне по дешевке продукты вместе с Ману и тот разделил со мной сэкономленные деньги.

Я специально не стал интересоваться судьбой Бобби Стирлинга, но Жан-Жак сам просветил меня на его счёт:

– Относительно коммандера Стирлинга ты можешь не волноваться, Малыш. Ему запрещено даже глядеть в твою сторону. С твоей помощью мы очень крепко взяли за горло и американцев, и турок. Боссы обоих разведок даже не смогли мне возразить, когда я обрисовал им ситуацию и заявил о своих требованиях. Поэтому вся группа коммандера Стирлинга через пару недель отправится прямиком на одну из военных баз Иностранного легиона. По твоему совету я поговорил по телефону с Андроповым и всё произошло именно так, как ты сказал. И я сам, и мой патрон очень довольны ответными шагами Кремля. – Я ждал, когда Жан-Жак скажет о главном и он не стал тянуть с этим – Малыш, я снял тебе квартиру в шестнадцатом округе только потому, что так тебе будет легче добираться до автомобильного завода концерна «Рено», рядом с которым уже через неделю начнётся строительство поликарбонового завода. – Достав из кармана чековую книжку, генерал протянул её мне и сказал – Это пять миллионов франков, Малыш, взнос Сюрте Женераль в создание новой гоночной команды. Если она будет носить имя концерна «Рено», то есть станет заводской командой, то ты озолотишься. Скривившись, я ехидно откликнулся:

– Господа из «Рено» этого не дождутся, генерал, моя команда будет называться «Французский метеор» и я сначала найду себе таких спонсоров, которые будут работать круглосуточно и даже в сочельник, чтобы мы смогли подготовить машину к началу сезона семьдесят третьего года. Если я успею зарегистрировать новую команду, подать заявку и уплатить взносы, то смогу выступить в Буэнос-Айресе на шасси «Метеора-Гамма», даром что ли я сконструировал его таким образом, чтобы эту машину можно было легко переделать в гоночный болид. Главное успеть и тогда, генерал, свой первый кубок я подарю вам. Жан-Кристоф подался вперёд и сказал:

– Ты успеешь зарегистрировать новую команду, Борис, но только в том случае, если первым твоим спонсором станет мой сын Дидье. Едва только прочитав в газете, что ты ищешь спонсоров для создания новой гоночной команды, Дидье тотчас вцепился в меня и потребовал, чтобы я свёл его с тобой. Он помешан на автогонках и мечтает стать пилотом, хотя лично я этого боюсь больше всего на свете. Ещё Дидье хороший адвокат и уже предпринял все необходимые шаги, чтобы зарегистрировать новую команду. Он даже продал свой трайк и небольшое поместье, которое унаследовал от своего прадеда. Сосредоточенно кивнув, я сказал:

– Буду рад пожать руку вашему сыну, Жан-Кристоф. Если он действительно умеет быстро ездить, то, возможно, выступит в Аргентине. Правда, нам придётся совершить там нечто невозможное, умудриться выкинуть из календаря гонок команду «Текно», а это можно сделать только одним единственным образом, показать на автодроме «Поль Рикар», то есть практически на родине Дидье, такие круги чтобы нас внесли в Буэнос-Айрес на руках. За себя я не волнуюсь, господа, а вот второго пилота у меня в команде пока что нет, но мне очень хочется посмотреть на вашего сына, Жан-Кристоф. Ну, что же, в таком случае нам с Дидье нужно срочно лететь в Париж и приниматься за работу.

Глава 8

«Метеоры Франции»

С Дидье Лагранжем я встретился уже через два часа, когда меня привезли в дом комиссара Лагранжа, бывшего комиссара. С разрешения своего нового патрона, он задержался в Марселе на одну ночь, так как ему нужно было решить кое-какие дела. Дидье поджидал меня вместе со своей женой Ивон в доме отца и как только мы с ним познакомились, то сразу же принялись обсуждать нашу совместную деятельность. У нас имелся капитал в сумме пяти миллионов восьмисот тысяч франков, маловато, конечно, но в Париже я должен вскоре встретиться с Игорем, Володей и Виктором – Анри Вебером, Николя Брассаром и Марком Штерном, которые первыми откликнуться на мой призыв и принесут в клювике все свои сбережения, четыре с половиной миллиона франков, а всего, когда за четыре дня соберутся все спонсоры, капитал вырастет до пятидесяти семи миллионов, но что самое главное, все эти молодые парни, на вид каждому не дать больше тридцати лет, примут ещё и самое активное участие в создании новых гоночных мотоциклов и автомобилей. Мы легли спать, а рано утром отправились в аэропорт и вылетели в Париж. Едва сойдя с траппа самолёта, я тут же сказал, что должен обязательно появиться в советском посольстве, чтобы объяснить причины своего поступка.

Хотя генерал Паскаль и не говорил мне об этом, он уже встретился с нашим послом и тот рассказал, какой переполох я вызвал в Советском Союзе своим побегом. По его словам, первый секретарь крайкома и его друг, министра автомобильного транспорта, были в ярости, что некоторые деятели своими бессмысленными требованиями и бесконечными нравоучениями толкнули меня на такой шаг. Он рассказал ему и о том, как четыре пограничника выпустили по мне семь магазинов патронов, но к счастью так ни разу и не попали. Впервые в жизни за столь отвратительную стрельбу никого из солдат и офицера не наказали, а даже наоборот, поощрили, когда узнали, кто именно был тем прыгуном с шестом. Посол очень просил генерала Паскаля не привлекать меня ни к каким своим секретным делам, а лишь обеспечить возможность заниматься своим любимым делом и чуть ли не поклялся, что всё то, что будет создано мною во Франции, станет в первую очередь её достоянием и даже нисколько не стесняясь, назвал меня техническим гением.

Правда, когда я вошел в его кабинет вместе с Дидье, которого представил, как своего адвоката, посол принялся материть меня так, что я невольно втянул голову в плечи. Боже, как только он не материл меня за мою дикую выходку. Тыча мне в нос газету «Известия», где была напечатана моя фотография, перепечатанная из газеты «Фигаро», на которой я показывал репортёрам содержимое тюка с шерстью, он обзывал меня последними словами и даже Дидье, знавший по-русски с десяток слов, всё понял. Когда же посол успокоился, то достал из сейфа красный загранпаспорт гражданина СССР, перо и баночку с чёрной тушью, заставил меня расписаться в нём, затем в толстой книге, и чуть ли не силком вырвал у меня общегражданский паспорт. После этого он пожал мне руку, вручил загранпаспорт, сунул под нос здоровенный кулак и сердитым голосом сказал:

– Ну, Борис, попробуй мне только не стать чемпионом мира, я первый поставлю вопрос о том, чтобы тебя лишили гражданства. Всё, Кулибин, иди отсюда. В советском автоцентре ты найдёшь всё, что тебе нужно для победы в гонках.

Красный, как рак, я вышел вместе Дидье из кабинета и тот озабоченным голосом спросил:

– Он сильно ругал тебя, Борис?

– Не то слово, Дидье, – буркнул я в ответ – он материл меня последними словами. – И воскликнул – Но они же сами виноваты! Устроили против меня целый заговор, чтобы заставить учиться, даже жену подговорили развестись со мной и фиктивно выйти замуж. Они думали, что таким образом заставят меня взяться за ум и поступить в институт, а это ведь просто пять лет, выброшенные коту под хвост. Господи, ну, до чего же я невезучий! Дидье радостно воскликнул:

– Борис, так значит твоя жена тебя по прежнему любит и это была всего лишь уловка тех, на кого ты работал? – Я молча кивнул и Дидье воскликнул ещё громче – Но это же замечательно, парень! Значит у тебя всё в полном порядке!

– Как бы не так, Дидье, – уныло сказал я шагая по коридору посольства к лестничному маршу, – посол сказал мне, что Ирочка получит разрешение на выезд только тогда, когда я построю свой собственный гоночный автомобиль и привезу на нём прямо в посольство кубок этапа Гран-При. Вот увидишь, так оно и будет. Посол сказал, что это распоряжение самого Брежнева.

Мы вышли из посольства и сели в машину, где нас поджидал с газетой в руках отец Дидье и Ивон. Посмотрев на мою красную от смущения физиономию, он ехидно спросил:

– Как тебе понравилось требование вашего генерального секретаря, Борис? Вот, уж, не подумал бы, что у твоего таланта есть такой высокий поклонник. А сейчас мы поедем прямо в советский автоцентр. Руководитель отделения вашего Союзвнешторга клятвенно заверил меня, что для победы Бориса Картузова в гонках Формулы-1, завод «Метеор» немедленно предоставит всё, что только потребуется, а ещё он пообещал, что при соответствующих условиях ваш поликарбоновый завод станет ещё одним цехом «Рено». Махнув рукой, я уныло сказал:

– Это уже ваши проблемы, Жан-Жак, мне бы теперь со своими разобраться поскорее. Раз вы знаете про условие Брежнева, то должны понимать, что я сейчас чувствую. Отец Дидье усмехнулся и снова съехидничал:

– А вот как раз этого я понять не могу. Если бы я оказался на твоём месте и узнал, что моя жена решила таким образом просто заставить меня взяться за ум, то я бы точно радовался, а ты киснешь, как будто тебе налили за шиворот холодной воды.

Мы съездили в советский автоцентр, расположенный в двадцатом округе Парижа, в самом конце Рю Бельвиль, неподалёку от кольцевой развязки объездной дороги. Его разместили на противоположной стороне от автозавода концерна «Рено», на котором шло совещание за совещанием из-за того, что французское правительство решило начать активно сотрудничать с Советским Союзом в области автомобилестроения. В автоцентре я чувствовал себя, как рыба в воде. Ещё бы, я встретил там с десяток знакомых, работавших на заводе «Метеор» и откомандированных в Париж с одной только целью – во всём угодить покупателям советских автомобилей. Всех их директор автоцентра собрал в своём кабинете загодя и когда мы вошли, то, поприветствовав нас, сказал суровым, начальственным тоном:

– Товарищи, надеюсь мне не надо представлять вам этого молодого человека, а потому повторю ещё раз, работайте день и ночь, но чтобы через две недели из ворот автоцентра выехали два гоночных автомобиля Формулы-1. Семёныч усмехнулся и сказал:

– Виктор Петрович, с Кулибиным мы их и за неделю сварганим. Всё что нужно на автоцентре имеется, так что к Рождеству сделаем товарищам французам подарок. – После чего спросил меня насмешливым тоном – Борька, шельма ты эдакая, как новую команду назовёшь-то?

– «Французский метеор», Семёныч. – Ответил я старому другу, приехавшему во Францию на два месяца раньше меня. Семёныч заулыбался и радостно воскликнул:

– Вот это дело, парень! Когда начнём работать? Подумав немного, я ответил:

– Завтра с утра и начнём, а сегодня мне нужно ещё на постой встать. Мне тут уже квартиру сняли, правда, до вас далеко добираться, но я сейчас же раскладушку себе куплю.

Никакого совещания я проводить не стал, а потому первым делом мы с Дидье оформили покупку двух «Метеоров-Гамма». В лизинг их брать не имело смысла, всё равно придётся уже завтра разбирать машины практически полностью. Заодно я показал Жан-Жаку, Дидье и Ивон, что такое консоль сетевого компьютера «Гея», приложил свой большой палец к фотоэлементу и когда экран загорелся, попросил Гею связать меня с главным инженером завода «Метеор». Жорка, увидев меня на экране, спросил:

– Что, Карузо, решил своего добиться не мытьём, так катаньем? Ладно, перебежчик чёртов, говори, что надо.

Ивон, неплохо знавшая русский язык, её дед был белогвардейским офицером, тут же перевела его слова на французский. Я не выдержал и сердито прорычал в ответ:

– Появись только во Франции, гад, я тебе тут же морду набью. Это была твоя идея с разводом?

– Нет, не моя. – Пошел в отказ Жорка – Князева, но мы же и предположить не могли, что ты такой идиот, Карузо. Нас тут всех из-за тебя чуть не поубивали, урод несчастный. Ирочка все глаза из-за твоего побега проплакала. Ты же никого не жалеешь, осёл упрямый. Ладно, встретимся ещё, я тебе так рожу начищу, что ты месяц не снимешь интеграл со своей тупой башки. Ну, говори, что я должен сделать? Хорошо уже то, что ты живой, придурок.

Покончив с пререканиями, я стал расспрашивать Жорку, как обстоят дела с изготовлением обвесов на гоночный автомобиль и новым девятицилиндровым двигателем. Тот немедленно вывел на экран все готовые узлы и детали. Двигатель был готов полностью, но его ещё не ставили ни на один автомобиль, а вот обвесы только подгоняли и я, посмотрев на них, сказал:

– Жора, срочно высылай движки, четыре штуки, и обвесы, тоже четыре, прямо сырыми. Я их тут обожгу, на заводе «Рено», а всю мелочёвку сам с ребятами изготовлю. Два движка я обкатаю специально для вас, но учти, Жорка, это вчерашний день. Если бы ты только знал, дубина, какую бомбу я придумал. Ничего, через четыре месяца я изготовлю новое шасси и поставлю на него настоящий, боевой движок. Как там на счёт чего-нибудь новенького, Жорик? Я имею ввиду сканеры, графопостроители и плоские телики для компьютерных консолей? Получили?

– Получили. – С вызовом сказал Жорка – Шесть комплектов, но тебе я ни дам ни одного. Понял? Широко улыбнувшись, я ответил:

– Понял, Жорж. Сегодня же заказывай аэроплан на Париж, пришлёшь мне движки, сырые обвесы и два комплекта новых консолей вместе со всеми причиндалами. Ну, пока, до завтра.

Жора уныло кивнул головой, попрощался со мной и мы вышли из компьютерного центра русского автотехцентра. Уже во дворе, возле двух новеньких автомобилей «Метеор-Гамма» отец Дидье пришел в себя и спросил меня:

– Что это было, Борис? Там, где ты разговаривал с Жоржем Нестеровым. Я ничего подобного никогда не видел. Тут уже я съехидничал:

– А это, мсье Лагранж, последнее слово советской кибернетики, консоль сетевого компьютера «Гея», на который Америка сразу же наложило эмбарго и на все остальные страны Запада надавила, возмутившись – как это так, в Москве будет стоять главный компьютер, а у нас консоли. Русские сразу же выведают все наши тайны. Ничего, вот когда вы увидите ещё и графопостроители, которые сами чертят чертежи и рисуют, тогда не так удивитесь. Можно подумать, что такие консоли будут выходить по ночам из домов французов и воровать ваши секреты. Это же машина, самый обычный компьютер. Кто же виноват, что русские учёные создали такой сверхмощный компьютер, который может обслуживать весь мир. Между прочим, в Советском Союзе эти консоли разрешено ставить на легковые и грузовые автомобили, на тракторы и корабли, а вот на наших танках вы ни одной не найдёте. И на военных самолётах. Так Брежнев сказал и лично я ему верю. Поймите, СССР это такая огромная страна, что нам чужой земли не надо. Мы даже китайцам отдали спорные территории, лишь бы Мао успокоился и больше не нервничал из-за них. К тому же Гея это такой компьютер, который, как швейцарский банк, хранит тайну вкладов, только если они не преступные и не угрожают всему миру войной. Жан-Жак тут же запальчиво воскликнул:

– И кто решает, что преступно, а что нет, Борис? Устало махнув рукой, я ответил:

– Сама Гея и решает, Жан-Жак, но для того, чтобы в этом убедиться, нужно просто взять и один раз поработать на её консоли. Вот тогда вам всё будет ясно. Она вас сфотографирует, распознает ваш отпечаток пальца, вы расскажете ей кто вы и где живёте, если захотите, то скажете, чем занимаетесь и после этого Гея сама определит по своей базе данных, какую информацию вы вправе получить от неё, а какую нет. Она каждую секунду впитывает в себя огромные массивы информации и постоянно учится, но она только может подсказывать людям, как им сделать что-то. Сама же она ничего не может сделать. Даже повернуть руль в этом автомобиле, на котором тоже стоит её консоль, только с очень маленьким монитором, на который она способна выдать самый минимум информации о состоянии вашего автомобиля. Пристально посмотрев на меня, Жан-Жак спросил:

– Откуда ты всё это знаешь, Борис? Ты работал на этом компьютере? Но где? Ты же сам говорил что тебя не пускали на завод «Метеор». Тогда где ты смог видеть компьютер «Гея»?

– Компьютер по имени Гея, Жан-Жак, может увидеть лишь считанное число людей, самых высокопоставленных. Если Франция отважится покупать её консоли у вас, то будьте уверены, Андропов лично возьмёт генерала Паскаля под руку, подведёт его к Гее и тогда он сможет побеседовать с ней с глазу на глаз в её подземном бункере. Ну, а я работал на Гее в вечерней школе, куда меня загнали, чтобы я закончил десять классов перед поступлением в институт. Десять классов то я закончил, а потом с тоски начал выпивать. Да, что там, просто запил.

Жан-Жак посмотрел на меня ещё строже и пристальнее, после чего строгим голосом поинтересовался:

– Борис, я смогу первым осмотреть те консоли, которые пришлют во Францию для тебя, вместе с нашими специалистами? Ты озадачил меня своим известием о Гее. Хотя я уже слышал о ней раньше и даже читал рекламный буклет, мне и в голову не приходило, что ваш компьютер действительно такой мощный, что может обслуживать если не весь мир, то хотя бы несколько стран. Ты устроишь это для меня? Улыбнувшись, я спросил:

– А почему не для вас обоих, Жан-Жак? Мне нравится идея на счёт ваших специалистов. Они намного быстрее вас во всём разберутся и уже через несколько часов скажут, с чем именно имеют дело. Американце ведь отказались от консолей не видя в глаза ни одной. Как только услышали, что компьютер сетевой и его мозг находится в подземном бункере, в Москве, так сразу же и отрезали – нет, такие компьютерные консоли опасны для нас и мы запрещаем ввозить их на территорию США.

Мы попрощались с Жан-Жаком, он сел в свою служебную машину с водителем и уехал, а мы остались. Подведя Дидье к «Метеору-Гамма», я усадил сначала его, а потом Ивон в машину, она была двухместным купе совершенно футуристического вида даже для двадцать первого века, с центральным расположением двигателя, и принялся объяснять ему, чем эта машина отличается от любой другой. Послушав меня несколько минут, он сказал:

– Борис, но она даже проще, чем детский трёхколёсный велосипед. Я гонял на «Ламборгини-Урраго» и так скажу, по простоте управления их даже нельзя сравнивать, ведь на этой машине даже не нужно выжимать педаль сцепления. Просто двинул вперёд рычаг коробки скоростей и нажал на педаль газа.

– Слегка нажал, до первого щелчка, Дидье. – Наставническим тоном сказал я – Вслед за этим, если захочешь, машина скажет тебе по-французски: – «Приятной поездки, мсье.» Для этого просто достаточно нажать вот эту кнопку. С этой машиной, Дидье, можно разговаривать, как с человеком. Она о себе тебе всё расскажет. Это тебе не какая-то «Ламборгини» и стоит она всего двадцать пять тысяч долларов, а для неубиваемого автомобиля, согласись, это очень дёшево. Зато машина – полная автоматика, ни о чём не нужно думать. – Вслед за Дидье я сел в свою машину, приложил палец к фотоэлементу и сказал – Здравствуй, доченька, соедини меня с Ирочкой, я так давно её не видел.

На маленьком, вытянутом ТФТ-экране, который заменял собой панель приборов, я тут же увидел Ирочкино лицо и моя королева радостно воскликнула:

– Боренька, ну, наконец-то! Как ты добрался до Парижа?

Хорошо, что Дидье ехал не спеша. Пока мы добирались до моей квартиры, возле дверей которой нас уже поджидали трое спонсоров с газетами в руках, объявление ведь мы дали ещё вчера вечером, позвонив в редакцию, я успел поговорить с Ирочкой и даже посмотреть на сынишку. Ира хотя и была в курсе всех событий, обо мне ей регулярно докладывала Гея, всё же очень хотела поговорить со мной. Что мы и делали почти полтора часа. Похоже, что Гея специально включила ознакомительный режим и всю дорогу читала Дидье лекцию. Квартиру мне сняли полностью меблированную и потому я пригласил Дидье и Ивон пока что пожить у меня. Всё равно нам предстояло в ближайшее время дневать и ночевать в автоцентре. Во всяком случае мне уж точно, а потому они могли жить в ней припеваючи. Когда мы подъехали к нужному дому, Дидье вылетел из машины и тотчас огласил улицу радостными воплями, забыв про Ивон. Поэтому я сначала помог той выйти из машины, хотя автомобиль «Метеор-Гамма» и так почти полностью вынес девушку наружу, и только потом, широко улыбаясь, сказал весёлым голосом:

– Дидье, всё правильно, это же «Гамма», самый умный автомобиль в мире. Ты заметил, что Гея разговаривала с тобой мужским голосом? Это чтобы не оскорбить Ивон. Зато если за руль сядет она, Гея станет разговаривать с ней женским голосом, но это произойдёт ещё не скоро. Эти машины пойдут на разборку, а на новые тачки мы с тобой ещё не заработали.

Тут дверь парадной раскрылась и из неё вышли трое загорелых чуть ли не до черна молодых парней. Игорь, вежливо поклонившись Ивон, тут же представился сам, представил Володю и Виктора и обратился ко мне с таким вопросом:

– Мсье, вы ищете спонсоров для создания гоночной команды «Французский метеор», мы пришли. Причём почти в одно и тоже время. Лично я, как только прочитал ваше объявление, сразу же поймал такси и приехал к вашему дому первым.

– Ещё бы, Анри, тебе не приехать первым. – Сказал Николя и пояснил – Он ехал от парка де ла Виллет, а я мчался из Мант-ла-Жоли. Ну, что мсье, вы согласны взять нас на работу. Я хороший автомеханик. Жаль только, что гоночные машины не рассчитаны на мой рост. Зато Анри говорит, что он очень быстрый гонщик, но и он, наверное, великоват для болида. К тому же Анри весит, наверное, больше ста килограммов. Придирчиво оглядев старого друга, сказал:

– Анри, я обязательно проверю вас на трассе. – Повернувшись к сыну комиссара, я попросил парня – Дидье, не обижайся, если у тебя есть хоть крупица таланта, то я обязательно сделаю из тебя гонщика, а пока что нам нужно показать всем, что два пилота у команды Дидье Лагранжа – «Французский метеор», уже есть. Мой новый друг удивлённо удивился:

– Борис, но почему моей команды? Нашей! Разведя руками, я сказал:

– Дидье, я ведь не француз. Дидье рассмеялся и успокоил меня:

– Это не беда, Борис, и не причина для того, чтобы отойти в сторону. – Повернувшись к нашим первым спонсорам, он решительно заявил – Парни, если вы не против, то наша команда будет акционерным обществом. Нам с Борисом будет принадлежать пятьдесят процентов плюс одна акция, а остальные акции вам и тем спонсорам, которые придут в ближайшие дни.

Мы поднялись наверх, в квартиру. Телефон в ней уже раскалился докрасна. Поэтому мне после каждого очередного разговора приходилось снова брать трубку. Однако, после семи звонков, а это звонили одни только члены группы Игоря, телефон надолго замолк и только через час кто-то позвонил, чтобы высказать мне своё фе по-французски. Это была какая-то пожилая дама и я передал трубку Дидье, а он, выслушав несколько оскорблений, передал её Ивон. Девушка послушала минуты две, как какая-то бабка костерит меня и так ей ответила, что мы все невольно смутились. Через пару минут снова раздался звонок и я попросил, чтобы Дидье сам взял трубку. Молодой адвокат согласился, послушал говорившего минуты две и прорычал в трубку:

– Мсье, лично вы будете иметь только рукава от жилетки и больше ничего. – Бросив трубку, он воскликнул – Ублюдок! Хочет вложить десять тысяч франков и требует взамен Версаль. Виктор усмехнулся и сказал:

– Парни, я буду счастлив уже в том случае, если мне хотя бы станут платить зарплату автомеханика.

Через пару часов мои «французы» отправились в ближайший отель, а мы, поговорив ещё с часок, легли спать. На следующий день мы поехали в автоцентр, где для нас уже был подготовлен отдельный сборочный бокс, оснащённый всем необходимым оборудованием. Дидье с таким сожалением покидал автомобиль, что я, не в силах видеть такую тоску в глазах молодого парня, усадил его обратно и он поехал заниматься бумажками. Ивон я попросил остаться, сказав что ей здесь будет намного интереснее. Со склада прикатили ещё один «Метеор-Гамма» и автослесари набросились на него, как банда насильников на десятиклассницу, и во все стороны полетели крылья, капот, багажник. Ребята работали так быстро, что через час на сборочных стапелях стояли два силовых каркаса без двигателей и колёс. В это время в аэропорте «Орли» уже шла разгрузка «Антея» и на большие фуры грузились контейнеры с теми комплектующими, которые я заказал.

Мы приехали в автотехцентр к восьми утра, а в десять тридцать первая фура въехала в бокс и к ней подъехал вилочный погрузчик. В двенадцать часов в автоцентр приехал на двух машинах Жан-Жак с шестью мужчинами и женщинами среднего возраста, компьютерщиками Сюрте Женераль. В боксе размером двадцать на шестьдесят метров, изготовленном из поликарбона, со стёклами из лонсдейлита, помимо склада имелась удобная бытовка с топчанами, кухня со столовой, а также просторный зал с двумя кабинетами, для проектировщиков, моё первое французское КБ с огромными окнами, выходящими в бокс. Рядом с ним стояло десять контейнеров с новейшими консолями, оснащёнными периферией, которые только выгрузили, но ещё ни один из них не раскрывали. Собственно говоря, каждый контейнер по сути дела представлял из себя рабочее место инженера конструктора, сложенное в походное положение. Как только все семеро французов подошли ко мне, именно из-за них я не переодевался в спецовку, и мы познакомились, автослесари, оторвавшись от работы, занесли тяжелые контейнеры в зал и расставили их по местам, то есть попросту равномерно по всему залу возле лючков, под которыми находились электрические розетки. Мой старый друг Женька немедленно поинтересовался:

– С какого начать, Кулибин? Подумав, я ответил:

– Жека, подсоедини к сети шесть консолей, а четыре пусть пока что остаются в походном положении. – Как только первая консоль была запитана, я спросил – Дамы и господа, кто хочет начать общение с Геей первым?

Дамы и господа из Сюрте Женераль замялись и тогда Ивон подняла руку и попросила:

– Борис, можно я попробую?

Женька быстро метнулся к стене и подкатил к консоли удобное кресло на колёсиках, а я показал жене Дидье, учительнице математики по профессии, стартовую кнопку и сказал:

– Ивон, нажми эту кнопочку.

Девушка улыбнулась и нажала на кнопку. Внутри контейнера длиной в полтора метра, шириной в метр двадцать и высотой в семьдесят сантиметров, целиком изготовленного из матового, золотисто-коричневого, поликарбона, тихо заработали электродвигатели. Сначала назад отъехал струйный, шестицветный графопостроитель, а попросту широкоформатный принтер с чернильницами на полтора литра и уже вложенным в него рулоном мелованной бумаги шириной в метр двадцать. Затем справа и слева откинулись вбок и поднялись вверх два блока и когда откинулись их крышки, увеличившие площадь стола, то из одного поднялся цветной принтер с твёрдыми восковыми чернилами, а из другого сканер. После этого откинулась, как крышка ноутбука, столешница с врезанным в неё ТФТ-экраном на тридцать дюймов, с довольно неплохой цветопередачей, и тут же поднялся вверх и выдвинулся довольно большой столик с прикреплёнными к нему клавиатурой и компьютерной мышкой, а передняя часть контейнера слегка сдвинулась внутрь. Всё, консоль была приведена в рабочее положение и Ивон только и оставалось, что сесть в кресло, откинуть крышку в правом углу столика и приложить указательный палец к фотоэлементу, чтобы включить её, что девушка и сделала, следуя моей подсказке. На экране появилось изображение Геи и наша электронная дочурка сказала по-французски:

– Здравствуйте, мадмуазель, я Гея, главный компьютер Советского Союза. Я компьютер с независимо мыслящим искусственным интеллектом. Если вы желаете общаться со мной постоянно, назовите своё имя, фамилию и род занятий, чтобы я могла присвоить вам степень приоритета и доступа к моей базе данных. На сегодняшний день она составляет шесть с половиной миллионов терабайт информации и постоянно пополняется. Ивон радостно заулыбалась и ответила:

– Моё имя Ивон Лагранж, я учительница математики, закончила три года назад Сорбонну, но моя мечта работать вместе с мужем в команде «Метеоры Франции», которую он создаёт вместе с Борисом Картузовым, Гея. Я хочу общаться с тобой постоянно и найти своё место в этой гоночной команде. Гея улыбнулась и не медля ни секунды сказала:

– Ивон Лагранж, тебе присваивается профессиональный приоритет второго уровня с доступом ко всей базе данных, относящихся к педагогике, а также ко всей информации, которая касается автомотоспорта. Если тебя это заинтересует, то ты можешь стать в команде «Метеоры Франции» специалистом по аэродинамике и баллистике, ведь эта область человеческих знаний тесно связана с математикой. – После чего добавила – У тебя красивая причёска Ивон, как и ты сама. Если рядом с тобой находится Борис Картузов, попроси его сесть за соседнюю консоль. С ним хочет поговорить Георгий Нестеров. Ивон воскликнула:

– Да, он рядом, Гея! Скажи, а я смогу разобраться в баллистике и аэродинамике? Я ведь не инженер-конструктор.

– Сможешь. – Решительно сказала Гея – Это не так уж и сложно. Я смогу быстро тебя научить тебя этому, если ты будешь заниматься по восемь часов в сутки. Прежде чем подойти к консоли, я всё же спросил:

– Мсье Лагранж, уже завтра в этом зале будет стоять такая ругань, что одну консоль лучше отвезти к нам домой. Там Ивон сможет спокойно учиться и к тому же она будет постоянно находиться на связи с нами.

Жан-Жак озадаченно покрутил головой в свою очередь поинтересовался у меня:

– Борис, но это же государственная собственность, как ты можешь ей так свободно распоряжаться?

– С чего это вдруг? – Воскликнул я – Дидье уже заплатил за все десять консолей двадцать восемь тысяч долларов, так что теперь они мои, а как только правительство Франции разрешит продавать такие специализированные консоли в вашей стране, то они станут принадлежать команде «Метеоры Франции». Кстати, как вам нравится такое название? По-моему звучит. Жан-Жак продолжил упираться и сказал:

– Но ведь эту консоль могут украсть, Борис, когда Ивон выйдет из квартиры в магазин или просто погулять. Громко вздохнув, я принялся объяснять простые истины:

– Ну, и как воры утащат её, мсье? Это здесь полы из поликарбона, а моей квартире консоль сама прикрутится к полу и в раскрытом виде её из квартиры ни один вор не вытащит. Разбить её невозможно даже кувалдой, а когда Ивон скажет Гее, кто кроме неё может работать на этой консоли, то она вообще превратится в глыбу из поликарбона, а если ещё и включит сирену, то любой вор от её воя сам тут же выпрыгнет в окно. Поймите, Гея никогда не допустит, чтобы кто-то пользовался её консолями нелегально или смог украсть консоль у владельца.

Наконец-то до свёкра Ивон дошло, о чём я ему толкую и он, махнув рукой, сказал:

– Хорошо, отвезите одну консоль к себе домой. – После чего с удивлением посмотрел на компьютерщиков и спросил их раздраженным голосом – Господа, вы так и будете стоять здесь с открытыми ртами? Приступайте к работе.

Это позволило и мне развернуть ещё одну консоль, сесть за неё и связаться с Жориком. На этот раз Гея со мной не общалась также долго, как с Ивон, но мы с ней поприветствовали друг друга. Жорка, появившись на экране, сразу же заявил:

– Ну, и как тебе мой подарок, Карузо? Цени, я выбил для тебя аж десять специализированных консолей.

– Ага, как же, даритель, так я тебе и поверил. – Ехидно ответил я другу – Ты лучше скажи, сколько консолей ты под это дело выклянчил у Георгия Ивановича. Жорик осклабился и ответил:

– Двадцать восемь, Боря. Полностью закрыл все свои дыры. Я тебя вот о чём хочу спросить. Тут мне на стол утром положили правительственную телеграмму, в которой сказано, чтобы мы срочно спроектировали для Франции большой поликарбоновый завод. Вот я и подумал, ты бы там пошустрил и пробил себе базу рядом с ним, тебе же всё равно придётся где-то размещать свою конюшню. Трассу ты там вряд ли построишь, но испытательный трек-то можно будет туда втиснуть. Если договоришься, то кинь мне сразу же топографию местности, данные по грунтам и карту коммуникаций, а мы дня за три-четыре изготовим проект и я сразу же начну отгружать комплектующие и материалы.

Попросив Жору подождать, я подошел к Жан-Жаку и рассказал ему о предложении главного инженера завода «Метеор». Тот выслушал меня и недоверчиво спросил:

– Борис, неужели ваши специалисты смогут спроектировать целый завод всего за четыре дня? Хорошо, я сейчас схожу в машину и поговорю с премьер-министром. Это очень заманчивое предложение, Борис, получить от Советского Союза не цех, а большое предприятие с уникальными технологиями. Улыбнувшись, я сказал:

– Вот видите, Жан-Жак, руководство Советского Союза на деле доказывает свою готовность к сотрудничеству. Этот завод сможет поставлять свою продукцию на десятки французских предприятий и тогда уже их продукция станет самой лучшей в мире. Правда, при этом она будет ещё и вечной, а это потребует её постоянного обслуживания и модернизации в процессе эксплуатации. Многим предпринимателям это будет сложно понять.

Жан-Жак молча кивнул и вышел из компьютерного зала, в котором компьютерщики из Сюрте Женераль принялись с увлечением общаться с Геей и та поражала их своим каждым новым заявлением или ответом на вопросы всё больше и больше. Всё правильно, то же самое происходило и в Советском Союзе. Я тоже покинул компьютерный зал, зашел в бытовку и там переоделся в новенькую спецовку, после чего приступил к работе на стапеле. Всё, что являло собой «Метеор-Гамма» уже было вывезено из бокса и сдано на склад. Вообще-то мне было бы намного проще получить со склада просто раму, но я должен был показать французам, что шасси «Метеора-Гамма» является универсальным. Жан-Жак отсутствовал часа полтора, а когда вернулся и увидел меня в спецовке, уже чумазого и с гаечным ключом в руках, расстроился и чуть ли не взмолился:

– Борис, немедленно прими душ. Нам нужно ехать в Бийянкур, в штаб-квартиру концерна «Рено». С горестным вздохом я с издёвкой сказал:

– Мсье Лагранж, если меня будут дёргать каждые пять минут, то я никогда не выкачу из этого бокса гоночный болид. Там речь пойдёт только об одном, как побыстрее построить завод. Берите четыре консоли, две отвезите в своё ведомство, одну доставьте вместе с Ивон в на бульвар Франклина, из-за того, что она находится здесь, я даже не могу выматериться, а ещё одну везите в штаб-квартиру «Рено» и покажите им, на какую кнопку нажать. Поверьте, Князев и Жора быстро обо всём договорятся. Вы только пробейте для нового завода такое место, где можно построить испытательный трек, а всё остальное сделают уже без вас.

Жан-Жак так и поступил и в боксе остались все свои, так что я мог спокойно, нет, не выругаться, а просто облегчённо вздохнуть. Мои «французы», однако, не расслаблялись и с французского языка на русский не переходили. Как только первый зам шефа Сюрте Женераль уехал, привалила целая толпа «спонсоров» и тут же отправилась переодеваться в спецовки. Некоторые из спонсоров хорошо говорили по-русски, но все вместе они имели самое прямое отношение к Франции. В этой стране у КГБ имелись «спящие» агенты и многие из моих друзей просто их заменили, так как все они были прекрасными лицевыми танцорами, а «спящий» агент тем и хорош, что даже его отпечатки нигде не фигурируют, не говоря уже о всех прочих приметах. Когда приехал несколько расстроенный Дидье, с которого руководство Формулы-1 потребовало бешенные деньги, целых полмиллиона долларов за то, чтобы заменить команду «Текно», пусть и провалившей минувший сезон полностью, на ещё не созданную толком новую команду без гоночных болидов.

Как только я представил Дидье новых спонсоров и сказал ему, каким капиталом мы располагаем, парень немедленно повеселел и мы пусть и с большим опозданием, но всё же отправились на кухню, чтобы пообедать. Ребята привезли из Союза в Париж здоровенный контейнер с домашней солкой, а потому я просто блаженствовал. Продукция домашнего консервирования понравилась и Дидье, а потому, загрузив в багажник дюжину трёхлитровых баллонов и два десятка литровых банок, я вытурил его из бокса и он поехал домой. Сразу же после этого мы с Игорем отправились в компьютерный зал, чтобы поговорить о своём, о девичьем, то есть шпионско-вредительском. Первым делом мой друг спросил меня с участием во взгляде:

– Ну, как прошла твоя проверка, Боря?

– Вроде бы неплохо, Игорёк. – Ответил я – Думаю, что оба Жана так ничего и не заподозрили, но с надутием мне пуза исключительной гениальности наши московские начальники явно перестарались. Вот хоть убей меня, Игорь, но я никак не могу понять, за каким чёртом нужно было привлекать к этому делу Брежнева? Да, и с поликарбоновым заводом, рядом с которым будет находиться наша база, тоже перебор вышел. Игорь развёл руками и сказал со вздохом:

– Борь, извини, на так решил Юрий Владимирович, а ему виднее, чем нам с тобой. Недовольно крутя головой, я проворчал:

– Ему-то виднее, а мне теперь красней перед людьми, ну, я имею в виду обоих Жанов. Пойми, одно дело, когда восемнадцатилетний сопляк стучит себя пяткой в грудь и вопит: – «Я гений!», это ещё можно списать хотя бы на юношеский максимализм, на тщеславие, в конце концов, но когда сильные мира сего начинают повторять, как кришнаиты мантру, кивая головами: – «Он гений, он гений, он гений, внимайте ему, люди, он же гений.», то это может вызвать большие подозрения. Ты думаешь что, в Сюрте Женераль работают легковерные дураки? Игорь вздохнул и сказал, переходя на вы:

– Борис Викторович, во-первых, вы действительно человек больших способностей… Махнув рукой, я перебил его:

– Игорёк, хоть ты отложи в сторону эти еврейские приседания. С таким помощником, как Бойл, любой дурак, кому угодно покажется гением. Не в этом ведь дело, а в том, что люди не любят, когда кто-то намного умнее их. Они таких типов опасаются. Однако, Игорь был непреклонен:

– Нет, Боря, ты ошибаешься. Первоначальный стержень легенды был таков, твои друзья потребовали от тебя, чтобы ты закончил десятилетку, а твоя семья и Ирочка их поддержали. Ещё в апреле ты экстерном сдал экзамены, но потом, на зло всем, запил и потому просто физически не мог поехать в Москву, чтобы поступить в институт. Ирочка решила проучить тебя по своему, развелась с тобой и вышла замуж за заместителя Князева, Бориса Орлова, ты вконец озверел, перестал квасить, быстро подготовился и сбежал из страны, чтобы доказать всем, что дурака, пардон, гения учить, только время терять. Юрий Владимирович, который дал добро на эту легенду, приказал нашим аналитика и психологам прокачать ситуацию и просчитать, как её можно усилить и те вскоре дали свои предложения. Вот поэтому, когда стало известно, что «заговор» полностью провалился и ты выкинул такой фортель, Георгий Иванович и Дмитрий Миронович вызвали всех «заговорщиков» на ковёр и сурово всех вздрючили, а Орлова и вовсе примерно наказали, он теперь в чине капитана на Чукотке моржей считает, хотя на самом деле получил звание генерал-майора и возглавил новый главк в КГБ. Ну, а твои боссы помчались в Москву и стали доказывать в Политбюро, что раз всё обошлось и ты объявился в Марселе живым и невредимым, то в отношении тебя нужно принять особое решение. Создать все необходимые условия, чтобы у тебя в заднице вся сажа выгорела, а заодно с твоей помощью двинуть за рубеж наши самые передовые технологии. Ты думаешь почему Юрий Владимирович попросил тебя продемонстрировать любым доступным способом этим босякам на «Клементине» все свои способности? Да, только потому, чтобы три разведки рано или поздно догадались, что таких парней, как ты, в советской армии до чёртиков и потому ни одной армии просто нечего будет ловить, если кто-то посмеет напасть на нас. Ладно, Боря, пока что всё идёт просто замечательно, зато я теперь хоть об одном не буду думать, о режиме безопасности на нашей с тобой главной базе. Её нам обеспечит Гея.

Возразить мне было по сути дела нечего, а потому я просто развёл руками и мы вернулись в сборочный цех бокса.

Глава 9

Две сумасшедшие недели декабря

В первый день, закончив работу в половине одиннадцатого, мы подготовили обе рамы к сборке. На самом деле болид был полностью готов вплоть до последней гайки и нам только и оставалось, что прокалить в муфельных печах его аэродинамические обвесы и антикрылья. На следующий день, раскидав работу по мастерам, дождавшись приезда Дидье, я отправился вместе с ним сначала в бутик мужской одежды, где мы купили себе по паре английских костюмов и по полдюжины сорочек. Отправив посыльного с коробками на бульвар Франклина, нарядно одетые, мы принялись обивать пороги различных офисов, где я должен был появиться в обязательном порядке. С этой морокой мы покончили к двум часам и сразу же отправились в автоцентр «Метеор». Газетчики уже пронюхали, что мы с Дидье приступили к регистрации национальной французской гоночной команды и попытались было напасть на нас, но мы проехали в закрытую зону и скрылись от них в боксе. Там мы сразу же провели собрание нашего закрытого акционерного общества и все расписались в распечатанных на принтере доверенностях, после чего Дидье сел за консоль и занялся бумагами. Он ведь был по профессии адвокатом, хотя и не имел своей практики, а раз так, то пусть поскрипит пером на благо всех нас и во славу Франции.

Как бы то ни было, но работы, и работы сложной и ответственной, хватало, ведь оба болида вовсе не представляли из себя разобранной на части машины, а потому вкалывать нам предстояло по двенадцать часов и больше. Календарь показывал, что сегодня уже восьмое декабря, а нам предстояло собрать машины и выкатить их из бокса на позднее двадцать третьего декабря, что обещало всем на две ближайшие, сумасшедшие недели весёлую жизнь, но никто не жаловался. Да, и на что им было жаловаться, ведь премиальные я пообещал им просто царские, вернутся домой на «Гаммах», если захотят их купить. Но и без обещанных премий настроены все были по боевому, а в Париж загодя приехали все те ребята, с которыми мы делали наши первые гоночные машины и тоже в дикой спешке, но уже не на коленке. На этот раз в специально построенном и оснащённом боксе имелось всё необходимое из станков и оборудования, кроме больших муфельных печей для обжига и отпуска поликарбона.

Ещё в Союзе, только начав планировать операцию по проникновению на Запад, я сразу же сказал, что нам нужно будет слегка приоткрыть завесу тайны над поликарбоном. Если, конечно, французское правительство и президент пойдут навстречу советскому руководству. Французы согласились на сотрудничество в полном объёме и даже заявили о своём желании пойти на серьёзные, большие переговоры, в том числе касающиеся отмены царских долгов и совместной работы в странах Африки. Более того, Франция желала подписать очень широкий, антиблоковой направленности, договор с Советским Союзом. Обо всём этом уже было чётко и ясно сказано нашему послу, а потому готовился визит Брежнева во Францию, который должен был состояться весной будущего года. Как и было об этом заявлено, в Советском Союзе шло сокращение вооруженных сил, причём не тупое и неуклюжее, как в моём прошлом, а грамотное даже без моих подсказок, но всё-таки с подачи Геи. Так все части железнодорожных войска и военно-строительные части, знаменитый советский стройбат, которому даже автоматов не дают, солдаты стройбата и без них в бою сущие звери, превращались в самые обыкновенные строительные компании, закрытые акционерные общества с участием государства в их уставном капитале, а потому их офицеры и подавляющее большинство солдат, которым объяснили все перспективы, просто сняли с себя военную форму.

Точно так же поступали всякий раз, когда имелась хотя бы малейшая возможность не разрушая уже имеющегося потенциала, превратить воинские части в мирные компании, способные производить продукцию и оказывать услуги бизнесу и населению. По этому поводу на Западе кое-кто стал было вопить, что Советский Союз не сокращает свои вооруженные силы, а просто перекрашивает армейские части, но это вызвало такой хохот, прежде всего в среде бизнесменов, что эти господа мигом заткнулись. И действительно, как-то трудно представить себе, что десять строительных батальонов, сведённых воедино и ставших довольно крупной строительной компанией, да, к тому же акционерным обществом с блокирующим пакетом акций в двадцать пять процентов, принадлежащим государству и пятьюдесятью процентами акций, принадлежащих трудовому коллективу, кто-то сможет вновь сделать армейской частью. Тем более, что тот солдат, который всё же уходил на дембель, терял право на акцию и та продавалась за чисто символическую сумму тому человеку, кто заменял его на конкретном рабочем месте.

В общем работа в Советском Союзе в связи с сокращением армии тоже началась большая и очень важная, но что самое главное, при этом не то что офицеры, а даже солдаты оставались довольными, ведь им объясняли, что такое закрытое акционерное общество и что такое дивиденды, то есть чистая прибыль, которую они же сами и распределят между собой по итогам работы за год. Ну, а если учесть то обстоятельство, что прежде всего в бывшие воинские части, а ныне гражданские компании были направлены наноуглерод и асфальтеновая смола, то их продукция была конкурентоспособной даже в США. Превращение природного минерального сырья в наноматериалы с помощью специально выращенных культур микроорганизмов, которое пока что держалось в строжайшей тайне, явилось одним из мощнейших рычагов влияния на умонастроения в мире. Об том, что советские учёные разработали такие технологии, Брежнев должен объявить весной семьдесят третьего года, но это вовсе не означало, что после этого они станут широко доступными. Чтобы их получить, как Западу, так и Востоку вместе с Югом, предстояло ещё хорошенько и основательно постоять в позе просителя.

Да, процесс превращения обычных дрожжевых грибов в микроорганизмы-энергофаги, которые способны перерабатывать в наноматериалы многие виды руд, коренным образом изменял индустрию и делал её миниатюрной, компактной и что самое главное, малозатратной и не то что неэнергоёмкой, а наоборот, производящей электроэнергию в огромных количествах. При этом бионанотехнологии были совершенно безопасными, ведь те микроорганизмы, которые расщепляли руды практически на атомы, из которых потом можно было получить сложные фуллереновые композиты с заранее заданными свойствами, мог проходить только в условиях специального биохимического реактора, а потому они никак не могли, вырвавшись наружу, допустим, сожрать всю Землю. Вне реактора они практически моментально погибали, зато внутри него творили чудеса. Это была новая технологическая эра и самое главное, что все изделия из наноматериалов отличались невероятной прочностью, износостойкостью и долговечностью, что самым коренным образом меняло отношения между людьми в обществе.

К изготовлению двух таких изделий, а точнее к их сборке, приступили и мы в боксе советского автоцентра, размещённого в Париже на Рю Бельвиль. Гоночный болид мы спроектировали вместе с Бойлом, причём в данном случае я выдавал технические идеи, а тот их оценивал и иногда критиковал очень жестко и беспощадно. Если посмотреть на него сверху, он был похож в плане на самолёт «Ту-144» или «Конкорд», а если угодно, то и на летящего гуся. В том смысле, что имел, как и болиды моего времени, удлинённый узкий монокок с капсулой безопасности для пилота, и треугольную заднюю часть, выполненную в виде идеально обтекаемого антикрыла, в котором прятались задние колёса. Оба передних колеса также были снабжены обтекателями, как и все узлы и детали передней подвески. На носовой части монокока, перед элегантными пилонами передних колёс с обтекателями, резко снижающими их аэродинамическое сопротивления, крепились два трапециидальных антикрыла, способных создавать большую прижимную силу. Второе антикрыло размешалось над задними колёсами. Ширина монокока была такова, что в него можно было спокойно «вложить» капсулу безопасности, оснащённую лонсдейлитовым фонарём как на парня ростом в два метра пять сантиметров, то есть даже повыше Игоря, так и подготовленную для какого-нибудь шпингалета.

Болид у нас получился очень красивый, длиной в четыре метра семьдесят пять сантиметров, шириной в два метра и высотой в девяносто пять сантиметров, с задним антикрылом его высота достигала одного метра сорока сантиметров. Он имел совершенную, абсолютно обтекаемую аэродинамическую форму и потому очень маленькое аэродинамическое сопротивление. Бойл идеальным образом рассчитал диаметр его колёс, передние были немного меньше, чем задние, а потому скорость обещала быть просто запредельной. Активная подвеска практически не допускала отрыва колёс от дорожного полотна, но что самое главное, у него не было огромных воздухозаборников, так уродующих гоночный автомобиль. Наш новый девятицилиндровый, рядный двигатель сухого скольжения не наждался ни в какой иной системе охлаждения, кроме обдува, а потому всего трёх щелевидных воздухозаборников над ним, исключающих попадание внутрь двигательного отсека воды во время ливня, хватало с лихвой. Он был предварительным двигателем и имел мощность в тысячу сто лошадиных сил при двадцати тысячах оборотах, но почти такие же размеры, как и двигатель завтрашнего дня.

Отличительной особенностью нового болида было то, что он имел огромный фонарь из лонсдейлита, обеспечивающий гонщику прекрасный обзор. К фонарю на прозрачных пилонах с функциями регулируемого антикрыла крепились два широко разнесённых больших зеркала заднего вида, помещённых в обтекатели. В передней части фонаря имелось два желоба с штангами, по которым с большой скоростью двигался вверх и вниз эластичный дворник стеклоочистителя. В нижней части фонаря имелись также форсунки омывателя, а потому ему не были страшны даже большие комья грязи, но такие из-под колёс гоночных автомобилей не вылетали. Этот болид, как и все прочие метеоровские автомобили, так же был сверхпрочным, а поскольку в нём нельзя было установить такую капсулу безопасности, которая смягчала бы удары, то в нём была применена совершенно иная система безопасности. Для каждого гонщика изготавливалось из поликарбона анатомическое кресло-экзоскелет, которое обхватывало собой всю его заднюю часть включая ноги и руки. В этом кресле, покрытым слоем вспененной асфальтеновой резины толщиной в три сантиметра под замшей, все детали были подвижными.

Пилот болида мог даже ходить с ним на теле, но установленное на специальные подвижный каркас, в случае удара, довольно массивное и потому весившее шестьдесят килограммов, кресло моментально обретало прочность поликарбонового монолита. Всё тело, ноги, руки и даже голова пилота с гоночным шлемом, кроме кистей рук и ступеней, плотно пристёгивались к креслу эластичными, но чертовски прочными, широкими бандажами, а потому вылететь из него он не мог ни при каком ударе. Гоночный болид, как и любой «Метеор», можно было разрушить полностью, но для этого он должен был столкнуться с бетонным монолитом толщиной в полтора метра, имеющим огромную массу, а такие на дорогах, как правило, не ставились. При желании, конечно, любой идиот мог найти, о что разбиться, но это был бы весьма дорогой способ самоубийства. К тому же все «Метеоры» класса «Полная автоматика», оснащались консолями Геи, а она ни в коем случае не допустит ничего подобного, то есть не позволит водителю или гонщику разогнать машину до безумных скоростей там, где это небезопасно и чревато последствиями.

Два таких гоночных болида нам и предстояло срочно довести до ума и выкатить из ворот автотехцентра. Из Союза во Францию уже выехали два здоровенных кунга и два отличных отеля на колёсах, а вскоре должен был ещё и вылететь и военно-транспортный самолёт «Ан-22», знаменитый «Антей», который гоночная команда «Метеоры Франции» зафрахтует на целый сезон, чтобы добираться из Франции до самых отдалённых трасс. Самолёт уже был оснащён новой топливной аппаратурой и переведён на водородное топливо, а потому его дальность полёта резко увеличилась. Так что хотя гоночная команда, как таковая, ещё не была создана, мы были уже готовы к гонке и мои помощники во Франции хотя и были офицерами КГБ, вовсе не являлись балластом. Все они почти год, а некоторые ребята и больше, в числе прочего осваивали профессию автомеханика, автослесаря, модельщика и вообще много чему научились. В эту загранкомандировку отобрали только тех офицеров, которые обладали не только специальными знаниями и навыками, необходимыми разведчикам, но и умели работать руками и хорошо думать головой, что и как нужно сделать, чтобы машина поехала.

Мы занимались в боксе той работой, которую хорошо знали и в которой понимали толк не смотря на всю её новизну. Поэтому уже через пять дней мы отвезли на автозавод концерна «Рено» все детали, которые нужно было прокалить, кроме, разумеется, тех, которые должны были превратиться в лонсдейлит. Их мы получили полностью готовыми. Дидье полностью выпал из этого процесса и появился в боксе после того, как представил меня нескольким французским чиновникам только для того, чтобы я снял с него мерки и ему пошили три гоночных комбинезона и изготовили два шлема – тренировочный и боевой. На автозаводе все технологи и инженеры пришли в изумление, когда узнали, что на первоначально этапе поликарбон прекрасно обрабатывается и вместо сварки просто склеивается, и только после нагрева до определённых температур, превращается в сверхпрочный материал, причём с различными свойствами, ведь из него можно было изготавливать даже практически вечные пружины различной степени упругости. В Советском Союзе уже все убедились в исключительно высоких качествах поликарбона, как конструкционного материала, но там знали и композитные фуллерены, которые в несколько раз превосходили поликарбон по прочности.

Впервые их предстояло испытать на нашем гоночном болиде, в котором подвеска, тормозные диски, трансмиссия и двигатель были изготовлены металлополикарбона. Ну, как раз меня не стоило ни в чём убеждать, так как об этих композитах мне подробно рассказал Бойл. Создателей космической техники тоже, а вот кое-кто ждал, как они покажут себя на нашей машине. Через три дня после того, как мы пропекли аэродинамические обвесы, к этому моменту уже было также готово кресло и капсула безопасности для Дидье, мы приступили к сборке болида. Как раз в то утро директор нашей команды влетел в бокс с радостными воплями, потрясая какими-то бумагами – команда «Метеоры Франции» была не только официально зарегистрирована, но и включена в список команд, допущенных к чемпионату мира Формулы-1 одна тысяча девятьсот семьдесят третьего года. Радость радостью, но мы не смотря ни на что приступили к сборке болидов, а через два дня, двадцатого числа, залили в баки топливо и я принялся настраивать их двигатели. Специальная аппаратура показала, что они развивают мощность в тысячу сто восемьдесят лошадиных сил и раскручиваются до двадцати одной тысячи оборотов в минуту. Если учесть, что двигатели всех остальных машин имели мощность в два, два с половиной раза меньше, то судьба чемпионата мира была фактически предрешена, но этого не хотел.

Всё это время я буквально жил в боксе и только вечером двадцать второго числа поехал с Дидье к себе домой. Работу в этот день мы закончили рано и уже в шесть часов вечера приехали на бульвар Франклина. Мой новый французский друг пожелал машине спокойной ночи и, беспечно оставив её на улице, направился к дверям. Его «Метеор-Гамма» уже пытались трижды открыть, но он, словно «Бэтмобиль», успешно отразил все атаки, всякий раз ослепляя угонщиков яркой вспышкой и извещая тех, что их рожи сфотографированы. Так оно и было, ведь мы специально вмонтировали в него целых шесть миниатюрных фотокамер со вспышкой. Уже этого одного вполне хватило, чтобы угонщики ретировались. Поэтому-то Дидье, проявив плёнку и передав фотографии незадачливых угонщиков в полицию, и не беспокоился, как проведёт ночь его автомобиль. Ивон всё это время занималась баллистикой, аэродинамикой и маршрутами гоночных трасс. Гея знала о нашем новом болиде абсолютно всё и теперь вместе с ней определяла самую выигрышную траекторию движения по всем трассам. В дальнейшем её наработки пригодятся нам в боевых условиях, когда мы примем участие в гонках чемпионата мира Формулы-1.

Дидье очень хотел сесть за руль болида, и всю дорогу доказывал мне, что умеет гонять очень быстро и готов показать это в любую секунду. Что же, азарт дело хорошее, но парня ещё нужно было проверить в деле, то есть на трассе, а на автодром «Поль Рикард», расположенный в тридцати с лишним километрах от Марселя, мы собирались выехать сразу после Рождества и немедленно приступить к тренировкам. Когда мы поднялись на седьмой этаж и вошли в квартиру, то я первым делом сел в кресло, закурил и попросил Дидье раздеться до трусов. Тот удивлённо посмотрел на меня, но послушался и вышел из просторной гостиной, в которой я спал в первую ночь на диване. Ивон, в глазах которой тоже читалось недоумение, села на диван и принялась поджидать мужа. Вскоре вошел Дидье, одетый в купальные плавки. Без одежды он оказался в общем-то довольно неплохо развитым физически парнем, но всё же был слабоват. Печально вздохнув, я громко сказал:

– Да, Дидье, ты, конечно, выглядишь неплохо, на дистрофика не похож, но, увы, для того, чтобы полностью выкладываться на гонках и переносить перегрузки, твоё тело не годится. Подождите меня здесь пару минут, ребята.

Я сходил в ванную комнату, разделся там, надел халат и вернулся. Когда я снял бордовый махровый халат, купленный в бутике, и Дидье, и Ивон удивлённо ахнули, а мой партнёр сказал:

– Да, Борис, у тебя мускулатура, как у культуриста. Ты хочешь сказать мне, что я тоже должен накачать себе такую?

– Нет, Дидье, хотя тебе не мешало бы окрепнуть, это вовсе не обязательно. – Улыбнувшись ответил я и добавил – Ребята, вы лучше посмотрите, что я умею делать с этим телом. Хотя здесь и тесновато, мне вполне хватит места, чтобы показать это.

Я не стал слишком затягивать с демонстрацией своей гибкости, ловкости и силы, но всё же показывал акробатические этюды минут пятнадцать, прежде чем сел в кресло. Ивон захлопала в ладоши и восторженно воскликнула:

– Дидье, ты должен обязательно научиться делать так же! Усмехнувшись, я сказал:

– Ивон, будет куда лучше, если вы оба научитесь этому. Не знаю почему, но генерал Олтоев назвал эту систему куэрнинг. Послезавтра во Францию прилетает большая группа целителей из Советского Союза, и в их числе моя знакомая, Таня. Как только мы приедем в Марсель, а она ради меня попросила направить её в этот город, то вы оба пройдёте курс лечения. Вам только кажется, что вы абсолютно здоровы, а копни поглубже, найдётся не один десяток болячек. Таня пробудет у нас в тренировочном лагере трое суток. Она пообещала, что научит меня полному комплексу, так что я ещё и стану врачом команды, точнее целителем. Я занимался в её группе куэрнингом несколько месяцев и она говорит, что из меня получится хороший куэрн, то есть целитель. Ивон радостно заулыбалась и сказала:

– Дидье, я недавно читала статью в «Пари Матч» о куэрнинге, это действительно нечто фантастическое. Генерал Олтоев купил в тридцатые годы в Тибете глиняного Будду, а потом он у него случайно разбился и оказалось, что в нём лежит свиток с трактатом. Он не такой уж и древний, да, к тому же написан не на санскрите, а на тибетском языке, но содержит в себе такие знания о природе человека, о существовании которых медики даже и не подозревали раньше. Оказывается, куэрн только включает в человеке механизмы самолечения и регенерации, а дальше организм человека лечит себя уже сам и даже мозг даунов способен прийти в норму и таких случаев уже много. Натягивая на себя халат, я сказал девушке:

– Ивон, я могу рассказать тебе ещё более удивительные вещи о куэрнинге, но лучше это сделать за ужином. Ивон состроила умильную рожицу и призналась:

– Мальчики, в доме нет ничего, кроме кофе и горчицы. Давайте сегодня поужинаем в ресторане, а завтра я куплю все продукты, которые нужны Борису для русского стола. Борис, тут неподалёку есть русский ресторан, в нём очень хорошо готовят. Отрицательно помотав головой, я возразил:

– Не пойдёт, Ивон. Там меня обязательно кто-то из русских узнает, затеется драка и мы проведём ночь в полиции.

– Тогда пойдёмте в тот ресторан, который на Эйфелевой башне. – Предложила Ивон и я согласился:

– А это предложение мне нравится. Думаю, что большой кусок жареного мяса мне там дадут. К тому же я видел Эйфелеву башню только издали и мне хочется посмотреть на неё вблизи. Ну, что, тогда одеваемся и идём туда?

Дидье попросил не спешить, позвонил в ресторан и заказал столик. Можно подумать, зимой в Париже полно туристов. Мы оделись, как парижане среднего достатка. На мне и Дидье были надеты строгие, тёмные костюмы, а Ивон надела вечернее платье. Когда зашел вопрос о том, как добираться Эйфелевой башни, машина-то была двухместной, я предложил пройтись до неё пешком. Дидье и Ивон немного подумали и согласились. Мы спустились на лифте вниз, вышли из дома и не спеша пошли в сторону парка, разбитого возле дворца Шайо, он же Трокадеро. В ресторане нас ждали только через полтора часа, в восемь часов двадцать минут. Вскоре мы вышли на главную аллею и пошли вдоль длинного бассейна к мосту, за которым возвышалась Эйфелева башня. По пути мы весело болтали о всякой ерунде и лишь изредка о гонках. На автодроме «Поль Рикар» гонщики уже начали тестировать свои машины и сразу после Рождества мы тоже приступим к тренировкам. Честно говоря, я ведь ещё ни разу не сидел за рулём настоящего гоночного болида, хотя на «Метеоре-Гамма» ездил даже побыстрее, чем лучшие гонщики в две тысячи пятнадцатом году. Этому способствовала машина и то, что я всё-таки куэрн двенадцатой ступени. Поэтому и у Игоря-Анри в грядущем чемпионате имелся всего один конкурент.

Чтобы чемпионат не превратился в избиение младенцев, новый поликарбоновый завод во Франции, к строительству которого должны приступить сразу после Рождества под Парижем, рядом с Медон-Шавилем, было решено дополнить большим цехом, а фактически небольшим автозаводом по изготовлению деталей гоночных болидов. В общем инженеры любой команды смогут занять там бокс побольше того, в котором мы собирали «BK – I», то есть «Болид Картузова» и сварганить свою собственную гоночную машину с помощью Геи и движок к ней. Или взять за основу метеоровское шасси и мою девятку, что обойдётся любой конюшне значительно дешевле. В чемпионате Формулы-1 семьдесят третьего года должны были принять участие самые разные по своему виду гоночные машины, в том числе и «клешня лобстера». Все они вместе взятые имели только один серьёзный недостаток – были смертельно опасны для пилотов и уже на автодроме «Поль Рикар» мы с Игорем должны были доказать всему миру автогонок, что гонять можно на чём угодно, хоть на карте, но только в том случае, если он построен по нашей, неубиваемой схеме из поликарбона, да ещё и с применением нашей, метеоровской системы безопасности пилота.

Уже в феврале на испанском автодроме «Каталунья» в Монтмело должен был стартовать чемпионат мира по шоссейно-кольцевым мотогонкам, а фактически Европы, так как подавляющее большинство гонок проходило на европейском континенте, на котором я также собирался выступить. Вот там у меня будет конкурент и ещё какой – Батрак. На этой гонке я собирался показать нашу новую разработку – «Автоматизированный комплекс безопасности мотогонщика» и доказать всем, что и супербайк тоже может быть вполне безопасным гоночным болидом на двух колёсах. Раз уж в Медон-Шавиле будет всего за три месяца построен завод, на котором нашей команде будет отведён здоровенный цех, а рядом с ним настоящий фешенебельный автодром, то почему бы не изготавливать на нём гоночные супербайки с роторно-лопастным двигателем инопланетной конструкции? Ну, а до того момента я собирался собрать такой супербайк в боксе автоцентра «Метеор». Чертежи на его детали я уже начал изготавливать на консоли Геи. Точнее я рисовал их эскизы с помощью Бойла, а Гея доводила их до ума, а поскольку на «Метеоре» уже имелись точнейшие копировально-фрезерные станки с компьютерным управлением, то их изготовят очень быстро.

Мы не спеша дошли от дома до Эйфелевой башни, поднялись на лифте в ресторан и там поужинали. Прогулка по вечернему Парижу мне понравилась. Париж конца семьдесят второго года отличался от Парижа начала двадцать первого века, когда я бывал в нём несколько раз, в лучшую сторону. Машин было меньше, улицы выглядели гораздо чище, но самое главное, по городу не слонялись толпы чернокожих и прочих излишне смуглых французов. Они ещё не успели заполонить Париж и превратить этот город чёрт знает во что. Не было их и в ресторане, в котором ужинала и отдыхала вполне респектабельная публика. В начале одиннадцатого мы покинули ресторан, отправились пешком домой и на нас никто не напал с целью ограбления. Следующий день у нас был праздничным. С утра мы устроили в боксе фуршет и отблагодарили сотрудников автоцентра, особенно тех рабочих, которые помогали нам собирать оба болида. Это было до обеда, а после обеда мы встречали первых официальных гостей – делегацию из концерна «Рено», для которой тоже устроили уже даже не фуршет, а самую настоящую вечеринку с выпивоном, на которую прибыли не только оба Жана, но и Нинон. Глава концерна «Рено», посмотрев на наши болиды и посидев в нём, достал чековую книжку и в одночасье мы обрели богатого спонсора.

Жан-Жак, осмотрев наши болиды и даже посидев в одном, как и многие другие гости, остались очень довольны. Осталась довольна и Нинон, вот только Дидье немного расстроился. Анри весь вечер ухаживал за Нинон, а в самый разгар вечеринки, взяв у директора электронный брелок-ключ, уехал из автоцентра вместе с сотрудницей Сюрте Женераль. Поэтому, когда вечеринка закончилась, нам мы поехали домой на такси. На следующий день состоялись уже куда более важные смотрины. К нам в бокс приехали чиновники французской федерации автоспорта и нас почтил своим вниманием даже сам Берни Эклстоун, но в начале семидесятых он ещё не имел того веса, как в моё время. Вот тут-то и началось самое интересное. Поскольку большинство гостей были в прошлом автогонщиками, то они смогли легко понять, что наши болиды на два порядка лучше всех тех, которые будут состязаться в сезоне Формулы-1 семьдесят третьего года. Кое-кто даже стал громко заявлять о том, что нас нужно снять с соревнований и тогда мы с Дидье и директором автоцентра «Метеор» подвели их к большому стенду и показали эскизные проекты нового завода поликарбоновых изделий, завода по производству деталей для изготовления гоночных автомобилей с двумя десятками сборочных боксов, а также проект нового, суперсовременного автодрома имени генерала де Голля.

Как только господа узнали, что точно такие же болиды, как и наш, но с различными усовершенствованиями и изменениями своего собственного изобретения сможет за не такие уж и огромные деньги собрать любая команда, тон высказываний изменился. Директору автоцентра стали было задавать вопросы технического характера, но он немедленно перевёл все стрелки на меня. Поначалу боссы французского авто и мотоспорта ещё сомневались, но уже через десять минут разговор приобрёл совершенно иную окраску. Больше всего им понравилось, что инженеры, конструирующие новые болиды, смогут работать на консолях Геи, а самым решающим моментом явилось то, что с помощью одной консоли, вынесенной в зал, я смог сфотографировать всех желающих и за каких-то пять минут распечатать огромный фотоснимок. Изображение получалось вполне приличного качества, не хуже офсетной печати и к тому же цветное. Показал я им, как инженер-конструктор сможет, нарисовав простенький эскиз детали, всего за полчаса сделать идеальный чертёж, который можно смело передавать в цех.

По итогам общения с функционерами французского и мирового автомотоспорта, у меня сложилось стойкое впечатление, что нашими болидами они просто поражены, а вот на нас троих, как на их пилотов, смотрят, как на червяков. Что касается Дидье, то я и сам не знал ещё, чего этот парень стоит, а вот относительно Игоря они сильно заблуждались. Во-первых, потому, что этот парень действительно был прекрасным гонщиком, а, во-вторых, как куэрн восьмого уровня, он мог держать ускорение двенадцать минут подряд и перезаряжался очень быстро. Так что даже для меня он был достаточно серьёзным, но что самое главное, бескомпромиссным противником. Ну, может быть я всё же выигрывал у него в быстроте реакции и всё же был на двадцать один килограмм легче. То, что нас ни во что не ставили, поняли все наши ребята и потому, как только важные господа уехали, принялись громко возмущаться и больше всех горячилась Нинон. Эта девушка считала, что хотя Анри и не снискал лавров на трассе автогонок Формулы-1, порвёт всех. Интересно, с чего бы это такая уверенность? Не иначе минувшей ночью Игорь доказывал ей, что он не чета мне не только в постели, тут она не могла нас сравнивать, но и на ночной дороге. Но ведь и тут она тоже не могла сравнивать меня с этим Гераклом. Ну, ничего, поживём – увидим.

Рождество мы провели в Париже, а рано утром двадцать пятого числа выехали в Марсель. Чтобы наша жизня сделалась полегче, махнув рукой на всё, благо наш спонсор внёс вклад в размере сорока миллионов франков, потребовав от нас знакомить его со всеми нашими новыми разработками первого, мы уже не бедствовали, я разрешил Дидье взять в лизинг ещё три «Гаммы», а к ним ещё два седана «Метеор». Таким образом у нас вместе с двумя громадными двухэтажными, четырёхосными отелями на колёсах и двумя огромными кунгами, в каждый из которых помещалось по два болида, у нас имелось теперь десять автомобилей. В принципе для того, чтобы путешествовать по всему миру от одной трассы Формулы-1 до другой, нам хватало и двух машин, но завод «Метеор» всё же сдал нам в аренду четыре. Два мобильных ангара с автомастерской и два отеля на колёсах изготовили в космическом цехе завода «Метеор» взяв за основу тяжелый тягач «Маз-543», но это были сугубо гражданские машины, которые имели отнюдь не пугающий, а будучи покрашенными в бело-голубые цвета, довольно нарядный вид. Полностью изготовленные из поликарбона, эти огромные, шестнадцатиметровые машины были почти в четыре раза легче своего прототипа и имея тясячесильный двигатель, развивали скорость в сто двадцать километров в час. В «Антей» свободно помещались две машины, ангар и комфортабельный отель на колёсах.

Именно с двумя большими машинами мы и выехали из Парижа в Марсель. Впереди ехали две машины дорожной полиции, за ними отель и ангар с гоночными болидами, стоящими друг над другом в хвостовой части, а позади них плелись в хвосте скоростные «Гаммы» и тоже очень быстроходные «Метеоры». Нинон решила провести рождественские каникулы в Марселе и ехала вместе с Анри. Я же забрался в ангар, в его компьютерный отсек и всю дорогу работал, а точнее завершал работу над новым супербайком. Уже в середине января мы должны были получить с «Метеора» все детали новых двигателей вместе с деталями шести мотоциклов и заняться их доводкой и сборкой. Доводка, естественно, обещала быть минимальной, ведь сразу после Буэнос-Айреса мы должны были показать французам наши новые супербайки. Надеюсь, что после этой гонки, если удастся её выиграть, отношение к нам изменится. Пока что о команде «Метеоры Франции» если и писали, то в уничижительном тоне, а попросту втаптывали нас в грязь, называя как меня, так и Дидье нахальными сопляками, а наших акционеров скопищем идиотов. Пресса, с которой мы не общались, в этом не было пока что никакого смысла, мигом припомнила мне все мои наглые и громкие заявления, сделанные на пресс-конференции в Марселе.

Во второй половине дня мы приехали на автодром «Поль Рикар», где по случаю рождественских каникул гоняли на спортивных суперкарах, в том числе и «Метеорах» всех трёх моделей, любители острых ощущений. Пока наши друзья выбирали место поудобнее, чтобы поставить ангар и отель поближе к трассе, мы с Дидье переоделись в гоночные комбинезоны, сели в его «Гамму» и, дождавшись, когда трасса освободится, выехали на неё. Длина этой трассы, с девятью поворотами разной степени сложности, составляла три километра восемьсот тринадцать метров. Она имела длинную прямую, на которой можно было разгоняться до приличных скоростей, но что самое главное, Дидье знал трассу назубок. Он гонял на ней не один десяток раз, в том числе и на болидах Формулы-1, показывая весьма приличное время. Вот я и предложил ему показать, на что он способен. Тем более, что у нас было несколько десятков зрителей на трибунах и что самое главное, прямо напротив линии старта сидела Ивон с секундомером в руках и радиопередатчиком, хотя Гея могла показать время куда точнее, чем кто ибо ещё. Мы выехали на линию старта и Дидье рванул вперёд с такой скоростью, что если бы на его «Гамме» стояла обычная резина, то покрышки задымились бы.

В своём первом же круге парень показал отличное время, одну минуту шестнадцать секунд, а затем принялся отыгрывать и него когда по секунде, когда по четыре, пять десятых и на десятом круге показал и вовсе великолепное время, одну минуту и девять секунд, результат просто блестящий. У парня явно был талант гонщика, раз имея под задницей столь мощную, но всё же не гоночную машину, он смог показать такое время. К этому времени к линии старта уже подошли Анри и Нинон. Как только мы подъехали к ограждению и вышли из суперкара, я сказал:

– Анри, в машину. Мой друг помотал головой и отказался:

– Борис, я поеду на своей. У меня другие настройки.

Что же, он был в своём праве. Дидье поехал ставить машину в паддоке, а я остался на трассе. Через несколько минут ко мне подъехал Анри, я сел в его машину, пахнущую духами Нинон, мы выехали на линию старта и он сорвался с места. В своём же первом круге он улучшил время Дидье на три десятых, а лучший круг, седьмой, проехал за одну минуту и четыреста тридцать пять тысячных секунды. Зато на последних трёх кругах его скорость упала почти на секунду. Дидье хотя и расстроился, всё равно бросился поздравлять Игоря. Немного передохнув, всего минуты две, я потащил своего большого друга обратно в машину, но теперь сам сел за руль. Моё лучшее время было одна минута двести двенадцать сотых секунды, но я при этом ни разу не ускорялся и поэтому, когда мы развернулись и подъехали к своим друзьям, сказал Игорю ещё до того, как открыть дверь:

– Извини, Игорек, но через три месяца тебе придётся уступить место второго пилота Дидье. Он не обиделся и с улыбкой сказал:

– Надеюсь, что за это время я смогу завоевать хотя бы штуки три никелированных кастрюли.

– Почему всего три? – Удивился я – В следующем сезоне, когда я перестану гонять, ты будешь состязаться с Дидье. Думаю, что ему в этом плане придётся туго, но это будут уже гонки двух куэрнов, Игорёк, а вам затылок станут дышать другие куэрны. Выйдя из машины и подойдя к Дидье, я негромко сказал:

– Дид, если через три месяца ты не сядешь за руль болида и не выйдешь на трассу вместо Анри, я тебя съем, как бутерброд микроба. Ты очень талантливый гонщик, парень, но Анри уже начал заниматься куэрнингом и каждое утро тренируется по часу, а ты… В общем завтра в Марсель приедет Таня, а с нового года ты приступишь к планомерным тренировкам. Болиды в этот день мы не стали никому показывать.

Глава 10

Из прохлады Парижа в жару Буэнос-Айреса

Переночевав в доме Жана-Кристофа, вместе с Дидье и Ивон я поехал в аэропорт встречать Олю, прилетевшую во Францию под именем Тани Скворцовой. Как только она вышла в зал, то сразу же бросилась ко мне с криком:

– Картузов, Борька! – Мы обнялись с ней и расцеловались, я представил Тане-Оле своих французских друзей и коротко рассказал, кто они, после чего девушка радостно воскликнула уже на довольно приличном французском – Борька, Князев поручил мне стать вашим тренером по куэрнингу и врачом команды! Так что я приехала к вам на весь сезон. Ты дашь проехать мне на настоящей гоночной машине хоть разочек?

Сказав, что сначала посмотрю на её поведение, я чмокнул девушку в щёчку, мы получили её багаж, два здоровенных чемодана и сумку, и пошли к машинам. Через два часа мы уже были в деревеньке Ле-Кастелле, рядом с которой находился автодром «Поль Рикар». Немного подумав, я всё же решил не укладывать Дидье и Ивон спать немедленно, а дать им посмотреть на то, какое шоу мы устроим вместе с Анри. Ребят я сразу же попросил, чтобы кто-нибудь из крепко держал Таню, а не то она, услышав, что одна машина выбила другую с трассы, тотчас помчится оказывать нам помощь. Дидье ещё вчера обзвонил не только все газеты и редакции телевидения и радио, но и всех своих друзей, что ровно в десять утра команда «Метеоры Франции» покажет свои болиды и целых три часа будет гонять на них. Посмотреть на нас прилетело несколько господ из федерации, но помимо них на автодром приехало со своими болидами три гонщика – Джеки Стюарт, Франсуа Сэвер и сам Ники Лауда. Впрочем, для меня все трое были легендарными гонщиками.

Наш ангар на колёсах стоял рядом с паддоком. Оба гоночных болида находились в его задней части и стояли один над другим. Выдвинув верхнюю площадку, наши механики весьма жестоко обошлись с моим болидом, наклонив её и тот ляпнулся на задние колёса с весьма приличной высоты. Большая толпа, собравшаяся перед ангаром трёхметровой ширины, так и ахнула, но двое механиком, находившихся внизу, бесцеремонно откатили болид и вскоре из ангара чуть ли не вышвырнули второй. Оба болида стояли на дороге без капсул безопасности. Вскоре их тоже бесцеремонно выкинули из ангара на асфальт. Правда, перед тем, как установить капсулы безопасности в болиды, их перевернули, включили компрессор и обдули воздухом, как и посадочные гнёзда. Устанавливая капсулы, механики не стеснялись залазить на болиды, громко топать по ним ногами, вот только вколачивать в них капсулы безопасности кувалдометром им не пришлось, они вошли в них с лёгким шипением, как… В общем вошли. Через пару минут из ангара вышли мы с Анри и толпа снова взволнованно загудела, а вместе с нею и гонщики, которые пришли посмотреть на новые болиды и оценить их возможности первыми.

Мало того, что я был довольно крупным парнишкой, Игорёк возвышался надо мной, словно сторожевая башня. Механики принесли из ангара наши анатомические кресла, открыли фонари и застыли в ожидании, кто какую машину выберет. Хотя это и не имело особого значения, но я выбрал себе ту, на которую первой устанавливал двигатель и кресло вложили в неё. Сразу после этого я сел и меня начали к нему пристёгивать бандажами и стягивать их так плотно, что я невольно ругнулся и тут же получил за это от Виктора кулаком по лбу, но слегка. Перед тем, как привязать руки к подлокотникам, мне дали выкурить сигарету, а потом надели на голову интеграл. Теперь я был ограничен в движениях. Всё, что происходило, снималось добрым десятком кинокамер. Наконец мы оба были облачены в болиды, как рыцари в латы и посажены на коней. Подняв правую руку, я помахал Анри и сделал неприличный шест средним пальцем, чем заставил его гневно высказаться в мой адрес матом по-французски, по сравнению с русскими фигурами речи – жалкое убожество. Ну, а механики тем временем подкатили машину и залили в баки водородное топливо, наполнив воздух ароматом карамели. Если кто-то успеет надышаться им, то ему ночью будет не до сна.

Всё, оба болида были готовы к гонке и мы одновременно нажали на кнопки, закрывая фонари. Немного поёрзав, принимая более удобное положение, я приказал Гее его зафиксировать и завёл двигатель. Погазовав немного, я медленно тронулся вперёд и поехал по дороге на стартовую линию со скоростью два с половиной километра в час, чем линий раз заставил всех удивиться, ведь двигатель при этом было чуть слышно. Ну, что касается меня, то я не слышал его и на максимальных оборотах. Мы выехали на стартовую линию и подождали, когда народ рассядется на трибунах, а как только Дидье взмахнул рукой, я вдавил газ до полика и выстрелил вперёд с такой скоростью, что меня вдавило в мягкое кресло. Перегрузка была нешуточной, зато я ещё со старта обогнал Игоря метров на сорок. Первый поворот «Верье» я прошел на скорости двести восемьдесят километров в час, а «Шикану» проехал на двухсот девяносто трёх, чтобы перед поворотом «Сан-Бурн» сбросить скорость до ста восьмидесяти и хотя он был очень крутым, смело вошел в него, но действовал слишком беспечно и оставил «калитку» открытой. Игорь этим воспользовался и буквально одним касанием выбил меня с трассы намного раньше, чем мы договаривались, и поехал дальше громко хохоча.

Как только мой болид коснулся колёсами щебёнки за пределами трассы, я моментально взял его под контроль, стреляя щебнем из-под задних колёс выехал сначала на траву, затем выбрался на трассу и помчался к повороту «Эколь». Мой обидчик к тому времени промчался по «Мистраль стриту» – длинной прямой, и скрылся за поворотом «Сигн». Это заставило меня проехать этот отрезок на максимальной скорости в четыреста километров в час, из-за чего торможение перед поворотом было сродни удару о стену. Зато когда я проехал по короткой прямой, то после двух поворотов – «Бассета» и «Бендора», увидел задницу этого типа, входящего в поворот «Вилаж» и практически сел ему на хвост. После ещё двух поворотов – «Тур» и «Вираж дю Пон», я догнал его на линии старта и легонько боднул обтекателем своего правого колеса в его заднее левое. Пока Игорь ловил свой болид, закрутившийся на широченной дороге волчком, я спокойно уехал от него метров на триста. Первый круг, не смотря на вылет с трассы, я прошел за минуту двадцать шесть секунд, что было почти на целых двадцать пять секунд лучше, чем время победителей на этой трассе в начале семидесятых. Игорёк явно давал мне догнать себя. Ну, а я не стал давать ему такого лаща, да, он в этом и не очень то нуждался, так как я уже через три секунды услышал в шлемофоне его голос:

– Всё, я её поймал, Борис, атакую!

И он действительно пошел в атаку. Примерно в таком же духе, а иногда даже острее, мы и провели за рулём целых полтора часа и в конечном итоге разрыв между мною и Игорем составил всего каких-то две с половиной секунды и при этом наш заезд больше всего напоминал своей агрессивностью гонки на выживание, но именно это и заставляло публику, а всего на автодроме собралось около тысячи человек, буквально неистовствовать. Когда же мы резко затормозили сразу за линией финиша, толпа народа человек в триста бросилась к нам и я даже сначала побоялся открывать фонарь, но потом, вспомнив, что задние антикрылья наших болидов покрашены в цвета французского флага, нажал на кнопку, с усилием поднял руки к голове, снял шлем, положил его на колени и ещё медленнее, чем выезжал на трассу, поехал в паддок. Это позволяло публике спокойно догонять как меня, так и Игоря. Радостная Нинон забралась к нему на машину, села на антикрыло и так доехала почти до нашего ангара на колёсах. Мы выжгли всё топливо в баках до последней капли и потому двигатели просто заглохли, но машины от этого не умерли. Подбежавшие к нам механики дотолкали болиды до ангара и принялись освобождать нас от бандажей. Через пять минут мы вылезли из капсул безопасности и я первым делом закурил сигарету.

Время от времени ко мне подбегали девушки, чтобы поцеловать. Пришли нас поздравить и пилоты, которым я сразу же предложил осмотреть наши болиды и если им подойдёт капсула безопасности Дидье, то проехать несколько кругов. Они удивлённо переглянулись между собой и Джеки Стюарт спросил:

– Борис, и вы не боитесь раскрывать своих секретов? Хлопнув его по плечу, я ответил:

– Джеки, если команда «Тиррелл-Форд» захочет купить себе точно такой болид, то его доставят в Париж через две недели. Я ведь хотя и сбежал из Советского Союза, чтобы участвовать в гонках Формулы-1, по сути дела до тех пор, пока не построю болид своей собственной конструкции, по сути дела заводской гонщик. Этот болид тоже моей конструкции, но все чертежи и технология находится на «Метеоре». Политику нашего предприятия я знаю, она проста – сделать гонки безопасными.

Гонщики снова удивлённо переглянулись и пока Джеки Стюарт чесал в затылке, Ники Лауда оценив взглядом мой рост, быстро залез в болид и механики не моргнув глазом подложили ему под спину два толстых коврика из вспененной асфальтеновой резины, чтобы поплотнее пристегнуть его к креслу. Вот тут-то Джекки и сорвался с места, чтобы первым захватить уже сброшенную на асфальт капсулу безопасности Дидье. Радуясь такой удаче, мы с Игорем и Дидье принялись объяснять пилотам, как управлять нашими болидами. Ну, это выглядело примерно так, как мы стали бы учить дельфинов плавать. Договорившись, что они дадут нам добежать до трибун, мы вместе с Франсуа Сэвером отправились туда громка галдя и делая ставки. Вскоре мы вволю полюбовались на то, как Джеки Стюарт и Ники Лауда, сражаются на трассе не на жизнь, а на смерть. Мы объяснили, что наши болиды практически неубиваемые и что именно на этой резине выедем на старт в Буэнос-Айресе, если там будет сухо, нам её хватит до конца сезона и ещё на следующий останется. Глядя на заезд, Франсуа покрутил головой и сказал нам:

– Парни, хотя ваш болид и похож немного на мой «Тиррелл», это совсем другая машина и совсем другие гонки. Вы только посмотрите, что делают эти черти. Они же буквально рвут друг друга и им обоим при этом ничего не делается.

Посмотрев на улыбчивого, темноволосого парня с приятным лицом, старше меня всего на десять лет, которому, если он не пересядет на новый болид, суждено погибнуть в этом году, я весёлым и беззаботным голосом сказал ему:

– Франсуа, они же в этих болидах, как рыцари в непробиваемых латах, скачущие верхом на волшебных конях. Поверь, нужно очень сильно исхитриться, чтобы убиться на этой машине насмерть. А вот о безопасности зрителей следует подумать особо. Хотя если пилот знает, что его машина крепче алмаза, то он найдёт способ, как увести её от них в безопасную зону.

Джеки Стюарт и Ники Лауда сражались друг с другом почти полтора часа и также показали просто феноменальное время, заставив нас с Игорем неприятно поёжиться. Их время было хуже нашего буквально на каких-то семь секунд. Вместе с чиновниками от французского автомотоспорта мы бросились к ним и когда фонари болидов откинулись, то услышали радостный, громкий хохот обоих пилотов. Как только механики их освободили, они полезли обниматься друг с другом. Нам же эти парни сказали, что это был их самый лучший заезд и они гнали думая только о том, как выиграть гонку, а не как сохранить машину в целости и сохранности. После этого Дидье посмотрел на меня такими глазами, что я только и сделал, что развёл руками и он полез в свой болид, а Франсуа, хотя и был ниже меня ростом, в мой, но наши механики и тут оказались на высоте, сняли моё кресло безопасности и установили на его место второе кресло безопасности Дидье. Тем самым они создали Франсуа Сэверу исключительно комфортные условия. Штатные механики пилотов только разводили руками, понимая, что наши машины действительно представляют из себя что-то совершенно невообразимое.

И вот тут произошло нечто вообще фантастическое. Дидье стартовал так резво, что моментально ушел в отрыв и Франсуа Сэверу приходилось предпринимать просто невероятные усилия, чтобы приблизиться к нему хотя бы на расстояние в двадцать метров. Они неоднократно выходили из минуты, им же не приходилось обгонять круговых и Дидье непременно одержал бы верх над уже довольно титулованным французским гонщиком, если бы не вылетел сам на выходе из поворота «Бассет» с трассы и не перевернулся, после чего проехал на фонаре, работая антикрылом, как плугом, метров пятьдесят. Его болид быстро перевернули находившиеся неподалёку зрители, но он потерял почти минуту и в итоге не смог догнать Франсуа, но, слава Богу, ничуть не расстроился. Зато сам Франсуа, выслушав отчёт машины о ходе гонки, а они сделали полных пятьдесят четыре круга, схватился за голову и громко воскликнул, как только открылся фонарь:

– Парни, я не верю своим ушам! Неужели я действительно ехал так быстро? Это фантастическая машина. Послушайте, но раз этот болид стоит так дёшево, то почему мы должны ездить на других? Вы как хотите, а я не сяду за руль другого болида. Я лучше куплю себе точно такую же машину и стану выступать, как частный гонщик, и знать, что моей жизни ничто не угрожает.

– Ну, и зачем тебе его покупать, Франсуа? – Сказал Дидье хлопая его по плечу – Ты ведь можешь просто взять такую машину в лизинг, найти себе спонсоров, а затем создать свою собственную команду. Поверь, эту машину можно улучшать до бесконечности и она будет становиться всё быстрее и быстрее.

Никаких интервью в этот день сразу после окончания тренировочных заездов мы давать не стали, так как господа из французской федерации автомотоспорта немедленно утащили нас всех в одно из закрытых помещений и принялись уговаривать автогонщиков пересесть на новые болиды. Ну, как раз все трое как раз именно об этом и мечтали. Через час мы вышли к журналистам и ответили на их многочисленные вопросы начиная с того, что чувствовал Дидье после удара об ограждение. Ответ, наверное, их очень поразил, так как мой друг воскликнул:

– Да, ничего я не чувствовал! Меня просто сильно встряхнуло и после этого небо и земля поменялись местами. Зато ограждение точно почувствовало, что в него врезался снаряд.

На следующий день Дидье хотя еле двигался, весь день только и делал, что читал марсельские газеты. В них в красках расписывались наши сумасшедшие тренировочные заезды. На автодром же «Поль Рикар», не смотря на рождественские каникулы, толпами съезжались не только автогонщики, но и владельцы команд. Через день мы с Игорем смогли сделать всего по десятку кругов, а всё остальное время наши механики только и делали, что подкладывали под спины и задницы пилотам прокладки, которые они вырезали из вспененной асфальтенки лонсдейлитовыми ножами. Всего в этот день болиды опробовало двенадцать пилотов. А ещё через день завод «Метеор» получил заказы на двадцать один болид и Князев, обратившись к заказчикам с экрана компьютерной консоли, сказал, что остановит завод и бросит всех рабочих на выполнение этого заказа, но к десятому январю все получат заказанные болиды в любой точке мира. Это был, наверное, самый великий день в истории советского автопрома, а поликарбон одержал сокрушительную победу, о которой я даже и не мечтал, но теперь мне стало ясно, что для победы в гонках нам нужно будет включаться на полную мощность.

Ну, а тем временем наша Таня-Оля тоже не теряла времени даром и объяснила всем пилотам на примере Дидье и Ивон, что они могут получить от неё такую медицинскую помощь, которая сделает их всех, как новенькими. Для этого нужно только пожить в одном из отелей Марселя всего четыре дня, то есть встретить Новый год лёжа в постели, зато подняться с неё совершенно здоровыми. Желающих набралось намного больше. Из Парижа в Марсель примчались ещё два наших тяжеловоза, но на этот раз ангар на колёсах был превращён в мобильный цех. Пока шестнадцать пилотов лежали в номерах отеля, с их тел были сняты слепки и мои друзья, с которыми мы доводили и собирали гоночные автомобили, стали изготавливать для них индивидуальные кресла. Мы же с Игорем все эти дни пропадали на трассе с утра и до ночи и по десять часов в сутки тренировались. В основном занимаясь тем, что учились включать внутреннее ускорение, чтобы проходить трассу идеально. Делать это нужно было потому, что техника за нами просто не поспевала, но мы быстро приноровились и теперь если и обгоняли друг друга, то уже избегая столкновений и не выбивая друг друга с трассы.

Четвёртого января в Марселе состоялось небольшое авиашоу. Из Советского Союза в аэропорт этого приморского города прилетели два самолёта «Ан-22». На борту одного находилось восемь новеньких болидов, их только и осталось, что покрасить в командные цвета, и здоровенный топливозаправщик, подобный нашим автомобилям-великанам, а второй летающий танкер привёз пятьдесят восемь тонн водородного топлива. Это я считал лишним, ведь водородное топливо вполне можно было купить и во Франции, тем более в Марселе, куда его привозили танкерами, но так решил хитрюга Князев. У него было семь таких самолётов, которые постепенно обрастали деталями из поликарбона, а потому это не составляло для него особых сложностей. Вместе с болидами прилетела большая группа куэрнов-целителей и владельцы гоночных конюшен встали перед дилеммой, соглашаться или нет с предложением советской федерации автомотоспорта принять их на работу в качестве лечащих врачей и тренеров по куэрнингу или нет. О куэрнинге на Западе, да, и не на нём одном говорили довольно много, но пока что бессвязно и невнятно. Однако, шестнадцать пилотов, как только их разблокировали, на деле доказали, что перед куэрнами-целителями меркнут любые достижения современной медицины и в первую очередь доказали это на гоночной трассе, улучшив своё же время.

Вот теперь гонка в Буэнос-Айресе действительно обещала стать невероятно интересной. Ну, а мы сразу после этого свернули свою программу тренировок и вернулись в Париж. Там уже началось строительство поликарбонового завода. Его строили те же военные строители, которые строили «Метеор», только теперь это были гражданские люди, имеющий большой опыт работы с поликарбоном, оптическим поликарбоном, который я один, наверное, называл лонсдейлитом, а также асфальтеновой смолой и не только с ними. Строительная компания «Спецполикарбонстрой» к этому времени было оснащена уникальными машинами, механизмами и оборудованием, добрая половина которого была изготовлена на производственном машиностроительном комбинате «Метеор». Князев, словно потомственный куркуль, грёб под себя всё, на что только не посмотрит и даже построил небольшую судоверфь, на которой начал строить суперяхты для богачей. Он считал, что пока есть такая возможность, из их карманов нужно выкачать как можно больше денег и был полностью прав. В Москве его целиком и полностью поддерживали. Схитрил он и с гоночными болидами, когда клялся, что изготовит их в срок, так пятьдесят готовых машин у него уже стояло на складе.

Когда мы вернулись в Париж, нам уже прислали все детали для изготовления шести супербайков вместе с пятисоткубовыми движками. Собственно говоря шасси всех шести мотоциклов уже были полностью собраны, на них стояли двухсотсемидесятипятисильные шестицилиндровые движки сухого скольжения с турбонаддувом и лишь болванки обвесов ещё предстояло строгать и строгать, благо, что они имели прочность плотного дерева. Шасси супербайков, на мой взгляд, получились идеальными. Двигатель с цилиндрами диаметром всего сорок семь миллиметров, был V-образным, а потому очень компактным, но свирепо мощным и жутко оборотистым – двадцать две тысячи оборотов в минуту. Широченное заднее колесо, оно было диаметром немного меньше переднего, опиралось на вилку, представляющую из себя сверхпрочный пружинящий элемент. Её колебания полностью гасились «умными» амортизаторами и поскольку асфальтеновая резина на супербайке была чуть ли не вечной, то заднее колесо приводилось в движение не одной, а двумя цепями. Утолщённый тормозной диск сжимался с двух сторон колеса. Тем самым обеспечивалась полная симметрия как тяги, так и центра тяжести гоночного мотоцикла. Он был идеально сбалансирован.

Однако, самой главной особенностью супербайка, на котором я также намеревался выступать в течении всего сезона, чтобы прославиться как гонщик и как конструктор, была его повышенная система безопасности. По сути дела пилот двухколёсного болида должен был «надевать» на себя сверхпрочный супербайк, изготовленный из металлополикарбона, как и пилот четырёхколёсного болида. То есть супербайк так же оснащался креслом безопасности, но уже более подвижным, позволяющим положением своего тела откренивать мотоцикл при выходе из поворота и при входе него, а для более уверенного и безопасного скольжения на колене на супербайк справа и слева устанавливались выдвижные опорные штанги. В случае же нештатной ситуации на трассе, а точнее банального вылета с неё, кресло безопасности за три сотые доли секунды превращалось в монолитный кокон и пилот оказывался запакованным в сверхпрочную броню.

Кресло безопасности, оснащённое анатомическими обтекателями, на прямой превращало супербайк и пилота, несущегося на нём, в идеальную аэродинамическую структуру. Причём структуру невероятно прочную. В принципе для того, чтобы убиться при такой системе безопасности, можно, но сложно. Когда твои ноги прочно прижаты к обтекателями, закрывающими их полностью, к корпусу супербайка, руки к его топливному баку, живот и грудь лежат на мягком, пружинящем матраце, голова вместе с надетым не неё гоночным шлемом упирается к обтекатель из прозрачного поликарбона, а спина и бока закрыты спинкой кресла с надёжным подголовником, то вылетев с трассы, пилот может спокойно кувыркаться сколько угодно, прекрасно зная, что улетев в лес, он просто проделает в нём просеку. Да, но какой дурак станет гонять на таких скоростях по лесу? Нет, гоночные трассы устроены таким образом, что когда происходит завал, то пилоту есть куда лететь с трассы. Хуже бывает тогда, когда он остаётся на трассе и в него на полной скорости врезается другой супербайк и убивает его. Ну, а при такой постановке вопроса можно убиться только в том случае, если пилот, развив максимальную скорость, врежется в танк или железобетонную опору моста. На худой конец в стену какого-нибудь собора Парижской богоматери, так как обычную стену он просто пробьёт.

Пока Дидье готовился к презентации наших болидов, а она должна пройти рядом с моей квартирой, в Трокадеро, мы набросились на супербайк и занялись подгонкой его аэродинамических обвесов под мою фигуру и изготовлением кресла безопасности, а оно весило ничуть не меньше рыцарских лат, целых шестьдесят килограммов. За два дня до презентации супербайк был полностью готов и, как и оба болида, покрашен в боевые цвета нашей команды – синий, белый и красный. За сутки до начала презентации начались приготовления к ней. Длинный бассейн главной аллеи парка Трокадеро был перекрыт плитами из поликарбона и на нём установили едва ли не самая длинную палатку в мире. За ночь перед смотровой площадкой, на огромной сцене выросла вообще непонятно какая конструкция, закрытая огромным полотнищем ткани. Сцена возвышалась над землёй на три метра и с неё вниз, на три круглых подиума высотой в метр, вело три пандуса, два, выгнутых дугой, по бокам, а один прямой, по центру. Презентация была назначена на семь часов вечера двадцать второго января и к этому времени на смотровой площадке, где были установлены трибуны, а также под ней, перед сценой, выступающей вперёд полукругом, собралось множество парижан.

Пока что они видели лишь длинный, высокий прямоугольник белого полотнища, на котором красовалась эмблема нашей гоночной команды – тёмно-синий квадрат, усеянный звёздами, который наискось пронзали три метеора – синий, белый и красный. Пока парижане гадали, почему метеоров три, в то время как пилотов всего два, и почему это сцена отгорожена панелями из прозрачного поликарбона, мы стояли на линии старта, я в середине, а Дидье и Анри справа и слева от меня. На предстояло очень резво стартовать, взлететь на трамплине и, пробив кирпичную стену, установленную за ночь, на высоте в три метра, приземлиться на сцене и моментально затормозить. Чтобы зрителей не поубивало обломками кирпичей, она была отгорожена прозрачным поликарбоном. На монтаж этого мини-автодрома пошли панели со строящегося завода, так что мы в итоге потратились только на кирпич, крепёж, зарплату строителям, да, ещё аренду и всякую мелочёвку. Ну, и ещё всем зрителям предлагались блинчики с чёрной и красной икрой, водка и сбитень. Без пяти минут семь мы стали прогревать моторы и зрители вперили свои взгляды в сцену и задник. Вспыхнули разноцветные световые пушки и цену стал покрывать густой, белый дым, расцвеченный в цвета Франции. Полотнище упало и зрителям предстал фрагмент красной кремлёвской стены с её характерными зубчиками.

Вместе с этим были сняты полотнища ткани и со всей нашей короткой трассы, которую ярко осветили огни прожекторов и несколько тысяч парижан громко ахнули и зааплодировали. Ещё бы не хлопать в ладоши, когда три конченых психа решили пробить кирпичную стену чуть ли не своими головами и один из них восседал на спортбайке. Со стороны смотровой площадки в самый центр стены ударил прожектор, и я, увидев зелёный сигнал, рванул с места, быстро разгоняясь до скорости в сто восемьдесят километров в час. Когда я вылетел с трамплина, стена прыгнула мне навстречу, мой спортбайк врезался в неё и с пушечным грохотом, разбрасывая тучу обломков кирпича, проломил. Встряхнуло меня при этом основательно, но и скорость я потерял при ударе так сильно, что приземлился в середине сцены. Вслед за этим прожекторы высветили ещё два круга и под рёв моторов стену пробили два гоночных болида, быстро затормозили и остановились в паре метров от прозрачной ограды. Тотчас были подняты вверх три панели, гоночные машины сдали назад, чтобы выехать на пандусы, а я поехал прямо и, как только мотоцикл остановился, вниз опустились четыре подножки.

Подбежавшие ко мне механики быстро отряхнули с меня щётками кирпичную пыль, я нажал на кнопку, моя сверхпрочная скорлупа раскрылась, а спинка откинулась назад. Я выпрямился приветственно помахал парижанам обеими руками, похожими из-за обтекателей на них отчасти на крылья птицы, а отчасти на клешни лобстера. Да, и посадка на новом супербайке была гораздо ниже, отчего мой шлем, когда я ложился грудью на топливный бак, своей нижней частью упирался в него, а сам я чуть ли не складывался в позу эмбриона, но зато полностью прятался за прозрачным обтекателем. Зрители, увидев столь странный мотоцикл, быстро поняли, для чего так сделано, громко ахнули и захлопали в ладоши. Тотчас засверкали вспышки фотоаппаратов, подиум пришел в движение я стал медленно оборачиваться вокруг своей оси. На свои подиумы выехали Дидье и Анри, откинули фонари болидов и тоже стали приветственно махать руками парижанам, благодаря их за то, что они пришли сюда в этот воскресный вечер, отказавшись от других развлечений. Думаю, что это того стоило, ведь не каждый же день авто и мотогонщики пробивают кирпичные стены. Наши имена часто звучали в этой дружелюбно настроенной толпе и даже репортёры улыбались нам, когда просили снять шлемы и улыбнуться им. Ещё не одержав ни одной победы, мы уже стали кумирами парижан, хотя никто из нас не родился в этом древнем городе.

Через двадцать минут механики помогли нам выбраться из кресел безопасности и мы пошли на банкет, устроенный в нашу честь сильными мира Франции. Ложа для почётных гостей была забита до отказа и в ней не было только президента Франции. Зато там сидели Жан-Жак Паскаль, Жан-Кристоф Лагранж и Ивон Готье. На банкете мы присутствовали в своих белых гоночных комбинезонах, украшенных синими и красными вставками и уже облепленными нашивками с логотипами наших спонсоров. На банкете в нашу честь собрались не только правительственные чиновники, считавшие нас рабочими лошадками, на которых они были не прочь прокатиться, но и бизнесмены, политики, а также артисты кино и эстрады. Меня и Дидье почти все хлопали по плечу, поглядывая на нас свысока, а вот до плеча Игоря мало кто дотягивался, да, его и знали, как авантюриста гораздого на всякие сумасшедшие выходки, но только с чужих слов и по сплетням. Из всех присутствующих кроме Ивон и двух Жанов, больше всего мне понравилось общаться с Мирей Матье, но наше общение продлилось не более трёх минут. Если честно, то не смотря на некоторое высокомерие, проявляемое к нам, общение с этими людьми мне понравилось, ведь большинство из них были в общем-то моими не то что бы кумирами, но весьма близко к этому.

Жаль, что банкет оказался таким непродолжительным. На следующий день мы вылетели в Латинскую Америку. Перелёт был длинным и нудным, а автодром «Оскара Альфредо Гальвеса», расположенный в болотистой местности, оказался наверное самым комариным местом на свете. Мы прилетели туда наверное раньше всех. Январь в Южном полушарии самая макушка лета и хотя залив Ла-Плата находится не на экваторе, в Буэнос-Айресе было жарко днём и душно вечером, но вечером нас ещё и донимали комары. Вместе с нами в Аргентину прилетели две наши самые преданные болельщицы – Ивон и Нинон, Оля не в счёт, она была членом команды, а также шестеро механиков на тот случай, если вдруг хлынет дождь и нам придётся менять резину с сухой на дождевую. Ломаться наши движки просто не умели и могли работать по трое суток кряду. Мы не стали вставать на постой в каком-либо отеле Буэнос-Айреса, поскольку имели с собой не только отель на колёсах, но ещё и разборный домик и потому расположились ничуть не хуже. Как и автодром «Поль Рикар», аргентинский автодром оказался не слишком-то удобным местом для самых главных фигурантов Формулы-1 – автогонщиков. Наверное в аргентинских тюрьмах душевые точно получше, а сортир и вовсе оказался убийственным – просто дырка в бетонном полу, а ведь каждой команде предстояло уродоваться здесь минимум три дня, чтобы порадовать зрителей.

О том, что паддоки автодромов далеко не самое лучшее место на свете, я знал уже давно, а потому и потребовал, чтобы для моей команды были изготовлены ангар и отель на колёсах. Точно такие же были и у заводских гонщиков, но поменьше размерами. Мотогонки по большому счёту, это ведь адский труд и за гонку пилот сбрасывает по два килограмма веса, настолько велики нагрузки и расход энергии. Так что не одна техника работает с огромными перегрузками. Мне и Игорю, как куэрнам, пусть и не обладающим огромным опытом, было намного легче, да, и наши болиды были, благодаря Бойлу, само совершенство. Ну, с болидами теперь никто из автогонщиков проблем не знал, а куэрнингом они уже начали заниматься. Думаю, что к концу сезона многие сами, без каких-либо подсказок, научатся технике внутреннего ускорения, а потом куэрнинг начнёт распространяться и среди болельщиков. Ну, это были заботы завтрашнего дня, а пока что мне хотелось обкатать на трассе автодрома «Оскара Альфредо Гальвеса» свой новый двухколёсный болид.

На следующее утро мне удалось, встав пораньше, выехать на нём на трассу. На автодроме, в преддверии гонок Формулы-1 Гран-При Аргентины, проходили в эту неделю и другие гонки, чтобы «почистить» её покрышками. Ну-ну, посмотрим, что скажут устроители этого Гран-При после окончания гонок. За то время, что пилоты испытывали свои новые болиды с износостойкой, пусть и мягкой на ощупь, но очень жесткой на больших скоростях к обычному асфальту, дорожное покрытие на ней ухайдакали в смерть и чтобы не перестилать асфальт всякий раз, хозяевам автодрома было предложено накрыть его сначала асфальтенобетоном, а затем слоем асфальтана и забыть о её ремонте на очень долгие годы, ведь срезать его можно будет только лосдейлитовыми фрезами. Аргентинская трасса была так себе, хотя, конечно, на порядок лучше даже московских дорог. Когда я выкатил из ангара свой супербайк, то не смотря на раннее утро, посмотреть на него и особенно на меня, одетого в жуткого вида мотокомбинезон с обтекателями, мигом прибежало много народа. Я сел на мотоцикл и механики принялись присоединять к моим латам тяги, а их было немало, ведь даже предплечья мои и те лежали на подвижных подлокотниках. Через полчаса я был готов к выезду на трассу, завёл двигатель и погазовал немного. Рёв стоял такой, что со зрителей только что шляпы не сдувало.

Как я и предполагал, новый супербайк был намного послушнее, чем прежний, и из-за низкого центра тяжести обладал намного большей устойчивостью. Вместе с тем его было очень легко наклонять в поворотах, а опорная штанга-тяга, управляемая компьютерной консолью, сама отклоняла колено под оптимальным углом и мне даже не приходилось ни о чём думать. У супербайка была бешенная приёмистость и до скорости в сто километров в час он разгонялся всего за две с половиной секунды. Из-за низкой посадки, мой зад находился всего в десяти сантиметрах от заднего колеса, когда я ложился грудью на топливный бак, мне всё было прекрасно видно, включая монитор, заменявший панель приборов. Руля мотоцикл слушался прекрасно и даже на этой трассе с её пятнадцатью поворотами, из которых пять были очень крутыми, ехать предстояло практически в обратном направлении, я чувствовал себя легко и свободно и просто глотал километры один за другим. Несколько раз я ускорялся и тогда проходил повороты на совершенно несусветных скоростях и это меня радовало более всего. Одно мне не нравилось, асфальтовое покрытие, я ведь привык к асфальтану на заводской трассе, по которому накладка из поликарбона скользила, как по маслу, а здесь она слегка пилила и даже плавила асфальт.

От моего нового супербайка офанарела не только публика, но и журналисты, но сразу после того, как я проехал полтора десятка кругом, он был спрятан от любопытных глаз в ангаре до той поры, пока у меня снова не появилась возможность выехать на трассу и сделать ещё несколько кругов. За это мы заплатили немало денег и оно того стоило. Всего за день нам удалось продать семнадцать супербайков и при этом всего лишь три купили профессиональные мотогонщики и в их числе великий Фил Рид, гонявший за «Аугусту». Всё именно так и задумывалось. Изготовление супербайков по индивидуальному заказу планировалось сделать нашим маленьким, дополнительным бизнесом. Свой мотоцикл мы так и назвали – «Франция». Надо же мне было как-то отблагодарить эту страну и её граждан за гостеприимство, хотя некоторым господам-писакам следовало бы набить морду, а некоторым особо наглым дамочкам из их цеха, нахлестать по роже нестиранными трусами прилюдно. Тем не менее, не смотря на многие разочарования, я всё равно был очень доволен нашими успехами и успехами советской науки и техники, которая тала воплощать свои открытия и изобретения не в одной только военной технике, но и в гражданских изделиях. Советский Союз очень часто был интеллектуальным донором Запада, но не имел с этого ровным счётом никаких дивидендов. Сейчас это положение стало быстро меняться я был тому очень рад.

Мы провели несколько прекрасных дней в Буэнос-Айресе, осмотрели некоторые достопримечательности этого города и даже пару раз искупались в океане. Уже в четверг в Буэнос-Айрес стали слетаться участники гонки на Гран-При Аргентины и не смотря на нестабильное политическое положение в стране, их собралось много, тридцать восемь пилотов из всех стран мира и что это были за пилоты, титаны, многие из которых были моими кумирами, но я лишь изредка читал о них в советском журнале «За рулём», да, ещё в чешском «Свет мотору». Эмерсон Фиттипальди, Ники Лауда, Джеки Стюарт, Жаки Икс, Ронни Петерсон, Франсуа Сэвер и многие другие. Всего в гонке захотело участвовать тридцать восемь пилотов, имеющих формулическую лицензию, но только у двадцати пяти были новые болиды и это предопределило состав участников. Начальство Формулы-1 сориентировалось очень быстро, но весьма своеобразно. Оно сразу же навалилось всей своей немалой массой на руководство концерна «Рено» и комбината «Метеор» со следующим требованием – все базовые гоночные автомобили, предназначенные для профессионалов, начиная с Формулы-3, продают они, покупая их по фиксированной цене, и тогда только на заводе гоночных машин в Медон-Шавиле командам будет разрешено доводить их до полного совершенства согласно собственных представлений о гоночном автомобиле Формулы-1 и своих фантазий.

Если будет так, то тогда они были согласны даже на то, чтобы был создан международный профсоюз профессиональных гонщиков, о чём жестко заявил Князев, согласившись продавать болиды по вполне умеренным ценам хоть в сборе, хоть россыпью и даже не прокаленными. Руководство концерна «Рено», немного подумав, сказало, пусть уж лучше русские специалисты изготавливают их прямо в Медон-Шавиле вместе с французами, а инженеры и конструкторы команд при этом присутствуют перед тем, как утащить машины в свои индивидуальные сборочные боксы. На том все три стороны и порешили, из-за чего руководство Формулы-1 пообещало начать менять правила гонок уже в Буэнос-Айресе по итогам первых же общих тренировок. Для начала оно ввело тест для пилотов поликарбоновых болидов, который моя младшенькая доченька, Маринка, наверное сразу же назвала бы по-интернетовски – «Убей сибя ап кирпичную стену». Кирпичи для стены, изготовленные из вспененного асфальтана, в Буэнос-Айрес привезли на самолёте из нашего города.

Глава 11

Первая победа «Метеоров Франции» и её последствия

В отличие от нас все пилоты, прилетевшие в Аргентину, остановились в отелях и взяли напрокат автомобили, чтобы добираться до автодрома. Мы же жили на нём чуть ли не цыганским табором, зато очень весело. В пятницу начались тренировочные заезды. Все гонщики уже были извещены о том, что в этом году весь чемпионат мира в гонках Формулы-1 и не только в них, будет тестовым и тестироваться в том числе будут и трассы. Знали они и о том, что принято решение создать международный профсоюз всех профессиональных гонщиков, а поскольку им было известно, откуда дует ветер, то каждый считал своим долгом подойти или подъехать к нашему табору. Ну, а мы уже разбили огромный шатёр и приглашали всех сразу по окончании тренировочных заездом к себе на вечеринку, гвоздём которой был огромный надувной бассейн, уже наполненный водой. После этого мы все отправились на трассу и каждый пилот сделал по пять кругов, прежде чем пилоты обычных болидов окончательно удостоверились в том, что им нечего ловить автодроме «Оскара Альфредо Гальвеса», хотя как раз им-то никто не предлагал «убить сибя ап кирпичную стену» с разгону. Зато все остальные пилоты отнеслись к этому испытанию, как к весёлому аттракциону, вот только рабочие очень ругались, всякий раз собирая асфальтановые блоки и складывая из них новую стену.

Зрители были в восторге и после теста раскупили все блоки размером в четыре кирпича. Интересно, что они будут потом с ними делать? После тренировочных заездов гонщики, руководители команд, их инженеры и механики, а также их жены и подруги, пришли к нам в гости, в огромный шатёр из серебристой поликарбоновой ткани, в котором стояло множество надувных кресел и столиков, огромный шведский стол и даже имелся танцпол и был приглашен небольшой эстрадный оркестр с несколькими певцами, певицами и исполнителями танго. Это же была вечеринка в стиле гаучо. Все явились на неё одетые самым демократичным образом, а через три часа, после купания в бассейне, пилоты со своими куэрнами собрались в одной палатке, а наши технари в другой, чтобы поговорить о своём, о девичьем. Я предпочитал помалкивать. Вместо меня говорили в основном Анри или Дидье, а разговор шел о том, чтобы создать свой профсоюз и сделать нашу профессию не только уважаемой всеми, но ещё и безопасной для жизни. Среди куэрнов старшей была Таня, хотя и была моложе всех, но она одна имела девятый уровень и в самое ближайшее время я намеревался поднять её на десятый.

Таня в Бог весть какой раз рассказала о том, что куэрнинг способен помочь даже шахматисту стать ещё умнее, а уж автогонщику было бы грех им не заниматься. Только так можно было достичь высочайшего профессионального мастерства в чём угодно и с нею все были согласны. Ещё мы много говорили о профессиональной этике и взаимовыручке вне трассы. Тут уже выступил я и сказал, что намереваюсь создать в конце года после того, как пусть и не совсем, но всё же расстанусь с гонками, новую инвестиционно-финансовую компанию и предложил пилотам не тратить все деньги, а хоть что-то скопить, чтобы стать её акционерами, но только после того, как они увидят мой инвестиционный план. Меня порадовало, что к моим словам все отнеслись внимательно. После этого Дидье заявил, что было бы неплохо, будь у каждого из пилотов своя собственная марка спортивного суперкара и супербайка, которая приносила бы ему прибыль за счёт своей уникальности и авторской доработки, ведь каждому из них было что сказать разработчикам такой техники. Эти слова были восприняты даже с большим воодушевлением, чем мои. Тем более, что Дидье немедленно показал всем, какой автозавод вскоре станет собственностью нашей гоночной команды.

В субботу на автодроме состоялись квалификационные заезды и по их итогам в сто семь процентов вошли только двадцать пять поликарбоновых болидов и разрыв между первым и последним болидом составлял всего семь секунд. Мы с Игорем-Анри заняли первые два ряда и мне предстояло начать гонку с поул-позиции. Во время квалификационных заездов я сразу же помчался так, словно от этого зависела моя жизнь. Игорь действовал так же, но только в третьем заезде мы с ним показали самое лучшее время. Нам противостояли лучшие гонщики планеты, асы, профессионалы большого автоспорта. На их стороне было то, что все они прибыли в Буэнос-Айрес полностью исцелённые и потому намного сильнее, чем прежде и даже то немногое время, что они занимались куэрнингом, дало им очень много, но самое главное, они все до тонкостей знали своё дело и умели гонять, как черти, и это при наличии точно таких же машин, как и наши. Зато мы были выше них, как куэрны, но они-то будут теперь стремительно расти и их куэрны-наставники станут теперь тянуть их со ступени на ступень вверх. В этом я нисколько не сомневался и надеялся, что успехи коллег будут впечатляющими.

И вот наступил день гонки. В Буэнос-Айрес слетелось множество народу и гонку почтил своим присутствием президент Аргентины Хуан Перон вместе со своей третьей супругой Исабель. К гонке были допущены все двадцать пять болидов и вот мы заняли свои места на стартовой решетке. За пять секунд до старта я ускорился и стал пристально вглядываться в лежащую передо мной стартовую прямую и судью с флагом в руках. Медленно текло время. Двигатель машины мощно рокотал, но я его не слышал, а лишь ощущал всем телом лёгкие вибрации. Как только флаг в руках судьи стал опускаться, я нажал на кнопку и плавно вдавил педаль газа до упора, ощущая, как на меня наваливается тяжесть перегрузки. Мой болид выстрелил вперёд и стал быстро набирать скорость, приближаясь к широкому повороту «Нумеро уно». Тормозить перед ним я не стал, хотя и увидел, что монитор показывает скорость в двести двенадцать километров в час. Компьютерная консоль отреагировала мгновенно и так выставила все регулируемые антикрылья, что не смотря на сильную боковую перегрузку колёса болида не оторвались от асфальта. Пройдя первый поворот я вышел из ускорения, но перед этим бросил взгляд в зеркала заднего вида и увидел, что мне не удалось оторваться очень уж сильно. Мало того, что у меня на хвосте висел Анри, так за ним выстроилось в ряд ещё семь машин.

Уже после гонки я узнал, да, и увидел на экране консоли, что во время старта произошло сразу восемь обгонов, но машины прошли хотя и впритирку друг к другу, ни одного касания не было и в помине. У меня тут же мелькнул вопрос в голове: – «Вы что же, гады, уже научились ускоряться?». Вместе с этим я очень обрадовался. Второй поворот, в общем-то очень простой, но имеющий собственной имя «Конфитерия», я прошел без внутреннего ускорения, как и третий, куда более сложный, но не имеющий названия. Игорь тут же попытался атаковать меня, но на этот раз, входя в левый поворот, я не оставил для него даже щёлочки, а не то что «калитку», а по внешнему радиусу он не был готов совершить обгон, хотя мощность мотора и позволяла ему сделать это играючи. Он обогнал меня по внешней стороне на четвёртом, также безымянном повороте и сразу же рванул занимать внутреннюю сторону широкого, правого пятого поворота, почему-то называющегося «N 8 Курвон». Ну, что «Курвон», это ясно, курва кривая, но почему восьмой?

Нисколько не расстроившись, я увеличил скорость до двухсот восьмидесяти километров и обогнал своего соперника по внешнему радиусу, чтобы уйти на вторую длинную прямую и чуть ли не с ужасом увидел, что то же самое сделал и Франсуа Сэвер, стартовавший с восьмой позиции. Правда, на прямой Игорь удрал от него и снова обошел меня так резво, что я смог обогнать его только на стартовой прямой и по ней мы секунды полторы неслись все втроём, даря киношникам просто изумительной красоты картинку. Только на входе в «Нумеро уно» наша тройка рассыпалась и поскольку я ехал в крайнем правом ряду, а поворот был правым, то мне удалось обогнать и Франсуа, и Анри, но его быстро нагнал Эмерсон и мой друг два круга ехал четвёртым, пока не ускорился и не вышел на первую позицию. Гонка проходила в диком темпе без дозаправок и без смены резины, с невероятным напряжением сил. Самым интересным в ней было то, что она более всего напоминала собой калейдоскоп. Стоило мне на несколько секунд расслабиться и я откатился на шестое место, но тут же ускорился, бросился в атаку и, как потом писали, совершил подряд сразу четыре самых красивых обгона обходя своих противников, как на трассе слалома, то справа, то слева.

А ещё мы все в этой гонке постоянно переговаривались и это слышали на трибунах благодаря консоли установленной в нашем ангаре. В основном мы подшучивали друг над другом, но иногда раздавались и громкие крики типа: «Вив ля Франс!» или какие-нибудь другие лозунги, когда кто-то из пилотов бросался в атаку и отыгрывал у соперника позицию. Это была честная борьба и всё решало мастерство и умение водить гоночный автомобиль. Именно об этом, гонять честно, мы договорились на нашей вечеринке. Зрители, наверное, устали гадать, кто же в этой гонке выиграет, так как едва ли не треть пилотов сумела побывать в лидерах, а длинная стартовая прямая стала самым зрелищным отрезком трассы, ведь на ней болиды развивали просто бешеную скорость, чтобы потом на торможении войти в поворот «Нумеро уно», на котором по идее должна была решиться судьба гонки и оттого зрители то и дело взрывались громкими криками. Круговых в гонке не было вообще. Все пилоты ехали по трассе в пределах двадцати секунд, а круг проходили за минуту и шесть десятых секунды в среднем. Иногда на стартовой прямой в ряд выстраивалось сразу пять болидов и неслись по ней с оглушительным рёвом моторов к повороту.

Гонка давалась нам обоим с большим трудом, но я вовсе не жалел, что Советский Союз практически одарил всех этих великолепных автогонщиков такими прекрасными машинами. Вот только пощады от них ждать не приходилось и спуску они нам не давали. Чуть замешкался и всё, тебя уже обогнал противник и ты откатился назад. Поэтому нам обоим приходилось прикладывать колоссальные усилия, чтобы находиться в головной части пелетона, а он в этот день не разрывался на отдельные группы и в нём постоянно происходили перестроения. Подшучивая друг над другом, пилоты при малейшей возможности бросались в атаку и поскольку машины обладали огромной приёмистостью, то выходя из каждого поворота, они стремились в первую очередь выстрелить и обойти соперника. Да, и при входе в поворот скорость снижалась буквально за два десятка метров от него. Самых выгодных траекторий искать не приходилось, болиды очень часто ехали в два, а то и в три ряда, что придавало гонке совершенно особый привкус остроты. Да, эта гонка была очень острым блюдом, но я думаю, что всё же зрителям больше всего должны были понравиться наши комментарии к ней, беззлобные, но часто очень остроумные и с перчиком. Солёных шуточек тоже хватало.

Даже швед Ронни Петерсон, которому вроде бы от рождения полагалось быть невозмутимым, иной раз откалывал при обгоне такие шуточки по-английски, что вся англоговорящая публика должна была покатываться со смеху. Мы с Анри тоже не отставали и если он в запале часто кричал: – «Вив ля Франс», чтобы лишний раз поддержать свою легенду, то я, атакуя соперника, не стеснялся громко воскликнуть: – «За Родину, за Сталина!» Ну, побейте меня, если сможете, только с этими словами мой дед в сорок втором, под Сталинградом, поднимал свою роту в атаку и замёрзшие, часто голодные бойцы вставали под пулями во весь рост и, повторяя его призыв, бежали в штыковую атаку. Разумеется, сблизившись с немцами и орудуя то штыком, то прикладом, они кричали уже совсем другое, но всё же в этом призыве было что-то величественное, чего в две тысячи пятнадцатом году уже не стало. Правда, и тогда в русском человеке осталось очень многое от характера дедов и прадедов, выигравших великую войну. Потому и я, чтобы не допустить поражения, на этом автодроме сражался, как на войне, хотя моим врагом были не соперники по гонкам, а километры, минуты и секунды. Прямо в ходе этой гонки гонщики дали мне прозвище Рашен Солджер.

Над всем автодромом витал карамельный запах, приводивший зрителей в неистовство. Девяносто шесть кругов, триста двадцать один километр сто двадцать метров. Солидная дистанция и на ней каждый из пилотов выкладывался полностью. Неудачников в этой гонке не было, как и не было в ней везунчиков, которые смогли подняться на подиум только потому, что у кого-то случился прокол или сгорел двигатель. Метеоровские двигатели сухого скольжения не боялись никаких перегрузок и ни один из них за всё время не вошел в желтую зону, все работали в зелёной. Резина превращала в пыль асфальт, но не истиралась, не пузырилась и не лопалась сама, а управляемые компьютерными консолями антикрылья плотно прижимали все четыре колеса к дорожному полотну. Было несколько вылетов, но пилоты мгновенно брали машины под контроль и снова выезжали на трассу. Дважды слетел с трассы и я сам. Один раз я даже оказался в самом хвосте и потом целых три круга пробивался вперёд и всё это время ехал на внутреннем ускорении, показывая свои самые быстрые круги, один из которых, пятьдесят шесть и три десятые секунды, в итоге и оказался самым быстрым в этой гонке.

На последних десяти кругах пилоты разговаривали друг с другом всё реже и реже, а если что-то говорили, то в основном только такие слова: «Денни (Джеки или Ники), я тебя атакую, пропусти или сражайся.» Говорилось это без зла, просто пилот атакующего болида констатировал то факт, что он ехал с большей скоростью и выходил на оптимальную траекторию атаки, закрывать которую – показать себя свиньёй. Сражаться же означало только одно, немедленно ускориться, что многие и делали, а если не успевали, то откатывались назад. На девяностом круге я шел седьмым, но когда проехал через стартовую прямую и вошел в поворот, стал третьим и к девяносто четвёртому кругу был уже вторым, а на девяносто пятом выстрелил и вместе с Анри и Франсуа ушел в небольшой, всего метров пятнадцать, отрыв, но и этого мне хватило, чтобы прийти на финиш первым. Как только я увидел клетчатый флаг, то нажал на кнопку и из отсека прямо позади моей головы вверх выстрелил телескопический флагшток с алым полотнищем, украшенным серпом и молотом. Советский автогонщик впервые выиграл столь престижное состязание. Увы, но по политическим причинам на этой гонке не было ни одного официального представителя страны Советов, хотя русских болельщиков вполне хватало и над трибунами развивались красные флаги Советского Союза. Так я сделал свой первый круг почёта.

В паддоке царило всеобщее веселье. В этой гонке не было проигравших. В ней выиграли все пилоты потому, что все вместе мы подарили зрителям просто феерическое, фантастически красивое зрелище бескомпромиссной, но честной и благородной борьбы за победу. Поэтому, едва только выбравшись из болидов, мы тут же бросились обнимать друг друга и пожимать руки, благодаря соперников за прекрасную гонку. Наши машины добрались до паддока на последних каплях горючего. У меня, например, компьютерная консоль отключила семь из девяти цилиндров, чтобы я мог доехать своим ходом. Через несколько минут нас всех попросили построиться в алфавитном командном порядке, поднять флаги и таким образом сделать последний круг по убитой в хлам трассе автодрома. Механики плеснули в топливные баки по литру водородного топлива и мы, отсоединив фонари, проехались по трассе со скоростью не свыше ста километров в час, радуясь тому, что состоялась первая гонка сезона. Так мы и подъехали строем к тому месту, где уже установили высокий подиум. Анри, Франсуа и я поднялись на него и через пару минут мне на шею повесили огромный лавровый венок и вручили хрустальную вазу, оправленную серебром.

Оркестр принялся играть гимн Франции, я встал по стойке смирно и запел вместе с Анри и Франсуа. Подиум в этот день был полностью французским. После этого мы отправились на традиционную пресс-конференцию и рассказали о том, как проходила гонка и что мы о ней думаем. Я честно признался, что даже на последнем круге сомневался в том, что мне удастся прийти к финишу первым, ведь я обогнал Анри всего на две с половиной секунды, а тот закончил гонку обогнав Франсуа всего на половину корпуса. Тому же в свою тоже удалось обогнать Эмерсона Фиттипальди всего на треть корпуса. Следующая гонка должна была состояться одиннадцатого февраля в Бразилии, в городе Сан-Паулу, на знаменитом автодроме «Интерлагос», наверное самом зрелищном для зрителей. Он находился в естественной впадине и те могли видеть трассу полностью. Нам было бы проще остаться в Южной Америке или хотя бы оставить свои болиды и тяжелую технику, но мы тем не менее всё же вылетели той же ночью во Францию на «Антее». Париж встречал нас овациями и из аэропорта Орли мы пять часов вечера въехали в город на болидах, чтобы проехать через столицу Франции и завершить свой путь на Елисейских полях. Франсуа Сэверу пришлось лететь в Лондон, чтобы порадовать англичан.

Как же нас встречали парижане. Это было нечто грандиозное. Начиная от Порт Майо и до Елисейских полей вдоль проспекта стояло множество парижан, чтобы посмотреть на то, как два болида, покрашенные в цвета Франции, едут в сопровождении эскорта мотоциклистов. Доехав же до места, мы всё же немного почудили, и, отжигая резину, закружили машины в эдаком гоночном вальсе. Потом нам устроили приём в Елисейском дворце и представили президенту Франции Жоржу Помпиду. Тот поулыбался нам, задал несколько ничего не значащих вопросов и поблагодарил за победу в гонке. Это было скучнейшее мероприятие. Хорошо, что нам разрешили переодеться и мы надели смокинги от Красавкиной и Картузовой. Ей Богу, если бы я не сдерживался, то, зевая, вывихнул бы себе челюсть. На следующий день, уже на своей «Гамме» я приехал в Сюрте Женераль и, как обещал, подарил Жан-Жаку свою хрустальную салатницу, а чтобы ему было веселее принять её от меня в дар, наполнил кубок доверху конфетами. Шеф французской разведки принял мой дар с благодарностью и мы поговорили с ним пару часов, но не в кабинете его конторы, а в отдельном кабинете ресторана. Жан-Кристоф тоже присутствовал и вдвоём они принялись уговаривать меня стать гражданином Франции, а уж тогда они смогут уберечь мою персону от любых неприятностей, какие подстерегают советского гражданина за рубежом.

Сломался я только тогда, когда Жан-Жак Паскаль сказал мне, что советское правительство разрешило мне двойное гражданство и что об этом он лично говорил с Андроповым. Как будто мне это не было известно. Да, я сегодня часа два беседовал с Юрием Владимировичем, когда тот поздравлял меня с победой. Вдобавок ко всему тому, что я уже сделал на Западе, это был ещё один большой шаг вперёд, к моей основной деятельности. Вчера вечером, когда мы всей командой находились в зале приёмов Елисейского дворца, по всем каналам французского телевидения показали двадцатиминутный телевизионный отчёт о первой гонке Формулы-1 сезона семьдесят третьего года. Её сразу же назвали самой горячей и бескомпромиссной гонкой десятилетия и хотя французы уже знали, что весь подиум был наш, увидев меня к концу гонки отнюдь не на лидирующей позиции, многие от этого вздрогнули, но Рашен Солджер с криком «Вив ля Франс» свой девяносто первый круг начал третьим, обогнав сразу четырёх соперников и финишировал первым пусть и с минимальным, но всё же вполне явным отрывом.

Когда в полдень, одетый в бордовую косую кожу с советской символикой, с длинными волосами, высовывающимися из-под кожаной банданы, в здоровенных зеркальных очках, держа в руках здоровенную хрустальную вазу с конфетами, я вошел в здание штаб-квартиры Сюрте Женераль, так называемый «Централ», который находился в пригороде Парижа – Баньоле, где меня уже ждали, о «Метеорах Франции» написали все газеты. Дидье ещё утром, сев в болид, заправленный под завязку, в сопровождении двух «Гамм», в одной сидела за рулём Оля, а рядом с ней Ивон, а в другой двое его механиков – Семён и Василий, умчался в Марсель. Ни о чём, кроме тренировок он даже не думал, а потому остальные ребята стали спешно подгонять под него ещё один болид, да, и нам с Игорем тоже требовались тренировочные машины. В «Централе» я не задержался надолго и вскоре вышел, чтобы поехать вслед за чёрным лимузином «Ситроен» в респектабельный и чопорный ресторан на бульваре Вольтера, где пообедал с боссами французской разведки. Поговорив с Жан-Жаком и Жаном-Кристофом о всяческих делах, важных и не очень, я попрощался. Они ушли через чёрный ход, шпионы, блин, а я вышел через парадный, чтобы сесть в машину и отправиться на нашу временную базу, где меня ждала уйма срочных дел. Однако, как только я вышел из дверей ресторана, на меня тотчас накинулась толпа из полутора дюжин репортёров, в том числе пара операторов с видеокамерами на плече. Присев на капот «Гаммы», я закурил и стал отвечать на их вопросы прямо на улице, как всякая приличная публичная личность.

В основном меня спрашивали, почему я настоял, чтобы все пилоты выступали в одинаковых условиях. Ну, ответ на этот вопрос был весьма прост – а чтобы жизня была веселее. В конце концов дело и дошло до вопроса, почему я, как оглашенный, вопил во время гонки: – «За Родину, за Сталина!» Я рассказал им о своём деде, закончившим войну майором в Берлине и расписавшемся на колонне Рейхстага. Это им тоже было понятно, но вот того, почему я передал свой первый трофей в Сюрте Женераль, репортёры никак не могли понять и принялись допытываться, с чем это связано. Махнув рукой на всё, я сказал:

– Это моя благодарность двум замечательным людям, двум Жанам, истинным патриотам Франции за то, что они меня не расстреляли, когда я чуть было не сорвал им операцию. А ведь если задуматься, то запросто могли бы это сделать и были бы полностью правы, как это ни печально. Поэтому я им и благодарен.

– Но как вы могли её сорвать? – Спросил меня молодой мужчина с удивлением в голосе. Пожав плечами, я ответил:

– Да, очень просто. Если бы я, позвонив сначала одному, а потом другому не услышал от них такого ответа, который меня полностью устраивал, то просто утопил бы эту посудину и смылся на лодке в Испанию, а там ищи ветра в поле. Тот же парень изумлённо воскликнул:

– Борис, неужели вы смогли бы убить столько людей? Подняв кверху палец, я сказала:

– Э, нет, мсье, тогда я их и за людей не считал. Я же не знал, что большинство из них агенты спецслужб, которые только играют роль наркоторговцев, а они для меня хуже бешеных собак. Поэтому я был настроен очень серьёзно. Репортёр, его звали Ксавье, кивнул и сказал с улыбкой:

– Выходит вас не зря прозвали Рашен Солджер, Борис. Вы ведёте себя, как настоящий солдат, сражающийся с врагом.

Широко улыбнувшись ему, я предложил ему особенно не напрягаться и обращаться ко мне попроще:

– Ксавье, обращайся ко мне на ты, как к другу или приятелю. Думаю, что я уже доказал парижанам свою любовь и уважение к ним и этому прекрасному городу.

Ксавье, а он представлял небольшую газету, тут же попытался ухватить Жар-птицу за хвост и спросил:

– О, кей, Борис, договорились и раз так, позволь мне взять у тебя большое интервью. Я хочу рассказать читателям моей газеты всё о тебе, твоих друзьях и самое главное, о твоих гоночных автомобилях и особенно мотоцикле.

Вот тут-то дамочка лет тридцати пяти, задавшая мне вопрос о том, почему я кричал «За родину, за Сталина», которая, между прочим, не назвала мне своего имени, а только сказала, что она представляет газету «Фигаро», властно положила руку на плечо Ксавье Монжу и довольно грубым тоном сказала:

– Парень, твою паршивую газетёнку читает всего лишь несколько сотен бесноватых студентов-анархистов, а «Фигаро» – одна из крупнейших газет Франции и поэтому я возьму интервью у этого парня, а ты пока что подрасти немного.

Дейр, присутствовавший незримо как в ресторане, так на стоянке автомобилей рядом с ним, немедленно сказал:

– Боря, эту мамзель зовут Жаклин Леклерк. Её прозвище среди журналистов – Свинья Жаки. Именно она написал про тебя семь самых грязных пасквилей, так как статьями эту ахинею назвать никак нельзя. Кстати, у меня имеется на неё довольно большое досье и в нём полным полно такой грязи, что если её на эту мамзель вывалить, то ей не поздоровится. У неё есть высокие покровители в правительственных кругах, но они не знают, что эта дамочка связана ещё и с уголовным миром.

Оторвав свой тохес от капота, я встал, вежливо поклонился и язвительным тоном ответил за себя и Ксавье:

– Мадмуазель Жаки, позвольте мне напомнить вам, что я однажды предупредил журналистов в Марселе об ответственности за ложь и диффамацию. На страницах своей газеты вы вылили на меня немало грязи, но это вовсе не говорит о том, что моя рука потянется к вашим трусам. Нет, я просто отказываю вам и вашей газете в интервью ровно до тех пор, пока не получу от вас извинений, напечатанных тем же шрифтом и на тех же полосах, на которых напечатали ваши оскорбительные пасквили.

Довольно миловидную физиономию дамочки перекосила гримаса ненависти и она громко зашипела:

– Что? Ты в своём уме, сопляк? Да, где это было, чтобы журналисты моего уровня извинялись перед кем-то? Мальчик, за такие слова я тебя просто уничтожу, сотру в порошок и знакомство с генералом Паскалем тебе не поможет. Жалкое русское ничтожество, ты просто не понимаешь, что такое свободная пресса. Громко рассмеявшись, я воскликнул:

– Дамы и господа, Свинья Жаки объявляет войну Русскому Солдату! Боже, это просто прелестно! – После чего зло сузил глаза и сурово рыкнул – Прекрасно, мадмуазель Жаклин, я принимаю ваш вызов, но даже мизинцем не пошевелю, чтобы ответить на него лично. Вместо этого я сделаю нечто совершенно иное. Полагаю, что среди парижан у меня уже есть поклонники, а раз так, то я предлагаю каждому, кто в силах это сделать, втоптать журналистку газеты «Фигаро» Жаклин Леклерк в грязь её же собственными методами, посредством свободной прессы. Тому, кто это сделает, я выплачу премию в размере ста тысяч франков.

Свинья Жаки отшатнулась и даже позеленела, но, тем не менее заткнулась. На меня тут же посыпался шквал вопрос, как я себе это представляю и я ответил:

– Но это же очень просто, дамы и господа. Никто из нас не живёт в вакууме и всегда имеются люди, которые располагают достоверной информацией о нас и их только и нужно побудить к тому, чтобы они передали её в прессу. В данном случае какая-либо газета, специализирующаяся на скандальных историях, просто получит компрометирующий материал бесплатно, а уж что это будет, один Господь Бог ведает.

Между тем Господь Бог по имени Дейр громко заржал и воскликнул насмешливым голосом:

– Борька, это должны быть две газеты, одна обычная, бульварная, а другая из числа порнографических изданий.

Бальзаковского возраста, красивая, нарядно и дорого одетая дама пышных форм, кокетливо спросила:

– Борис, ты разрешаешь мне опубликовать твоё заявление о награде в сто тысяч франков в моей газете? Между прочим, если материалы принесут к нам в редакцию, то я приплачу ещё и от себя тысячу франков тому человеку. Вежливо поклонившись, я ответил:

– Мадам Стелла, считайте, что мы заключили контракт. – С широкой улыбкой посмотрев на журналюг обоего пола, я весёлым голосом предложил – Дамы и господа, полагаю, что вы добрались сюда не пешком, а раз так, то я приглашаю вас всех на временную базу гоночной команды «Метеоры Франции». Там я покажу вам, из чего и как делаются гоночные болиды. – Видя, что Ксавье завертел головой, я добавил – Ксавье, если ты ищешь такси, то успокойся, я довезу тебя до русского автоцентра, а затем кто-либо из моих друзей отвезёт тебя в редакцию.

Жаклин Лекрерк, которую сопровождал фоторепортёр, уже садилась в машину. Репортёры быстро бросились к своим машинам, а мы с Ксавье сели в мой «Метеор-Гамма», где парень, ему было не больше тридцати, сказал:

– Борис, Свинья очень опасный противник и любит применять самые подлые трюки. Вот увидишь, дня через два три она нароет на тебя какой-нибудь материал или его сфабрикуют по её заказу и тогда тебя ждут большие неприятности. Усмехнувшись, я сказал, заталкивая окурок в пепельницу:

– Ксавье, деньги не Бог, но милуют. Это русская поговорка. Поверь, в Париже найдётся немало людей, которые за сто тысяч франков захотят рассказать о Свинье Жаки всё и мне кажется, что эта дамочка не зря заслужила такое прозвище.

Через сорок минут мы уже были на месте. За это время мои друзья и партнёры спрятали всё, чего не должны были видеть журналисты и разложили на верстаках то, что можно было показывать, а также выкатили два голых байка и мой супербайк, а Виктор даже облачился в гоночные латы. Именно это больше всего интересовало Ксавье, работающего в газете «Стандарт», ориентированной на молодёжь. Журналистам у нас понравилось всё, но больше всего их порадовали бутерброды с чёрной и красной икрой и русская водка. Им разрешили фотографировать всё, что угодно, но настоящий шок они испытали тогда, когда вошли в наш компьютерный зал, в который так и не вернулись две консоли, отправленные в Сюрте Женераль. Между прочим я им так и сказал, что эта организация сейчас тестирует консоли и пытается выяснить, являются ли они опасными для Франции. Журналисты оккупировали компьютерный зал надолго и просидели в нём до самого вечера. А что, кофе и бутербродами мы их обеспечили, прямо через консоли они смогли поговорить со своими редакторами, а потому принялись допытываться у Геи, чем занимается команда «Метеоры Франции», но куда больше их интересовало всё, что происходит в Советском Союзе и потому принтеры работали не переставая. Ещё никто из них не получал информацию о нашей стране таким простым и удобным способом. Ну, а я тем временем, отложив все дела, рассказывал Ксавье и читателям «Стандарта» о себе, своей команде, своей работе и даже своих честолюбивых планах на обозримое будущее.

В половине восьмого вечера мы, наконец, покинули наш бокс. В нём, помимо обычной охраны, осталось двое акционеров нашей компании. Ксавье вёз с собой большую картонную коробку, битком набитую материалами, которые он непременно хотел опубликовать. Отдельно он положил папку с комплексом упражнений по спортивно-оздоровительному куэрнингу с подробным описанием того, что и как нужно делать, чтобы обрести отличную фигуру, крепкое здоровье и избавиться от вредных привычек. Впрочем, суперкары, супербайки и гоночные болиды его всё же интересовали куда больше, а потому именно они составляли большую часть груза. Я довёз парня до дверей редакции и поскольку внизу меня поджидал главный редактор «Стандарта», то не смог отказать ему. Так уж вышло, что в редакции я просидел до половины двенадцатого ночи и тем самым заставил кое-кого понервничать прямо как в том анекдоте, когда двое килюг поджидают жертву и беспокоятся, уж не случилось ли что с ней. Когда я подъезжал к своему дому, то сразу же обратил внимание, что метрах в ста от него стоит микроавтобус без номерных знаков. Чёрт, ну, что за идиоты! Так бы и писали сразу: – Мы наёмные бандиты.» Как только я подъехал к дому и припарковал машину, микроавтобус тронулся с места. Стоило мне выйти из машины и сказать, чтобы дверь закрылась, он увеличил скорость и, резко затормозив, встал так, чтобы закрыть вход в дом.

Негромко посмеиваясь я закурил, стоя перед машиной метрах в пяти и принялся наблюдать за тем, как из автобуса прытко вскочили шестеро амбалов, одетых в чёрное, с масками на голове и вооруженных обрезками водопроводных труб и тяжелыми цепями. Парижские гопники быстро бросились ко мне и взяли меня в полукольцо. Говорить мне что-либо явно не входило в их намерения, так как они тут же набросились на меня, размахивая цепями и трубами. Ответить я им мог только одним единственным способом – ускорившись в пять раз и чтобы жизнь не показалась им слишком сладкой, как только засверкали фотовспышки моего «Метеора», принялся, ловко уклоняясь от опасного металлолома, срывать с них маски, а попутно ещё и разворачивать так, чтобы они сами же и испытали на себе силу удара цепью, на которую можно было прицепить средней тяжести якорь, и трубы диаметром в полтора дюйма, на своей собственной хребтине.

В результате уже через минуту на ногах остался стоять всего один, самый здоровенный тип, который с каким-то подозрительным упорством продолжал энергично размахивать длинной цепью, да, вот беда, все её удары приходились по телам упавших на брусчатку гопников а-ля франсе. Некоторые, издавая утробные звуки, пытались подняться на четвереньки, но этот тип добивал их самым жестоким образом до тех пор, пока я не успокоил его всего одним, едва заметным тычком. После этого я сел в машину, позвонил даже не в полицию, а в Сюрте Женераль и вызвал бригаду чистильщиков, а когда те приехали, коротко рассказал им о своём разговоре со Свиньёй Жаки и передал им компакт-кассету с записью этого разговора и три фотоплёнки, на которые была заснята драка. Парни посмеялись вместе со мной над незадачливыми громилами, пожелали мне спокойной ночи и очистили улицу от мусора. На следующий день, утром, в газете «Весёлый Париж», принадлежащей Стелле Виньерон, было напечатано на первой странице моё объявление, в котором я предлагал каждому, кто имеет компромат на мадмуазель Жаклин Леклерк привезти его в редакцию газеты и если материал того стоит, то получить тысячу франков и адрес, где забрать чек на сто тысяч по её записке. Ниже располагалась статья, в которой подробно описывалось, что произошло на бульваре Вольтера в половине второго вчерашнего дня. Статья была очень язвительной.

С восьми утра я работал сидя за консолью Геи. В компьютерном зале находилось ещё двое моих друзей, которые, вооружившись фотоаппаратами, делали снимки с экранов, а также записывали на магнитофон диалоги. Фотоплёнки тут же уносились на проявку и с них печатали фотографии. К пяти часам вечера до жути скандальными фотографиями совершенно непристойного характера, а также распечатками с переговорами мадмуазель Жаки за последние три недели и другими материалами, свидетельствующими о весьма серьёзных грехах этой дамочки, был набит приличного размера кейс и Виктор, выстроив неприметное лицо и одевшись точно так же, взял его и на такси отправился в редакцию «Весёлого парижанина». Позвонив из фойе здания, в котором находилось ещё несколько редакций, он сказал мадам Стелле, что прибыл по объявлению и привёз кое-что интересное. Когда та просмотрела несколько десятков цветных фотографий, на которых мадмуазель Жаки занималась сексом с известным французским уголовником, а также прочитала кое-какие расшифровки, то громко расхохоталась и воскликнула:

– Мсье, это то, что мне как раз нужно! – Она достала из кошелька деньги, отсчитала тысячу франков, достала мою визитку и, протягивая их Виктору, добавила – Если будет что-то подобное, приходите и тогда ваш гонорар резко увеличится.

Виктор взял деньги, но не стал брать визитку. Вместо этого он улыбнулся, достал из кармана серого плаща конверт и с лёгким поклоном сказал госпоже редактору:

– Мадам, я уже был у этого парня и рассказал ему, что это за дамочка, Свинья Жаки. Свои деньги я получил, а это ваш гонорар. Надеюсь, что мои пикантные снимки найдут своего издателя и послужат делу сексуального просвещения французов.

Заглянув в конверт и увидев в нём чек на сто тысяч франков, мадам Стелла кивнула и сказала ледяным голосом:

– Вот теперь эта сучка на собственной шкуре узнает, что такое травля. Она, видите ли, гордится тем, что ей удалось поломать жизнь уже нескольким людям. Мсье, если встретитесь с моим нанимателем, то передайте ему, что я поставлю крест на карьере этой мерзавки и шантажистки.

Виктор раскланялся и ушел, а мадам Стелла немедленно собрала редакционную планёрку, объяснила своим сотрудникам задачу и работа закипела. На следующий день, вечером, в типографию уже были отправлены цветоделительные плёнки для офсетной печати и на следующее утро вышел внеочередной экстренный номер газеты, полностью посвящённый журналистки Жаклин Леклерк, в котором она обвинялась в связях с преступным миром. В общем её дальнейшая судьба была бы незавидной, не позвони ей кто-то из типографии. Быстро собравшись, она удрала из Парижа. В Руане обналичила свои же собственные чеки и сбежала из страны. Что же, мамзель поступила правильно. Если под тобой начала гореть земля, то самое лучшее, это немедленно уносить ноги. Больше я о ней не думал, как и не думал о тех типах, которых мадмуазель Жаки ко мне подослала. Таких людей жалеть – себя не уважать. В общем им досталось по заслугам, зато я окунулся в тот мир, который был для меня до сих пор совершенно неведом и не получил от этого никакого удовольствия.

Глава 12

В логове зверя

Девятый этап чемпионата мира по автогонкам в классе Формула-1 – Гран-При Великобритании, должен был состояться уже через восемь дней, на трассе Сильверстоун, расположенной неподалёку от деревни Сильверстоун в Нортгемптоншире. К этой гонке я подошел с отличными результатами, выиграв четыре этапа, один раз заняв второе место, ещё раз третье и четвёртое, а однажды, ну, не повезло мне в Бельгии, приехав последним. Зато я по итогам восьми этапов стал абсолютным лидером сезона и неделю назад весь подиум в Марселе снова был французским, но не я стоял на самом верху, а Дидье. Второе место занял Франсуа Сэвер, обогнавший меня на последнем круге, но я был за него рад даже больше, чем если бы выиграл гонку. А вот в мотогонках, в которых я принял участие во всех семи этапах, мне удалось прийти к финишу первым пять раз и лишь дважды меня смог обойти Батрак, но потому, что я его пропустил вперёд сам. Как и я, он гонял в аэродиномическом гоночном мотокомбинезоне, ну, так в них теперь ездили все мотогонщики. Да, в мотогонках мне пока что не было равных, но очень уж быстро прогрессировали остальные пилоты и особенно мой шустрый одноклассник. Зато в автогонках конкурентов у меня их было, хоть отбавляй и они превратились в совершенно феерическое зрелище. Накал борьбы от старта и до финиша был просто колоссальным и выигрывать стало всё труднее и труднее.

Десятого апреля начал работать завод в Медон-Шавиле, перерезать красную ленточку которого во Францию прилетел с официальным визитом Брежнев, но ещё за три недели до этого дня начал работать наш небольшой заводик, выпускавший авторские гоночные суперкары и супербайки. Это были особые машины, в которые вкладывали свой опыт гонщиков, прославленные пилоты и все они нашли своих покупателей задолго до того, как над ними начали работать. Особо удивляться тут не приходилось. Не говоря уже про меня, Анри или Дидье, во Франции очень многие люди хотели иметь гоночный суперкар от Франсуа Сэвера, Жан-Пьера Бельтуаза или Анри Пескароло, хотя они стоили семьдесят пять тысяч долларов и даже дороже. Ещё бы, ведь в случае покупки такого автомобиля его владелец становился чуть ли не личным другом гонщика, его учеником и лидером фанатов. Точно так же обстояло дело и супербайками и таким образом у профессиональных авто и мотогонщиков появилась ещё одна, весьма существенная, статья доходов. От пилотов не отставали также и гоночные команды, но их машины, изготовленные на заводе в Медон-Шавиле, всё же не пользовались такой популярностью как те, которые изготавливались на нашем заводе, расположенном через стену от основного производства.

Всего за каких-то три месяца мы изготовили сто восемьдесят автомобилей и неплохо заработали, но ещё больше денег получили от рекламодателей. Впрочем, мы ведь уже имели оплаченный портфель заказов почти на семь с половиной тысяч автомобилей, а это просто сумасшедшие деньги, свыше пятисот миллионов долларов, но они пока что просто лежали в банке, хотя и похудели после налогообложения. Зато из-за этого наш завод работал в две смены и к осени мы должны были начать изготавливать по двести авторских суперкаров в месяц и по полсотни таких же супербайков. В мире хватало людей, желающих выделиться таким образом. Помимо этого, мы ещё в марте месяце, на Гран-При Южной Африки выступили на новом болиде со сверхмощным, роторно-лопастным трёхлитровым двигателем. Этот болид отличался от всех прочих тем, что у него вообще не было ни коробки передач, ни трансмиссии, зато он имел привод на все четыре колеса. Их крутили мощнейшие, высокоскоростные электродвигатели внеземной конструкции, не имеющие привычной обмотки и изготовленные из нанометалла методом порошковой металлургии. На прежнее место в двигательном отсеке легко встала как сама турбина, так и электрогенератор. Болид от этого сделался на пятьдесят семь килограмм тяжелее и его сухой вес составлял теперь шестьсот семьдесят восемь килограммов, но зато увеличилась как максимальная скорость, так и приёмистость.

А вот форма болида осталась почти неизменной, но от сделался ещё более безопасным из-за тяжелых колёс. На автодроме Кьялами я показал зрителям совершенно фантастический, но в то же время весьма простой трюк – полёт на гоночном автомобиле. В нём и правда не было ничего сложного, ведь управляемые компьютерной консолью антикрылья могли создавать как прижимную силу, так и заставить болид, движущийся на скорости в триста пятьдесят километров в час, взлететь в воздух и, пролетев метров двести, мягко приземлиться на все четыре колеса. Боссы Формулы-1 тут же запретили использовать этот приём в гонках с целью обгона, ещё бы, ведь таким образом сверху на кого угодно могла свалиться прочнейшая глыба с колёсами, весящая тонну с гаком. Зато появился новый вид спорта – прыжки в длину и высоту на гоночных болидах, но не это главное. После моей третьей подряд победы в автогонках, во Францию, наконец, приехала Ирочка. Правда, без Витюши. Мы пока что жили на бульваре Франклина, но уже подумывали о покупке квартиры. Моя королева сразу же стала работать вместе с нами, но забросила свою психологию и занялась конструированием суперкаров и супербайков, а если точнее, работой с пилотами, из которых она клещами вытаскивала информацию о том, каким те видят автомобиль своей мечты и быстро стала для них боссом номер один.

Ну, а я помимо гонок погрузился ещё и в жизнь молодёжи, в первую очередь студенческой. Затея с «красными студентами» из Турции увенчалась успехом. Во всяком случае в Сорбонне они закрепились прочно, их община насчитывала почти четыреста человек и из них человек сто пятьдесят работали во вторую смену на нашем заводе. Именно по их просьбе я и стал читать каждый вторник и среду, самые негоночные дни, в Сорбонне лекции на темы… Да, не было у меня никаких тем и в помине! Я просто приезжал в этот университет, студенты находили на его территории местечко попросторнее, и начиналось наше общение. По большей части я рассказывал им всякие страшилки про то, до чего может дойти общество и люди в нём, если они полностью расшалавятся и станут заниматься хрен знает чем. Да, семьдесят третий год, это был в западном мире ещё тот год. Движение хиппи, о яппи никто ещё и слыхом не слыхивал, дым марихуаны повсюду, таблетки ЛСД и обдолбленные рок-певцы и рок-иузыканты на сцене, не говоря уже об антагонизме между старшим и младшим поколением и сексуальной революции, подогреваемой мировой порноиндустрией. Всё это являлось фоном моих лекций, плюс война боевиков из ультраправых и ультралевых организаций друг с другом, с обществом и государством.

Когда я сказал Жан-Жаку, зачем собираюсь выступать на таких посиделках, тот был готов организовать их для меня где угодно, хоть в соборе Парижской Богоматери, Лувре или в самом Версале. Поговорив, мы решили оставить выбор места на усмотрение активистов «красных студентов» из Турции. Уже через неделю на моих лекциях студенты сидели вперемешку с профессорами, жевали бутерброды, пили пиво и слушали, как я рисую им одну картину страшнее другой, причём показывая, откуда растут ноги и чем они воняют. В том числе я рассказывал им о грядущей глобализации, виртуальной экономике, финансовых афёрах, войнах во имя демократии и многих других ужасах постиндустриального общества и реакции на это мусульманского мира и, вообще, стран третьего мира. Вскоре на мои лекции стали приходить журналисты, а в мае месяце я трижды выступал с ними уже на канале ТФ-1. В последний раз за три часа я наговорил таких ужасов, что ведущая, чуть не плача, спросила меня:

– Что же нам делать, Борис? Пожав плечами, я честно признался:

– Не знаю. На то, чтобы сделать на основе анализа ситуации нынешнего дня такие выводы, у меня ума хватило, а вот предложить нужное лекарство, я не в силах. Над этим должны работать в первую очередь не политики, а самые выдающиеся мыслители нашего времени во всех странах мира. Извините, но я всего лишь инженер-конструктор, да, и то самоучка, и ещё гонщик, так что наверное не мне этим следует заниматься.

Вот тут я точно не врал, ведь даже Бойл не мог чётко сформулировать, что нужно делать. Не знал этого и я, но кое-какие догадки у меня всё же имелись, а также кое-какие лекарства, вот только эти пилюли были очень горькими и потому вместо того, чтобы готовиться к очередным гонкам, я сидел в ангаре новейшей советской подводной лодки-невидимки и готовился к тому, чтобы забраться в бомбовый отсек высотного, гиперзвукового самолёта. Он должен был доставить меня из Бискайского залива в Южную Африку. Там мне предстояло десантироваться с высоты в двадцать километров, а самолёту улететь в Советский Союз. Совершив затяжной прыжок, я должен был приземлиться в Драконовых горах, в сорока километрах от Куинстауна, выполнить свою миссию в одном живописном, строго охраняемом местечке, а затем, на легкомоторном самолёте подняться в небо, полететь в сторону Индийского океана и там брякнуться в воду, чтобы снова быть подобранным второй, точно такой же подводной лодкой с самолётом на борту и тот доставит меня обратно в Бискайский залив, на борт яхты, на которой я совершал морское путешествие вместе с Ирочкой и ещё двумя друзьями. Пока что никто не смог обнаружить ни новейших советских подводных лодок, ни этих гиперзвуковых самолётов и всё было бы хорошо, да, только вот лететь мне предстояло в бомбовом отсеке и покидать самолёт точно так же, как это делают все приличные бомбы и ракеты.

В половине третьего дня я спрыгнул за борт яхты, нырнул на глубину в тридцать метров и вошел в переходной шлюз подводной лодки. Она тут же стала погружаться и, достигнув четырёхсотметровой глубины, на максимальной скорости в шестьдесят четыре узла поплыла в открытый океан. Как только начало смеркаться, я вошел в отсек, где стоял самолёт и стал надевать на себя стратосферный скафандр, который был к тому же пуленепробиваемым боевым костюмом, прикреплять к нему снаряжение, надевать парашют и вооружаться. Из оружия я брал только длинные, тяжелые метательные ножи-стилеты. На это ушло всего десять минут. В отсеке кроме двух лётчиков находился только командир подводной лодки. Мы не представлялись друг другу и почти не разговаривали, так как выполняли секретное задание, цели которого никто, кроме меня, не знал. Лётчики помогли мне забраться в баллистическую капсулу, закрыли её, установили в захваты и загрузили в бомбовый отсек. Капитан покинул отсек, створки бомболюка закрылись и теперь я мог только слышать голоса пилотов. Подводная лодка поднялась на поверхность, в её корпусе открылся люк и катапульта выстрелила самолёт. Тотчас включились двигатели и он стал быстро набирать высоту, а у меня появилась возможность побыть почти час в полном одиночестве. Думать о чём-либо серьёзном мне не хотелось и потому я стал просто вспоминать анекдоты из Интернета.

Не знаю, уж, как там проходил полёт, со мной ведь лётчикам было запрещено разговаривать, но вскоре самолёт резко сбросил скорость, перешел в крутое пике и створки бомболюка открылись. Механизм сброса вышвырнул капсулу из бомбового отсека и я устремился вниз. Почти сразу же был выпущен тормозной парашют, а потому к земле я летел не с такой уж и огромной скоростью. Подо мной была Южная Африка. Часы показывали ровно десять часов ночи и через полчаса я должен быть уже на объекте, но уже через пять минут мне предстояло покинуть баллистическую капсулу, точно заходившую на цель. Она наводилась по лазерному лучу, погода стояла безоблачная и как только пустая капсула спустится на парашюте, её подберёт группа наших разведчиков и переправит морем в Союз. Мой путь во Францию должен занять куда меньше времени. Вскоре раскрылись створки капсулы и я покинул её на высоте в шесть километров. Три километра я преодолел в свободном, но вполне управляемом полёте, после чего полетел дальше на парашюте-крыле. По воздуху мне предстояло добраться не просто до объекта, тщательно и надёжно охраняемой виллы, стоящей в небольшой горной долине, но и приземлиться на её крышу, чтобы не бегать по огромной территории, как сайгак по степи. Причём убегая от собак.

Ночь выдалась не только безоблачной, не ещё и безлунной, а потому заметить меня с земли было очень сложно. На этом и строился весь мой план. Хотя армия ЮАР и была в семьдесят третьем году одной из самых хорошо вооруженных, радаров, способных засечь высотный самолёт-невидимку, как и куда более меньшего размера капсулу, не отражающую радиоволн, она не имела. Да, меня в общем-то не интересовала ни армия этой страны, ни её правительство с режимом апартеида. Мне нужно было покончить в этой стране с девятью типами – тремя графами Рочестерами, шестнадцатым, пятнадцатым и четырнадцатым, а также с шестью слугами, телохранителями, подручными и вдобавок ко всему ещё и палачами сэра Артура Рочестера, наверное, самого влиятельного и в то же время таинственного человека на Земле. Больше всего на свете я хотел только одного, грохнуть эту старую сволочь, а заодно отправить на тот свет ещё и его среднего сына Дэвида и внука Ричарда, приходившегося сыном старшему сыну. Все остальные Рочестеры не имели совершенно никакого отношения к этой троице и даже более того, были ими чуть ли не призираемы. В этой семье всеми делами заправлял дед, а все остальные были для него всего лишь жалкими приживалами.

Когда-то очень давно, почти триста двадцать лет назад, их было семеро – богатейших и самых могущественных властителей Европы, которые ни перед кем не кичились своим богатством и истинной властью. Произошли же все семь так называемых Домов, от одного корня. Сначала он был лакеем короля, затем шутом, но в зрелые годы уже наследник короля стал его слугой, хотя даже не догадывался, кому он служит. Эти семеро, тайно правили миром, поскольку унаследовали огромное богатство и постоянно увеличивали его. Короли были для них пешками на шахматной доске и они всё делали только для того, чтобы преумножать свою тайную власть и богатство. Теперь их стало двенадцать и они правили почти половиной мира, а могли бы захватить его и весь, если бы, ничего не зная о их существовании, Сталин не повёл свою собственную игру и не превратил ценой многочисленных жертв, неисчислимых страданий и людских жизней, Советский Союз в могущественную империю. Более того, он создал в этой империи такую форму правления в виде КПСС, в которую было очень трудно проникнуть и ещё труднее взять под полный контроль в силу её кастовости и клановости. В общем нашла коса на камень, но Советский Союз продержался недолго.

Сэр Артур, четырнадцатый граф Рочестер, был главным координатором всех двенадцати Домов и хотя каждый из них считался независимым, имел огромное влияние на их политику. Без его благосклонного кивка никто даже пикнуть не мог и всё потому, что кара могла последовать мгновенно, причём очень жестокая. Для этого типа не существовало границ, а также каких-либо правил, морали и нравственности, как и для всех остальных. Они делали всё, что хотели и по прежнему стремились только к одному, богатству и абсолютной власти, а их любимой игрой была игра в войну, из которой они стремились в первую очередь извлечь максимум прибыли. В этой игре, естественно, никаких правил и ограничений не было, как и не было в ней желания победить друг друга. Война и особенно подготовка к ней, была большим бизнесом, как и послевоенное восстановление разрушенного. Созданная ими система наблюдения внимательно изучала всё, что могло послужить для двенадцати Домов источником новых доходов и они давно уже положили глаз на новые советские технологии, а также на меня самого, как человека, пиарящего их по-крупному. Меня самого они, конечно, даже в упор не видели, но в то же время были заинтересованы в моих разработках и победах.

Вся управленческая сеть первого Дома нами уже была выявлена с помощью Дейра и Вилиэн, глазами которых Бойл мог заглянуть куда угодно. Если у Двенадцати Властителей и имелось слабое звено, то оно заключалось в первую очередь в том, что число людей, посвящённых в тайну, было крайне невелико. Да, и власти у одиннадцати Властителей было не так уж и много и все они, по сути дела, представляли из себя резерв сэра Артура. Правда, они всё равно обладали огромным потенциалом и потому в том случае, если будет уничтожен Первый Дом, смогут быстро восстановить всю систему управления. Как раз этого я меньше всего боялся, так как им сначала придётся решить, кто станет главным координатором, при этом они точно перегрызутся за наследство Первого Дома, а кроме того, новая метла ведь и метёт по-новому. Так что сейчас для меня куда важнее было спуститься на парашюте в Бастион Дома – эдакую квадратную в плане крепость, состоящую из дворовых построек, внутри которой, посреди парка стояла здоровенная крестообразная вилла. Бесшумно паря в воздухе на чёрном парашюте-крыле, я вглядывался в картинку, нарисованную на экране Бойлом. Вот таким был мой прибор ночного видения и он давал мне всю нужную информацию.

По всему огромному, несколько десятков тысяч гектаров, поместью, шастали патрули, но внутри Бастиона находилось лишь девять человек и никто не спал. Внутренний парк был освещён, как во время праздника. В кабинете сэра Артура шел серьёзный разговор, а по дому прохаживались его телохранители, среднего возраста мужчины разных национальностей, но негров среди них не было ни одного, все европейцы. В одной из комнат, расположенной в постройке, окружавшей Бастион, две матроны готовили к ночи молоденькую индианку. Сэра Ричарда, верзилу тридцати двух лет от роду, потянуло на экзотику. Ладно, будет тебе экзотика. Заложив крутой вираж с резким снижением, я ускорился и, плавно подтягивая и, отпуская стропы, практически бесшумно опустился на бронзовый конёк крыши. Пробежав по нему несколько метров, я подтянул к себе парашют, быстро собрал его и затолкал в сумку, после чего вышел из ускорения. Вокруг стояла полная тишина и только слышалось журчание воды в фонтане. На мне был надет чёрный, пуленепробиваемый костюм с маской и забралом из затемнённого лонсдейлита. Приземлился я очень удачно, над пустой спальной комнатой с балконом.

Пробежав ещё несколько метров, я бесшумно спрыгнул на балкон и вошел в комнату. Вилла представляла из себя в плане крест, состоящий из четырёх двухэтажных зданий примыкающих к квадратной трёхэтажной башне. Как раз на третьем этаже и находился огромный кабинет Первого Властителя. Впрочем, это я их так называл. Сами же они предпочитали откликаться на свои имена и лишь изредка могли сказать Первый, или какой-нибудь ещё по счёту, Дом. Мне нужно было спуститься на первый этаж северного придела и в первую очередь отключить в доме сигнализацию. В коридоре никого не было. Через него три минуты назад прошел один из телохранителей и направился вниз. Сейчас он как раз сидел в той комнате, где находился пульт управления. Поэтому я осторожно вышел в коридор и быстро направился на первый этаж. Возле комнаты я ускорился, плавно открыл дверь и ворвался в неё со скоростью супербайка. Телохранитель сэра Артура успел повернуться ко мне, но лишь увидел того, кто его мгновение спустя убил, вонзив в череп длинный, узкий метательный нож-стилет. Осторожно сгрузив труп с кресла на пол, я сел за пульт и быстро отключил сигнализацию. Теперь я мог разгуливать по всему дому сколько угодно.

Из комнаты управления я отправился к своей следующей жертве и поскольку знал, где находится второй палач сэра Артура, то и с ним покончил очень быстро. Мне даже не пришлось ускоряться, я просто вышел перед ним из-за шторы и вонзил ему ещё один нож под подбородок с такой силой, что острие, пробив череп, вылезло из него на три сантиметра. Чтобы завтра утром народ гадал, кто же тут побывал ночью, я схватил второго телохранителя одной рукой за брючный ремень, второй за воротник пиджака и резким, но негромким ударом вбил остриё клинка в дверной косяк красного дерева. Оставив ещё один труп стоять у двери на коленях, я побежал делать два следующих. На этот раз я мне пришлось ускориться по максимуму, так как двое телохранителей встретились в холле второго этажа и решили немного поговорить за жизнь. Перед смертью. Спустя какие-то доли секунды у каждого в черепе торчало по длинному, острому метательному ножу. Мои удары были очень точными и сильными, а потому я убивал этих подонков практически бесшумно. Через три минуты я покончил с последними двумя телохранителями и поднялся по винтовой лестнице в кабинет сэра Артура. Увы, отнюдь не короля, собравшего вокруг себя рыцарей и организовавшего Круглый Стол. Этот тип на такие деяния не был способен априори.

В роскошном кабинете, площадью за сто квадратных метров, богато отделанном чёрным и красным деревом, золотом и слоновой костью, сидели в креслах неподалёку от горящего камина, в Южной Африке стояла хотя и тёплая, а всё-таки зима, старик, пожилой мужчина и мужчина в самом расцвете сил. Камин, пристроенный к северной стене, был большим и роскошным, из зелёного малахита. На каминной полке стояло несколько огромных, тщательно отполированных слоновьих бивней и древняя, длинная катана на подставке. Старый негодяй, одетый в бесформенную коричневую куртку, замызганные чёрные штаны и стоптанные туфли, был толстым, обрюзглым и неопрятным, а вот его внук, негодяй молодой, наоборот, являл собой настоящего денди. Вечером он совершил после ужина короткую поездку верхом и явился к деду в кавалерийском наряде – белых лосинах, синем камзоле и коричневых сапогах. Пятнадцатый граф Рочестер являл собой нечто среднее и был одет в серые мягкие брюки и вязаную кофту. Как только я поднялся по винтовой лестнице и встал перед ними почти посередине кабинета, все трое повернулись ко мне. Сэр Ричард моментально всё понял, вскочил на ноги, схватил катану и воскликнул:

– Не волнуйтесь, джентльмены, я сейчас с ним разберусь.

Налетел он на меня довольно бойко и даже успел один раз махнуть катаной, но я не стал шутить с ним шутки, тут же ускорился, сломал ему кисть правой руки, вырвал катану и, поставив в позу алаваш, воткнул катану в задницу сэру с такой дурной силищей, что её остриё также пробило макушку. Правда, его я не стал ни к чему приколачивать, а просто сходу внёс в горящий камин и оставил там жариться, но поскольку не являюсь людоедом, то не обещал проследить за блюдом, так что оно обязательно подгорит. После этого я вколотил в голову дяди сэра Ричарда стилет и остался со старым сэром Артуром один на один. Тот побледнел, как полотно, затрясся от страха и немедленно взмолился:

– Что вам нужно? Деньги, золото, бриллианты? Я дам вам всё, берите и убирайтесь отсюда. Раз вы смогли войти сюда, то сможете также беспрепятственно выйти, только дайте старому, больному старику умереть спокойно.

Ну, как раз одной из тем сегодняшней беседы как раз и было, к кому бы из целителей мог обратиться сэр Артур, чтобы тот его гарантированно вылечил и сделал так, что организм мерзавца стал омолаживаться. Ему было предложено насколько вариантов и он уже начал гадать, куда вылететь, хотя и не любил покидать своей уютной долины, где его охраняла небольшая армия. Посмотрев на этого упыря, прямо виновного в развязывании двух мировых и множества региональных войн, я ответил:

– Плевать я хотел на твоё золото, жирный ублюдок. Я пришел сюда с одной целью, убить тебя. Кстати, перед смертью я тебя всё же порадую одним известием. Вся твоя управленческая структура уже почти уничтожена во всём мире, а к утру будут убиты последние дегенераты.

Поскольку у меня осталось два из девяти метательных ножей, я подтащил толстяка к стене и прибил ими обе его руки к панелям красного дерева. Чтобы он не разразился истошными воплями, я отключил ему глотку. Не обращая особого внимания на вонь его дерьма, горелым мясом из камина всё равно воняло сильнее, вооружившись бивнем почти двухметровой длины, к нижней части которого была приделана массивная золотая подставка, украшенная крупными бриллиантами, я вонзил его сэру Артуру в живот и старая сволочь наконец сдохла, не оставив после себя официального наследника. Казнь была совершена жестоким и бесчеловечным образом, а разве СЛОН и Освенцим со всеми их жертвами, которые были созданы по его личному приказу, не были для неё достаточным основанием? После этого я спустился в подвал дома, без особого труда, ведь шифр мне был известен, открыл толстенную стальную, банковскую дверь и забрал из сейфа самые важные документы. В нём лежало огромное количество денег в различной валюте, а помимо других бумаг множество акций и облигаций, уничтожение которых развяжет руки многим компаниям мира. Поэтому я оставил в этом громадном сейфе мощный термитовый заряд с часовым механизмом. Через два часа он должен загореться.

После этого я поднялся в комнаты сэра Ричарда, переоделся в его костюм сложил все свои вещи и нужные бумаги, упакованные в водонепроницаемую сумку, в большой дорожный кофр, покрутился полчаса перед зеркалом, придавая себе сходство с графом и покинул виллу. Кратчайшим путём я направился в гараж, сел в «Бентли» и поехал к небольшому аэродрому. Там стояла «Сесна», на которой прилетел к мерзавцу деду его ублюдочный внучек. Ну, а поскольку сэр Ричард не имел обыкновения с кем-либо разговаривать и не позволял никому задавать ему хоть какие-то вопросы, то никто и глазом не моргнул, когда я подошел к самолёту и забрался в него. На аэродроме тотчас включили прожектора, загорелись фонари на взлётно-посадочной полосе и я совершенно беспрепятственно покинул поместье сэра Артура, гори оно синим пламенем. Правда, я всё же не думаю, что огонь перекинется из подвала наверх, хотя как знать. Через час я уже летел над Индийским океаном и как только Бойл подал мне знак, стал снижаться и одновременно с этим сбрасывать скорость. Через полчаса я уже был на борту подводной лодки и готовился к тому, чтобы снова подняться в небо на гиперзвуковом самолёте и ещё затемно спуститься с двадцатикилометровой высоты в воды Бискайского залива рядом с нашей яхтой, взятой напрокат.

Вся операция прошла точно по графику. Не думаю, что в мире найдётся много людей, которые узнают о смерти графьёв Рочестеров. Ещё меньше найдётся тех, кто прольёт по ним хоть слезинку, да, их-то и похоронят тайно, если вообще станут хоронить. Зато на мировую политику сразу же резко ослабнет давление. Кому нужно, обязательно станет известно о той ужасной казни, которой были преданы главари Первого Дома, но я не думаю, что она послужит хоть кому-то из них уроком. Этих ублюдков ничем не проймёшь и их всех нужно уничтожать без малейшей жалости. Оставь хоть один Дом и он моментально восстановит своё влияние, ведь именно Властителям принадлежит практически вся финансовая система Западного Мира и большая часть всей остальной. Еврейские банкиры? Да, они обслуживают только десятую часть их капиталов. Впрочем, я вовсе не обольщался как на счёт советских финансовых работников, банкирами их было трудно назвать, так и на счёт всех прочих биржевых и банковских воротил. Для того, чтобы мировая финансовая система была приведена в порядок, нужны решения, принятые совместно десятками стран мира. Точнее их правительствами. Даже ЕЭС, как и НАТО со всеми остальными блоками вроде СЕНТО, были детищем двенадцати Властителей Мира. В общем до полной победы на этим чудовищем было далеко и я по большому счёту не знал, а можно ли вообще его победить?

Обратный полёт также не был слишком долгим и в предрассветных сумерках капсулу со мною внутри Николя вытащил из воды без какой-либо лебёдки. Когда он и Анри открыли её, то увидели меня, лежащим на спине в мокрых графячих шмотках сложив руки на груди, да, ещё и широко улыбающегося. Рывком выбравшись из капсулы, я весёлым голосом спросил:

– А как у вас тут на счёт позавтракать, люди добрые? Ирочка поцеловала меня и ответила:

– Пойдём, я сварила отличный борщ и мы с ребятами налепили целых двести штук пельменей.

Как только я вылез из капсулы, Игорь и Володя быстро закрыли ей и сбросили в воду, чтобы два боевых пловца, сопровождавших меня, утащили её обратно на подводную лодку, снова сблизившуюся с яхтой. Никто не стал задавать мне вопросов, как прошла операция. Раз я вернулся в назначенный срок, значит без сучка и задоринки, а расспрашивать меня о том, как именно я урыл подонков, было нетактично. Да, и не любят палачи рассказывать, как они исполнили приговор. В любом случае для меня самым главным было то, что когда мы с Ирочкой после очень раннего обеда пошли в нашу каюту, я сразу же понял, что моя жена, с которой я сыграл свадьбу во второй раз и уже в Париже, не переменила ко мне своего отношения. Моя королева по-прежнему любила меня, а это самое главное. Всё остальное я могу стерпеть, перенести и выдержать стоически. В том числе и такие перелёты, как те, которые я совершил минувшей ночью. Их мне предстояло совершить ещё несколько, чтобы добраться до таких же отдалённых и хорошо охраняемых берлог. Находящаяся в них публика скорее всего утроит свою охрану, но это ещё не повод, чтобы расстраиваться. Чем больше они будут обеспокоены своей безопасности, тем меньше времени станут уделять остальным дела, так что их нужно будет постоянно держать в страхе и что самое главное, не давать им передышки и возможности понять, кто же это им объявил тотальную войну на уничтожение.

Около полудня я проснулся и первым делом связался с Дейром и Бойлом. Вилиэн, как и Иру, мы освободили от участия даже в разработке операций. Не женское это дело, погружаться в такую грязь. К счастью никаких споров по этому поводу не возникло. Через час после того, как я покинул долину в Драконовых горах, вспыхнуло термитное зажигательное устройство и возник пожар, но загорелась только северная часть виллы. Огонь быстро потушили и командир той маленькой армии, которая была нанята для охраны, с ужасом обнаружил, что их клиент мёртв. Действуя в соответствии с инструкциями, он немедленно позвонил в Лондон и доложил о произошедшем. Господ в Лондоне интересовало только одно, сохранность сейфа. Узнав, что его содержимое не просто сгорело, но и частично расплавился сам сейф, ему приказали сжечь весь дом дотла вместе с трупами, насыпать на том месте холм, немедленно покинуть долину и навсегда забыть о том, что они там находились. Относительно ценностей, находящихся в доме, не было сказано ни слова и они все достались бурам. Действовали они быстро и сноровисто, в результате чего вилла была полностью выпотрошена. Эти вояки даже сняли панели чёрного и красного дела, инкрустированные слоновой костью, со стен и не побрезговали даже выдернуть катану из задницы обгорелого трупа. Забрали они и все девять стилетов. Орудия убийства было приказано отправить в Лондон по почте.

Известие о том, что глава Первого Дома убит вместе со своими ближайшими помощниками, а вся его сеть управления и контроля, состоящая из сорока семи человек (увы, но цифры при внимательном рассмотрении проблемы выросли), умолкла и судя по всему навсегда, остальные одиннадцать Властителей стали гадать, кто же это на них напал. Рассматривалось три наиболее возможных варианта – «Моссад», китайская «Триада» и японские якудза. С «Моссадом» они решили вступить в переговоры, а по китайцам и японцам просто нанести жесточайший ответный удар. О таком успехе мы даже и не мечтали. Развязать международную войну преступных группировок стоило уже только потому, что одними только полицейскими методами и судами с ними было не справиться. Что же, первый удар мы нанесли и враг, почувствовав на себе его силу, болезненно вскрикнул. Больше всего сэру Арчибальду, главе Пятого Дома, самому старшему, но в то же время энергичному из всех тайных властителей, не понравилось то, что сэр Ричард улетел из поместья деда и исчез бесследно, оставив в камине, как этот тип считал, своего двойника с катаной в заднице. Он полагал, что Дик затеял свою собственную игру, а поскольку ему подчинялась разведка и контрразведка, тоже ещё те мерзавцы, то приказал немедленно найти предателя и доставить к нему в Уэльс для допроса.

Это давало нам возможность поиграть с властителями в кошки-мышки или в куда более хитрую и изощрённую игру. Таким образом моё спонтанное действие наметило новые шаги, но их ещё следовало тщательно обдумать. Пока что нужно подождать, что предпримут наши враги. Встав из-за консоли, я отправился на камбуз. Пока я спал, Игорь и Володя поймали почти двухметровой длины меч-рыбу и с камбуза доносился вкусный запах жареной рыбы. Её они нажарили столько, что хватило бы на целое отделение голодных солдат. Мы поставили моторную яхту в дрейф и сели есть на верхней палубе. Не смотря на то, что мои друзья были веселы, я всё же заметил в глазах Игоря лёгкую грустинку и, перекладывая с большого блюда к себе на тарелку ещё один ломоть жареной рыбы, требовательно сказал ему:

– Игорь, рассказывай, что случилось.

– Ничего не случилось! – тотчас пошел в отказ мой друг. Ухмыльнувшись, я сказал ещё строже:

– Ты тут не выделывайся, а отвечай, что случилось, Игорёк. Мы здесь все свои, одна семья, а на такие вещи, как настроение моих друзей, у меня нюх собачий. Уж, на что моя детвора народ изобретательный, даже они это понимали. Давай, говори. Ты, часом, не поссорился с Нинон из-за этой морской прогулки?

Игорь перестал есть, вздохнул и посмотрел на меня. Вот теперь я видел в его глазах настоящую тоску. Ещё раз вздохнув, он опустил голову и глухим голосом проговорил:

– Боря, Нинон уже дважды спрашивала, собираюсь я на ней жениться или нет. Ей ведь скоро двадцать шесть исполнится, а в этом возрасте все девушки думают только о замужестве.

У меня сразу же стало радостно на душе и я, широко заулыбавшись, спросил своего друга:

– Игорёк, ты любишь её или это просто увлечение?

Игорь посуровел и так же строго, как и я несколькими секундами раньше, ответил мне:

– Какая разница, Борис, люблю я её или нет. Моё задание не представляет мне такой возможности, а потому на этом мы и закончим наш бессмысленный разговор.

– Нет, парень, не закончим. – Сказал я – Если любовь мешает работе – брось работу. Ну, окончательно ты свою работу не сможешь бросить никогда, разведчик и после смерти остаётся в строю, но зато ничто не мешает нам взять и изменить твоё задание, Игорёк, а потому скажи, как ты относишься к гонкам? Для тебя это просто обязанность или всё же самое главное дело твоей жизни, без которого всё остальное пыль, тлен и плесень. Игорь тут же вспылил:

– Боря, перестань! У тебя всё слишком легко получается! Ты знаешь о том, что существует такое понятие, как воинский долг? Между прочим, я офицер, полковник КГБ, а Нинон, к твоему сведению, какой-никакой, а всё-таки сотрудник вражеской разведки. Пристально посмотрев на него, я тихо потребовал:

– Прекрати истерику и отвечай на оба вопроса, Игорь, любишь ли ты Нинон и хочешь ли гонять на болидах в нашей команде вместо меня. О Родине, долге, французской разведке, советской разведке и прочей тому подобной лабуде, даже не думай. Мы работаем для того, парень, что вся эта планета была нашей родиной, а это побольше, чем даже весь Советский Союз и если этого кто-то не сможет понять сразу, то я так объясню во второй раз, что ему тут же дурно станет. Водой отливать придётся.

Игорь опустил голову ещё ниже, а Володя посмотрел на меня с надеждой во взгляде и тихо спросил:

– Борис, ты действительно так считаешь?

– Да. – Ответил я коротко и резко, но потом разразился длинной тирадой – Ребята, если кто-то требует от вас полной самоотдачи, сидя в мягком и уютном кресле и не думая о том, чего это стоит людям, то пошел он на хрен, такой начальник. Не нужно демонизировать своего непосредственного шефа, я имею ввиду Андропова. И ненужно думать, будто я готов затыкать вами любые дыры. Нинон я могу уволить из разведки в пять минут. Не такой уж она незаменимый кадр для Жан-Жака, но и тебе, Игорь, нужно тоже принять решение. Из разведки тебя никто гнать не собирается, но твоё задание я намерен подкорректировать. Правда, я могу это сделать только в одном случае, если буду знать, что ты профессиональный гонщик. В общем так, Игорёк, давай, отвечай на оба моих вопроса и желательно коротко. Ты вовсе не обязан нам отчитываться, что ты любишь больше, гонки или Нину. Игорь поднял на меня глаза и спросил:

– Борь, ты это серьёзно?

Физиономия у меня волей-неволей сделалась свирепой, как у вождя племени людоедов и я чуть ли не прорычал:

– Серьёзнее не бывает, братан. Игорь облегчённо вздохнул, улыбнулся и спросил:

– Послушай, но я ведь тогда не смогу быть командиром группы и лично прикрывать тебя на операциях. Нинок очень обиделась, что мы не взяли её на эту морскую прогулку. Мне даже пришлось наплести, что ты должен встретиться в море с финансистом с Уолл-стрит и что вот только её там для полного счастья не хватает, а так всё просто замечательно.

Что же, ответ был более, чем очевидным и я тоже облегчённо вздохнул. Уж, если Нинон решила затащить моего друга в собор и обвенчаться с ним, то ни о какой верности Франции тут уже речи не шло. Поэтому, сосредоточенно кивнув, я сказал:

– В Сильверстоуне, в воскресенье на трассу выедет тот из нас двоих, Игорь, кто займёт поул. Что касается Жан-Жака и Юрия Владимировича, то я лично переговорю с ними обоими. И ты, и Нинон порвать с разведкой до конца не сможете никогда, но с этой минуты твоё задание такое – выигрывать всё, что ты сможешь выиграть. В этом сезоне мы участвовали только в гонках Формулы-1, но в следующем выставим свои машины во всех гонках, даже в раллийных и наши мотоциклисты будут брать призы и в спидвее. Дидье у нас вроде как исполнительный директор, а ты станешь директором спортивным, а если точнее, то капитаном команды «Метеоры Франции». О том, что ты русский, скажешь Нинон только после того, как её шеф узнает, кто такой Оракул и за чем он объявился во Франции. Володя хлопнул свое старого друга по плечу и сказал:

– Всё, Игорёк, сдавай мне все дела по акту и больше ты ни чем, кроме гонок, не занимаешься, но не забывай, время от времени тебе придётся придумывать, куда ты сорвался на ночь глядя, оставив жену в постели одну. Игорь усмехнулся ответил так:

– Между прочим, это не моя, а твоя задача, думать о таких вещах, Николя. Теперь ты станешь командиром группы.

Глава 13

Дикий рёв зверя

В Сильверстоуне я завоевал первое место. Мой очередной приз дался мне нелегко, но меня очень порадовало, другое – весь подиум был наш. Анри занял в этой гонке второе место, а Дидье третье и всё из-за того что сразу две команды не были допущены к гонкам. Их боссы поставили на болиды пятилитровые двигатели, формулическое начальство возмутилось, а поскольку к началу квалификации механики не успели поставить «честные» движки, их у них просто не оказалось собранных, то четыре стартовые позиции были разыграны среди всех команд. Поул завоевал Дидье, вторую линию Анри, а я сумел вырвать третью, но зато в воскресенье сражался, как лев. В Сильверстоуне уже постелили на трассу асфальтан и потому гонка была столь же зрелищной и быстрой, как и Гран-При Франции. Впрочем, эта трасса и без того всегда считалась самой быстрой. Зрителей собралось огромное количество и впервые они могли видеть гонку глазами пилотов, глядя на огромные телеэкраны. Причиной тому было то, что французские и советские инженеры создали миниатюрную телекамеру, не боящуюся тряски, а также собрали воедино сотни ТФТ-панелей и те работали, как один телеэкран. Во Франции и Англии гонку транслировали в прямом телеэфире.

Если это правда, то во Франции за ней наблюдало свыше двух миллионов человек и потому в тот же вечер, а точнее в десять часов ночи, хотя было ещё довольно светло, мы въехали в Париж, как триумфаторы. Ещё бы, нам удалось разгромить англичан как во Франции, так и в Великобритании, а между тем на эту гонку британские конструкторы выставили улучшенные и действительно просто великолепные гоночные машины. Впрочем, по большому счёту шасси осталось прежним, метеоровским, так как его улучшать уже было просто некуда. Между тем гонка и подготовка к ней проходили на фоне разгорающейся войны американских и европейских гангстерских банд против китайских и японских бандитов. Сэр Арчибальд Паунд взялся за дело очень рьяно и пока другие Дома прощупывали Моссад, в котором никто ни сном, ни духом не знал о событиях в Драконовых горах, буквально по всему миру, кроме Советского Союза и КНР, гремели взрывы и раздавались автоматные очереди. Больше всего шума было в США, Гонконге, Макао, на Тайване и в Японии, хотя и в Париже, как и во многих других городах Франции, также прогремело несколько десятков взрывов.

Более того, в воздух были подняты бомбардировщики «Б-52» и на подпольные химические лаборатории и поля опиумного мака в «Золотом треугольнике» и в «Золотом полумесяце» были сброшены за четверо суток тысячи тонн бомб и вылито невесть сколько напалма и эйджен оранжа. После этого, аккурат в воскресенье, в бой пошли американские джи ай и морская пехота и на этот раз никаких трагедий, вроде той, что случилась во вьетнамской деревне Сонгми, не было. Каждое воинское подразделение получило чёткий, конкретный приказ и у каждого коммандос имелась при себе пачка фотографий тех людей, которых им было приказано уничтожить. Зелёные береты и морские пехотинцы совместно с правительственными войсками Бирмы, Лаоса, Таиланда, Турции, Пакистана и Ирана, планомерно штурмовали укреплённые бункеры и уничтожали в первую очередь главарей китайской, и не только, мафии и их подручных. Мирному населению они раздавали шоколадки и фотографировались с теми, кто ещё недавно возделывал опийный мак, на память. Так Пентагон выполнял приказ президента разобраться с «Белым китайцем». Советский Союз и Китай по этому поводу выразили свою солидарность с усилиями американской администрации по искоренению такого страшного зла, как наркотики и наркоторговля.

Главной причиной такого решения сэра Арчибальда явилось то, что на борту пустой «Сесны», затонувшей довольно неглубоко, чуть ли не на отмели, были найдены некоторые документы, прямо связывающие сэра Ричарда с одним из главарей китайской мафии в США. Причём подлинные, а не сфабрикованные. Поэтому, помимо всего сэр Арчибальд, впавший в гнев, пустил в ход даже такое оружие, как живые торпеды. Ничем до этого непримечательные граждане, проживающие в тех странах, где обосновались главари китайской мафии и японской якудзы, надев на себя бронежилеты и интегралы из поликарбона, которые поставлялись Советским Союзом во некоторые страны мира для нужд полиции, вооружившись до зубов, врывались в их убежища и прорывались прежде всего к главарям, не обращая почти никакого внимания на их телохранителей и домочадцев. Довольно часто это были уже пожилые мужчины, а иногда даже женщины. Если живые торпеды не могли после этого скрыться, то они подрывали себя вместе с тем, кого им было приказано уничтожить любой ценой. Из всего этого пресса тут же сделала вывод, что речь идёт о мировой войне гангстеров и что обывателям нужно держаться как можно дальше от любых мафиозных кругов.

Китайская бандиты, как и японские якудза, не захотели умирать просто так и пошли в контратаку и стали сражаться против всех – итальянцев, ирландцев, мексиканцев, колумбийцев и прочих банд, включая даже такую экзотику, как кубинцы в Майами. Тут же выяснилось, что у них было гораздо больше сил, чем предполагал сэр Арчибальд. Вот тут-то этот деятель и схватился за голову и хотел было уже отдать приказ о перемирии, как полевые агенты-куэрны нанесли удар по его тайной разведывательной организации и сделали так, что в некоторых бойцах, чьи лица попали в прицел фото и телекамер, можно было узнать как европейцев, так и азиатов. Это заставило его бросить в бой резервы. В войне гангстеров только одно было хорошо, она проходила, как схватка бульдогов под ковром, а потому жертвы среди мирного населения оказались невелики, но всё же были. Таким образом сэр Арчибальд, считавший, что его Дом контролирует ситуацию полностью, познал на своей собственной шкуре, что означают мудрые слова – посеешь ветер, пожнёшь бурю. Да, чуть больше двух недель над всем миром бушевала буря, а когда она утихла, то выяснилось, что мир недосчитался почти четырёхсот тысяч бандитов всех мастей, но потеря оказалась невелика и по поводу их гибели не очень-то проливали слёзы простые люди.

Хуже того, в войне гангстеров ещё и погибло свыше трёх тысяч вроде бы законопослушных граждан США, Канады и даже стран Западной Европы, что вызвало во многих странах шок. Ещё бы, ведь среди них были даже конгрессмены и депутаты парламентов и все они погибли с оружием в рука не защищая свою жизнь, а штурмуя логово босса какой-либо мафии. Как только мировая война гангстеров закончилась в связи с тем, что бандиты попросту закончились и в конечном итоге преступный мир понёс просто колоссальные потери, до девяносто процентов руководящего состава, и при этом в руки полиции попало множество раненых гангстеров со следами пороха на руках и лицах, и наступила тишина, взорвалась пресса. Всех интересовало только одно, с какого это рожна гангстеры съехали с катушек. Сэр Арчибальд был в ужасе от содеянного им же самим. Зато сэр убедился, как шаток тот трон, на котором сидит он сам, как главарь Пятого Дома, а также все остальные мерзавцы его круга. Они тотчас собрались в Швейцарии и стали выяснять, кто же виноват во всём и нашли крайнего очень быстро. Так в мире стало на один тайный правящий Дом меньше. Он был уничтожен полностью, до последнего посвящённого в тайные дела Властителей.

Оставшиеся десять главарей приняли мудрое решение, которое меня полностью устраивало: в связи с колоссальными потерями в пестуемых ими криминальных рядах им следует на время прекратить всю деятельность, кроме одной – зализывания ран и восстановлениям порушенного гангстерской войной. Самое же главное заключалось в том, что все Дома практически лишились разведки и контрразведки, так как их собственные спецслужбы были намного слабее структуры, созданной сэром Арчибальдом, которую они были вынуждены уничтожить только потому, что она им не подчинялась. Вот теперь мировая политика какое-то время могла дышать полной грудью, ведь никто не приводил в действие те тайные механизмы, которые заставляли президентов, премьер-министров и канцлеров ввязываться в явные авантюры. Мы облегчённо вздохнули, так как наша задача хоть немного упростилась. Во время разговора с Андроповым через компьютерную консоль, я даже так пошутил по этому поводу:

– Как видишь, Юрий Владимирович, мы получили то же самое, что и они в моё время, в девяносто третьем, когда Союз рухнул так быстро, что от этого растерялись главы всех Домов. Хотя тут всё же есть небольшая разница. Пусть мы и не верили с тобой, что последствия первого удара будут столь грандиозными, но всё же надеялись на нечто подобное, а раз так, то я хочу сделать небольшую рокировку в своём отряде.

После этого я рассказал о том, что Игорь и Нинель любят друг друга и что тот мечтает только об одном, построить для своей любимой дом из никелированных кастрюль и хрустальных салатниц, а также начать расфасовывать лавровые листья по пакетикам и продавать их домохозяйкам. К тому времени больше половины моего первого лаврового венка, висевшего на стене кухни на нашем автозаводе, уже отправилось в борщи, супы и другие блюда. Андропов, совсем уже помолодевший атлет средних лет, широко улыбнулся, махнул рукой и сказал:

– Пусть женится и живёт, как француз. Всё равно, Боря, пока мы не построим новый мир, ни ты, ни я, ни он из игры не выйдем, но в одном я с тобой согласен, являясь руководителем твоей разведгруппы, ему будет трудно спать с французской разведчицей. Ты бы поговорил на этот счёт с Жаном, Борис.

Через два часа после этого разговора я уже был на восточной окраине Парижа, на бульваре Мортье дом сто двадцать восемь, в Централе. Жан-Жак Паскаль согласился принять меня тотчас, как только я сказал ему, что у меня на руках имеются три довольно любопытных африканских проекта, которые я хочу представить на рассмотрение французского правительства. С тремя толстыми, большими альбомами в красном переплёте и тонкой брошюрой я вошел в главное здание французской разведки, которая к этому времени уже именовалась Генеральной дирекцией внешней безопасности, но её по-прежнему называли Сюрте Женераль. Войдя в кабинет её шефа, я прямо с порога сказал:

– Жан-Жак, я хочу попросить вас о небольшом одолжении. Анри и Нинон вот уже две недели, как помолвлены и я прошу вас вывести её за штат Сюрте Женераль. Не думаю, что Нинон является для вас такой уж ценной работницей, зато у неё появится больше свободного времени, чтобы уделять его мужу, одному из самых выдающихся автогонщиков Франции.

Вперив свой взгляд в альбомы, которые я еле держал в руках, Жан-Жак оскалился так, словно у него разболелись зубы, покрутил головой и недовольным голосом сказал:

– Борис, ты знаешь, как я отношусь к шантажистам? Пожав плечами, я ответил:

– Наверное точно так же, как я отношусь к тем людям, у которых нет совести и элементарного сочувствия к людям. Француз ухмыльнулся и сказал:

– Парень, мою совесть боши расстреляли весной сорок третьего в Сахаре. Я выжил, а вот она, бедняжка, скончалась. Но ты знаешь, мне её прекрасно заменяет чувство ответственности и элементарная целесообразность. Что ты мне принёс?

Ну, а принёс я Жан-Жаку три полностью просчитанных и даже разработанных до мелочей бизнес-проекта. Первый касался строительства в Сенегале огромного сборочного автозавода не концерна «Рено», а «Ситроена», чтобы в Дакаре собирались несколько модернизированные автомобили повышенной проходимости модели «Мехари», изготовленные из поликарбона. В Марокко я тоже предлагал построить точно такой же завод, но он должен собирать автомобили «Рено», по своей сути мало чем отличавшиеся от советского народного автомобиля. Однако, самым масштабным был третий проект, по которому в Ливии должен был построен завод по переработке углеводородного сырья в наноуглерод, асфальтеновую смолу и водородное топливо. Когда Жан-Жак быстро пролистал первые страницы каждого альбома, то поднял на меня свои жгуче-карие глаза, улыбнулся и спросил:

– И ты думаешь, что советское руководство пойдёт на это, Борис? Извини, парень, но твоя страна даже Кремль не охраняет так тщательно, как этот ваш главный секрет. Не верю. Усмехнувшись, я положил перед собой брошюрку и сказал:

– Знаете, Жан-Жак, а я ведь не зря околачивался в Сорбонне. Там я познакомился с многими молодыми учёными. Поэтому взгляните-ка на это, переговорите со своим патроном, а потом вместе с тремя этими талмудами и брошюркой отправляйтесь в Москву. Кстати, половина каждого из предлагаемых мною проектов, написана по-французски, а вторая, по-русски, как и текст этой брошюрки. Она короткая и вы прочитаете её минут за пять.

Через пять минут Жан-Жак Паскаль ошалело вытаращил на меня глаза и чуть ли не плачущим голосом спросил:

– Борис, неужели ты в самом деле предлагаешь создать совместный, франко-советский научно-исследовательский центр по развитию и внедрению бионанотехнологий? Причём не в Советском Союзе, а в Марселе? Знаешь, если руководство твоей страны пойдёт на это, то речь ведь может пойти и о подписании договора о военном сотрудничестве в полном масштабе. Махнув рукой, я сказал:

– Ну, я думаю, что до такой глупости вы точно не дойдёте, а вот научно-исследовательский центр в Марселе дело очень серьёзное. Зато после этого наш общий секрет будут охранять уже две спецслужбы – Сюрте Женераль и КГБ. Жан-Жак, я ведь сплю всего пять часов в день и потому успеваю читать не только французские газеты, но и советские и при этом обращаю особое внимание на то, что написано между строк. Понимаете, советское руководство ещё так до конца и не осознало, какое великое открытие сделали учёные из нефтяной отрасли. Вы мне не поверите, но проанализировав всю информацию, которая была мне доступна, я ведь догадался, что именно они сделали, но об этом мы поговорим после того, как вы вернётесь из Москвы, а сейчас выпишите-ка мне вольную на Нинон, чтобы я мог её порадовать. Генерал Паскаль сделал надменное лицо и сказал:

– Со своими сотрудниками я разберусь и сам, Борис, но ты можешь сказать Нинон, что она вскоре выйдет в отставку.

На следующий день Жан-Жак улетел в Москву, а мы поехали в Голландию, на автодром «Зандфорт». Эту гонку я решил пропустить и понаблюдать за ней с трибуны. Чемпионат мира по автогонкам я уже, можно сказать, выиграл, а потому дал возможность Анри посостязаться с Дидье и они устроили чуть ли не самую настоящую дуэль, в которой победителем вышел всё же мой старый друг. До конца чемпионата осталось всего пять гонок, но через неделю должна была состояться мотогонка Гран-При Франции и её было решено провести в Медон-Шавиле, на нашей домашней трассе. Из Союза приехала моя мама вместе с Витюшей и Галочкой, чтобы поболеть за меня. Отец тоже должен был вскоре прилететь в Париж, чтобы выступить на мотогонке Гран-При Франции. Хотя он и выступил в этом сезоне всего пять раз, всё же занимал почётное десятое место, так как дважды приходил вторым, обходя Батрака, и трижды третьим. Со мной же никто пока что не мог тягаться по той причине, что двигатель моего супербайка был самым мощным, но уже очень скоро я обещал раскрыть его секрет. Как только закончится сезон. Да, если рядные девятицилиндровые и V-образные восьмицилиндровые двигатели на болидах ещё позволяли гонщикам состязаться с нашими машинами, то мотоциклы с обычными двигателями безнадёжно проигрывали моему супербайку с электроприводом на колёсах.

Шутка ли сказать, но электродвигатели, которые одновременно являлись ещё и идеальными тормозами, стоящие на заднем и переднем колесе моего гоночного мотоцикла, могли крутиться со скоростью в тридцать тысяч оборотов в минуту. Поэтому я мог на нём легко обогнать кого угодно и всегда финишировал, оторвавшись от всех метров на пятьсот, если, конечно, не пропускал кого-нибудь вперёд сам. Понятное дело, что с таким мотоциклом от меня требовалось только одно, удержаться в седле, но в отсутствии ловкости и координации движений меня трудно было упрекнуть. Зато раскрыв секрет своего двигателя в целом, но, естественно, не в деталях, я мог спокойно построить во Франции завод по производству роторно-лопастных двигателей, электрогенераторов к ним и таких электродвигателей, которые можно будет ставить на какую угодно технику. Два таких завода, один, построенный в Советском Союзе, а второй во Франции, смогут решить огромное число проблем. Вот потому-то мы с Юрием Владимировичем и озадачили французов той маленькой брошюркой, которую я вручил Жан-Жаку Паскалю. Она послужила не просто пропуском, открывшим двери в кабинет Андропова, но ещё стала залогом долгого, делового разговора руководителей спецслужб двух самых больших государств Европы.

Жан-Жак, вылетевший в Москву, как частное лицо, вернулся в Париж через два дня с вестью о том, что председатель верховного совета СССР намерен посетить Францию с официальным визитом в первых числах сентября. Тотчас началась работа, ведь обе стороны знали, какова истинная причина этого визита. Исподволь, готовясь к грядущей большой стройке, ещё в конце мая, начали работу и мы. На берегу Сены, рядом с городком Цуаси, на другом берегу реки, мы купили большой, простирающийся до соседнего городка Триель-сюр-Сен Ашель, заболоченный, и потому дешевый участок земли, чтобы построить завод по производству роторно-лопастных двигателей. Если строить его по старинке, то это огромные котлованы, тяжелая землеройная техника, громадные подъёмные краны и толпы народа. Зарываться под землю нам не имело никакого смысла, ведь поликарбоновое производство полностью безотходное и даже крошки и пыль идут в переработку. Единственное, о чём следовало позаботиться, так это об очистке канализационных стоков, но тут даже и думать не приходилось. В Советском Союзе ещё два с лишним года назад было налажено производство биоферментеров, превращавших любую органику в гумус, метан и небольшое количество аммиака.

Строительство завода началось с того, что строители, отступив от воды на двадцать метров, прорыли вдоль берега Сены узкую траншею глубиной в четыре метра, и на всем протяжении берега реки установили гидроизоляционный барьер со специальными клапанами, находящимися на глубине в два метра. Через них грунтовые воды могли уходить только в сторону Сены, но когда они появятся. После этого траншеекопатели прорыли множество дренажных канав и те стали быстро заполняться водой. Десятки насосов, оснащённых фильтрами, откачивали её и в Сену потекла совершенно чистая, чуть ли не питьевая вода. Сразу после этого строители, на основе этих дренажных канав, подходивших вплотную к гидробарьеру, принялись создать капитальную дренажную систему, оснащённую насосами, а заодно отливать фундаменты домов и прокладывать паттерны для коммуникаций. После этого им предстояло построить из поликарбона большой и просторный городок с роскошными таунхаузами и всей инфраструктурой, а рядом с ним завод без литейного производства и огромных штамповочных прессов, со своей ТЭЦ, работающей на водородном топливе и двумя дюжинами биореакторов.

Даже глядя на план застройки, уже одобренный французскими властями, можно было убедиться, что получится очень красиво и в этом городке смогут жить и работать не менее пяти тысяч рабочих, инженеров и служащих нашего будущего завода. До Парижа рукой подать, всего каких-то тридцать километров, рядом Сена, правда, грязноватая после Парижа, и лес Сен-Жермен. В общем красота и хотя стройка только началась, я прекрасно знал, что к Новому году она завершится и завод сразу же начнёт работать, а, уж его продукция непременно понравится потребителям из-за своей исключительной надёжности, мощности, экономичности и относительно невысокой цены. На берегу Сены завод строился по одной единственной причине, только на баржах мы и могли отправлять поставщикам огромные, сверхмощные роторно-лопастные двигатели и генераторы диаметром в пять метров, чтобы ставить их на громадные морские суда. В Советском Союзе уже были спущены на воду два плавучих завода по переработке углеводородного сырья. Каждый из этих корабликов длиной в девятьсот метров и шириной в двести, изготовленных из поликарбона, имел водоизмещение в три миллиона тонн и представлял из себя целый плавучий город со скверами на палубе и производственным комплексом в огромном трюме. Уже довольно скоро должен был решиться вопрос – куда они отправятся и хотя он был открыт, в Ленинграде и Херсоне уже начали строить ещё четыре точно таких же плавучих завода.

Да, кому-то мерещились авианосцы, а Советский Союз строил плавучие заводы по переработке углеводородного сырья, способные коренным образом изменить облик всей мировой индустрии. Нефть рано или поздно на Земле закончится, но это не страшно, ведь угля и сланцев хватит на многие сотни лет и к тому же поликарбон всё же поддаётся рекуперации не смотря на свою удивительную прочность. Ну, а за углеводородным сырьём космические корабли в будущем станут летать на планеты-гиганты с их метановой атмосферой, так что гибель нашей цивилизации от истощения углеводородных ресурсов не грозит. Всё это замечательно, но гибель ей пока что грозила по совсем иным, куда более прозаическим причинам и для радости у меня не было особых причин, кроме того, что наша семья воссоединилась, но кого это могло волновать кроме меня, Иры и Витюши, уже начавшего говорить первые слова, а вернее, просто произносить звуки.

Вернувшись из Голландии в понедельник, на следующий день я первым делом поехал посмотреть, как идёт работа на строительстве городка. Там рабочие уже закончили монтаж дренажной системы с одного края и начали сгребать плодородный слой земли, чтобы сделать подсыпку пустой породой, привезённой с севера, из-под Руана. Двойная выгода. Мы таким образом сроем несколько терриконов там, а на берегу Сены появится небольшая, красивая возвышенность. После стройки, где и без меня было кому разобраться с любыми трудностями, я отправился на наш небольшой автозавод. Его тоже построили очень быстро только потому, что детали всех заводских зданий, сооружений и конструкций были изготовлены в Союзе заранее и доставлены во Францию в определённой последовательности. Поэтому на месте только и оставалось, что разровнять бульдозерами площадку, вбить в землю сваи и отлить асфальтенобетонную монолитную плиту. Инертные материалы были местными, французскими, а асфальтенка привозной. Поскольку асфальтенобетон схватывался очень быстро, ему не требовалась стальная арматура, а все последующие детали, отлитые поверх него из асфальтенобетона уже более высокого качества, намертво приклеивались к основе то это была не стройка, а сплошное удовольствие.

Если что и было в заводском комплексе Медон-Шавиля плохого, так это то, что сносить его будет тяжело, долго и нудно, попросту срезая все конструкции фрезами из лонсдейлита и превращая их в мелкое крошево. Потом, будучи погруженным в огромные реакторы, оно станет медленно, в течении добрых пяти лет, под воздействием бактерий энергофагов, превращаться в исходные материалы, да, и то не сразу. Сначала асфальтенобетон и поликарбон превратятся в пористую массу, пропитанную водородным топливом, а уже потом, после дальнейшей обработки, она будет разделена на составляющие фракции. В этом заключалась особая прелесть внеземных нанобиотехнологий, которые, как оказалось, можно было улучшить. Бойл не мог поверить в то, что микробиологи на заводе «Метеор» смогут вырастить «думающие» икринки размером всего в пятьсот микрон и что самое главное, научатся делать из них уже совсем иные биопроцессоры, совершенно независящие от Геи. В общем через биотехнологии они пришли к тому, от чего я ушел, к самым обычным компам, точнее процессорам типа того, который стоял в моём компе. На мой взгляд им в базарный день была грош цена рядом с консолями Геи, но наши компьютерщики считали почему-то иначе.

Лично я видел в этом только одну выгоду, такие процессоры открывали путь «Метеорам» на американский рынок автомобилей, самый большой и соблазнительный на планете. О своём открытии наши учёные заявили ещё весной, а потому в компьютерном мире кипели нешуточные страсти. Ещё бы, Советы в очередной раз налимонили рожу Штатам. Мало того, что не имея никаких оснований к тому, чтобы создавать «нормальные», современные компьютеры, они «вырастили» мозг Геи и теперь тысячами штук клепали консоли, соединённые с ней, так теперь ещё и вырастили такой биопроцессор, который на два порядка превосходил по своей производительности продукцию ведущих американских компьютерных компаний, но что самое главное, он был ещё и на порядок дешевле в производстве. В принципе новые «мозги» для автомобилей были ничуть не хуже, чем мини-консоли Геи и если в чём проигрывали им, так это в том, что они не могли обучаться и подстраиваться под стиль вождения каждого пилота. Американские гоночные команды, гоняющие на «Инди-500», хотя и покупали наши болиды, были вынуждены обходиться без компьютерных консолей, а потому трахались с настройками, которые им приходилось выставлять вручную.

Из-за американского эмбарго на ввоз компьютерных консолей, участие всех остальных команд в Гран-При США было поставлено под вопрос. Все пилоты, которые гоняли на болидах с консолями Геи, были готовы отказаться вообще от этой гонки, чем ехать в Штаты с «мёртвым железом». Новые «мозги», заточенные специально под гонку на автодроме «Уоткинс-Глен», могли всё изменить. Ну, могли-то, конечно, могли, вот только эта гонка обещала стать настоящим кошмаром. К хорошему люди привыкают быстро, зато возвращаться в каменный век всегда очень трудно и мучительно, а именно это всем нам и грозило. К тому же большинство американцев и не подозревало о том, что в мире существуют гонки Формулы-1 и в их число входили даже пилоты. Один из немногих американских пилотов, участвовавших в чемпионате мира, Джордж Фоллмер, узнав, что мы сможем поставить на болиды новые, чистые и незапрещённые в Америке «мозги», сумел контрабандно ввезти свой болид в США и сделал на трассе «Уоткинс-Глен» полсотни кругов, «прочитав» её вдоль и поперёк. Зная вредный характер Геи, можно было легко предположить, что теперь для старины Джорджа она рассчитает самые лучшие и выгодные настройки. Ну, что же, если парень придёт к финишу первым, я буду очень рад за него.

Когда я подъезжал к заводу, прямо передо мной появился Дейр, но ничего не стал говорить и тут же исчез. Это был сигнал, что нам нужно срочно поговорить. Скорее всего речь шла о чём-то очень серьёзном, но поскольку я уже практически приехал, то не стал останавливаться в полукилометре от ворот завода. Въёхав на территорию, я подкатил к офису, оставил машину прямо рядом со входом, сказал охраннику, чтобы он поставил её на стоянку и бегом бросился в свой кабинет, хотя меня и пытались остановить некоторые из наших сотрудников. Сказав секретарше, что я заболел, лёг спать и умер, а потому меня нет ни для кого, я заперся в кабинете и тут же сел за рабочий стол. Дейр и Вилиэн появились немедленно. Как всегда, я видел их отражение в большом зеркале. Они тоже сидели за пультом и их лица были очень серьёзными, из-за чего я встревожено воскликнул:

– Что случилось, ребята? Дейр улыбнулся и ответил:

– Пока ещё ничего не случилось, Борис, но уже очень скоро случится. Дональд Галифакс собрал сегодня рано утром совещание и наши клиенты решили, что миру не помешает очередная встряска, чтобы они могли под прикрытием большой войны как можно скорее восстановить потерянные структуры. Начинать третью мировую войну они не хотят, но намерены устроить несколько крупных войн в Европе, Азии и Южной Америке. По их сценарию Турция должна оккупировать Кипр, а Греция объявить ей войну уже через три недели. Немного позднее Аргентина нападёт на Чили, чтобы свергнуть коммунистическую диктатуру Альенде, который благодаря подсказкам советского руководства смог переломить ситуацию в стране, а после этого начнётся целая череда войн в Азии. Сначала Пакистан нападёт на Китай, затем Индия оккупирует Бутан и вслед за этим также вторгнется в Китай под предлогом освобождения Тибета. Затем Пакистан нападёт на Индию, Иран на Ирак, а Сирия и Иордания на Израиль, но и на этом они не остановятся. Бирма нападёт на Индию, после чего войска Ливии двинутся на юг, чтобы разобраться с туарегами и попутно напасть на Нигер и Чад. Тем временем произойдет восстание на Корсике и Севере Италии. В общем планы у них грандиозные и что самое главное, им есть на кого давить, чтобы они увенчались успехом. Они хотят сделать так, чтобы в Европу хлынули толпы беженцев и вытоптали в ней всё, прежде чем против них будут приняты жесточайшие меры.

Честно говоря, о таком варианте развития событий я даже и не думал. Почесав в затылке, я задумчиво сказал:

– Ну, что же, придётся нам нанести упреждающий удар, Дейр. Когда они собираются отдать приказ агентам влияния?

– Не раньше, чем через десять дней, Боря, так что вам нужно будет поторопиться. – Ответил Дейр – Дело осложняется тем, что все десять домов решил на это время укрыться в бункерах, где их будет очень сложно достать. Придётся сначала уничтожить их управленческую инфраструктуру, а она немаленькая и в ней работают многие высокопоставленные чиновники. Это почти полторы тысячи человек во всём мире.

На такую масштабную операцию у нас просто не было сил, как и времени на её подготовку. Поэтому я отрицательно помотал головой и решительным тоном заявил:

– Это невозможно, Дейр. Всё, Бойл, подключайся к разговору и ты. Будем думу думать. – Как только я сказал это, передо мной появилось уже компьютерное изображение Дейра и Вилиэн, а также сидящего рядом с ними старикашки, так Бойл шутил, и я, усмехнувшись, спросил – Бойл, тебе известно местонахождение всех их убежищ или ты знаешь о них в общих чертах? Мудрый и великий Бойл ехидно хихикнул и спросил:

– Боренька, мальчик мой, а зачем, по-твоему, я заставил бедняжку Вилиэн почти трое суток сидеть на Дейре и дремать с открытыми глазами. Мне ведь вовсе не требуется, чтобы они во что-то вглядывались и вслушивались. Чем меньше они думают о том, чем бы мне помочь, тем легче мне вести поиск, а вообще-то я очень жалею, что на борт моего ковчега поднялось всего двое наблюдателей, но кто же знал, что ты окажешься таким прытким малым и припашешь нас. – Видя, как мои глаза наливаются кровью, Бойл поторопился сказать – Хорошо-хорошо, не вопи, я перехожу к делу. Прыгая двумя взорами по твоей сквалыжной планете, как блоха по паркету, я сел на хвост этим типам, когда они отдавали приказы о подготовки убежищ к их прибытию, а потому знаю, где они находятся и изучил всё досконально, до последней бубочки, как ты говоришь. Три убежища находятся в Штатах очень кучно, в Нью-Йорке, прямо на острове Манхеттен, но довольно глубоко под землёй. Ещё одно убежище находится тоже в штатах, но у чёрта на куличках, в горах Сьерра-Невада, рядом с озером Тахо. Три убежища находятся в Великобритании. Одно в Шотландии, возле озера Лох-Тей, одно в Уэльсе, в Кембрийских горах, хотя что это за горы, так себе, холмы, а третье в Лондоне. Прямо под Тауэром. Два в Европе, оба в Швейцарии, в горах, и ещё одно убежище находится в горах Исландии. Выслушав Бойла, я попросил его:

– Старина, скажи мне, сколько всего ты определил самых важных, ключевых фигур в этой тайной организации, которые посвящены в её дела наиболее полным образом. В общем кого нужно спровадить кроме главарей на тот свет, чтобы все остальные уже ничего не могли сделать. Ими мы тоже обязательно займёмся, но позднее. Сначала нам нужно обезглавить дракона. После короткой паузы Бойл признался:

– Это непростая задача, Борис, выявить тех функционеров из высшего руководящего звена, на которых всё завязано. Понимаешь, среди них есть как узкие специалисты, так и такие люди, которые занимаются сразу несколькими направлениями. Дай мне немного подумать, парень.

Немного подумать, для Бойла, мозги которого соображали в несколько миллионов раз быстрее моих собственных, далеко не самых тупых, означало всего три с половиной минуты, после чего он усмехнулся и сказал удивлённым голосом:

– А ведь ты прав, Боренька. Для того, чтобы уничтожить эту организацию и сделать это самым основательным образом, действительно будет достаточно нанести всего один единственный удар, физически уничтожить всех её главарей и тех, кого можно по сути дела назвать главным штабом, хотя они никогда не принимают решений самостоятельно. К счастью эти господа уже успели создать свой собственный информационно-аналитический центр, оснащённый новейшими суперкомпьютерами, хотя это и громко сказано, а потому я считал с них всю информацию. – Хотя Бойл не торопился высказать своего резюме вслух, я терпеливо помалкивал и, наконец, услышал от него – Если вы уничтожите всех глав десяти Домов с их присными, которые вскоре отправится в убежища, а вместе с ними ещё пятьсот шестьдесят семь человек, имеющих доступ к секретной информации военного, политического и особенно финансового характера, то эта тайная организация практически прекратит своё существование, хотя и не будет уничтожена полностью. Правда, Борис, я подозреваю, что после этого все те руководители среднего звена, которые таким образом освободятся от вассальной зависимости, пустятся во все тяжкие и начнут грести всё под себя даже похуже, чем прежние мафиозные структуры. Видишь ли, Борис, практически все они являются уважаемыми в обществе людьми, которые всё это время вели двойную жизнь, но что самое неприятное, имеют специальную подготовку. Фактически повторится всё то, что уже происходило четыре раза после краха Советского Союза, когда бывшие сотрудники КГБ, которые оказались не у дел и полностью разочаровались в прежних идеалах, ринулись в бизнес. Только теперь всё будет гораздо острее. На постсоветском пространстве им было что разворовывать – золото партии, её секретные вклады за рубежом, имущество советского государства во множестве стран, но самое главное десятки тысяч предприятий внутри страны и огромные запасы армейского имущества, снаряжения и даже оружия, на которые они обратили свои взоры. Во всём мире ситуация совсем иная. Даже в самых отсталых государствах Африки и там всё давным-давно поделено и имеет своих хозяев, но ведь их взоры будут обращены в первую очередь на Соединённые Штаты, а уже затем на страны Западной Европы. Ты представляешь себе, что начнётся, когда они захотят войти в этот ресторан, за столиками которого давно уже все расселись, чтобы взять со стола свой кусок пирога? Тем более, что они знают, по какому принципу некоторые господа стали в этом ресторане самыми важными едоками. Это будет самая настоящая бойня, Борис, вполне сравнимая с той, которую устроил сэр Арчибальд. Внимательно выслушав Бойла, я улыбнулся и сказал:

– А ведь это будет просто здорово, старина. Представь себе на минуту, что произойдёт в мире после того, как кто-то скажет Рокфеллерам, Фордам, Дюпонам и всяческим Ротшильдам, что тем пора отойти от кормушки, так как их время жрать в три глотки закончилось? В редакцию какой-нибудь крупнейшего информационного агентства вроде «Эй Би Си», которое только что лишилось своего нового владельца, является тип и заявляет, что он располагает совершенно секретной информацией о том, почему произошел передел собственности и открывает людям глаза на истинный облик господ, завладевших ею. Что произойдёт после этого? Правильно, им всем тут же придут кранты, но ведь что самое пикантное, прежние хозяева тоже ведь окажутся замазаны ими такой грязью, что уже не смогут отмыться и вовеки. Таким образом правительства десятков государств все эти авуары достанутся практически на халяву. Да, Бойл, именно так нам и следует поступить, а ты возьми и ещё раз хорошенько всё просчитай. По-моему ты хватил лишка. Пятьсот шестьдесят семь функционеров. Нет, батенька, ты уж выдели из них самых молодых, энергичных и алчных хищников, которых мы спустим на сильных мира сего, а остальным мы тихо и мирно открутим головы за все те преступления, которые они совершили исполняя приказы двенадцати Властителей нашей несчастной планеты. После того, как произойдёт большой передел собственности и эти хищные твари захотят взвинтить цены на всё и вся, включая кислород в атмосфере, они же почувствуют себя новыми Властителями, все суды, как только им станет известно, кто они такие на самом деле, мигом отправят их на виселицу и вот тогда люди вздохнут с облегчением. В общем даю тебе ровно сутки, чтобы разработать планы нападения на десять убежищ и тех господ, которых нужно будет уничтожить во что бы то ни стало и тем самым открыть сезон охоты молодых волков на жирных свиней. Дейр не выдержал, расхохотался и воскликнул:

– Борис, а тебе потом не станут сниться по ночам кошмары? Хотя ты всё делаешь правильно, старик, ты же самое настоящее кровавое чудовище. Как ты будешь спать после этого? Выслушав друга и наставника, я ответил:

– Прекрасно, Дейр. У всех палачей всегда отменный сон и в обычной жизни, возвращаясь с работы, они милейшие люди в отличие от клоунов. Вот эти люди, в обязанность которых входит смешить детей и некоторых взрослых, в миру обычно люди мрачные и тяжелые, а палачи наоборот, весёлые и общительные. Дейр пожал плечами и сказал:

– Не знаю, Борька, тебе виднее. У нас ведь нет ни палачей, ни клоунов, а потому нам не с чем сравнивать.

Глава 14

Кровавый четверг

Уже вечером во вторник Бойл назвал имена всех ста двадцати шести мерзавцев, подлежащих немедленному уничтожению и передал Гее информацию о их местонахождении и о том, как к ним подобраться вплотную. В среду все десять главарей со своими наследничками уже находились в убежищах и мы приступили к изучению планов по их уничтожению, разработанных Бойлом. Тем же самым занимались остальные боевые тройки, состоящие из агентов-куэрнов, большая часть из которых уже находилась за рубежом. Операцию по их уничтожению было намечено произвести в четверг в течении суток, так как вся эта зловещая братия была разбросана по всему земному шару. Работа всем нам предстояла большая и сложная, ведь после ликвидации Первого Дома главари всех остальных уже не высовывали носа наружу и прятались либо в бункерах, либо в своих особняках, мало чем от них отличающихся, а штурмовать их открыто, применяя взрывчатку, мы не могли. Это грозило большими неприятностями нам самим и могло привести к жертвам среди обывателей.

Поэтому нам предстояло действовать очень аккуратно, также тройками, и во Францию срочно прибыло усиление. Впрочем, лично для меня куда более трудной виделась другая задача, куда услать Дидье или отвязаться от него каким-либо другим способом. Подумав немного, я решил поступить таким образом, попросить его и Ивон свозить Ирочку и Витюшу в Марсель, показать им замок Иф и прочие достопримечательности, как я давно уже обещал это жене. Сам же я собирался якобы заняться подготовкой своего мотоцикла к Гран-При Франции. На голову бедной Нинон, в связи с её уходом из Сюрте Женераль, свалилась масса работы, что позволило её жениху также смыться по своим собственным делам. В общем мы разбежались, кто куда, хотя меня на время операции заменил Виктор, злой, как чёрт из-за того, что операция пройдёт без его участия. Для себя я выбрал самое сложное задание – последовательно посетить все три подземных бункера на Манхеттене. Вместе со мной в Штаты летели Игорь и Володя, а добираться нам до Северной Америке нам предстояло по воздуху, из-за чего подводная лодка, на её борту находилось ещё два самолёта, была вынуждена срочно возвратиться обратно. Правда, теперь нам предстояло просто прыгать с парашютами ночью в пятидесяти милях от берега, чтобы нас подобрала в океане яхта и доставила в Нью-Йорк. Всё необходимое снаряжение мы должны были получить в Дании, в городе Хернинге.

Туда мы и вылетели в среду, в десять тридцать утра на частном реактивном самолёте. Уже через полтора часа мы были на месте, а ещё через два вышли в Северное море на быстроходном катере и поплыли в сторону Фарерских островов вроде как на рыбалку. В Париже было тепло и солнечно, в Хернинге ещё так себе, переменная облачность, но когда мы сели в Тюборене на катер и отплыли от берега километров на сорок, свинцовыми, низкими облаками было затянуто уже всё небо и пошел дождь, но нас это не очень-то пугало, ведь мы сразу же облачились в свои чёрные, пуле-пыле-влагонепроницыемые боёвки. К тому же нам в любом случае нужно было нырять в море. В Дании мы получили от резидента нашей разведки помимо снаряжения, оборудования и оружия, ещё и три компьютерные консоли, вылитые ноутбуки двадцать первого века, только не боящиеся ни воды, ни огня, ни прямого попаданий пули. Именно с их помощью Гея, в память которой Бойл закачал всю необходимую для выполнения задания операцию, должна была провести нас по подземным коммуникациям Нью-Йорка. Это был самый надёжный способ подобраться ко всем трём бункерам незаметно, но лично меня совершенно не радовало, что нам не придётся лазать по канализации Нью-Йорка, хотя не думаю, что американское дерьмо хоть чем-то хуже советского, но ничего не поделаешь, обстоятельства заставляли нас идти к цели кратчайшим путём.

Под мелким, но сильным и частым дождём, мы добрались на катере до подводной лодки и вместе со снаряжением быстро попрыгали за борт. Подводную лодку нам искать не пришлось ни минуты. Она находилась на перископной глубине и как только на её борту заметили наш катер, то подводники сразу же подали световой сигнал. Через шлюз мы забрались внутрь подводной лодки и сразу же направились в ангар, расположенный на носу, где уже стоял на катапульте самолёт. На борту подводной лодки для нас уже был подготовлен ещё один комплект специального оборудования – большого размера ранец весом в восемьдесят килограммов, переносной автоген, который работал на водороде и кислороде. Только с его помощью мы сможем проникнуть в подземные убежища. На этот раз мы уже не забирались в стратосферные капсулы, да, три штуки этих сигар длиной в четыре с лишним метра, просто не поместились бы в бомбовый отсек гиперзвукового самолёта. Мы сразу же надели на себя парашюты, Володе выделили самый большой «матрац», повесили на себя спереди ранцы примерно такого же размера, как и у нашего великана, но немного полегче, попрыгали, поприседали и забрались в бомбовый отсек. Обстановка на море позволяла подводной лодке всплыть и выстрелить самолётом в небо.

В бомбовом отсеке, лишенном кресел, мы сели на створки люка, как бобслеисты в бобе. Игорь упёрся спиной в заднюю стенку, Володя ногами в какие-то конструкции посередине него, а я оказался зажат между ними. Минут через десять с оглушительным рёвом сработала катапульта, отчего нас сильно встряхнуло, и самолёт, словно ракета, покинул стартовый комплекс на борту подводной лодки. Сразу после этого наш летательный аппарат раскинул крылья и пилот врубил двигатель. Во второй раз нас встряхнуло уже помягче. Погода нам благоприятствовала в том смысле, что практически над всей Атлантикой, вплоть до Штатов, шел дождь и висела плотная пелена облаков. Поэтому лётчики приняли решение лететь на малой высоте, чиркая хвостом по облакам и лишь перед местом высадки подняться на высоту в километр, сбросить нас в океан, а уже потом лететь домой, в Мурманскую область. Ну, а подводная лодка должна была погрузиться чуть ли не на максимальную глубину и полных ходом плыть к берегам Америки, чтобы после выполнения задания принять нас на борт и снова по воздуху доставить в Северное море на тот же катер. Каким будет наш улов, зависело только от наших друзей, оставшихся мокнуть под дождём.

Полёт проходил на относительно небольшой скорости и через три часа десять минут лётчики пожелали нам счастливо приводнения и мы провалились в открытый бомболюк. После полумрака бомбового отсека, мне показалось, что снаружи слишком светло. В густом тумане облаков я падал вниз и ждал, когда они рассеются. Высота облачности, как нам сказали, составляла четыреста метров и вскоре этот миг настал, но вместо того, чтобы стало светлее, вокруг наоборот, сделалось темнее, ведь мы покинули борт самолёта в начинающихся сумерках. Игорь и Володя летели справа и слева от меня метрах в десяти на одной высоте. Парашюты раскрылись автоматически и вот мы уже плавно спускались вниз, где для нас на небольшой моторной яхте зажгли два прожектора и направили их вверх. Приземляться на палубу яхты мы не стали, незачем лишний раз рисковать. Как только мы попадали в воду, тотчас надулись воздухом плотики, а не то мы камнем ушли бы под воду. Нас быстро выловили из воды, через пять минут заработал мощный двигатель и мы поплыли в Нью-Йорк, до которого было рукой подать. Увы, но нам не пришлось находиться на свежем воздухе слишком долго. Мы спустились в трюм и с трудом втиснулись в крохотный отсек. От аквалангов мы отказались сразу же, поскольку на каких-то десять минут могли и просто задержать дыхание, а в крайнем случае перейти на кожное, хотя при этом и рисковали промокнуть.

Что там происходило наверху, мы не знали, но через полтора часа люк под нами раскрылся и нас встретил под водой проводник. Освещая себе путь небольшими фонариками, мы поплыли к берегу и через несколько минут выбрались на пирс рядом с Пятьдесят седьмой улицей и тут же забрались внутрь фургона компании почтовой службы, чтобы подобраться на нём поближе к Башне Линкольна. Именно под ней находилось первое убежище. Уже через двадцать минут мы были на месте. Фургон стоял прямо над канализационным люком. Открыв люк в полу фургона, мы стали спускаться вниз. Первым пошел Володя, затем мы спустили ему его тяжеленный ранец и после этого в люк проскользнули я и Игорь. Фургон остался стоять на этом месте. Вся канализационная сеть Нью-Йорка разбита на четырнадцать независимых участков, а потому пробраться с одного на другой не выбираясь наружу просто невозможно физически. Вот потому-то нас и ждал в Нью-Йорке фургон частной почтовой службы. Пока агенты прикрытия будут перетаскивать посылки из фургона на небольшой склад и обратно, нам нужно пробежать по канализации почти четыре километра, а потому мы не стали задерживаться.

То ли поджидая нас ньюйоркцы решили гадить поменьше, то ли я преувеличивал свои страхи, но в здоровенной бетонной штольне с дорожками по бокам, посреди которой текли сточные воды, воняло не так уж и сильно. К тому же мы все, даже Володя, умудрились так спрыгнуть вниз, что никто из нас не угодил в так называемую фекальную жидкость. Тьфу, даже думать о ней и то противно. Перепрыгнув через вонючую речку, я уверенно побежал вперёд, ведомый Дейром. Вскоре мы добрались до нужного места, хорошо замаскированного стального люка, закрытого на запор изнутри. Две минуты работы горелкой и путь был свободен. Пройдя через люк, мы оказались уже не в канализации, а в коридоре длиной в два десятка метров, ведущем к технической галерее. Через неё мы могли пробраться непосредственно в подвалы Башни Линкольна, под которой было расположено на тридцатиметровой глубине первое из трёх убежищ, похожее на роскошный отель. Через пятнадцать минут, не побеспокоив никого, мы проникли в шахту лифта, ведущую в убежище, и спустились вниз. Первым делом Володя перерезал автогеном электрические и телефонные кабели, после чего мы ворвались внутрь. Встретили нас там негостеприимно, плотным автоматным огнём, но это не помешало нам при свете аварийного освещения уничтожить охрану, а затем и главарей Седьмого Дома, их там было четверо.

Покончив со своей кровавой работой, мы быстро вернулись назад и поехали сначала к Эмпайр-стейт-билдингу, а затем к Крайслер-билдингу и ещё до наступления утра завершили операцию в Нью-Йорке. Да, кровушки при этом мы пролили немало, но делать было нечего. Не сделай мы так, последствия от приказов, отданных Властителями своим приспешникам, были бы куда более кровавыми. В предрассветные часы мы сели уже на другое судно, тоже большой скоростной катер, и поплыли на нём в океан. На этот раз с борта катера спустились не только мы, но и двое наших товарищей, угнавших катер. К счастью его хозяин не спохватился вовремя и за нами не была послана погоня. В полдень катер пошел ко дну, а мы перебрались на борт подводной лодки и через полчаса уже находились в воздухе. Вечером мы следующего дня, операция как раз проходила по всему миру, оставив всё оборудование и снаряжение на борту подводной лодки, мы вынырнули из воды и забрались в поджидавший нас катер друзей. К тому времени операция по ликвидации поджигателей войны уже завершилась во всём мире, но лишь о смерти нескольких человек людям стало известно уже через каких-то несколько часов.

Руководящее и организующее звено тайной преступной организации, которая хотя и не привила миром, тем не менее делала всё, чтобы другие люди не могли делать это на благо всем, было полностью уничтожено. Тем самым мы заложили мину замедленного действия под вековые устои капиталистического общества, ведь уничтожив тайных Властителей и их генералов, а также криминальную пехоту – не тронули лейтенантов, а они уже очень скоро захотят стать не только генералами, но и новыми Властителями. Ну-ну, посмотрим, что у вас из этого выйдет, господа, ведь вы у нас все на учёте. Ждал я серьёзных действий и со стороны отщепенцев, покинувших Советский Союз. По моей просьбе Бойл сравнил списки уехавших со списками тех граждан, которые, начиная с конца восьмидесятых годов, так дружно и единодушно уничтожали и разворовывали мою страну, а также строили в ней свой бандитский капитализм, и тут же выяснилось, что число совпадений очень велико. Да, все они были сейчас довольно молоды, мало кому стукнуло больше тридцатника, но эти господа ведь уехали из Советского Союза на сладкий для них Запад. Ой, что теперь с этим Западом будет. Особенно после того, как подавляющее большинство гангстеров и мафиози Старого и Нового света приказали долго жить.

Пока что бывшие советские граждане вели себя достаточно тихо, хотя некоторые уже шустрили во весь рост. Особенно те, кто и в Союзе числился, как уголовный элемент. Если раньше они действовали с опаской и оглядкой не столько на полицию, сколько на своих коллег по бандитскому и воровскому ремеслу, то теперь точно бросятся во все тяжкие. Что же, тем самым они преподнесут Западу самый наглядный урок того, что зря о них радели всяческие заступники. Ну, ничего, клин клином вышибают и к тому же семидесятые годы с их разгулом правого и левого террора, это не начало двадцать первого века, когда полиция в Западной Европе даже пикнуть не могла и откровенно боялась преступного мира. Тем более после того, когда своя собственная сволота перегрызла друг другу глотки и испустила дух, никому из полицейских и в голову не придёт снисходительно смотреть на бесчинства «русской мафии». Когда я довольно подробно расписал всё, что произойдёт с западным миром после этой операции, на которую мы были просто вынуждены пойти, Андропов усмехнулся, пожал плечами и сказал мне со вздохом:

– Боря, это теперь проблемы свободного мира, а не наши с тобой. Советское руководство не шевельнёт и пальцем даже в том случае, если некоторых мерзавцев начнут ставить к стенке.

Что же, лично я с ним был совершенно согласен. Тут я только и мог сделать, что повторить слова своей матери: – «Что имели, не хранили, потеряли – не вернёте». Все они мечтали вырваться из Советского Союза, вот и пусть теперь устраиваются на новом месте, как смогут, а образ их мыслей мне был хорошо известен. Впрочем, я не очень-то волновался по их поводу. Куда больше меня волновали переживания о других вещах. На своём пути в Штаты, мы почти не разговаривали друг с другом. Операция была предельно простой и вполне понятной каждому, проникнуть в подземные убежища через шахту лифта и уничтожить всех, кто в них находился. Никого из тех, кого следовало бы оставить в живых, там не было, правда, нескольким наследникам было всего по двадцать пять, двадцать семь лет, а самому старшему из тех, кто должен был прийти на смену предшественникам, не стукнуло и тридцати. Властители за столетия очень чётко отрегулировали вопросы преемственности поколений и среди самых старших никогда не было таких людей, кто был бы больше, ем на десять лет старше остальных глав Домов. Там было двое древних старцев, которым было под сотню, но они уже передали все свои властные полномочия более молодым и энергичным.

Тем не менее хладнокровное убийство семидесяти шести человек, среди которых были и женщины, лично для меня не прошло даром. Да, и для моих друзей тоже и потому весь обратный путь мы старались не смотреть друг другу в глаза и напряженно молчали. Увы, такая уж на нашу долю выпала участь, стать в минувшую ночь кровавыми палачами, но если честно, то я знал, что как только доберусь до дома, то смогу спокойно уснуть и это беспокоило меня больше всего. Неужели я действительно такая бесчувственная скотина? Да, но с другой стороны, не отправь мы их всех на тот свет, уже очень скоро для того, чтобы решить свои вопросы, они не моргнув глазом убили бы миллионы людей и при этом даже не моргнули бы глазом. В это было трудно поверить, но так оно и было на самом деле. Вот уж с чем-чем, а с психической устойчивостью у этих мерзавцев, даже самых казалось бы молодых, всё было в полном порядке, ведь все они имели специальную подготовку и представляли из себя рафинированных негодяев, которым попросту неведомо чувство стыда.

Их можно было бы назвать детьми Тавистока, да, вот только этот институт появился на свет гораздо позднее, чем была отработана технологи порождения и пестования будущих Властителей, которая существовала почти двести семьдесят лет. Они даже на свет появлялись не как обычные дети. Их выводили, словно породистых призовых скакунов, и они не знали своих матерей довольно долго, до тех пор, пока не наступало время «Причастия», когда в возрасте четырнадцати лет каждый из них входил в комнату, где на кровати лежала обнаженная женщина, иногда даже две или три, довольно сильно одурманенные специальными наркотиками до такой степени чтобы у них не было сил сопротивляться, но они всё чувствовали и осознавали. Перед этим их по два, три года учили тому, что такое самый разнузданный секс, которым они занимались с проститутками, и в этой комнате будущие Властители в присутствии тех, из чьих рук они должны были потом принять власть, занимались сексом со своими собственными матерями и родными сёстрами, часто несовершеннолетними. Более того, они делали это вместе со старшими, но ещё до того, как получали такого рода причастие, им говорили, кого они должны поиметь в особо извращённой и циничной форме.

В принципе в четырнадцатилетнем возрасте редко встретишь юношу, способного адекватно воспринимать истинный смысл любви. Увы, но в этом возрасте юноши уже имеют желания мужчин, но ещё не в состоянии понимать многих вещей, делающих человека человеком в истинном смысле этого слова, но в том-то и дело, что к моменту такого «причастия», они уже не были нормальными людьми. Мало того, что на их глазах истязали и убивали людей, так они уже делали это и сами, так что ни о какой морали или нравственности там и речи не шло. Из них готовили будущих Александров Македонских и Калигул, а те тоже погрязли в инцесте по уши и мол только поэтому стали великими. Поэтому многие из этих ублюдков и потом занимались тем же самым и никто из их жертв ничего не мог с этим поделать. Они сами, воспитанные даже не в закрытых учебных заведениях, а в индивидуальном порядке, считали такие вещи сами собой разумеющимися и даже к своим матерям, кем бы они не были, относились с презрением. О, они не были ни членами «Комитета трёхсот», но членами «Бильдербергского клуба», ни частыми посетителями Богемской рощи в Калифорнии. Эти и другие формации являлись их инструментами воспитания элит Старого и Нового света и даже не их самих, как таковых, а отдельной, высшей их части, якобы обладающей наибольшей властью.

Так что если элита многих стран Западной Европы и Соединённых Штатов, по большей части уже основательно прореженная, погрязшая в распутстве и гомосексуализме, зачастую была аморальна по своей сути, то на этих ублюдках и вовсе негде было ставить клейма. Даже если бы в каждом из убежищ их было собрано по тысячи человек, то и после столь массового побоища я не испытал бы никаких чувств, кроме облегчения и удовлетворения от того, что избавил мир от этой мрази. Увы, но в подземных убежищах помимо них находились ещё и их подручные и если старшие и младшие Властители были подобны Александру Македонскому, гомику спавшему со своей распутной мамашей, то эти господа были просто современными янычарами. Да, все они были закоренелыми негодяями и преступниками, но их такими вырастили специально, а потому я искренне сожалел, что мы были вынуждены вспарывать им животы и сносить с плеч головы прочнейшими кинжалами из лонсдейлита, войдя в режим максимального ускорения. По большому счёту они мало чем отличались от тех, на кого работали и чьи приказы исполняли, да, и крови они пролили немало, но их тоже следовало отнести к числу жертв, хотя по совокупности совершенных преступлений приговорить к высшей мере и поставить к стенке, но всё же не резать, как свиней, и не оставлять умирать в луже крови с выпущенными наружу кишками. Увы, но действовать по другому мы в момент штурма просто не могли. На это у нас не было времени.

Поэтому у меня перед глазами всю обратную дорогу стояли испуганные лица телохранителей Властителей, а также те же самые лица с выражением боли и смертельного ужаса. Н-да, убивать врага глаза в глаза, дело нелёгкое и когда мы выбрались из первого убежища все в кровище я чувствовал себя просто погано и меня чуть было не стошнило. Ничуть не лучше чувствовали себя и мои друзья. А что нам было делать? Закладывать под нью-йоркские небоскрёбы по тонне взрывчатки или закачивать внутрь какой-нибудь ядовитый газ? Так тогда кто-то запросто остался бы после этого в живых, ведь Володе и так пришлось резать в убежищах двери автогеном. Зато в результате поножовщины у нас имелась стопроцентная гарантия, что никто не уцелел, но мне всё равно было жалко нескольких довольно молодых и красивых баб, ведь сложись всё иначе в их жизни, они смогли бы найти себе нормальных мужей, родить детей и жить счастливой и спокойной жизнью. Увы, они оказались в этих проклятых подземных берлогах, где мы их прирезали, как свиней, хотя они и пытались оказать нам яростное сопротивление, но оказались слишком слабы и беззащитны против полевых агентов-куэрнов высшего уровня. С тоской бросив беглый взгляд на Игоря и Володю, я со сдавленным вздохом подумал: – «Ладно, пережили кошмар под землёй, как-нибудь переживём и воспоминания о нём.»

Наш небольшой самолёт приземлился в аэропорту «Орли», мы спустились на бетонные плиты и пошли к зданию аэропорта, одетые хотя и не крикливо, но дорого. Через несколько минут мы уже шагали к автостоянке. К этому времени стемнело и когда мы оказались между двух фонарей в тени большого, раскидистого дерева, дорогу нам преградили четверо молодых людей, у троих из которых в руках были самодельные ножи, а у одного дешевый револьвер далеко не самого грозного вида и калибра. Им было не больше двадцати и в них было очень легко узнать либо татар, либо башкир. Один из них, повыше ростом, с пистолетом в руках, негромко, но злым, угрожающим тоном сказал на ломанном французском сакраментальную фразу:

– Давай деньги и часы, быстро. Ты, большой, не шевелись, в тебя первый выстрелю.

Мы от этого оторопели и встали, как вкопанные. Несколько секунд мы молчали, а потом разразились диким хохотом, отчего юные бандиты даже смутились и попятились назад. Первым пришел в себя Володя. Он ускорился, в доли секунды обезоружил всех четверых, после чего демонстративно спрятал ножи во внутренний карман, встал перед ними и, внезапно, выстрелил себе из револьвера в бедро. Револьвер оказался самой настоящей пукалкой и звук выстрела был каким-то несерьёзным, словно хлопок, когда разбиваешь ладонь надутый бумажный пакет. На Володиной ноге-колонне, обтянутой тонкой, серой, шерстяной тканью, тотчас появилась небольшая дырочка и пятно крови вокруг неё. Заглянув в дуло револьвера, он хмыкнул, небрежно бросил его через плечо Игорю и спросил по-русски:

– Ребята, вы что, сдурели? В честь какого это рожна вы решили стать грабителями? Больше заняться нечем? Отвечайте!

Незадачливые грабители, видя, что я и Игорь мгновенно оказались справа и слева от них, немедленно заныли:

– Нас на работу не берут. Мы французского не знаем, а на пособие жить трудно, вот мы и подумал…

– Херню вы надумали, идиоты! – Строго рявкнул Володя и сердитым голосом добавил – А ну пошли с нами. Не бойтесь, в полицию мы вас сдавать не станем, отвезём туда, где вы начнёте с завтрашнего дня работать. Быстро шевелите ногами.

Мы с Игорем приехали в аэропорт на «Гаммах», а Володя на седане «Метеор», изготовленном по индивидуальному заказу. Он взял с собой двух грабителей, а мы с Игорем по одному и не смотря на позднее время сначала привезли их на наш спортивный автозавод, а потом развезли по домам и даже дали каждому по сто франков, чтобы они могли добраться. По дороге старший из них Рифат, который был вооружен пистолетом, узнал наконец меня и от этого очень смутился. Он был татарином из Москвы и перебрался во Францию вместе с родителями, решившими, что здесь им будет жить лучше. Его родители были самыми обычными инженерами, а Рифат проучился два года в МГУ историко-философском факультете. Кажется, знакомству со мной он обрадовался даже больше, чем тому, что их всех четверых взяли на работу. Поездка из Орли сначала в Медон-Шавиль, а затем в Кретей, где жили четверо молодых парней, изрядно встряхнула нас и оживила. Напоследок я даже вручил каждому по несколько билетов на воскресную гонку. Все втроём мы подъехали к моей новой квартире на авеню президента Кеннеди, окна которой выходили не только на Эйфелеву башню, но ещё и на Сену. Мы подошли к парапету набережной, сели на него и я с задумчивым видом поинтересовался у своих друзей:

– Ну, что, встряхнулись, парни?

– Ага, – ответил по-русски Николя и добавил, – лично мне встреча с этими салабонами помогла. Особенно дырка в ноге, Мигом мозги прочистила. Вот только штаны от костюма жалко. Ну, ничего, попрошу, чтобы пошили ещё одни, точно такие же. Облегчённо вздохнув, я признался:

– Это хорошо, Вовка, что ты себе за нас троих ногу себе прострелил, а не голову. Ладно, парни, не заморачивайтесь на этом, вы же сами понимаете, что это была элементарная зачистка, а тех килюг, которые оказались в подземелье, нам нельзя было оставлять в живых. Оставшись без поводка, они могли наломать таких дров, что мы бы потом сами за головы схватились. Из них же эти гады сделали форменных зверей похуже волков. Игорь кивнул и прибавил:

– Да, так оно и есть, Борис. У этих бойцов не было никаких тормозов и потому речь могла идти только о их ликвидации.

Мы поговорили ещё с полчаса и разошлись. Ребята сели в машины и поехали домой, а я вошел в красивый особняк, построенный в начале века, и поднялся в нашу новую квартиру. В пятницу я продолжил заниматься мотоциклом, в субботу приехала Ирочка с Витюшей и нашими друзьями, а в воскресенье была гонка. Проехать сто двадцать километров под ликующий рёв трибун, для меня стало вполне привычным делом. На стартовой решетке в четыре ряда встало тридцать шесть машин и мы приготовились к старту. Облачённый в гоночный костюм с обтекателями, я изначально сидел на супербайке, стоящем на четырёх стояночных опорах, так, словно уже мчался по трассе. Двигатель мотоцикла работал на полных оборотах, генератор подавал ток на оба электродвигателя и потому колёса болида вращались с бешенной скоростью. За пару секунд до взмаха судьи флагом я ускорился и как только его рука пошла вниз, стартовал. Колёса с басовитым звуком, на самом деле это был визг, коснулись асфальтана и супербайк стремительно бросило вперёд. Длина стартовой прямой на новом автодроме имени Шарля да Голля была четыреста двадцать метров и я преодолел это расстояние менее, чем за четыре секунды, развив скорость в триста восемьдесят километров в час и затем сбросив её перед первым, левым поворотом до ста шестидесяти, чтобы гладко пройти его.

Так быстро я не стартовал ещё ни разу, да, и вообще решил в это воскресенье не давать никому пощады, а потому уже через пятьдесят три секунды нагнал тех гонщиков, которые «плелись» в хвосте пелетона. У меня на хвосте висело всего трое действительно быстрых гонщиков – Батрак, Фил Рид и мой отец. Они совершенно не боялись скорости и если в чём-то и проигрывали мне в этой гонке, то только в скоростных качествах мотоциклов. Ну, об этом я всем говорил уже не раз и не два, заявляя, что могу ездить так быстро, как только этого захочу и что уже довольно скоро все остальные гонщик смогут ездить точно так же. Полностью слившись с супербайком в прямом, а не переносном смысле, образовав вместе с ним единое целое, я мчался по гоночной трассе. Зачастую я лишь немного сбрасывал скорость при входе в широкие повороты и, регулируя аэродинамическими обтекателями на предплечьях воздушный поток, наклонял мотоцикл и касался накладкой на колене асфальтана. Колёса хватали асфальтановое покрытие трассы чуть ли не мёртвой хваткой, а потому бороться мне приходилось только с силами инерции, так как сопротивление воздуха легко преодолевали два электродвигателя.

Если выпадала такая возможность, то есть на линии стартовой прямой передо мной не было толпы гонщиков, то я проносился по ней, поставив супербайк на козла. Скорость при этом, конечно же, снижалась, но зато публика ревела от восторга. Парижанам очень нравились такие проезды, ну, не я один умел так делать. И без меня мастеров хватало. Зато никто не ехал в этот день так быстро, как я и мне удалось почти на круг обогнать своих главных преследователей. Сто двадцать километров, ровно двадцать четыре круга, я преодолел всего за сорок восемь минут. В этом чемпионате так быстро ещё никто не ездил, но уже в чемпионате будущего года такая скорость точно станет нормой, ведь он пройдёт на новых супербайках. Перед финишем была почти двухсотметровая прямая, на которой я снова поставил супербайк на козла и из поликарбоновой спинки сиденья выстрелил два флагштока, один с красным флагом Советского Союза, а второй с французским триколором. Так я и доехал почти до самого финиша, а метров за семьдесят до него опустил мотоцикл на оба колеса, спинка отщелкнулась и я, поставив супербайк на переднее колесо, финишировал в своём фирменном стиле. Публика вопила от восторга. Ей очень нравились мои трюки.

После этого я съехал с трассы и мои механики тотчас стали снимать с меня аэродинамические обтекатели, а с мотоцикла спинку. Когда через четыре круга гонка завершилась, взяв в руки советский и французский флаги, я поехал совершать круг почёта, одетый во вполне обычный гоночный комбинезон и, промчавшись по автодрому, по стартовой прямой проехал, как наездник в цирке, стоя на седле мотоцикла и вскинув вверх руки с флагами. Въехав в паддок к своему стойлу, я первым делом обнял и поцеловал свою королеву, а уже потом стал принимать поздравления от друзей и остальных гонщиков. Фил, хлопая меня по плечам, он пришел третьим, обойдя на этот раз Батрака, воскликнул:

– Боб, сегодня тебя было не догнать.

– А мы его никогда в жизни не догоним, Фил. – С некоторой обидой в голосе сказал Батрак, легонько стукая меня кулаком в челюсть – Этот гад скоро ведь перестанет гонять. Он же решил стать капиталистом и дико разбогатеть.

Витька за последний год ещё больше окреп и возмужал. Он был теперь одного роста со мной и здорово преуспел в куэрнинге, но даже не это главное. Мой школьный друг хотя и принимал участие во всех гонках чемпионата мира «Мото Гран-При», учился в институте на отлично. Жорка говорил, что из него выйдет толковый инженер-конструктор. Это меня радовало больше всего. Потом было награждение и мэр Парижа вручал нам хрустальные кубки, после чего мы давали интервью прессе и моего отца, занявшего в гонке второе место, засыпали вопросами. Всем очень хотелось знать, не завидует ли он мне. Ну, а после банкета в роскошном ресторане автодрома, мы отправились в нашу квартиру, догуливать. Мне не так уж и часто выпадало счастье общаться с родителями и старыми друзьями, а на эту гонку прилетели очень многие, даже генерал Булганин. В общем было очень весело и мы до трёх ночи вспоминали, как всё когда-то начиналось. Да, прошло всего чуть больше трёх лет, а в моей стране произошли весьма заметные перемены. Теперь уже весь Советский Союз перешел на новые принципы экономики и, как говорил первый секретарь крайкома, это пошло на пользу всем людям. Во всяком случае в нашем крае, с которого всё началось, перемены к лучшему были заметны особенно отчётливо.

Проблем в Союзе было ещё выше крыши хотя бы с тем же дефицитом качественных товаров, но при этом уже не шло речи о том, чтобы кто-то был недоволен низкой зарплатой. С этим всё было в полном порядке, зарплаты постоянно росли, да, и купить на зарплату можно было уже очень многое. Ни о какой политической вольнице не заходило и речи. КПСС даже и не собиралась уступать свою власть в стране хоть кому-либо. Более того, она всё туже и туже затягивала идеологические гайки в том смысле, что об идеологии болтать стали меньше, а вот требования к коммунистам ужесточились. Если ты член партии, то будь добр соответствовать этому, но как только допустил слабину и забыл о партийной дисциплине, будь добр или исправляйся или пошел вот из партии, нечего её марать. Хотя после исключения из партии уже никого не сажали ни в тюрьмы, ни в психушки, это и так было очень суровое наказание, ведь в партию снова стали верить. Тем более, что она стала проявлять заботу о людях и работать над тем, как повысить благосостояния советского человека.

Как и раньше, на руководящие посты любого уровня можно было пробиться только имея в кармане партбилет, но как же сурово дрючили коммунистов за партийное чванство, мещанское, обывательское мышление, а также за малейшие посягательства к мздоимству и коррупции. КПСС заявляла со страниц газет, на телевидении и радио, что советский человек должен жить на зарплату, заработанную честным трудом и давала такую возможность каждому человеку. Даже генерал Булганин не чурался приработков и, будучи первым секретарём крайкома, трижды в неделю читал лекции в юридическом институте. Он же бывший милиционер, гаишник. Точно так же любой человек имел возможность заниматься дополнительно к основной работе чем угодно, чтобы иметь приработки, но меня всё же куда больше радовало не это, а совсем другое. Теперь зарплату платили по коэффициенту трудового участия и повсеместно вовсю работал бригадный подряд, но при этом качество ставилось во главу угла, а за брак строго штрафовали. Зато расценки везде стали намного выше, чем раньше. Оно и понятно, ведь теперь каждый директор знал, сможет ли его завод или фабрика продать свою продукцию и в каком точно объёме, а поскольку нормативы на отчисления в фонд заработной платы были отнюдь не мизерными, то и его рабочие хорошо знали, на какую зарплату они могут рассчитывать.

Когда-то я честно сказал Андропову, что зарплата это самое главное мерило в жизни и что от хорошей зарплаты никто и никуда не побежит. Что же, он не только выслушал меня очень внимательно, но и сделал соответствующие выводы. Политбюро поручило ряду институтов выработать оптимальную модель и теперь она начала действовать по всей стране, принося первые плоды. Имея на вооружении пятьдесят два гиперзвуковых космических самолёта, советское руководство уже могло не тратить деньги на повышение обороноспособности страны, а пустить их на решение куда более важных задач. Огромный гандикап стране давали и внеземные технологии. Темпы их внедрения были ещё не слишком велики и они заместили прежние едва ли всего лишь на шесть, семь процентов от возможного, но и это дало прекрасные результаты. Особенно в машиностроении и в первую очередь автомобиле и тракторостроении. Гильзы и головки блока цилиндров из поликарбона, лонсдейлитовые поршни, клапана, распредвалы, коленвалы и коробки передач, а также пары скольжения везде, где только применялись подшипники, самым радикальным образом меняли любой двигатель и вместе с водородным топливом повышали его мощность в два, два с половиной раза, делая куда более экономичным.

Поликарбон и лонсдейлит находили себе применение практически в любых отраслях народного хозяйства и везде, где их внедряли, достигалась большая экономическая выгода, а ведь это было только начало. Однако, техническая сторона меня волновала всё же меньше и уже за полночь я постарался перевести разговор на те темы, которые интересовали меня намного больше, на темы, касающиеся выработки советским руководством новых идеологических доктрин. Георгий Иванович, когда мы вышли с ним на кухню покурить, сказал мне, как о самом сокровенным:

– Знаешь, Борис, я ведь сейчас, как и ты, если о чём и думаю по настоящему серьёзно, так это только о том, как жить дальше с даром Тэурии. Коммунистические идеи были хороши раньше, когда жизнь человека была ничтожно коротка и потому самым лучшим решением было посвятить её борьбе с капитализмом. А теперь, когда я понимаю, что если меня не убьют, то жизнь моя может исчислять тремя, четырьмя сотнями лет, на многое я смотрю иначе и не один я, Боря. В Политбюро прекрасно понимают, что нужно срочно менять облик нашей цивилизации и вырабатывать какую-то единую идеологическую доктрину её дальнейшего развития. Больше все мы опасаемся демографического взрыва в странах Азии и Африки с их тотальной неграмотностью. Пожав плечами, я ответил:

– Георгий Иванович, тебе я, как и Юрию Владимировичу, я могу честно признаться. Мужики, я не знаю, что нужно сделать, чтобы цивилизовать страны третьего мира. Самое ведь неприятное заключается в том, что большинство этих стран, особенно их элита, но вместе с ней и рядовые граждане, если не умирают с голода, то кичатся своей древней историей, культурой, хотя по большому счёту живут, право же, как животные и у большинства людей только одно на уме – жрать и размножаться. Про Африку я и вовсе молчу. Там народ живёт по принципу стада павианов и как только кто-то дотягивается до оружия, так сразу же сколачивает банду и идёт грабить соседей. Извини, но я ведь знаю назубок только одно – финансы, а до них, в смысле до большой финансовой работы, мне ещё примерно с год добираться. Поэтому вы уж как-нибудь сами придумайте эту самую цивилизационную идеологию, а я поддержу вас финансами и могу гарантировать только одно, денег у Политбюро на всё хватит, вот только разворовывать я их точно никому не дам. Как и просирать впустую.

Генерал Булганин, которому нельзя было дать больше тридцати пяти лет, у него даже седина исчезла, с улыбкой сказал:

– Ты мне это брось, Борис Викторович. С расхитителями социалистической и частной собственности у нас сейчас дело обстоит строго. Мы таких деятелей мигом на Колыму отправляем, лес на морозе валить, пилой модели дружба два.

Глава 15

Финал чемпионата мира

За этап до окончания чемпионата мира я стал недосягаем для всех своих конкурентов и мог вообще не выступать в двух последних гонках и все равно стать чемпионом Формулы-1, но это меня не устраивало. Словно с сорвавшись с цепи, я выиграл подряд Гран-При Германии, Австрии и Италии и всякий раз меня выручала приемистость роторно-лопастного двигателя. Именно за счет неё мне удавалось успешно атаковать противников и также успешно отражать их собственные атаки. Практически все куэрны-гонщики уже научились ускоряться не хуже нас, хотя мало кто мог держать ускорение дольше двух минут, кроме Игоря. Так что в этом плане никто проигрывал мне так уж сильно, но зато никто не мог состязаться в настройках двигателя, которые я нагло держал в тайне даже от Анри и Дидье. Хай не лезут! Чай должны понимать, что я не мать Тереза, чтобы всем помогать. Ну, их успокаивало по крайней мере то, что они ездили на точно таких же болидах и потому никто не мешал им настраивать их так, как вздумается. Секреты же настроек двигателя вовсе не были парой пустяков и даже мне приходилось возиться с ними подолгу. Тут и Гея мало чем могла мне помочь. Точнее та её частичка, которая была бесконечно предана мне и при этом люто ненавидела всех моих конкурентов, даже друзей, но только во время гонок.

В самом начале августа, перед Гран-При Германии, все пилоты, гонявшие на метеоровских гоночных машинах, получили новые компьютерные консоли. Внешне они выглядели, как обычный ноутбук с семнадцатидюймовым экраном, только немного потолще. Эти консоли прекрасно помещались в тот же отсек, находившийся за спиной у пилота, но были на порядок лучше. Они имели куда более совершенный экран и к ним прилагалась обычная компьютерная периферия – сканер, цветной принтер с твёрдыми чернилами и даже двухсотваттный усилитель, к которому можно подключить любые колонки, не говоря уже о микрофоне. Однако, самым главным являлось то, что это была индивидуальная, заточенная под каждого гонщика, консоль, а потому пилоты, вылезая из машины, сначала вытаскивали из неё своего штурмана, а уже потом снимали с головы шлем. Интернет теперь вряд ли появится, так как уже появившаяся мировая компьютерная сеть, сокращённо даже на других языках «Микс», а попросту «Миксер», становилась все более и более густонаселённой. Гея становилась лучшим другом и помощником каждого человека, кто имел доступ к ее компьютерным консолям. Благодаря её помощи появилось множество компьютерных журналов, а в них даже виртуальные клоны их владельцев, с которыми можно было общаться ничуть не хуже, чем с живыми людьми. Это было гораздо круче, чем Интернет моего времени.

В середине же сентября мы получили «американские мозги», попроще. Это были ноутбуки такого же размера, что и новые консоли, но предназначались уже только для продажи в США и Канаде. Даже Великобритания и та не запрещала своим гражданам пользоваться компьютерными консолями Геи, но всё же больше всего их продавалось во Франции. В эту страну ввозили по двадцать тысяч консолей в месяц, этого было французам мало и потому их продавали только по предварительной записи. Генерал Паскаль быстро убедился в том, что его секретов, если они не являются преступными замыслами, Гея не разгласит никому во всём мире. О других галактиках речи пока что не заходило. Тем не менее общее число компьютерных консолей ещё не превышало четырёх миллионов штук и о их массовом распространении в мире не могло идти и речи. Правда, в Советском Союзе уже практически все крупные государственные учреждения и предприятия имели компьютерные консоли, а потому работать людям стало намного проще. База данных Геи стремительно увеличивалась и она быстро превратилась в самый главный информационный узел на нашей планете.

Поскольку я один мог сравнивать компьютеры двадцать первого века и Гею, то мой вывод был однозначен – небо и земля. Гея даже будучи одним единственным сверхкомпьютером, могла работать с десятью миллиардами консолей, обеспечивая их пользователям любые расчёты. Только сверх этого числа ей понадобится дочерний компьютер, но и он по своей сути, даже имея другое имя и будучи полностью независимым, останется всё той же Геей. В общем в довольно далёком будущем, лет через двести, наша дочь-компьютер будет работать вместе со своими детишками на семейном подряде. Как работали мы, Картузовы, я с женой за рубежом, а всё остальное наше семейство в Советском Союзе. Лучше всех дела шли всё-таки и мамы. Тандем Красавкина-Картузова не распался. Он наоборот, укрепился и день ото дня набирал силу, а вместе с тем разрасталось и их предприятие «Силуэт». Оно грозило вскоре стать целым концерном, работающим в сфере лёгкой промышленности. Во всяком случае они уже купили два камвольно-суконных комбината и три больших прядильно-ткацких фабрики, которые теперь переоборудовали и переоснащали заново. Галина поставила перед собой цель вывести новые «ивановские ситцы» на Запад, а мама ей во всём помогала, как первый заместитель и главный дизайнер производственного объединения. Она даже поступила в московскую «Тряпку».

Один я нигде не учился и учиться не собирался. Хватит с меня учёбы, чай не маленький. В том роде деятельности, которым я собирался заняться через год, а может быть даже раньше, не принято бравировать друг перед другом докторскими степенями. В мире больших финансов компетентных специалистов оценивают несколько иначе. По результатам их деятельности. Есть на твоём счету десять, двадцать миллиардов долларов, значит ты достиг чего-то, нет – ну, тогда не стоит и начинать. В своей прежней жизни я не ставил перед собой таких задач. Знавал я людей, которых и с миллиардами на счету опускали ниже плинтуса, а потому и не стремился стать богаче всех. Теперь же мои жизненные обстоятельства самым радикальным образом изменились и мне следовало подумать о том, как поскорее выйти на самый верх. Начало этому процессу уже было положено. Подбросив отличную идею сначала Андропову, а затем генералу Паскалю, я ведь не стал раскрывать им всех карт и решил занять выжидательную позицию, чтобы посмотреть, как они обломают себе на этом деле зубы. Только в том случае, когда я пойму, что они согласятся со всеми моими уже не доводами, а просто требованиями, можно будет приниматься за работу. Ну, а пока что я просто наблюдал за тем, как высокопоставленные правительственные чиновники двух стран пытаются решить одну проблему вслед за другой и начинают потихоньку звереть.

Их личные проблемы, связанные с этим процессом, как и нервная систем, которую им расшатывали обитатели черного континента, волновали меня в самую последнюю очередь. Зато меня очень радовало, что начавшиеся было за здравие переговоры, быстро перешли в стадию за упокой. Что же, именно этого и следовало ожидать в столь дорогостоящих проектах. Тем более, что переговоры проходили в точности по сценарию басни Крылова про лебедя, рака и щуку. Что в Ливии, что в Марокко, что в Сенегале, вожачки, корольки и прочие президенты племени, хотели иметь всё, причём сразу, но платить за что-либо хоть чем-то кроме своих ресурсов, находящихся глубоко под землёй, не желали. Не хотели они также видеть в своей стране всех тех граждан, которые откочевали во Францию на заработки. Боже мой, в той же Ливии с её четырьмя миллионами населения и грудой песка кроме нефти, которую закупали по дешевке итальянцы, больше ничего нету, зато гонору у Муамара Каддафи было хоть отбавляй, как и у короля Марокко и ведь никуда не денешься, с этими деятелями нужно было как-то договариваться. Вообще-то я знал, как привести их к общему знаменателю, но не спешил говорить об этом даже Андропову. Всё равно до конца года они ни о чём так и не договорятся, а к тому времени у меня будет куда больше оснований к тому, чтобы заставить боссов выслушать мой план и отнестись к нему со всем доступным им вниманием.

Пользуясь тем, что ещё ни одна из моих идей не провалилась с треском или без оного, я сумел настоять на том, чтобы концерн «Метеор», а он уже смело мог так именоваться, хотя ещё и был невелик, ударными темпами изготавливал для меня не только отдельные детали, из которых мы собирались собрать во Франции здоровенный заводище с городом к нему в придачу, но и приступил к изготовлению конструктора «Лего» для трёх африканских заводов. Причём всё это делалось в долг и мне его ещё предстояло отработать, но слишком уж велика была заинтересованность советского руководства в том, чтобы строить по всему миру самые современные заводы и потом ещё и иметь с них доход в размере от трети до половины всей частой прибыли и к тому же ещё и насаждать в этих странах свою, советскую идеологию. Впрочем, от той, какой она была три года назад, в ней если что и осталось прежнего, так это слово советская. Наши идеологи, хорошенько подумав, нашли-таки ссылки на новые доктрины как в трудах Ленина, так и в работах Маркса и Энгельса, хотя очень расплывчатые и размытые. Ну, главное заключалось в любом случае в том, что против капиталистов теперь уже никто не призывал бороться, но при этом их всех гамузом стригли машинкой под ноль, облачали в спецовки и называли пролетариями рыночного труда, словно азербайджанцев, торгующих овощами.

Предпринимателям всё же втолковывали, что истинный смысл понятия капитал заключается не в количестве сундуков с деньгами и золота в подвале, а в объёмах тех средств, которые могут быть в любой момент направлены на создание новых производственных мощностей. По моей инициативе в Советском Союзе всё шире разворачивалась борьба с идеей общества потребления. В первую очередь людям объясняли, что куэрнинг действительно является панацеей от всех болезней кроме петли, топора, пули и газовой камеры, а потому человеку в его долгой жизни, которую ему суждено прожить в добром здравии, не старея, нужно думать о чём-то куда более возвышенном, чем золотой унитаз в сортире и телогрейка из парчи. Стильно, красиво, элегантно и очень добротно, с таким расчётом, чтобы каждая вещь служила, как можно дольше – именно этом направлении особенно преуспела моя мама, которая теперь имела через Гею прямой доступ к базе данных Бойла. Ещё будучи всего лишь студенткой-первокурсницей «Тряпки», она уже опубликовала в журналах «Работница» и «Крестьянка» несколько статей об умный тканях, который появятся в самом ближайшем будущем и станут менять свою расцветку по желанию модника или модницы и те смогут каждый день выглядеть по-новому.

Новые наноткани, которые готовились к запуску в производство, позволяли шить и совершенно новые модели одежды, способной в значительной мере варьировать свой фасон. Назывался и предельный срок их службы – двести пятьдесят лет, после чего такой костюмчик можно будет полностью утилизировать и снова пустить сырьё в производство. А что, лично меня такая перспектива совершенно не пугала. Тем более, что такую одежду носят в миллионах миров, да, и сам я, что ни говори, внедрил в производство точно такой же «вечный» автомобиль. Быть экономным и бережливым это ведь вовсе не грех, хотя в той стране, куда мы летели, на этот счёт имели совсем другое мнение. Да, в Штатах как раз сейчас набирали силу идеи общества потребления, но всё это подавалось под лозунгом – «Мы работаем, чтобы жить!» Спору нет, лозунг весьма неплох, вот только «жить» у американцев почему-то всё время означало – жить за счёт других стран, их ресурсов, мозгов и самого уровня жизни. Нельзя было поспорить и с тем, что эта страна всё же давала всему миру очень много ценных, нужных и полезных вещей чуть ли не во всех отраслях производства, но стоило ли это бедности во всём остальном мире кроме полутора, двух десятков самых развитых стран? Наверное, всё-таки не стоило, а потому и с этим тоже предстояло вскоре начать бороться изо всех сил.

Гангстерская мировая война прокатилась практически по всем штатам США, кроме разве что Аляски и Гавайев. Количество жертв в ней превысило двести пятьдесят тысяч человек, чего в этой стране не было никогда. Сойдясь в «братоубийственной» войне, гангстеры Востока и Запада аннигилировали практически полностью, но не это явилось для Америки самым страшным, а то, что жертвами этой войны стали многие, всеми уважаемые видные персоны американского истеблишмента. Именно это обстоятельство более всего потрясло американцев. Они и предположить не могли, что многие сенаторы, конгрессмены, армейские генералы, судьи, прокуроры, полицейские чины и даже видные деятели культуры скопытятся с оружием в руках, как самые банальные, оголтелые мафиози, всякие там доны Чипполини и Буратини. Вот это очень многих людей повергло в шок, но вместе с тем у них появилась надежда на то, что такое больше не повторится. Ну, тут они жестоко ошибались. На смену старым негодяям и кровососам пришли новые, молодые, голодные и куда более алчные. Правда, американцы, почти поголовно имевшие оружие, после кровавой летней бойни на этот раз решили дать новоявленным бандитам жесткий отпор и потому по всей стране гремели не просто одиночные выстрелы, а автоматные очереди.

«Кровавого четверга», на этом фоне, никто в Америке практически не заметил, да, к тому же власти постарались сделать всё, чтобы сохранить в тайне ту резню на Манхеттене, которую мы учинили, хотя и связали с ней угон скоростного катера. Ну, как говорится, не пойман, не вор, а потому мы летели в Штаты смело, ничего не таясь. Летели на практически полностью обновлённом «Антее». На этом самолёте только двигатели стояли старые, но и они были модернизированными, а потому их мощность увеличилась чуть ли не в полтора раза. Увеличилась и скорость самолёта, который мог теперь пролететь без дозаправки двадцать пять тысяч километров. Самолёт стал к тому же легче и во много раз прочнее, да, и комфортабельнее, так как в нём не смотря на то, что это был грузовой, а не пассажирский борт, появился салон на пятьдесят пассажиров и мы забили его под завязку. Ирочка и Витюша летели вместе со мной, как и Нинон с Ивон. Летел с нами и небольшой пул журналистов. Во время перелёта через океан мы веселились, шутили и только что не резвились, хотя советский самолёт «Ан-22» позволял и такие вольности, как беготня. Мы просто ещё не знали, что нас ждёт в Америке, а то бы нам всем точно стало бы не до веселья. Ну, как говорится, раз собака не видит, то и не лает, а увидели всё мы только по прилёту в Штаты.

То, что нас держали в самолёте часа два, было ещё мелочью по сравнению с тем досмотром, который нам учинили. Ожидая примерно этого, мы ещё в воздухе съели и выпили практически всё, что взяли с собой в дорогу, а зря. Кое что нам всё же следовало оставить. Таможенный службы в своём служебном рвении чуть было не разобрали аэроплан, но лётчики пригрозили превратить его Брестскую крепость и они от них отстали. Зато таможенники вволю покуражились над нашей тяжелой техникой и гоночными машинами. Мы уже думали, что таможенная проверка со всеми её идиотскими вопросами, которые задавались нам разными людьми по десять раз, никогда не закончится и я уже хотел было дать команду к отлёту, как американцы вдруг стали сама любезность и сказали нам: – «Добро пожаловать в Америку». «Чёрт, век бы не видеть вашей долбанной Америки!» – подумалось мне в ответ, но я всё же промолчал. Ладно бы они шмонали так меня и Ирочку с Витюшей, мы ведь русские, но они же всех наших французских друзей буквально прокрутили через мясорубку и потом протёрли фарш через сито. Ксавье Монж всё же не выдержал и сказал американскому таможеннику:

– Офицер, хотя я прилетел в Нью-Йорк только за тем, чтобы освещать гонку Гран-При Америки, как только вернусь в Париж, то самым подробным образом опишу всё то, чему вы нас здесь подвергли. Поверьте, после этого французские таможенники визит каждого американца во Францию, будут рассматривать не только как личное оскорбление, но и как объявление войны Америкой всем французам. Вот тогда, по возвращению домой, ваши граждане вам всё выскажут. Поверьте, наши таможенники тоже обладают большой выдумкой и станут заглядывать американцам даже в те места, куда не каждый врач рискнёт заглянуть. Американец тут же обиделся и воскликнул:

– Господин Монж, я всего лишь делал свою работу.

– Вы делали её настолько хорошо, что заслуживаете за это и не такой благодарности французской прессы. – Прорычал в ответ Ксавье и добавил – Нас не обыскивали так даже тогда, когда мы покидали ЮАР, хотя там таможенники очень не любят, когда кто-то вывозит контрабандой алмазы. Можете не волноваться, офицер, на память о Нью-Йорке я не стану покупать даже открытку, не говоря уже о более ценных покупках и всё, что я ввожу сегодня в вашу страну, это одно только французское дерьмо, от которого я поспешу избавиться в первом же туалете.

Да, тут Ксавье был полностью прав, в туалет никому из нас так и не дали сходить, как и не дали воспользоваться тем биотуалетом, который находился на борту автобуса. Я думал, что нашего друга Ксавье тотчас отправят обратно в Париж, но ничего, всё обошлось, хотя таможенник и обиделся. Ещё больше он обиделся тогда, когда никто из троих французских пилотов не дал ему автографа для его сына. Лично я отказался только потому, что у меня на руках спал мой собственный, вконец измученный этой до издевательства долгой таможенной проверкой мой сын. По моему глубокому убеждению, это была просто мелочная провокация со стороны американцев. А ещё они просто не любят французов и те платят им той же монетой. Ох, и глупо же всё это, но, как оказалось, на таможенной проверке американские глупости вовсе не закончились. Когда мы, наконец, добрались до деревушки Уоткинс-Глен, предварительно затарившись харчами в самом дорогом супермаркете, то узнали ещё об одной новости. Оказывается, устроители гонки Гран-При США подготовились к ней весьма своеобразно. Вместо того, чтобы постелить асфальтан на этой пяти с лишнем километровой трассе, они по максимуму усилили стальные ограждения, в мою первую молодость именно об ограждение полностью разбил на этой трассе во время квалификации Франсуа Сэвер и погиб на месте, и решили устроить из спортивного состязания гладиаторское побоище, гонку на выживание.

Мы прилетели в четверг рано утром, но до Уоткинс-Глена добрались только к ночи, хотя ехать было всего ничего, а потому на ночь глядя ничего предпринимать не стали. Наутро же я первым делом попросил всех пилотов собраться в нашем шатре и высказал свой категоричный протест по поводу пресловутого «фулл контакта», разрешенного америкосами. Учитывая, что добрая треть гонщиков решила не радовать публику прыжками, за моё предложение провести гонку с максимальной корректностью, проголосовали все пилоты. Нефиг поважать всяких придурков. О своём решении мы немедленно известили хозяев автодрома и поехали читать трассу, хотя благодаря Джо Фоллмеру вся информация о ней уже была закачана в бортовые компьютеры, которые американские таможенники потребовали вскрыть, чтобы посмотреть, не являются ли они запрещёнными консолями Геи. Два часа мы ездили по трассе на скорости не свыше полтура сотен километров и при этом антикрылья наших болидов постоянно шевелились, меняя углы наклона. Ровно в полдень началось шоу – состязания на самый высокий и самый длинный прыжок на гоночном автомобиле. Устроители гонок и тут попытались отличиться и выгнать на трассу железный хлам, но им был заявлен самый решительный протест – мы не самоубийцы, чтобы пролетать над автомобилями и затем приземляться не видя трассы.

Да, маниакальная страсть американцев из чего угодно делать шоу, в этот день явно перехлёстывала через край. В далеко не самом лучшем настроении мы провели жеребьёвку и приступили к разминочным прыжкам. Каждому предстояло сделать по два прыжка без зачёта результатов, после чего, стартуя с десятисекундным интервалом, мы должны были совершить ещё по три прыжка, но уже зачётных. Публика, узнав, что никаких автобусов на трассу выкатывать не станут, вела себя чуть ли не по-свински. Янки свистели, улюлюкали и чуть ли не швыряли в нас гнилые помидоры и тухлые яйца. Однако, уже после первого же прыжка, а его совершил итальянец Артуро Мерцарио, все крикуны заткнулись, так как этот бесбашенный парень хотя и начал прыгать в весьма осторожно, пролетел по воздуху сорок три метра и при этом так мастерски приземлил болид, что не было даже отскока. Сразу после этого, увидев, что и обычный бортовой компьютер, уже прозванный в нашем кругу полудурком за примитивность, отлично реагирует на команды и хорошо читает перед отрывом скорость, дозаявилось ещё трое пилотов. Когда же были совершены более дальние прыжки, все отказавшиеся ребята вздохнули с облегчением и выстроились в очередь.

Я в эту пятницу прыгал семнадцатым и уже знал больше половины результатов. Побеждать в прыжках у меня не было никакого желания, но я всё же хотел показать вполне приличный результат на этой трассе с естественным рельефом. К тому времени, когда настала моя очередь выезжать из паддока, публика окончательно продрала глаза и въехала, что без всяческого металлического хлама на трассе прыжки автомобилей, взлетающих в воздух без каких-либо трамплинов – невероятно захватывающее и красивое зрелище. Теперь уже каждый прыжок зрители встречали восторженными криками и аплодисментами. Единственное, что мне совсем не нравилось на этой трассе, так это неудобная позиция для разгона. Приходилось ехать по прямой, затем делать под прямым углом поворот направо и дико ускоряться, чтобы через каких-то восемьдесят метров нажать на кнопку «Прыжок». Как и все, я также снизил скорость перед поворотом до ста сорока километров в час и, въехав в него, нажал на педаль газа, чтобы вылететь уже на скорости в двести десять километров. Мне удалось хорошо разогнать болид, до скорости в двести девяносто три километра в час, после чего я отправил его во вполне управляемый полёт. Мой первый же прыжок вышел неплохим, сто три метра и я уехал на второй круг. Судя по всему, прыжки на этой трассе у нас сегодня точно зададутся, но увы, не рекордные.

Джордж Фоллмер, как того и следовало ожидать, улетел дальше всех на сто восемьдесят семь метров, но и тормозить ему пришлось уже буквально в повороте. Публика осталась довольна прыжками и особенно тем, что первое место занял американец, надо сказать заслуженно. Второго психа, который отважился бы улететь за сто семьдесят метров, в этот день так и не нашлось, ну, а я со своими ста шестьюдесятью четырьмя метрами, был всего лишь десятым, но зато показал самый высокий прыжок, взлетев на высоту в двадцать один метр. Прыгни я всего на два метра меньше Джо и хрустальный кубок был бы мой, как и ещё один лавровый венок для заводской кухни, но у меня имелись совсем иные планы на этот уикенд. Не знаю, что по этому поводу думали американские журналисты, пишущие о мире машин, моторов и бешеных скоростей, но все европейские точно ждали того момента, когда прямо у них на глазах механики снимут с моего болида все аэродинамические обвесы и они увидят то, что от них так тщательно скрывали – роторно-лопастной двигатель внеземной конструкции и узнают, что он из себя представляет. Вкратце.

В субботу я никому не оставил ни малейшего шанса занять поул и уже в первом заезде показал такое время, которое никто, кроме меня самого, больше так и не смог превзойти. Вообще-то это были сущие пустяки по сравнению с тем, что в эту субботу Франсуа так и не вылетел с трассы и не разбился. Впрочем, даже в том случае если бы он с какого-нибудь перепугу потерял контроль над болидом и тот полетел куда угодно, он всё равно остался бы жив. За время чемпионата мы так умудрялись иной раз кувыркаться и сталкиваться друг с другом, что даже ломали машины и с десяток болидов отправилось в Советский Союз, где их сунули под ножи сверхпрочных лонсдейлитовых фрез. Ксавье по поводу моей квалификации сразу же сказал: – «Русский медведь оскалился и лучше к нему не приближаться». Не смотря на такое его предупреждение, гонка прошла в среднем темпе, никто не хотел рисковать понапрасну, но и спуску никто тоже никому не давал, а потому обгонов было очень много, но все они проводились так чисто, что не произошло ни одного контакта. Что же, это лишь говорило о том, что все пилоты, выехавшие на трассу, к этому времени стали отличными куэрнами и многие уже поднялись на шестой уровень, а потому занялись ещё и изучением боевого куэрнинга, чтобы затем стать целителями.

Лично для меня эта гонка прошла очень комфортно, я как ушел с поула первым, так больше никого и не подпустил к себе ближе, чем на шесть секунд. Вторым пришел Джо, а третьим Франсуа Сэвер. После награждения, во время конференции я уже в который раз сказал журналистам, среди которых у меня уже было немало хороших друзей и просто приятелей, что хотя и не расстаюсь с автоспортом навсегда, всё же уже больше не буду принимать участие в чемпионатах в течении всего года. Меня засыпали множеством вопросов и на большинство из них я отвечал часто просто шутливо, но на один, что считаю для себя главным результатом сезона, честно ответил:

– В первую очередь то, дамы и господа, что в результате своей совершенно дикой выходки, столь глупого и дурацкого побега из Советского Союза, мне удалось войти в семью профессиональных авто и мотогонщиков. Это и ещё то, что теперь все пилоты имеют возможность ездить на новых болидах не боясь погибнуть, самое главное, а звание чемпиона всего лишь приятное дополнение, как и некоторая толика славы.

На следующий же вопрос, что помогло мне завоевать в этом сезоне сразу два чемпионских титула, я ответил так:

– Главным образом куэрнинг, а также сверхмощный мотор моего болида. В будущем сезоне такой будет стоять на машине каждого гонщика Формулы один, но они все стали отличными мастерами куэрнинга и вот тогда-то покажут свой класс. Я тоже буду выступать время от времени и не обязательно, что за свою команду. Вдруг какому-то пилоту придётся по каким-то обстоятельствам пропустить гонку, а его команде обязательно будут нужны очки для Кубка Конструкторов, вот тогда-то я и приду на помощь даже нашим самым главным конкурентам.

После интервью, во время которого в прямо в паддоке наши механики установили две трибуны, а между ними поставили мой болид, двигатель которого уже остудили углекислотой, я показал всем, что такое роторно-лопастной, шестисекционный двигатель с пятью лопастями, способный без генератора разгонять гоночный автомобиль до совершенно сумасшедших скоростей. На таких скоростях нужно гонять только строго по прямой, по специально подготовленным трассам, так как скорость может достичь и восьмисот километров в час, ведь этот двигатель можно при желании раскрутить и до сорока пяти тысяч оборотов в минуту. Пока я вместе с Анри и Николя разбирал на глазах у журналистов двигатель, остальные наши друзья раздавали журналистам буклеты с его весьма общим и не во всём точном описанием. Когда же я умолк и сел перед столом, на котором лежали детали от двигателя, на меня обрушился целый шквал вопросов, но с особым садизмом я ответил на вопрос, касающийся будущего двигателестроения и всех остальных двигателей:

– Дамы и господа, могу вас заверить, перед вами лежит в разобранном виде тот самый двигатель, который отныне заменит все остальные. Извините, но ему нет равных ни по мощности, ни по надёжности, ни по простоте обслуживания, ни по экономичности. Этот двигатель с одинаковым успехом может раскручивать вал от минимальных пятидесяти оборотов в минуту, до максимальных где-то под пятьдесят тысяч и даже больше и потому способен конкурировать даже с реактивными двигателями, установленными на самолётах. Более того, его можно ведь сделать турбореактивным двигателем. Как только мы вернёмся в Париж, то сразу же приступим к сборке завода. Его уже доставили из Советского союза на баржах в разобранном виде и мы закупили все необходимые станки и нужное нам оборудование. Ещё до наступления Нового года наш завод выпустит первую партию автомобильных и мотоциклетных двигателей, которые будут установлены сначала на гоночных машинах, а потом и на всех остальных. Эра обычных поршневых и примитивных роторных двигателей, включая пародию на роторно-лопастные – завершилась.

Своими последними словами я просто убил всех журналистов и они стали задавать мне вопросы о цене двигателей и о том, будут ли их производить ещё где-либо кроме Советского Союза и Франции. На этот вопрос я ответил весьма уклончиво, сказав, что это полностью зависит от политики этих стран, так как на военную технику эти двигатели никогда не будут устанавливаться лишь по той причине, что этого не допустит советское руководство, не желающее, чтобы в мире хищнически разрабатывались полезные ископаемые и наращивалась гонка вооружений. Ну, а поскольку своё «эпохальное» интервью я всё-таки давал в Соединённых Штатах, прослывших главным и самым злостным зачинщиком гонки вооружений, то и вопросы после такого моего заявления посыпались колкие и очень уж ехидные. Во всяком случае один господин так и спросил:

– Мистер Картузов, но как Советский Союз докажет Западу, что он в тайне от нас не строит сверхпрочных танков, не боящихся наших противотанковых средств и не оснащает их двигателями вашей конструкции, к производству которых, как я понимаю, в вашей стране уже давно приступили. Ухмыльнувшись, я ответил с вызовом:

– Лично вам, мистер Розенблюм, никто и никогда ничего не докажет. Ну, разве что на нашу планету явится пророк Моисей, во что я не очень верю. Однако, любой журналист, который войдёт в компьютерную сеть «Микс» через консоль Геи, тут же получит полный отчёт, из которого следует, что в Советском Союзе всего лишь имеют на сегодняшний день только рабочие чертежи второго завода по производству двигателей моей конструкции, но самой документации на двигатель там нет. Она будет передана Геей нашим конструкторам только завтра утром. Кстати, Гея ведёт учёт каждому килограмму произведённого аморфного наноуглерода и у неё можно узнать, на какие цели этот конструкционный материал расходуется. Надеюсь вы понимаете, что средства технической разведки не относятся к числу атакующих систем вооружения? Это всего лишь технические приспособления для мониторинга и что они из себя представляют, вряд ли кто узнает в самое ближайшее время, но я полагаю, что так всё же не продлится слишком долго. СССР и США сумеют рано или поздно преодолеть все разногласия и начнут доверять друг другу.

От такой дипломатичности меня чуть было не стошнило, но я не мог сказать этому старому польскому еврею, перебравшемуся в Штаты ещё в самом начале Второй мировой войны, между прочим нашему ярому врагу, всё, что о нём думаю. Дав журналистам на вопросы всего час, я закончил пресс-конференцию вежливыми, ничего не значащими словами и мы стали заталкивать болиды в ангар на колёсах. Боже, как же быстро мне надоело в этой чёртовой Америке, а ведь мне ещё предстояло жить и работать в этой стране. Ну, а поскольку это время ещё не наступило, то я пока что мог дышать полной грудью. Пока я давал журналистам пресс-конференцию, боссы гоночных команд и мои коллеги-пилоты, оставив инженеров и механиков грузить болиды на фуры, чуть ли не первыми стали покидать автодром, но в этот день ещё никто, по идее, не должен был покинуть Нью-Йорк. Наоборот, мы все поселились на эту ночь в отеле «Уолдорф-Астория», чтобы завтра провести вместе ещё один день, но не состязаясь друг с другом, а работая над принятием важного и очень ответственного плана действий на будущее. Честно говоря, мои новые друзья – гонщики, ждали этого дня даже больше, чем я сам. Ждали и даже готовились к нему, как и я сам. Вот только я готовился активно, а они пассивно, попросту не тратя те деньги, которые мы все вместе зарабатывали на продаже суперкаров.

Прилетели в Нью-Йорк и все самые лучшие профессиональные авто и мотогонщики, даже раллисты, им пришлось поселиться в отелях подешевле и попроще, включая метеоровских гонщиков, так горячо поддерживавших меня на трибунах. С будущего года болиды команды «Метеоры Юга» будут выступать в гонках Формулы-1. По паре раз Гена, Слава и Витя прокатывались и в этом году и даже были в очках, но основную ставку они делали на куэрнинг и домашние тренировки. Наш автодром был включён в Гран-При семьдесят четвёртого года и комиссары Формулы-1 признали его, наряду с новым автодромом во Франции, лучшим в мире, но он же был ещё и самым комфортным для гонщиков. В нашем Метеоре для каждого пилота Формулы-1 был построен роскошный коттедж со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами и все они об этом знали, а некоторые даже успели погонять на «Большом овале». Под таким названием автодром вошел в списки Формулы-1 и всех остальных гонок, но его обычно называли несколько иначе – «Овал Карузо». В мою честь, естественно, а не в честь великого итальянского певца.

В будущем году, в марте месяце, на «Овале Карузо» пройдёт третий этап Гран-При семьдесят четвёртого года и уже в сентябре месяце к этому началась подготовка. В нашем городе строилось добрых полтора десятка фешенебельных гостиниц, половина в Метеоре, а также проводилась реконструкция и модернизация аэропорта. Всего в будущем году в нашем городе должно было пройти двенадцать гонок международного уровня и в том числе Открытый Чемпионат СССР по прыжкам на гоночных автомобилях, а уж у на нашей трассе с её почти двухкилометровой прямой, можно было показывать просто феноменальные прыжки. В принципе таким образом я просто готовил общественное мнение к тому факту, что вскоре автомобили станут летающими, но для этого нам предстояло «изобрести» генератор антигравитации, устройство на самом деле простое, если и вовсе не примитивное по своей конструкции, но крайне сложное по технологии производства антигравитационных линз. С этой целью в бой вводились старые кадры КГБ, а именно – швейцарский учёный-физик, работавший в Берне – Карл Вайсман. Этот семидесятичетырёхлетний старик покинул тогда ещё Советскую Россию в двадцать шестом году и со временем осел в Швейцарии. Не смотря на свой талант, каких-либо знаменательных открытий он не сделал, но зато был старейшим советским разведчиком и истинным патриотом.

Хотя Карл Фридрихович не был таким уж горячим поклонником автогонок, он прилетел в Нью-Йорк вместе с нами по той причине, что получил от меня грант на свои научные исследования, а вскоре должен был получить и новую лабораторию. Полгода назад профессор Вайсман вполне официально обратился ко мне за помощью после того, как я, прочитав научном журнале его статью о возможных новых свойствах кристаллов, созданных на базе наноматериалов, написал ему письмо, в котором задал несколько десятков вопросов. Вообще-то я приглашал его ещё и приехать к нам в Париж, чтобы заняться исследованиями в области создания новых кристаллов, но Карл Фридрихович для начала попросил меня предоставить ему для исследований некоторые виды наноматериалов, что и было немедленно сделано. Почти полгода учёный молчал, пока не написал мне второе письмо, в котором рассказал о том, что он близок к тому, чтобы уменьшить массу любого физического тела в десятки раз, создав вокруг него поле антигравитации. Ему требовались для этого деньги, современная физическая лаборатория, мощные источники энергии и возможность принять на работу молодых, дерзких физиков.

Всё это я ему мог предоставить и сам, но мне нужно было подать это таким образом, чтобы в течении ближайших четырёх, пяти лет множество людей застыло в напряженном ожидании чуда. Выступать в роли чудотворца мне было нежелательно, как и выставлять в этой роли советскую науку, вот потому-то на следующий день, в самом большом зале отеля «Уолдорф-Астория» я и собрал свыше шестисот человек, являющих собой элиту авто и мотоспорта. На это собрание не были приглашены одни только представители заводов, производящих суперкары и супербайки. Моё выступление заняло всего полчаса и суть его заключалась в том, что я предлагал всем тем гонщикам, авторские автомобили которых имели спрос на рынке, стать акционерами новой французской компании «Картузов Индустриаль», которая станет производить на начальном этапе самые лучшие в мире моторы, спортивные и гоночные автомобили и мотоциклы, а в дальнейшем ещё и летающие суперкары и супербайки. После этого я дал слово профессору Вайсману и тот рассказал о своих успехах и о том, что четыре чёрные антигравитационные линзы размером с пятак, могут заставить парить в воздухе кирпич. Более того, профессор это немедленно продемонстрировал и лишь посетовал на то, что производить линзы большего размера это очень сложный и кропотливый процесс, в котором применялось много ручного труда, причём труда ювелирного, когда сборщикам приходится собирать кристалл под мощным микроскопом. В этот день ни один из приглашенных людей не ответил мне отказом.

Так в Нью-Йорке было принято решение создать такую моторо, мото и автомобилестроительную компанию, которая принадлежала бы автогонщикам и уже тем самым имела самую лучшую рекламу. Мне даже не пришлось доказывать своим деловым партнёрам – миноритарным акционерам, что это будет ещё и инвестиционная компания. Ещё до обеда мы приняли все самые важные решения и подписали все нужные документы. Теперь дело оставалось за Дидье и его юристами. Наша прежняя компания при этом сохранилась в своём первозданном виде и вошла в состав учредителей, сорок девять процентов акций достались миноритариям, тридцать один мне, а остальные двадцать нашей дружной команде. Лично для меня это было не столь важным условием, но обстоятельства требовали, чтобы все бразды управления компанией находились в одних руках и я именно этого достиг. Теперь от меня только и требовалось, что грамотно использовать все те преимущества, которые уже имелись у нашей компании.

Глава 16

Африканский вопрос

Как я это и предвидел, переговоры Франции и Советского Союза с Ливией, Сенегалом и Марокко завязли в глубокой трясине множества разногласий по самым разным вопросам, но главными всё же были два – все три руководителя этих стран, словно сговорившись, хотели видеть предприятия, о строительстве которых шла речь – национальным достоянием и не желали отдавать полученную от их эксплуатации прибыль, это, во-первых, а, во-вторых, они и слышать ничего не хотели о возвращении в свои страны беглецов, уехавших во Францию на поиски счастья. В первом случае они хотели расплатиться сырьевыми ресурсами, а во втором их можно было понять, ведь гастарбайтеры худо-бедно оказывали весьма приличную финансовую помощь своей родне, оставшейся сидеть на пальмах или под ними. Из Ливии во Францию уехала меньше людей, чем в Италию, но требования французской делегации к Муамару Каддафи, касающиеся отказа от политики насильственных выдворений из страны людей других национальностей, а также требование гарантий, что вернувшиеся ливийцы не будут преследоваться, могло повлечь за собой их массовое возвращение на родину из Италии. Как-никак они уже стали более или менее квалифицированными рабочими, а вот все остальные ливийцы как были козопасами, так ими и остались. Тем более, что требования Франции и СССР были очень жесткими – инженеров и техников на первое время мы вам дадим, а потом вкалывайте сами на своих предприятиях, но прибыль извольте делить на троих, а руду сами выкапывайте из земли.

Раздел прибыли был третьим вопросом, тормозящим весь процесс. Одно дело сидеть на экспорте сырья и ни о чём не думать и совсем другое создавать нормальные предприятия, производящие продукцию самого высокого качества, да, ещё востребованную во всём мире, а не только в Африке. Тут аппетиты сразу же вырастали у всех троих руководителей государств просто немеряно. Самое же главное, что правительство Франции не хотело отступать от своего решения, принятого не без труда – вернуть гастарбайтеров на их историческую родину. Более того, в прессе вот уже почти полгода как печаталось множество материалов под примерно таким общим заголовком: – «Лучше быть богатым буржуа в Сенегале и Алжире, чем нищим пролетарием во Франции!» Часто встречался и другой лозунг, обращённый уже к коренному населению: – «Французы, давайте будем честны и благородны по отношению к тем, кто помог нам восстановить Францию. Нужно щедро расплатиться с рабочими, приехавшими из Африки и дать им возможность вернуться на родину бизнесменами.» Под этим лозунгом с начала учебного года во Франции даже открылось множество вечерних «Школ бизнеса» и народ в них повалил толпами. Очень многим неграм и арабам понравилась сама мысль о том, что из Франции можно свалить на новеньком автомобиле со всем своим семейством, имея в руках толстую пачку денег.

Не знаю, уж, какими бизнесменами станут эти «французы» у себя на родине, но в том, что все они рванут из Франции домой, сомневаться не приходилось. Тем более, что в газетах уже написали, что платить за выезд будут подушно, а семьи у них были очень многодетными. Жены-то никогда не работали и рожали каждый год. Однако, именно то, что все эти работнички находились в предпенсионном возрасте, сильно настораживало руководителей трех стран, с которыми велись переговоры. Зная всю их подноготную благодаря Дейру, Вилиэн и Бойлу, а также имея кое-какие козыри на руках, я подготовился к переговорам с Леопольдом Сенгором, королём Мулаем Хасаном Алауи и совсем ещё молодым и потому норовистым Муаммаром Каддафи. Сразу после Нового года я связался с Андроповым и стал выяснять у него, почему не идут переговоры, а когда получил более или менее внятный ответ, заявил, что намерен подключиться к этому процессу, а точнее замкнуть его на себя и ещё до конца января подготовить к подписанию соответствующие четырёхсторонние переговоры. Юрий Владимирович даже не стал задавать мне вопрос, кто будет четвёртым подписантом. Тут и так все было ясно, как белый день. Вместо этого он спросил:

– А ты уверен, что справишься, Борис? Ухмыльнувшись, я сказал:

– Не был бы уверен, Юрий Владимирович, так и не стал бы предлагать тебе эту операцию. Рассмеявшись, Андропов воскликнул:

– Так ты что же, шельма, с самого начала всё так спланировал, чтобы присоединиться к переговорам и стать четвёртым бенефициаром этой сделки? Так я тебя должен понимать? Кивнув, я подтвердил его подозрения:

– Именно так всё и задумывалось, Юрий Владимирович, но ты, надеюсь, не в обиде на меня за это? Пойми, всё равно все свои деньги я буду вкладывать в будущее планеты.

– Боря, можешь не оправдываться. – Успокоил меня Андропов и добавил – Ты человек проверенный и надёжный, так что действуй. Скажи мне, что мы должны сделать для твоего успеха и я немедленно поставлю вопрос на Политбюро.

Через несколько дней, уже получив поддержку из Москвы, я связался с генералом Паскалем и стал усиленно набиваться к нему в гости. Андропов уже переговорил с ним и потому я был тотчас приглашен в Централ на чашку кофе и на следующий день, а это как раз был второй вторник января, сел в «Гамму» и поехал на бульвар Мортье. Мне было сказано не парковаться неподалёку, а сразу же въезжать на территорию бывших казарм Турелль и Мортье. Сразу за воротами ко мне в машину подсел помощник Жан-Жака и показал, куда нужно ехать. В небольшом двухэтажном особняке, в котором раньше, наверное, находилась какая-то военная канцелярия, а ныне превращённом в небольшое шале для приёмов, меня уже поджидали не только Жан-Жак и его первый помощник Жан-Кристоф, главный двигатель процесса избавления Франции от афрниканцев, но и руководитель французской делегации на переговорах. Наш разговор начался с того, что Жан-Жак прямо с порога сказал мне прямо в лоб:

– Борис, ты всё-таки точно агент КГБ, иначе почему бы это ты имел такие прекрасные взаимоотношения с Андроповым, что он сам позвонил мне и сказал о твоих новых предложениях. Точнее о том, что ты собираешься сделать их нам.

К этому времени я носил короткую причёску и так до сих пор не расстался с дымчатыми очками Бобби Стюарта, делавшими меня старше возрастом и солиднее. Слегка улыбнувшись, я сделал рукой протестующий жест и так парировал наезд:

– Господа, это клевета. Я никогда не был агентом КГБ и даже не служил в армии. Простите, но я слишком молод для этого, но полагаю, что могу сдвинуть с места переговоры и завершить их к обоюдному интересу всех четырёх сторон. Жан-Кристоф развёл руками и тут же спросил:

– Ну, что, Жан, теперь ты веришь мне, что этот юноша заранее всё спланировал таким образом, чтобы сорвать на этом деле огромный куш? Поверь, на самом деле его планы гораздо шире и потому я предлагаю начать наш разговор именно с этого, а не с того, как он собирается штурмовать Карфаген.

Только после этого мне представили специального посланника мсье Робера Байяра и мы сели за большой круглый стол в удобные, мягкие кресла. Достав из кейса и положив на стол консоль Геи, я ничуть не смущаясь сказал:

– Господа, за долю в двадцать пять процентов, я положу к ногам Франции и Советского Союза всю нефть арабского мира и это для них будет самое выгодное предложение, сделанное за всю историю взаимоотношений между Западом и Востоком. Жан-Жак покрутил головой и проворчал сердитым тоном:

– Вот теперь я, кажется, начинаю понимать, почему патрон приказал мне поговорить с тобой полчаса и сразу же везти к нему в кабинет, Малыш. Он знал больше, чем я, хотя Юрий и убеждал меня, что рассказал всё, что знает сам. Пожав плечами, я ответил:

– Жан-Жак, по-моему и Андропов, и ваш патрон только делают вид, что знают всё. Господа, поверьте, вы действительно первые люди, кому я говорю о том, что Франция и СССР могут взять под контроль всю добычу нефти в Африке и Азии, и тем самым превратить её, а также уголь и горючие сланцы, в самые лучшие конструкционные материалы и идеальное топливо.

Через час мы продолжили разговор уже в кабинете премьер-министра Франции Жака Шабана-Дельмаса. В приёмной, однако, Робера Байяра отсеяли и мы снова разговаривали вчетвером. Между прочим, премьер-министр был кое-чем мне обязан. Не без моей помощи ему тайно намекнули о том, чем закончится для него разгромная стать об неуплате налогов, опубликованная в сатирической еженедельной газете «Каннар аншене» и этот вояка, бывший маки, бригадный генерал и доверенное лицо генерала де Голля, быстро уладил все свои дела, связанные с налоговым ведомством, а потому сохранил за собой пост премьер-министра. Когда я рассказал ему о своей затее поставить точно такие же заводы, какой мы собирались построить в Ливии, на всех нефтяных месторождениях, принадлежащих исламскому миру и тем самым ещё и переработать попутно огромное количество угля и горючих сланцев, получив гигантское количество водородного топлива и при этом Франция и СССР войдут в долю в этом бизнесе, а моя компания станет для этих стран главным инвестором и проводником демократических идей, вопрос был тут же решен ещё на одном высшем уровне. Премьер-министр улыбнулся и сказал:

– Прекрасно, Борис, я вас понял. Поскольку налоги ваша компания будет платить во Франции, вы можете отправляться на переговоры тогда, когда сочтёте это нужным. Думаю, что вам сё же следует подождать хотя бы неделю, чтобы я успел наградить вас орденом «Почётного легиона», как его кавалеру, вам будет легче вести переговоры с королём Хасаном Вторым и президентом Сенгором. Они оба хорошо знают Францию.

Однако, разговор на этом не закончился и Жак Шабан принялся выпытывать у меня, какие именно инвестиционные проекты я намерен реализовать в исламском мире. Мне нечего было скрывать и я рассказал о том, что нужно сделать, чтобы жители этих стран имели рабочие места у себя в стране и жили в Иране, Пакистане, Судане, а не откочёвывали в поисках лучшей жизни в Европу. Для этого нужно было строить не гигантские комбинаты, а тысячи небольших предприятий и развивать экономику через создание национального бизнеса. Особенно внимательно меня слушал Жан-Кристоф, который с задумчивым видом сказал:

– Борис, слушая тебя мне кажется, что все три наших автомобильных концерна следует объединить в одно предприятие, а затем раздробить его на части, чтобы цеха нового концерна были разбросаны по всей Франции. Тем более, что откуда-то появились некие господа, которые заявляют на них свои права. Не моргнув глазом я поспешил ответить:

– Ваша идея просто блестящая, Жан-Кристоф. Как вижу, вы поняли мою самую главную мысль, алмаз новых советских технологий нуждается во французской научно-технологической огранке и оригинальной оправе, чтобы стать бриллиантом редкой цены. Ну, а что касается господ-рейдеров, потрясающих бумагами, то я бы посоветовал отстреливать их, как бешеных собак, это всего лишь хищники, шакалы, которые пытаются воспользоваться тем, что минувшим летом разразилась гангстерская война и со сцены сошли в могилу некоторые истинные хозяева большого бизнеса не только во Франции, но и во всём мире.

Жак Шабан, благосклонно кивнувший Жаку-Кристофу, тут же поторопился поинтересоваться у меня:

– Борис, вам известно хоть что-то о причинах этой войны и о том, кто её развязал? Вы, как мне об этом не раз докладывали, обладаете блестящими аналитическими способностями и я полагаю, что смогли уже о чём-то догадаться. Или я не прав?

Честно говоря, я даже не поверил поначалу в свою удачу, ещё бы, меня попросили высказать свои мысли по такому важному поводу, но быстро справился с волнением и ответил:

– Ваше превосходительство, по моему глубокому убеждению, у этой войны имелись очень серьёзные причины и её затеяли не какие-то там клошары, живущие под мостом, а очень влиятельные господа. Не так давно, минувшей осенью, на аукционе «Сотбис» были выставлены редкой красоты и величины бивни африканских слонов, оправленные в золото и украшенные крупными бриллиантами, которые тут же были проданы за совершенно невероятную цену. Как вы это знаете, Гея, постоянно обогащается информацией, которую ей несут уже миллионы пользователей и я, задав ей вопрос, с удивлением узнал, что эти шесть бивней принадлежали когда-то графу Брайану Рочестеру. О нём мало что известно кроме того, что семейство Рочестеров полторы сотни лет назад называли самым богатейшим в мире и именно оно организовало торговлю опиумом в Китае. Тогда говорили также, что Рочестерам принадлежит в Англии все, включая корону английских королей и «Ост-Индскую компанию». Думаю, что так оно и было. Меня очень заинтересовала информация Геи и я не поленился покопаться в старых газетах, некоторые из которых были изданы ещё в донаполеоновскую эпоху и вскоре обнаружил одну заметку, в которой говорилось о Двенадцати Великих Домах Европы, правящих всем миром руками королей. Все они, как в ней было сказано, происходили от одного английского корня и их объединяет то, что они все являются по своему происхождению англо-саксонскими. Наверное всё-таки французы не зря испытывают недоверие к англосаксам. Продолжив свои далеко не самые тщательные исследования, увы, но я занимался ими не постоянно, а лишь эпизодически, мне вскоре пришла в голову странная догадка, полного подтверждения которой я пока что не могу вам привести, но надеюсь, что найду этому подтверждение. Прошлым летом кто-то убил наследников Брайана Рочестера и это скорее всего произошло в Южно-Африканской Республике. Вслед за этим сразу же началась война гангстеров западного мира против китайских триад и якудза, а также против других мафиозных структур Востока, включая даже арабские и индийские. По-моему, хозяева остальных Двенадцати Домов недооценили мощи преступных кланов Азии и были полностью уничтожены в этой войне. Как и вас всех, меня тоже удивило, что многие на первый взгляд добропорядочные граждане Франции, относящиеся к высшим слоям общества, оказались в одном ряду с отъявленными гангстерами. Из этого можно сделать только один вывод, они были в этой странной армии не более, чем младшими офицерами и если мои выводы правильные, то сегодня мы имеем следующую ситуацию – весь преступный генералитет, а с ними лейтенанты и криминальная пехота почти полностью уничтожены, но зато уцелело среднее руководящее звено и небольшие элитные спецподразделения при нём. Если дело обстоит так, то это означает грядущий передел собственности в очень многих развитых странах. Как вы понимаете, у каждого слитка золота должен быть хозяин и если концерн «Рено» на самом деле принадлежал кому-то другому, то он обязательно об этом заявит, тайно или открыто. Жан-Жак не выдержал и проворчал вполголоса:

– Уже заявил и даже предъявил в суде документы, всякого рода долговые расписки и прочие бумаги. Похоже, что все они подлинные, вот только никому неизвестно, кто именно заявляет требования. Все адвокаты, которые взялись за такого рода дела, наотрез отказываются называть имена своих нанимателей.

Под пристальным взглядом премьер-министра, который явно был бы не прочь выслушать хоть чей-то совет, я усмехнулся и спокойным, деловым тоном сказал:

– Раз так, Жан-Жак, то я бы посоветовал вам изымать эти бумаги в принудительном порядке, гнать адвокатов в шею и если не известен истинные владелец предприятий, то просто национализировать их, а потом снова приватизировать. Или не приватизировать. Это решение относится к компетенции правительства и его премьер-министра, а повод к этому такой – Франция не может допустить, чтобы компании, находящиеся на её территории, будь то банки или заводы, оказались в руках потенциального врага. Если кто-то хочет ими завладеть, но не открывает своего инкогнито, значит он враг в потенциале и относиться к нему нужно точно так же, как к каким-либо наследникам Третьего рейха.

Тем самым я наступил на больную мозоль каждого сидящего за столом в уютном эркере кабинета. Жак Шабан-Дельмас широко заулыбался и довольным тоном сказал:

– Золотые слова, господа. Полагаю, что нам именно так и следует поступить. То, что все те долговые расписки, которые были составлены ещё в двадцатые и тридцатые годы, являются подлинными и в них сказано, что деньги, ценности, недвижимое имущество или предприятия должны быть переданы подателю данной бумаги по первому требованию, это ещё не повод, чтобы суд мог сменить собственника. Они действительно вполне могут оказаться в руках врагов Франции. – После чего поинтересовался у меня требовательным тоном – Борис, друг мой, вы не могли бы ознакомить меня с вашими изысканиями? Мне уже докладывали о чём-то подобном, но сделано это было в куда более осторожных выражениях и крайне расплывчато. В ваших же словах имеется конкретика и она мне очень интересна. С вежливым поклоном я ответил:

– Ваше превосходительство, в самые ближайшие дни я распечатаю этот текст и передам его лично вам в руки. Извините, но это будет пока что набросок. Более подробный документ, со всеми ссылками, я передам вам месяца через три, но чтобы он был абсолютно точным, нужно отсканировать подшивки всех старых газет, которые только можно найти. Тогда я смогу задать Гее такой алгоритм поиска, который сможет найти все необходимые доказательства существования Двенадцати Домов в прошлом. Ну, а я просмотрю прессу за последние десятилетия и постараюсь дать вам ответ на вопрос, кем же являются на самом деле капитаны, майоры и полковники той преступной тайной организации, которая учинила войну прошлым летом. – Сделав небольшую паузу, я добавил – Несколько имён я могу назвать уже сейчас, но это всего лишь мои догадки, ваше превосходительство.

Премьер-министр сделал лёгкий, чуть заметный кивок и Жан-Жак немедленно сказал мне с улыбкой:

– Проверить которые мой долг, Малыш. Если эти люди невиновны, то они даже не узнают, что их проверяли, но если они действительно причастны к заговору против Франции, то им не поздоровится. Это я могу тебе смело обещать, парень. Жак Шабан подтвердил его слова:

– Да, Борис, мы не станем особенно церемониться с этими негодяями, – и тут же добавил, – поэтому ты можешь один экземпляр своего доклада вручить моему старому другу. Тем более, что это его компетенция, выявлять врагов Франции и бороться с ними невзирая ни на что. Кем бы эти люди не были, если они виновны в заговоре, то Франция их за это жестоко покарает.

А вот в этом Жак Шабан мог меня даже не убеждать, я и без его слов знал, как действовали в таких случаях французы, как и знал о том, что представляла из себя тайная террористическая организация «Красная рука», убивавшая в Западной Германии в конце пятидесятых, начале шестидесятых годов тех немцев, которые поставляли оружие в Алжир. В любом случае этот разговор был для меня крайне полезным. Во-первых, премьер-министр Франции сам осознал, что как аналитику, мне просто цены нет, ещё бы, ведь за меня работал Бойл, располагавший чуть ли не всей информацией о Двенадцати Домах, во-вторых, он лично попросил меня даже не о дружеской услуге, а заказал мне это аналитическое исследование. После этого мы снова вернулись к африканскому вопросу и Жак Шабан стал спрашивать меня, каким образом я намерен заставить трёх африканских деятелей принять мой план и больше не выкобениваться. Я не стал кокетничать и ответил чуть ли не с солдатской прямотой:

– Ваше превосходительство, мои методы очень просты, я собираюсь применить политику кнута и пряника. Если переработкой африканской нефти не захочет заниматься Ливия, то значит такой завод будет построен в Алжире. Тем более, что в этой стране ещё и есть залежи угля, но уголь не нефть, его можно везти по Средиземному морю из многих стран Европы, в том числе даже из Советского Союза. Самое главное, это дать понять полковнику Каддафи, что он сможет стать чуть ли не вождём исламского мира и как можно шире растиражировать его «Зелёную книгу», но сначала отредактировать её таким образом, чтобы она не вступала в конфликт с европейской цивилизацией. А вообще-то всё здесь будут решать деньги. Мирная и ни с кем не воюющая Ливия, это идеальное место для строительства такого завода. Ну, а кроме того через территорию Египта в Ливию можно провести магистральный трубопровод, который погонит на этот завод нефть из Саудовской Аравии и эмиратов. Одновременно с этим нужно будет построить трубопровод на дне Средиземного моря, по которому Ливия будет качать водородное топливо во Францию и далее оно разойдётся по всей Европе. Выгоду от этого получат все и Ливия со своим крохотным населением, будет благоденствовать. Думаю, что полковник Каддафи сможет оценить все перспективы, которые я намерен перед ним открыть.

Наша беседа продлилась почти два часа и закончилась тем, что премьер-министр пообещал мне отдать все необходимые распоряжения своему аппарату. После этого мы отправились втроем обедать в тот самый ресторан, где уже бывали однажды. За обедом разговор продолжился, но уже не был таким официальным, как до того. Жан-Жак всё же поинтересовался у меня:

– Малыш, как ты считаешь, твой возраст не помешает тебе? Усмехнувшись я ответил:

– Но вам же мой возраст не мешает прибегать к моим услугам, Жан-Жак. Дело ведь не в возрасте, как в таковом, а в том, что говорит человек. Не думаю, что я говорил сегодня вашему патрону какие-нибудь глупости. По-моему, он остался вполне доволен общением со мной и моими ответами на его вопросы.

– В этом ты можешь даже не сомневаться, Малыш. – Ответил на это генерал Паскаль – Давно я не видел Жака таким озабоченным. Каждое твоё слово, Борис, как пуля снайпера, била точно в десятку и особенно его заинтересовали твои выводы относительно войны гангстеров. Честно говоря, мы тоже пришли к выводу, что за ней стояли какие-то очень могущественные тайные финансовые кланы и я сразу же заподозрил, что они обладали гораздо большим влиянием, нежели то, какое обычно имеют банкиры. Ты не думал о том, что это могло быть, Малыш? Взяв в руку бокал с вином, я со вздохом ответил:

– Мне кажется, Жан-Жак, что всё дело тут в истории. Эти Двенадцать Домов не одно столетие взращивали свои кадры и делали они это по какой-то особой методике. В общем налицо преемственность поколений, если вспомнить, что в бой были брошены люди всех поколений, но примерно одного социального уровня. Думаю, что на каждого из них имелся такой компромат, что никто просто не мог отказаться от выполнения приказа. Ну, а кроме того все эти господа явно боялись физического уничтожения не только их самих, но и близких им людей. Дня через три, Жан-Жак, я передам вам список людей, которые, как мне кажется, имеют самое прямое отношение к этой тайной организации. Думаю, что вы сумеете их разговорить. Генерал Паскаль хищно оскалился и чуть ли не прорычал:

– Как раз в этом ты можешь не сомневаться, Малыш, но мне понадобятся веские основания для их ареста. Ты сможешь вычислить, в чем они могут быть замешаны таком, что можно будет проверить без применения специальных средств допроса?

Сделав вид, что я не только глубоко задумался, но и озадачен его словами, ведь речь зашла о самых изощрённых пытках, я сделал продолжительную паузу, а потом твёрдо заявил:

– Да, я смогу это сделать, генерал. Тем более, что меня и самого удивляет, как это полиция и спецслужбы не обратили внимание на столь явные противоречия в биографии некоторых весьма влиятельных, но в то же время тихих и незаметных господ. Думаю, что даже просто обыска будет вполне достаточно, чтобы у вас волосы на голове встали дыбом, Жан-Жак. Генерал Паскаль насторожился и тихо спросил:

– Неужели всё так серьёзно, Малыш? Что ты имеешь ввиду, если это не твой профессиональный секрет, парень? Выпив пару глотков божоле, я с грустью промолвил:

– Генерал, я просмотрел несколько сотен заметок в газетах, большая часть из которых бульварные, а если точнее, то просто задал специальный алгоритм поиска Гее, и она сделала мне подборку этих статей. Дальше было уже проще. Газетчики ведь очень часто сами не отдают себе отчёт в том, о чём и о ком они пишут в действительности. В общем относительно трёх с лишним дюжин французов самого разного возраста, причём все они весьма состоятельные люди, я сделал определённые выводы. Некоторые из них явно маньяки-убийцы, причём некоторые сексуальные маньяки, другие на все сто процентов тайно сотрудничали с фашистами, а иные являются на самом деле глубоко законспирированными боссами мафии что ли. Хотя нет, они скорее являлись для мафии кем-то вроде идеологов и разработчиков. В любом случае мне кажется, что даже самый элементарный обыск даст вашим инспекторам такое количество улик, что этого хватит для того, чтобы спешно заказывать новые гильотины, старых вам просто не хватит, если я прав ещё в одном своём подозрении. Все эти люди друг друга знают только потому, что они были активными участниками тайной преступной организации?

– Больше трёх дюжин? – Чуть ли не с ужасом в голосе воскликнул Жан-Кристоф – Но это же целая банда! Борис, неужели ты их всех вычисли просто задавая вопросы Гее? – Повернувшись к боссу, он сказал – Жан, если это действительно так, то ты извини, но я устрою для наших аналитиков Варфоломеевскую ночь. Они зря протирают штаны и напрасно едят свой хлеб. Ухмыльнувшись, я поинтересовался:

– Жан-Кристоф, а не лучше ли дать им прочитать мою брошюрку, посвящённую методике создания алгоритмов поиска нужной информации? Поймите, хотя Гея и мыслящее существо, она ведь гигантский биокомпьютер, ей бывает очень трудно понять, что такое тщательно законспирированный преступник, обладающий такой подготовкой, которую вы не можете дать своим агентам в вашей разведшколе. Она у вас просто слишком молода и неопытна для этого. Поэтому начните лучше с этого и сделайте так, чтобы вся информация, сохранившаяся на бумажных носителях, была отсканирована и закачана в Гею. Поверьте, никто и никогда не получит от неё информацию сверх того приоритета, который он имеет. Когда я попытался задать Гее свой алгоритм поиска, она моментально взбрыкнула и сказала, что это не про мою честь. Тогда я посвятил её в тайны операции «Горгона» и рассказал о своём весьма специфическом знакомстве с вами, а также о той проверке, которую вы мне устроили и заодно о той работе, которую я для вас уже выполнил. В общем теперь у меня, как у гражданина Франции, точно такой же уровень доступа к информации имеющей особое значение для национальной безопасности, как и у Нинон. Вот только Гея на любой вопрос, касающийся хоть каких-то секретов Сюрте Женераль, тут же посылает меня к чёртовой матери. Хотите я вам это докажу?

Поскольку консоль Геи была при мне, то я немедленно поставил её на обеденный стол так, чтобы она видела только меня одного, раскрыл и задал несколько вопросов, на который получил отрицательные вопросы, а на один она даже так отреагировала:

– Борис, это уже твоя сто двадцать седьмая попытка обманным путём получить ту информацию, к которой у тебя нет доступа! Хотя ты и знаком с генералом Паскалем, всё же не являешься сотрудником Сюрте Женераль. Постарайся понять это и больше не задавать мне подобных вопросов.

На самом деле это была всего лишь инсценировка. Для меня Гея открывала любые файлы, поскольку знала, кем я являюсь на самом деле, но в том-то всё и дело, что в тех случаях, когда мне была нужна информация о Сюрте Женераль, я обращался непосредственно к Бойлу, хотя и в присутствии Геи, чтобы она могла закачать эту информацию в свой банк данных. Генерал Паскаль сделал рукой знак, чтобы я выключил консоль и как только она упокоилась в кейсе, сказал:

– Хорошо, мы произведём аресты, Малыш, но чтобы ты в дальнейшем не испытывал трудностей с Геей, тебе следует стать в Сюрте Женераль хотя бы моим консультантом. Тогда я лично определю для тебя ту информацию, которой ты сможешь пользоваться. – После небольшой паузы он добавил – Но сначала я поговорю с Андроповым и получу от него на это санкции. Как мой консультант, Малыш, ты получишь большие привилегии, а вместе с ними ещё и официальные документы сотрудника Сюрте Женераль, пусть и не имеющего допуска к самой секретной информации. Думаю, что они тебе не помешают. Отказываться я не стал, но всё же сказал:

– Пожалуй я соглашусь, генерал, но своё удостоверение предъявлю всего лишь раз и то одной только Гее, после чего вы положите его в свой сейф. Правда, я сразу же предупрежу вас, моя работа будет нацелена только на благо Франции, но ни в коем случае не во вред любой другой стране, если та, конечно, не будет названа всем миром изгоем.

Судя по довольной улыбке, генерала Паскаля меньше всего волновало моё заявление. Как с таким консультантом, как я, причинить максимальный вред врагам Франции, он и сам хорошо знал. Наверное поэтому он сразу же заторопился и мы вскоре вернулись в Централ. Там меня быстро сфотографировали и уже через полчаса я положил на сканер большой, правительственной компьютерной консоли Геи своё удостоверение консультанта руководителя Сюрте Женераль с правом ношения и применения оружия. Почесав в затылке, я вздохнул и положил удостоверение в бумажник. Теперь если понадобится, то я смогу пристрелить какого-нибудь негодяя на вполне официальной основе, если его нельзя будет отдавать в руки судейских. Генерал Паскаль тут же дал мне целый десяток заданий и ни одно из них я не назвал бы простым. Он умел загрузить людей работой. С двумя я справился легко и сразу же проконсультировал Жан-Жака так, что тот остался весьма доволен моими советами и немедленно созвал совещание, что позволило мне смыться. Из Централа я сразу же отправился в Пуаси дю-Индустриаль. Завод был собран из готовых деталей в ошеломляюще короткие сроки, как и красивый городок рядом с ним, и уже выпускал первую продукцию.

Ровно треть купленного нами земельного участка ушла под строительство завода и он получился у нас просто громадным. Ещё бы, в нём скоро будет работать в две смены почти двенадцать тысяч человек, но нам пока что удалось набрать всего пять с половиной тысячи инженеров и высококвалифицированных рабочих. Все они были либо французами, либо европейцами. Никаких выходцев из Азии и Африки, пусть работают на своих заводах и фабриках, которые мы будем для них строить. По обе стороны от дороги располагался довольно большой городок, застроенный красивыми коттеджами, а в глубине, подальше от Сены, возвышались заводские корпуса. Не считаясь с затратами, мы полностью скупили все дома в небольшой деревушке Карьер дю-Пуаси и намеревались превратить её в этнографический музей под открытым небом – «Старая Франция», разбив вокруг неё красивый парк. Сразу за ней высилась громадина единственного незавершенного здания во всём комплексе Пуаси дю-Индустриаль. Названия этому небоскрёбу высотой в сто двадцать этажей, мы ещё не придумали, но он обещал стать одним из самых красивых в Европе. Вдоль всего берега Сены ландшафтные дизайнеры разбивали парк, высаживая в грунт уже взрослые, сорокалетние деревья. Сена была довольно грязной рекой, а потому для купания на её берегу строилось множество больших бассейнов, чтобы людям было намного легче переносить летнюю парижскую жару.

Городок у нас вышел на славу и именно он позволял нам набирать по конкурсу самых лучших инженеров и рабочих, а потому проблем с кадрами у нас не было. К тому же мы не гнушались брать на работу молодёжь, в том числе и без специального образования. Практически каждое рабочее место на нашем заводе было оснащено компьютерной консолью Геи, а уж она-то самый лучший педагог в мире. Завод, конечно, мы отгрохали колоссальный и даже на родном «Метеоре», который был вдвое больше него по числу рабочих, на нём работало уже двадцать пять тысяч человек, никто толком не знал, что же это будет за предприятие «Картузов Индустриаль». Только четверть производственных корпусов нашего головного завода была нацелена на производство роторно-лопастных двигателей всех типов, начиная от тех, которые были размером с чекушку и вплоть до громадин величиной с фюзеляж самолёта «Ан-22». Пока что мы приступили к малосерийному изготовлению двигателей для гоночных болидов. Вторая четвертинка завода уже начала производство авто и мототехники самого различного назначения. Начал свою работу и самый большой производственный комплекс, который был заводом по изготовлению самых различных заводов и фабрик среднего и малого размера. Их я намеревался продавать по всему миру и именно это производство считал самым главным и важным.

Если нам всё-таки удастся коренным образом изменить вектор развития нашей цивилизации, то на смену большой индустрии придёт малая, та, на предприятиях которой задействовано не свыше трёхсот человек в смену. Такие заводы и фабрики должны быть равномерно распределены по всей планете и главным образом обеспечивать людей рабочими местами, выпуская долговечную продукцию самого высокого качества. Да, на них будет очень высока доля ручного труда, но не тяжелого и изнурительного, а труда творческого, буквально авторского, с применением большого количества средств механизации. По сути дела это будет кустарное производство, поставленное на высочайший технологический уровень. Только таким образом можно переломить хребет безликому, хотя и оформленному по лучшим дизайнерским проектам, не столь уж и дешевому, но тем не менее быстро выходящему из строя ширпотребу. Именно так работала экономика в миллионах миров, которые обогнали Землю в своём развитии на тысячи лет и никто не жаловался. Где-то людям продляла жизнь медицина, где-то куэрнинг, встречались и такие миры, в которых разумные существа от природы имели продолжительность жизни свыше двух, трёх тысяч лет, но нигде она не была такой короткой, как на Земле и в ей подобных мирах.

Только ресурсосберегающие технологии и только вещи, служащие человеку буквально столетиями. Такой должна стать экономика на нашей планете и тогда Человечество никогда не погибнет, ну, а каким оно станет через миллион лет, то на этот вопрос могли дать только Старейшие. Так далеко в будущее я не заглядывал. Мне и в настоящем дел хватало. Правда, начиная с двадцатого октября наша жизнь стала намного веселее. Из Советского Союза во Францию приехало чуть больше двух с половиной тысяч человек, в том числе и дети. Всем им предстояло теперь жить и работать в Пуаси дю-Индустриаль, а потому и мы все также перебрались из Парижа, где жили в Шестнадцатом округе, в этот городок. Для русской колонии строились особые коттеджи, с куда большими приусадебными участками. Если у всех остальных жителей Пуаси дю-Индустриаль приусадебные участки имели размер в двадцать соток, которые Дидье считал излишне большими, то в русском районе они были по пятьдесят соток и мы с моей королевой, как только для нас был построена огромная вилла в три этажа, стоящая на участке площадью в тридцать гектаров, тотчас вооружились лопатами и принялись разбивать фруктовый сад, виноградник и сажать под зиму чеснок.

То же самое, якобы глядя на нас, принялись делать и все остальные мои «друзья-французы», причём с ничуть не меньшим мастерством. Какое же это было всё-таки удовольствие засаживать свою латифундию. Витюша, главным лозунгом которого, как и у моего первого сына, родившегося в другой моей жизни, было громкое и требовательное: – «Я сям!», помогал нам сажать фруктовые деревья и основательно подращенную виноградную лозу, поливал их из маленькой леечки и звонко кричал: – «Я сям!», когда кто-то из нас пытался ему помочь. Помощников у нас хватало, ведь из Советского Союза в Париж приехали многие наши друзья и это была не иммиграция, а норма новой жизни, которую мы все строили тихо, исподволь и без остервенелости. В их числе был и Михаил Вигриянов, советский инженер, который также изобрёл роторно-лопастной двигатель, но куда более примитивный. Он стал генеральным конструктором моторного завода и одним из тех немногих людей, кто был посвящён в тайну моего удивительного возвращения в прошлое, причём рассказал ему об этом, по моей просьбе, сам Андропов. Это обстоятельство очень сильно сблизило меня с ним, как и с Карлом Фридриховичем, с которым мы давно уже были на ты. Он даже поселился в нашем посёлке «крупных землевладельцев».

Флайеры мы решили начать производить через три года, после того, как я добьюсь первых успехов в Штатах, но какими они будут, эти успехи, я пока что даже не представлял себе. Хотя мне и предстояло вскоре, но не ранее, чем через год, когда компания «Картузов Индустриаль» заработает на полную мощность, ехать в Америку, во Франции я обустраивался самым капитальным образом и вообще решил, что полгода, как минимум, мы можем жить и в предместьях Парижа. Поэтому и латифундию мы обустраивали капитально, с таким расчётом, чтобы излишками урожая кормить всех наших друзей. Ивон и особенно Нинон очень понравился «День морковки», для которого нам прислали из Советского Союза чуть ли не полный борт баллонов, банок и крышек к ним. Картузовские разносолы и особенно грибы, понравились всем моим французским друзьям, включая даже генерала Паскаля. Ну, с ним всё и так было ясно, он же сын фермера и вырос в деревне. Зато Жан-Кристоф был очень удивлён, когда узнал, что я умею делать отличное вино. Именно он привёз нам саженцы винограда и заверил меня, что уже через три года, на четвёртый, мы сможем собрать первый урожай. Узнав, что виллы с участком земли от десяти до тридцати гектаров мы не продаём комсоставу компании, а сдаём в аренду по смешным ценам, пользуясь случаем, он тут же стал нашим соседом и чуть ли не весь свой участок засадил виноградом, но, тем не менее, был очень удивлён, когда увидел, что я сажаю виноградную лозу вокруг самой виллы с таким расчётом, чтобы именно виноград, а не плющ, затенили это красивое здание из поликарбона. Вот такая жизнь началась у нас в городке Пуаси дю-Индустриаль.

Глава 17

Негритюд по-сенегальски

В Дакар я прилетел один, без моей королевы, но зато на самолёте нашей компании, да, ещё и в сопровождении целого звена «Миражей», так как моему визиту в Сенегал был придан статус правительственного. Ещё осенью мы купили четыре небольших советских самолёта «Як-40», но не старой модели, а совершенно новой, со стреловидным крылом и более длинным фюзеляжем. Они были полностью изготовлены из поликарбона и лонсдейлита и оснащены новейшими турбореактивными двигателями, превратившими «Як-40» в сверхзвуковой самолёт с просто поразительной дальностью полёта без дозаправки – тридцать две тысячи километров. К тому же и двигатели у него работали на редкость тихо, а салон представлял из себя роскошный номер в фешенебельном отеле. В общем Робер Байяр ахнул от удивления, когда поднялся на борт с двумя своими спутниками. Со мной в Африку летели только Нинон и Володя, которому наш самолёт был всё же немного тесноват в бёдрах. Он хотел было порулить им, но командир экипажа, осмотрев его габариты, отрицательно помотал головой и лишь разрешил заглянуть в пилотскую кабину. Потоптавшись возле неё с полчаса, Николя вернулся в салон и устроился на большом, уютном диване. Наш с Нинон разговор с мсье Робером его мало интересовал. Анри в минувшее воскресенье выиграл гонку в Бразилии и потому двадцать девятого января ничто не помешало Нинон отправиться в Африку. Как и Анри, Николя давно уже обзавёлся во Франции подружкой, но та даже и не помышляла ни о каком замужестве, как и наш великан.

В Дакар мы прилетели в полдень и Африка встретила нас довольно прохладно в обоих смыслах слова. В аэропорт, встречать нас, прислали какого-то президентского то ли конюха, то ли козопаса, небо было затянуто тучами, моросил дождь и температура воздуха была всего градусов на пять выше, чем в Париже. Единственной радостью было то, что в аэропорт прибыли два посла, Франции и СССР, а также специальный посланник советского правительства Вячеслав Иванович Лунин, оба изрядно загоревшие, с которыми я чуть было не стал обниматься, но всё же сдержался. Из аэропорта, в бронированном лимузине французского посла, который сопровождало пять чёрных «Ситроенов» с затемнёнными стёклами, под конвоем полудюжины «Мерседесов» и десятка вооруженных мотоциклистов, мы сразу же поехали в президентский дворец, но в просторном, хотя и несколько обшарпанном, зале встретил нас не президент Сенегала Леопольд Седар Сенгор, а пятый помощник его младшего лакея, до безобразия важный и громкоголосый. Правда, по-французски он, как и все сенегальцы без исключения, говорил хорошо, но только очень уж непонятно выражался. Послушав этого красноречивого малого минут пять, я сделал резкий жест рукой и спросил:

– Президент примет нас сегодня или нет?

Клерк немедленно умолк, минуты две подумал, кивнул и куда-то смылся. Вернувшись через несколько минут, он приосанился и важным тоном сказал:

– Его превосходительство примет вас завтра в шестнадцать часов, господа. Мне же поручено начать переговоры… Снова заставив жестом клерка умолкнуть, я рыкнул:

– Можете не стараться, мсье. Мы прибудем в президентский дворец завтра и тогда продолжим переговоры, а пока что передайте его превосходительству президенту Сенгору, что мы устали с дороги и потому отправились в посольство отдыхать. Пусть и он наберётся сил перед переговорами. Они будут решающими.

Вежливо откланявшись, мы с Робером, Вячеславом Ивановичем и, сопровождающими нас послами развернулись и вышли из зала. Мой спутник сказал усмехаясь:

– Борис, они не любят такого обращения. Ты был с ним не слишком вежлив, а эти господа весьма злопамятны. Пожав плечами, я ответил:

– Робер, так ведь я же не француз, а простой советский бизнесмен, а потому могу любого негра послать по матушке и пусть он только попробует обидеться. Ничего, вот увидите, завтра президент Сенгор уже через полчаса сделается, как шелковый и больше не станет трепать вам нервы. Вообще-то учтите на будущее, Робер, эти чернокожие господа должны здорово постараться, чтобы доказать мне, что они вменяемые люди, а не обезьяны, у которых оторвался хвост, когда они свалились с пальмы. Между прочим, вы, французы, зря перед ними так заискиваете. Вы же не продавали их в рабство американцам и португальцам, они сами делали это. Ну, а то, что Сенегал был вашей колонией, то именно это они должны считать для себя самым большим благом. Как вспомню, что некоторым неграм вы предоставляли французское гражданство, так, право же, меня смех разбирает.

– Вы что, расист, Борис? – Настороженно спросил меня французский посланник и добавил – Извините, но я резко отрицательно отношусь к расистам.

Рассмеявшись, я отрицательно помотал головой и воскликнул весёлым, насмешливым голосом:

– Ни в коем случае, Робер! Как и все советские люди, я убеждённый интернационалист, но при этом никому не позволю садиться мне на голову. Особенно, как бизнесмену. Французский посол усмехнулся и сказал:

– Робер, мсье Картузов полностью прав. Порой мы слишком льстим им, отчего они начинают вести себя несносно. Поедемте в посольство, господа, вас там с нетерпением ждут. Особенно вас, Борис. Говорят, вы подготовили для Сенегала какую-то бомбу и потому вас ждёт вся наша французская колония. Вячеслав Иванович широко заулыбался и подтвердил:

– О, Огюст, вы даже не представляете себе, что это за бомба. Боюсь, что Бориса тут же сделают в Сенегале народным героем, куда более почитаемым, чем у вас во Франции. Французский посол тут же запальчиво воскликнул:

– Вы зря так считаете, Вячеслав! Между прочим, во Франции у мсье Картузова уже столько поклонников, что он смог бы баллотироваться на президентских выборах, если бы не был так молод. Мои дети без ума от его спортивного таланта.

Мы вышли из дворца и я увидел очень впечатляющую картину, Нинон всячески пытались рассмешить два великана, наш друг Николя и капитан Ману Леруа, но над их шуточками и ужимками куда больше хохотал полковник Роберт Стирлинг. Как и громадный сенегалец, американец был одет в парадную форму офицера Иностранного легиона – белоснежная рубашка, светло серые форменные брюки с широким синим кушаком, заправленные с тяжелые ботинки с высокой шнуровкой, синяя с каймой из золотого галуна цилиндрическая французская фуражка с чёрным лаковым козырьком, зелёные погоны с золотыми офицерскими лычками и красные аксельбанты. Оба носили золотые перстни с красно-зелёной печаткой, на которой был выгравирован лозунг Иностранного легиона – «Легион наше отечество». Ещё за три дня до своего вылета в Сенегал, я уже знал, что отдельному диверсионно-штурмовому отряду второго парашютного полка Иностранного легиона, которым командовал полковник Роберт Стирлинг, поручено охранять меня в Африке. Да, они были самыми лучшими коммандос во всём Легионе и когда генерал Паскаль вызвал к себе коммандера Стирлинга и спросил, как он отнесётся к такому заданию, тот ответил, что почтёт это за честь, поскольку именно я изменил его жизнь к лучшему.

Ну, не знаю, как на счёт перемен к лучшему, но всё произошло так, что поступление коммандера Стирлинга на службу в Иностранный легион стало чуть ли не платой ЦРУ за то, что правительство Франции не стало раздувать скандал из-за той операции, которую я так удачно провалил. Ну, а кроме того, только таким образом Бобби Стирлинг и мог спасти жизнь своего агента, Мишеля Люка, которому светило усекновение головы при помощи гильотины. Так что теперь в подчинении полковника Стирлинга находилось шестнадцать прекрасных коммандос в чине от лейтенанта до капитана и все они, включая своего командира, отпустили себе бороды в знак того, что круче них на свете нет никого. Володя, увидев этих бородачей с зелёными беретами на головах, вооруженных до зубов, чуть из штанов не выпрыгнул. Извинившись перед своими спутниками, я, широко улыбаясь, решительно направился к своим крестникам, прекрасно зная, что те не таили на меня зла и если вспоминали, то очень уважительно. Подойдя поближе, я снял трофейные очки и сказал:

– Здравствуйте, коммандер Стирлинг, Ману, старина, здравствуй, тебе очень к лицу борода. Ты с ней ещё больше похож на Кинг-Конга. – При этих словах Ману громко захохотал – Коммандер, Стирлинг, сэр, позвольте вернуть вам ваши очки.

Оба офицера щёлкнули каблуками своих тяжелых ботинок, взяли под козырёк и коммандер Стирлинг, доставая из кармана брюк точно такие же дымчатые очки в золото оправе, ответил:

– Здравствуйте мистер Картузов, сэр. Оставьте эти очки себе на память, они вам очень идут, а мне старые друзья прислали новые взамен тех, которые вы взяли себе в качестве трофея. Вы тогда одержали над нами очень убедительную победу и даже не одну, а целых три, если считать вашу дуэль с корсиканцем. Позвольте пожать вам руку, сэр. Я вам очень многим обязан.

Ну, если мы с Бобби Стирлингом просто обменялись крепкими рукопожатиями и дружелюбными улыбками, то Ману махнул рукой на все условности и полез обниматься, радостно восклицая громовым басом:

– Малыш, дай мне обнять тебя! Благодаря тому, что ты сдал нас французским властям на таких шикарных условиях, Большой Ману теперь снова может приезжать в Сенегал.

Остальные бойцы отряда, видя это, приблизились и как только я сумел вырваться из объятий Ману, то сразу же принялся здороваться с ними по-свойски, как со старыми друзьями. Некоторые парни при этом даже извинялись за своё поведение на корабле, так как они были просто вынуждены играть роль бандитов перед турками, корсиканцами и французами. Увидев, что я не какая-то там заносчивая скотина, а вполне нормальный парень, Джованни тут же стал спрашивать меня, не соглашусь ли я потренировать их в качании маятника, а то у них в отряде из-за этого часто случаются разногласия, так как каждый запомнил все мои движения и фортели по разному. Бедный Николя чуть не взвыл от досады и негодования, ведь в этой спецназовской дисциплине что я, что Анри уступали ему по всем статьям, хотя глядя на него, можно было в этом и усомниться. Ну, а я не смотря на то, что и без того знаю о их новой жизни почти всё, тем не менее состроил серьёзное выражение лица и воскликнул:

– Парни, но для того, чтобы мастерски качать маятник, нужно в первую очередь освоить куэрнинг.

На этот счёт меня быстро успокоили. Ещё с конца прошлого лета по межправительственному советско-французскому соглашению в Иностранный легион было направлено сто сорок куэрнов-инструкторов и все коммандос Бобби Стирлинга уже весьма неплохо преуспели в спортивном куэрнинге и только один Большой Ману отважился изучать ещё и боевой куэрнинг, чтобы стать куэрном-целителем. Для этого он даже принёс присягу куэрна своему высшему военному начальнику – президенту Франции, которому непосредственно подчинялся Иностранный легион. Вообще-то судьба диверсионной группы коммандера Стирлинга складывалась довольно-таки удачно. Никто из них не был уголовным преступником, но все они в прошлом были спецназовцами и потому имели превосходную подготовку. Бобби Стирлинг, считавший себя рыцарем, сражающимся с коммунистической заразой во всём мире, завербовал их как раз именно на идеологической основе, но, как человек весьма неглупый, теперь уже не считал Советский Союз исчадием ада. Более того, похоже на то, что он вполне искренне радовался переменам, происходящим в моей стране, но ещё больше тому, что ЦРУ выдало ему индульгенцию и он не стал врагом Америки, как сгоревший вчистую агент. Ну, тут нужно было отдать должное генералу Паскалю, который, заполучив его обширное досье, просто договорился с директором ЦРУ и они сошлись на том, что французские спецслужбы не станут даже допрашивать коммандера Стирлинга, если того откомандируют служить в Иностранный легион.

В сопровождении парней в зелёных беретах, настроенных даже излишне серьёзно, мы отправились сначала в посольство Франции. Поступить иначе я просто не мог, так как сам попросил собрать в посольстве всех французов и не только их одних, которые жили и работали в Сенегале. Ну, а поскольку народ уже собрался, а это были господа всех мастей, начиная от откровенных авантюристов и заканчивая вполне серьёзными бизнесменами, то я даже не обиделся на президента Сенгора. Как только мы приехали в посольство, я сразу же направился в парк, где собралось несколько сотен человек. Было половина второго по полудни и за это время горячий северный ветер из Сахары разогнал тучи и сразу же резко потеплело, а потому дамы и господа, сидевшие за столиками под большими зонтиками, налегали на прохладительные напитки, хотя с утра, наверное, чуть ли не стучали зубами от холода. Как только посол представил меня, я сразу же подошел к микрофону и выступил с почти полуторачасовой не то речью, не то лекцией. В ней я предлагал французам и жителям других стран отказаться от мысли иметь в Сенегале хоть какое-то недвижимое имущество и полностью переквалифицироваться в управляющих, пообещав в обмен на это построить в не только в этой стране, но и по всей Африке столько предприятий, что рабочую силу на чёрный континент придётся чуть ли не силком завозить из Индии и других мусульманских стран.

Упор я делал не на строительство крупных предприятий, а на широкомасштабное развитие малого и среднего бизнеса, официальными владельцами которого будут сенегальцы. Да, сейчас очень многие из них по своему образу мыслей мало чем отличаются от павианов, но если уважаемые дамы и господа постараются, то из многих получатся прекрасные добропорядочные буржуа, которые станут лезть из кожи вон, лишь бы походить на тех своих соплеменников, которые в скором времени вернутся на родину из Франции, холёные и лощёные, разъезжающие на новеньких автомобилях, с женами, одетыми в наряды от Коко Шанель, благоухающими французским парфюмом. Ещё я сказал своим прилежным ученикам, а меня слушали чуть ли не затаив дыхание, что двадцать пять процентов от суммы в три с половиной, четыре миллиарда франков, это гораздо больше, чем сто процентов от паршивых двухсот пятидесяти, максимум трёхсот миллионов тех же франков, которые сегодня можно выжать из Сенегала. Когда же я закончил читать европейцам свой экономический ликбез, то они минут пять ошеломлённо молчали, а затем принялись наперебой задавать вопросы. В первую очередь их интересовало, какие именно предприятия я собираюсь построить. Сняв со стойки микрофон, я сел в плетёное кресло, выдул большой бокал лимонада со льдом, после чего ответил так:

– Дамы и господа, охота на сенегальцев объявляется открытой. Уже сегодня, вооружившись авторучками и блокнотами, вы можете разделить охотничью территорию так как это вам заблагорассудится и начать ставить силки и капканы. Каждому из вас нужно будет отловить столько самых сообразительных сенегальцев как мужского, так и женского пола, сколько вы сумеете и, натерев им самым жгучим перцем определённое место, побудить к тому, чтобы они обратились в компанию «Картузов Индустриаль» с письменным заявлением о предоставлении каждому новоявленному бизнесмену, технического кредита в виде завода, фабрики или агрофирмы. Какими будут эти предприятия, предстоит решить вам, но я заранее предупреждаю, внутренний рынок Сенегала сейчас ничтожно мал, а потому думайте о том, куда вы будете экспортировать свою продукцию. Полезных ископаемых в Сенегале отродясь не водилось, зато рыбы у его берегов, прорва, так что в первую очередь заказывайте консервные заводы, но учтите, слишком много их быть не должно. Ну, а дальше, уважаемые дамы и господа, решайте сами. В Сенегале можно выращивать кофе, бананы, ананасы, арахис, заниматься птицеводством. В общем решайте сами, какими предприятиями вы станете управлять, но не забывайте о том, что лет через двадцать пять, тридцать, вам придётся вернуться на родину, причём не просто так, а героями, выигравшими тяжелую и изнурительную битву за демократический, процветающий Сенегал. Не волнуйтесь, с куэрнингом старость вам не грозит, так что вы все вернётесь во Францию молодыми, красивыми, преуспевающими бизнесменами.

Вот так, по сути дела ответив всего на один единственный вопрос, я прекратил дискуссию. Народ в посольстве собрался сообразительный и все сразу же смекнули, чем всё это пахнет, а потому я, Нинон и Николя открыли здоровенный чемоданище, таких мы привезли с собой целых четыре штуки, и стали раздавать всем уже полностью готовые к подписанию брошюры контрактов, в которых только и нужно было заполнить пустые графы и подписать их, вписав идентификационные данные. Если кто-то писать не умел, тот мог просто поставить отпечаток своего большого пальца правой руки. Буклеты мы раздавали пачками по двадцать пять штук и брать разрешали столько, сколько сможет унести каждый желающий. Лететь никому в Париж не требовалось, так как в самом скором времени в Дакар прилетят сразу три борта «Ан-22» со всеми деталями сборного офиса и один точно такой же пассажирский борт пятью сотнями рабочих, которые за неделю построят офис компании «Картузов Индустриаль», и персоналом компании, так что первые поставки можно ожидать уже через пару месяцев, если и того не раньше. В результате у нас только что чемоданы не отобрали. Некоторые господа не гнушались брать сразу по три пачки контрактов и правильно делали, вот только посол, глядя на это, тихо спросил меня:

– Борис, а вы не поторопились? Ведь президент Сенгор ещё не подписал контракт. Николя ухмыльнулся и ответил вместо меня:

– Огюст, если Лео не подпишет этот контракт завтра, то послезавтра это сделает уже новый президент Сенегала. Нинон рассмеялась и подтвердила:

– О, да, Огюст, уже сегодня господина президента ждёт бессонная ночь. Думаю, что завтра с утра нас всех попросят спешно прибыть во дворец, чтобы завершить переговоры, как можно скорее и тем самым не давать повода к лишним разговорам в народе. Согласитесь, такого ведь ещё никогда не было, чтобы бывшие колонизаторы умоляли сенегальцев стать хозяевами своих собственных предприятий, построенных по последнему слову науки и техники, а потому способных выпускать такую продукцию, которую с удовольствием купят даже во Франции.

Посол пристально посмотрел на меня, я стоял и молча скалил зубы в широкой улыбке, вздохнул, покрутил головой и с коротким смешком негромко промолвил:

– Борис, раньше я считал вас великим автогонщиком, парнем со стальными нервами, но вы, оказывается, ещё и дьявольски хитрая бестия. Сколько же вы на этом заработаете? Укоротив улыбку больше, чем вдвое, я ответил:

– Не так уж и много, Огюст, всего двадцать пять процентов на сумму вложенного капитала, ведь мы будем предоставлять кредит сроком на пять лет всего под пять процентов годовых, но при этом все те предприятия, которые мы построим в Сенегале, будут работать три, четыре сотни лет, как минимум. А теперь, если вы не против, Огюст, я хотел бы отправиться на берег океана и искупаться в его водах. Это моя традиция.

Нинон громко рассмеялась и подтвердила, что немногим более года назад, прибыв во Францию, я первым делом полез в ледяную воду и достал ей со дна бухты чудесную раковину. Нас поселили в гостевом доме прямо при посольстве, а потому сборы были недолгими. Посол и посланник купаться с нами не поехали, но их прекрасно заменили сын и дочь посла, замечательные, восторженные ребята моего возраста. Именно они подсказали нам, где находится самое лучшее место для купания. Когда мы добрались до этого роскошного, широченного пляжа, на который накатывали большие волны, ко мне подошел смеющийся Ману, уже одетый в черный полукостюм боевого пловца с пристегнутым к бедру здоровенным тесаком и, протягивая мне точно такой же, весёлым голосом сказал:

– Малыш, когда ты сравнил сенегальцев с павианами, то Большой Ману сначала рассердился, но потом, когда я услышал, что ты хочешь им дать этим ленивым макакам, то вся моя злость на тебя мигом испарилась. Ты удивительный человек, Борис. Неужели все русские точно такие же щедрые люди?

Я не стал ничего отвечать Ману, так как вовсе не считал свой план слишком уж совершенным. Я ведь почти ничего не знал о Сенегале и сенегальцах и выстраивал свой план по образу и подобию действий Старейших на Тэурии, ну, может быть у тех всё же масштабы были поскромнее. Володя, который давно уже знал, кто я такой, как знал и то, что я в своём плане всего лишь следовал рекомендацию существ, которые были на несколько порядков умнее нас всех взятых, хлопнув Ману по плечу так, что тот по щиколотки ушел в песок, добродушно пробасил:

– Это не доброта, Ману, это самый обычный голый расчет. Мы предлагаем вашему президенту построить в Дакаре огромный автотракторный завод, который будет производить для всей Африки джипы, пикапы, небольшие грузовики, трактора лёгкого и среднего класса, а также кое-какое сельскохозяйственное оборудование, плуги, бороны, культиваторы. Ну, а для того, чтобы люди могли их покупать, они должны иметь на руках деньги. Вот для того, чтобы они их могли заработать, Борис и собирается построить все эти заводы, фабрики и фермы. После Сенегала же, а скорее всего вместе с Сенегалом, тем же самым начнут заниматься жители других стран Африки. Знаешь, парень, нам, французам, уже осточертело воевать в Африке. Только свергнешь одного диктатора и посадишь на его место какого-нибудь вроде бы нормального парня, так он уже через год становится ещё более худшим диктатором, чем прежний. Ману закивал и согласился:

– Да, при французах в Сенегале было лучше. И жрачки было больше, и порядка, но у нас ещё хоть спокойно, а в Центральной Африке вообще чёрт знает что творится, в общем задница.

Володя уже был одет в точно такой же гидрокостюм, штанины и рукава которого прикрывали руки и ноги только наполовину. Как и на Ману на нём тоже не было акваланга. Я быстро надел на себя гидрокостюм и спросил сенегальца:

– Ману, ты сколько можешь держаться под водой? Тот пожал плечами и ответил:

– Даже не знаю, Малыш, долго. Однажды почти три часа плавал, пока жрать не захотел. А что?

– Да, в принципе ничего, Ману, – ответил я, – просто хочу знать, какой у тебя уровень. Похоже, что уже выше шестого, а раз так, то давай сразу договоримся – акул мы трогать не станем.

Моё предупреждение не оказалось лишним. Едва только мы отплыли от берега километра на полтора, так сразу же оказались чуть ли не в самой гуще огромной акульей стаи. Акулы были не очень крупные, метра по два в длину, да, и охотились они на рыбу, а не на людей. Мы не стали с ними заигрывать, а сразу же нырнули на глубину метров в шестьдесят, к самому дну. Кожное дыхание отлично наполняло кровь кислородом и потому мы исследовали дно часа два, прежде чем Ману не показал пальцем на часы. Мы стали было всплывать, то на смену маленьким акулам приплыли большие. Подумав немного, я попросил Дейра, сопровождавшего нас в этой подводной прогулке, показать куда нужно плыть и, помахав руками, поплыл над самым дном к берегу. По пути мне посчастливилось найти в песке глиняный кувшин, причём запечатанный и очень тяжелый, но когда я вытащил его на берег, то оказалось, что в нём нет никакого золота, одна только крупная свинцовая картечь. Оставив кувшин на берегу, мы пошли к машинам. В глазах и Антуана и Сильвии я сразу же прочитал восхищение и восторг. Хотя они тоже с приездом группы советских куэрнов-целителей начали заниматься куэрнингом, ни до чего подобного они ещё не доросли, но я сразу же успокоил их, сказав, что это дело наживное. Антуан тут же спросил:

– Мсье, а какой у вас уровень в куэрнинге?

Улыбнувшись парню, который был на год старше меня по дате рождения, я ехидным тоном поинтересовался:

– А что, тебе обязательно нужно делать из меня большого белого господина, Антуан? Не лучше ли нам просто быть друзьями? – И только после этого, указав на Володю, сказал – Такой же, какой теперь у него, двенадцатый, а вот Ману может смело выходить на восьмой и ничего не стесняться.

Вечером, при свете фонарей, мы всё же покачали маятник и немного постреляли друг в друга из резинострелов. Вот теперь я лично убедился в том, что парни из отряда Бобби Стирлинга действительно имеют полное право носить бороды. Даже Володя и тот уважительно высказался по их поводу. Ну, а наш следующий день в Дакаре начался с того, что мы сидели за столом на широкой веранде и вместе с коммандером Стирлингом и Ману читали газеты. Все остальные бойцы чистили оружие и стояли в боевом охранении. Из-за того, что сенегальские газеты на все лады обсуждали совещание, состоявшееся в посольстве Франции, этот день обещал выдаться в стране очень горячим. Не иначе, как мои слушатели вчера из посольства в полном составе разъехались по редакциям газет и усиленно втолковывали газетчикам, с каким планом действий в Дакар прилетел Борис Картузов. В некоторых газетах, исходя из примерного числа контрактов, выданных иностранным консультантам и будущим управляющим, даже приводились возможные цифры инвестиций, правда, заниженные раз в пять. Газетчики писали, что мой план должен стоить никак не меньше пятисот миллионов франков, ну, а я оценивал наши инвестиции тоже в пятьсот миллионов, но уже долларов.

Увы, но я был гораздо лучшего мнения о президенте Сенгоре. Он по всей видимости оказался не настолько сообразительным и не затребовал нас к себе немедленно, а потому мы явились в президентский дворец без десяти четыре. На этот раз президент встретил нас в большом зале своего дворца и после получасовых официальных, дипломатических приседаний, подпрыгиваний и прочих ужимок, мы, наконец, прошли в зал переговоров и расселись за большим овальным столом. Меня, как это и было оговорено специальным соглашением, усадили напротив президента и как только все замерли, я первым делом сказал:

– Ваше превосходительство, я прошу вас уделить мне полчаса для переговоров с глазу на глаз, после чего мы продолжим переговоры в расширенном составе.

Это тоже было оговорено заранее и потому президент Сенгор не стал кочевряжиться. Он явно хотел показать нам, что не станет поддаваться на такой изощрённый шантаж просто так, ни за понюшку табаку. Ну, что же, мне оставалось только проверить, на самом деле он настолько крепкий дуболом, как мне показалось, или только прикидывается им и хочет сыграть со мной в какую-то свою собственную игру. Как раз чего мне совершенно не хотелось делать, так это играть с ним в какие-нибудь игры. Мы встали, вышли из зала переговоров и направились в просторный, красиво отделанный, но уже носивший на себе след ветшания, кабинет. Президент Сенгор уселся в старинное кресло времён Реставрации за монументальным письменным столом, я сел на стул напротив него и пристально посмотрел на него. Передо мной сидел невысокого роста пожилой чернокожий мужчина с короткой стрижкой, начавший снова молодеть, как и многие другие сенегальцы, познакомившиеся с куэрнами-целителями, прилетевшими в Африку из Советского Союза. Президент был одет в прекрасно пошитый, тёмно-серый английский костюм с жилеткой и белоснежной рубахой, повязанной светлым, серебристо-серым галстуком ручной работы. Да, на этом человеке чётко прослеживался тот отпечаток, который наложила на него жизнь во Франции, где он служил на государственных должностях и даже был депутатом. Затянувшуюся паузу прервал президент, который спросил меня слегка ироничным тоном:

– Мсье Картузов, почему вы так пристально смотрите на меня? Это выглядит несколько настораживающее.

Президент Сенгор, судя по этим словам, был человеком умным, тонко чувствующим и не относился к числу заносчивых, спесивых и излишне обидчивых типов. Слегка кивнув, я негромко ответил ему нисколько не смутившись из-за замечания:

– Пытаюсь понять, ваше превосходительство, не сделал ли я ошибку в выборе стратегического партнёра в Африке.

– И в чём же заключается предлагаемое вами партнёрство, мсье Картузов? – На этот раз уже без малейшей иронии, но зато очень настороженным тоном спросил президент и обижено добавил – Если судить по вашим вчерашним действиям, то вы весьма ненадёжный партнёр, раз способны делать такие заявления в чужом доме даже не поинтересовавшись мнением его хозяина. Не обращая внимания на его обиды, я ответил:

– Равноправное партнерство, при условии, что оно приносит обеим сторонам огромную выгоду, предполагает куда большую свободу действий, ваше превосходительство. Своим вчерашним заявлением я просто освободил вас от необходимости хоть что-то объяснять как гражданам Сенегала, так и вашим соседям. К тому же я лишил всех возможности критиковать вас. Президент слегка улыбнулся и спросил:

– Это почему же? Раскованно разведя руками, я объяснил:

– Всё очень просто, ваше превосходительство, им теперь только и остаётся, что сказать – Леопольд Седар хитрая бестия, он несколько месяцев мутил воду, ведя переговоры с Францией и Советами якобы о строительстве большого завода, но на самом деле вынашивал совсем иные, более глобальные планы.

Мой собеседник уже уяснил суть будущего партнерства и быстро поинтересовался, наклонившись вперёд:

– Мсье Картузов, вы предлагаете мне распространить опыт Сенегала на всю Африку? Так я должен вас понимать?

– И при этом внести в идеологию негритюда очень важные дополнения, ваше превосходительство. – Кивнув, подтвердил я его предположения – Вы должны отказаться от идеи расовой борьбы и перейти к идее расового сотрудничества, если хотите видеть Африку процветающей. Извините, но только тогда, когда африканцы перестанут следовать инстинктам павианьего стада и начнут упорно трудиться, а не изображать из себя великих воинов, на вашем континенте прекратится бесконечная череда войн. Сейчас Африка если с кем и воюет, так это с остатками колониальных режимов, но после этого африканцы начнут воевать друг с другом и вы должны предотвратить все эти войны.

Лицо Леопольда Сенгора болезненно скривилось, но он быстро взял себя в руки и со вздохом сказал:

– Да, кое в чём вы правы, молодой человек. В Африке очень сильна межплеменная рознь, но причиной тому те границы, которые провели вы, белые, а нам приходится иметь дело со следствием. Поэтому я далеко не во всём могу с вами согласиться. Подавшись вперёд, я спросил президента:

– Ваше превосходительство, вы хотите узнать, в чём заключается мой главный секрет? Тот, который позволяет мне, парню, которому нет ещё двадцати лет, разговаривать с вами по поручению двух великих мировых держав.

Президент Сенгор от нетерпения даже крепко сжал кулаки, энергично кивнул пару раз и чуть ли не воскликнул:

– Признаться, мсье Картузов, именно это удивляет меня более всего. Плюс ещё ваши успехи, как конструктора.

Улыбнувшись, я принялся рассказывать Леопольду Сенгору свою сказку, будь которая правдой, известной всем, то меня бы окружали огромные толпы народа:

– Всё дело в том, ваше превосходительство, что в те минуты, когда я думаю о чём-то особенно напряженно, то передо мной в сконцентрированном виде проносятся картины того, что может случиться в будущем. Причём очень яркие и хорошо запоминающиеся картины. Иногда я при этом читаю длинные тексты, в которых всё очень чётко и понятно изложено, иногда вижу чертежи и даже работающие машины, в общем вижу множество совершенно фантастических, но в то же время реальных вещей, которые могу воплотить в жизнь вместе со своим друзьями и партнёрами. Вам я могу сказать с полной откровенностью – будущее Африки мне видится просто кошмарным. Бесконечные войны, засухи, миллионы умирающих от голода людей, страшные болезни. Только поэтому я и нахожусь в вашей стране и разговариваю с вами. Мы должны предотвратить весь этот кошмар. Ну, а чтобы вам было понятно, то я расскажу вам кое что… – После этого я хотя и коротко, но всё же довольно ярко описал всё то, что должно произойти в Африке на протяжении следующих почти сорока лет, если в этот процесс не вмешаются Советский Союз, Франция, другие страны, но самое главное, если в Африке не начнёт стремительно развиваться экономика, после чего, подводя итоги, сказал – Все военные режимы в Африке должны быть уничтожены любым доступным вам, африканцам, способом, вплоть до физического уничтожения диктаторов, но самое главное, африканцы должны начать работать и стать на нашей планете производительной силой, а не быть человекоподобными существами, которые только и делают, что едят, спят, совокупляются и время от времени пляшут вокруг костра, ничего не делая.

Не обращая внимания на мой последний пассаж, президент Сенегала посмотрел на меня с восхищением и спросил:

– Борис, вы провидец, пророк? Поморщившись, как от зубной боли, я принялся объяснять:

– Ваше превосходительство, всё это началось, когда мне ещё не было четырнадцати лет. Поначалу, прочитав главу в учебнике по истории, мне нравилось видеть картины будущего, но потом я быстро понял, насколько всё это серьёзно. Уже через пару недель, прочитав статью про нефть в журнале «Наука и жизнь», я написал печатными буквами своё первое письмо учёным мужам в институт нефти и газа, а потом десятки других писем. После этого я занимался преимущественно одним только самообразованием и ещё физическими упражнениями. Как вы понимаете, жилось мне нелегко, ведь я тщательно всё скрывал от взрослых и даже от своих собственных родителей. Зато когда я понял, что могу начать действовать, мне тогда ещё не было шестнадцати, и решил построить самый быстрый гоночный автомобиль, а начиналось всё с малого, но в Советском Союзе уже был найден способ, как превратить нефть, уголь, горючие сланцы, любую органику и природный газ в поликарбон, асфальтеновую смолу и водородное топливо. Правда, кроме меня никто не знал, как работать с поликарбоном. Ну, а потом на свет появилась Гея и опять-таки при моём непосредственном участии, хотя наши учёные уже сделали в этом направлении не один десяток огромных шагов. Вот вы говорите, провидец, пророк, ваше превосходительство. Увы, но я не пророк, хотя действительно провидец потому, что знаю, до чего мы все можем дойти, а также знаю, как из дерьма сделать конфету. Правда, я не знаю, во что именно вы должны превратить своё собственное творение – теорию негритюда, но знаю, как сделать Африку процветающим континентом. Вам просто нужно идти по пути Советского Союза. В нашей стране, а она не меньше Африке, в любой, даже самой маленькой деревне сейчас строятся небольшие предприятия, чтобы люди могли на них работать и зарабатывать на жизнь себе и своим семьям. То же самое нужно делать и в Африке, чтобы людям с тёмной кожей было доступно всё то, что имеют белые люди. Ну, а в мою задачу входит только одно – строить в кредит для жителей чёрного континента самые различные предприятия. Те сенегальцы, которые прожили по двадцать с лишним лет во Франции, уже имеют хоть какой-то опыт в бизнесе, а вот всем остальным нужны учителя и консультанты, и они уже начали работать в этом направлении.

Президент Сенгор не стал становиться в позу из-за такой моей отповеди. Он улыбнулся и спросил меня:

– Борис, вы предлагаете мне стать вашим рупором?

– Вот ещё! – Возмущённо воскликнул я – Я предлагаю вам возглавить этот процесс, а если мне понадобится что-то громко и внятно сказать, то и сам это сделаю. В вашу задачу входит самое главное, объяснить как неграм, так и европейцам, что Африка принадлежит чёрным, а Европа – белым и по другому быть не должно. Как говорят русские – где родился, там и пригодился. На этом этапе нужно разделиться и обустроить все континенты на условиях национальной окраски бизнеса, а перемешаться мы всегда успеем. Главное, чтобы голод и нищета не смешивались с сытостью и богатством. Тут нужно обязательно помнить библейскую мудрость про то, как десять тощих коров сожрали десять коров тучных. Поэтому, ваше превосходительство, начав процесс становления и развития национального бизнеса в Сенегале, вы должны как можно быстрее распространить его даже не на всю Африку. Ваша цель – все страны так называемого третьего мира, а ещё вы должны положить начало процессу ввоза в Африку лишнего населения Индии и Китая. Мы могли бы принять их у себя в Сибири, но они там попросту вымерзнут. Леопольд Сенгор кивнул и оживлённо воскликнул:

– Тогда давайте приниматься за работу, друг мой! Кое-что даёт мне возможность заявить, что с некоторыми новеллами негритюд действительно может с вашей помощью послужить Африканскому Ренессансу, о котором я мечтаю.

Глава 18

Африканские Ренессанс и Корпус Мира

В Африке я провёл в общей сложности три с половиной месяца. После переговоров во вторник, затянувшихся до позднего вечера, в среду мы начали вырабатывать единую политику по вопросам подъема африканской экономики и уже в следующую среду президент Сенгор сделал громкое заявление на весь мир, что отныне начинается эпоха Африканского Ренессанса. О том, что это такое, он пока что не сказал ни единого слова, хотя уже и прошло довольно много времени. Ну, ему из погреба виднее, тем более, что всё это время президент Сенгор усиленно работал. Мы тоже не сидели сложа руки. В первую же неделю из Парижа в Дакар прилетели три «Антея», разгрузились и снова улетели, чтобы начать доставку на этот раз уже техники. Из Новороссийска в Сенегал вышли четыре громадных сухогруза, которые приняли на борт завод, изготовленный на «Метеоре». Ещё несколько судов вышли из других портов Западной Европы, они везли в Африку станки и другое оборудование. Во Франции тоже кипела работа, причём сразу на двух фронтах. Ежедневно в нашем головном офисе в Пуаси дю-Индустриаль французские волонтёры из числа бизнесменов принимали десятки сенегальцев, мечтавших стать бизнесменами и консультировали тех по поводу того, что, из чего и как нужно делать, чтобы потом с высокой степенью уверенностью продать этот товар в той же Франции. Параллельно они заказывали соответствующие предприятия на нашем заводе.

За все эти консультации правительство Франции платило не скупясь, но с одной оговоркой – все они должны быть прогарантированны теми, кто их давал и эти гарантии должны иметь вид финансового документа. Так что консультации не были каким-то там пустым бла-бла-бла, на которое в моё время повелось руководство России, да, и не оно одно. Такое условие я выставил премьер-министру Франции и Жак Шабан ухватился за него двумя руками, хотя и понимал, что тем самым набивает наши карманы деньгами. Французские бизнесмены, к слову сказать, оказались ребятами хваткими и создавали в Сенегале «дочки» своих материнских компаний, чуть ли не сотнями. Один только Пьер Карден таким образом создал в этой стране полтора десятка швейных и обувных фабрик, не говоря уже про французских виноделов. Тех, вдруг, осенило, что виноград будет расти в Сенегале ничуть не хуже, чем в провинции Шампань, а превращать виноматериал в шампанское можно уже и во Франции. А тут, как раз, советские куэрны выдали на гора известие о том, что они разобрались с нервными узлами главных сельскохозяйственных животных и теперь коровы, лошади, козы, а вместе с ними свиньи, со своим непробиваемым супериммунитетом, который у них теперь появился благодаря умелым действиям куэрнов-ветеринаров, могли смело положить хвост на муху цеце с её сонной болезнью.

Ну, об этом было заявлено весной, аккурат под восьмое марта, а в начале февраля месяца мы вылетели в Триполи, чтобы встретиться там с полковником Каддафи. Из Парижа прилетел второй «Як-40», так что парням Бобби Стирлинга было где разместиться вместе со своим оружием и снаряжением. Президент Сенгор вылетел в Ливию на сутки раньше, а потому Муаммар Каддафи встречал нас в аэропорту вместе со всеми остальными вождями ливийской революции и был чрезвычайно взволнован. Ещё бы, согласно нашего с Леопольдом Сенгором плана, ему была уготована роль лидера чуть ли не всего исламского мира. Он прямо в аэропорту был готов подписать все необходимые документы и лететь вместе с нами в Рабат, но мы попросили его не торопиться. Едва только узнав о том, что в Ливии будет перерабатываться добрая половина всей нефти исламского мира, полковник Каддафи был согласен на всё, что угодно, а не только приказать ливийцам перестать пасти коз в своё удовольствие и заставить их работать на различных предприятиях хоть в три смены. Он даже весьма заинтересованно отнёсся к тому, чтобы переселить из Индии в оазисы Сахары несколько миллионов индусов-мусульман, но это были планы весьма отдалённого будущего. Впрочем, если взять во внимание то, что продолжительность жизни людей благодаря куэрнингу обещала резко вырасти, то не такого уж и отдалённого. Во всяком случае, когда мы сидели в огромном бедуинском шатре и мирно беседовали о том, какова будет наша жизнь лет через сто, Муаммар с убеждённостью в голосе сказал, что к тому времени в мире уже не останется границ. Улыбнувшись, я кивнул и задумчиво сказал:

– Да, скорее всего так и будет, полковник, но сначала нам нужно покончить с войнами в Африке. В этом смысле слова она действительно очень горячий континент.

Лидер ливийской революции тут же пристально посмотрел на меня и поинтересовался:

– Что ты намерен сделать для этого, раффи Борис? Я развёл руками и ответил:

– Извини, Муаммар, но я могу только предлагать, а делать должны вы сами. Правда, я вчера беседовал с Леонидом Ильичом и он, выслушав меня, сказал, что согласен.

– С чем? – Чуть ли не одновременно воскликнули в первую очередь президент Сенгор и Муаммар Каддафи, ещё совсем не испорченный чуть ли не абсолютной властью. Кивнув, я принялся объяснять:

– Господа, вам нужно создать в Африке международный Африканский Корпус Мира, но в его составе не должно быть ни одного ливийца, сенегальца или марокканца, если тот, конечно, не служит во французском Иностранном легионе. Подчиняться эта интернациональная армия, костяк которой составят армейские подразделения Франции, Советского Союза и США, будет непосредственно Лиге африканских государств, которую нужно будет создать уже в этом году, а действовать только на основании санкции ООН. В задачу Африканского Корпуса Мира будет входить свержение диктаторских режимов, прекращение войн и разоружение воюющих армий, но в первую очередь защита мирного населения, ну, а вслед за этим создание всех условий для проведения демократических выборов. Вообще-то чтобы там по этому поводу не думал Совет безопасности ООН, если разведка Корпуса получит убедительные сведения о том, что в какой-то стране имеют случаи насилия военных над мирным населением, его удар будет молниеносным и сокрушительным. Надеюсь мне нет нужды доказывать вам, что советские воздушные десантники и французские парашютисты на носках своих сапог и ботинок вынесут прочь кого угодно? Поэтому Лига африканских государств должна иметь такие руководящие органы, которые станут прототипом будущего мирового правительства. Увы, но без мира во всей Африке ни о каком Африканском Ренессансе не может идти и речи. Так что подумайте, господа, над моим советом. Полковник Каддафи нервно воскликнул:

– Но почему в состав Африканского Корпуса Мира должны входить американские войска, Борис?

– Потому, что на сегодняшний момент после армии ЮАР и Советского Союза, войска США самые боеспособные. Более того, я намерен предложить вам в качестве командующего Африканского Корпуса Мира коммандера Роберта Стирлинга. Он до недавнего времени был активным сотрудником ЦРУ и весьма преуспел в организации разного рода операций. К тому же при такой кандидатуре американцы скорее всего согласятся с таким способом решения африканских конфликтов. Зато, Муаммар, они уже не смогут совать свой нос во внутренние дела африканских государств. Демократизация в Африке под эгидой Франции это слишком серьёзно, чтобы американцы посмели возразить против этого хоть что-то. Они могут не поверить Советскому Союзу, будут презрительно смотреть на Лигу арабских государств с её политическими новациями, но против Франции высказываться побоятся. Ну, а в дальнейшем свои военные отряды в Африканский Корпус Мира направят и другие страны, такие, как Китай, Индия, Иран, Австралия, но ни какое-либо ещё европейское государство. Президент Сенгор поторопился сказать:

– Муаммар, друг мой, я согласен с планом Бориса. – Повернувшись ко мне, он спросил – Борис, тебе не кажется, что таким образом ты готовишь почву для войны с ЮАР и Родезией?

– Ни в коей мере, Леопольд. – Возразил я – Как только Африканский Корпус Мира будет создан, а это произойдёт довольно быстро, вы отправитесь с визитом в Йоханнесбург на переговоры и предложите мир и земли белым поселенцам в обмен на свободу чернокожего населения и полную отмену апартеида. Против воли США, Франции и СССР они не пойдут. Эта сила будет помощнее, чем даже блок НАТО со всеми его лилипутами. Робер Байяр негромко рассмеялся и сказал:

– Это ты верно подметил, Борис. Блок НАТО вроде бы и величина, но вот с военной мощью у него имеются весьма серьёзные проблемы. Воевать-то по сути дела некому. Но как ты собираешься заманить в этот тройственный союз американцев? Отрицательно помотав головой, я снова возразил:

– Робер, в мою задачу не входит кого-то и куда-то заманивать. Я всего лишь консультант по многим вопросам и, как мне кажется, весьма компетентный, не смотря на молодость. Ну, а заманивать американцев будут генерал Паскаль и Андропов. Поймите, после Вьетнама американская армия в таком дерьме, что Пентагон, да, и американский президент, будут рады любому ведру чистой воды, чтобы отмыться от него. Ну, а кроме того Африка ведь не является для США предметом такого уж пристального интереса. Им бы со своим чернокожим населением разобраться. Поэтому они, как я полагаю, согласятся на то, чтобы их вооруженные силы участвовали в Африканском Корпусе Мира, иначе они рискуют оказаться не то что на обочине, а вообще весьма далеко от магистральной дороги. Вячеслав Иванович с улыбкой добавил:

– Да, господа, лучше действительно в этом вопросе положиться на руководителей спецслужб Советского Союза и Франции, но от себя, как кадровый дипломат, я добавлю, от таких предложений не отказываются. Главное, чтобы вы приняли этот план и сделали Африканский Корпус Мира реальностью сегодняшнего дня. Если упустить момент, то решение о его создании будет отодвинуто на долгие месяцы, если не годы. Полковник Каддафи заулыбался, покивал и сказал:

– А ведь так оно и есть, друг мой. Если мы полетим в гости к королю Марокко с этой вестью и предложим ему присоединиться к нашему плану, то он вряд ли откажется. Тем более, что и вы, и мы, и его величество всегда можем откомандировать своих самых лучших солдат и офицеров во французский Иностранный легион, чтобы они в его рядах защищали интересы Африки. В том, что так оно и будет, я уверен уже только потому, что его на треть составят советские войска, а Советскому Союзу я верю. Вежливо поклонившись, я сказал:

– Господа, в таком случае я прошу вас дать мне и коммандеру Стирлингу как можно скорее вылететь в Париж. Давайте снова встретимся уже в Рабате, через две недели.

Оставив своих спутников в бедуинском шатре, я чуть ли не бегом бросился в свои покои, где меня дожидался Бобби Стирлинг. О моих планах о не ведал ни сном, ни духом. Когда я влетел туда, то совершенно не походил на солидного бизнесмена, пусть и очень молодого. Коммандер Стирлинг устроился перед телевизором в большом, уютном кресле и смотрел какой-то итальянский кинофильм. Увидев меня, он моментально выключил телевизор и удивлённо поинтересовался по-русски:

– Борис, за тобой что, гнались бедуины? Плюхнувшись во второе кресло, я ответил, тоже по-русски:

– Бобби, ты можешь называть меня просто Боб. Отныне я перехожу с тобой на ты и вот по какой причине. – После такого вступления я целый час рассказывал ему о своём плане создания Африканского Корпуса Мира, а когда выложил всё, с затаённым страхом поинтересовался – Бобби, как ты думаешь, президент Никсон согласится на это или его придётся уговаривать? Коммандер Стирлинг усмехнулся и успокоил меня:

– Боб, если учесть, что моя страна так до сих пор и не выработала какого-то единого взгляда на политику в отношении Африки, то если не президент Никсон, то руководство ЦРУ точно ухватится за эту идею и так надавит на Пентагон, что в администрации президента надолго забудут о сне. Соединённые Штаты никогда не имели своих колоний в Африке, это была прерогатива европейских государств, а потому и сейчас многие американские политики смотрят на этот континент, как на задний двор Европы, и не очень-то помышляют включать Африку в сферу особых американских интересов. Сейчас здесь если кто и проявляет активность, так это «дикие гуси». Ты знаешь, кто это такие? Кивнув, я ответил:

– Конечно знаю, так называют наёмников и среди них немало американцев, Бобби. Одной из твоих первоочередных задач как раз и будет работа с ними. Ты должен поставить их перед фактом, или они служат в Иностранном легионе под твоим командованием, или, что тут греха скрывать, умрут. Сам понимаешь, политика Советского Союза в их отношении будет особенно жесткой, хотя я и не вижу в них ничего ужасного. Кроме того, что они воюют и во время этих войн гибнут мирные люди. Эти люди только и делают, что продают своё воинское искусство. Бобби Стюарт покрутил головой и удивлённо спросил:

– Боб, как тебе удаётся в таком возрасте иметь столь здравые суждения? А ещё меня очень удивляет вот какое обстоятельство. Не смотря на свою юность, ты каким-то образом умудряешься заставить слушать себя не просто зрелых и умудрённых жизненным опытом людей, но даже сильных мира. Ты, видимо, обладаешь способностью как-то воздействовать на них?

Ну, а поскольку этот разговор с Бобби Стирлингом, как и предыдущий, с президентом Сенгором и полковником Каддафи был санкционирован Кремлём и лично Андроповым, то я рассказал коммандеру ту же сказку, что и дядюшке Леонарду, который с некоторых пор во мне просто души не чаял. Правда, на этот раз она была более подробной и заняла добрых два с половиной часа, после чего я завершил своё повествование такими словами:

– Вот и подумай теперь сам, Бобби, станет кто-либо рубить голову курице, несущей золотые яйца? Так что ты видишь перед собой консультанта сразу двух глав крупнейших спецслужб мира, КГБ и Сюрте Женераль. Моё появление в Трабзоне вовсе не было случайным, но я при этом не выполняю никакого задания КГБ, моя работа гораздо важнее. Заглянув однажды в будущее так далеко, что я увидел, как кто-то уничтожил после начала Третьей мировой войны всю нашу солнечную систему и, получив подтверждение тому, что все мои видения это не бред сумасшедшего и что я могу воплотить в жизнь всё, что вижу перед собой, у меня появились другие задачи. Любой ценой, во что бы то ни стало, я должен спасти нашу Землю от гибели. Бобби, я читал твои мемуары, которые были бы написаны, не вмешайся я в твою судьбу и хотя был жутко зол на тебя, сделал всё, чтобы с тобой и твоим отрядом не поступили так, словно вы обычные уголовные преступники. Ещё каких-то несколько лет назад я ненавидел твою страну точно так же, как и Францию, но всё же не только переменил свою точку зрения, но и стал работать в том числе и на ваши страны. С тобой у меня связаны большие надежды. В первую очередь я надеюсь, что ты будешь бросать своих солдат в бой всякий раз, когда разведка донесёт, что где-то в джунглях очередная чёрная, бесхвостая обезьяна сошла с ума и устроила охоту на людей. Для этого у тебя будут полностью развязаны руки, а техникой Африканский Корпус Мира будет обеспечен такой, что перед твои парнями никто не устоит. Ну, а о том, что я тебе рассказал, не должен знать больше никто. Особенно в Штатах, где я вскоре продолжу работать и первым делом сделаю так, что с люди с американского заднего двора не станут рваться в твою страну. Да, и с наркотой я тоже разберусь.

Глядя на меня, как на какое-то привидение или ещё что-то подобное, коммандер Стирлинг изумлённо прошептал:

– Боже мой, парень, как же тебе, наверное, тяжело жить с таким даром. Да, Боб, я искренне тебе сочувствую, ведь мало того, что ты насмотрелся стольких кошмаров, тебе ничего не стоит увидеть их снова и снова. Ты ведь, как я подозреваю, просто не можешь их не видеть и если читаешь какую-нибудь заметку в газете, где описываются события с далеко идущими последствиями, то они автоматически всплывают у тебя перед глазами.

Это было весьма точное определение моего, так сказать, «дара», о котором я даже как-то и не подумал, а потому, сокрушенно вздохнув и разведя руками, негромко ответил:

– Ничего не поделаешь, Бобби, такую цену я должен платить за то, что кто-то передаёт в мой мозг всю эту информацию. Между прочим, Андропов тоже посочувствовал мне и когда убедился в том, что я скорее убью себя, чем буду плясать под его дудку, то сразу же поставил перед советским руководством вопрос таким образом – либо с моей помощью Политбюро и вся КПСС вытащат мир из страшной трясины, либо лучше взят и сразу же застрелиться. Ну, не знаю, что он им там сказал, я ведь ни с кем, кроме него, так ни разу и не встречался, но до сих пор советское руководство буквально всё делало так, как я просил. Бобби, я сразу же должен заявить тебе вот о чём, ни к чему тому, что сейчас делается в Советском Союзе, я не имею никакого отношения. Да, я писал кое-какие рекомендации, но все остальные планы выстраивались уже без меня. Мой удел это только наука, техника и бизнес, а всё остальное меня, честно говоря, не очень-то волнует.

Разумеется, я врал Бобби Стирлингу, но лишь для того, чтобы он не видел во мне мудрейшего из наимудрейших визирей, а потому не стал приставать со всякими глупыми просьбами в отношении своей собственной страны. С американским руководством я как-нибудь сам разберусь, как только Никсон получит пинка под зад и его сменит Джеральд Форд. Думаю, что все основные решения по Африканскому Корпусу Мира придётся принимать уже ему и он, как только коммандер Стирлинг одержит первые победы, воспользуется их плодами и выиграет выборы у Джимми Картера. Тем более, что президент Форд зарекомендовал себя, как политик разрядки. Так что карты ему в руки. Бобби Стирлинг посмотрел на меня пристальным взглядом и сказал:

– Боб, если французы утвердят меня в этой должности, то моё реноме в конторе будет полностью восстановлено. Более того, я стану самым удачливым агентом ЦРУ за всю историю американской разведки. Думаю, я сумею убедить Уильяма Колби в том, чтобы Пентагон направил в Африканский Корпус Мира свои самые лучшие подразделения.

Мы проговорили почти всю ночь и уже под утро отправились в аэропорт. Ещё до своего разговора с президентом Сенгором и полковником Каддафи я созвонился с генералом Паскалем и сказал ему, что завтра утром прилечу в Париж с одним очень важным известием. С каким именно, он уже знал из разговора с Андроповым. Поэтому в аэропорту нас прямо с борта самолёта посадили в чёрный бронированный лимузин и отвезли в Централ, где встретили очень любезно, но генерал Паскаль всё же захотел поговорить со мной с глазу на глаз, поручив Жану-Кристофу занять чем-нибудь коммандера Стирлинга. Бобби уже знал о том, что я собирался рассказать генералу то же самое, что он узнал несколько часов назад обо мне. Пора было объяснить всё своему патрону, пока у того не поехала крыша, ведь все аресты, произведённые Сюрте Женераль, дали огромное количество улик, проливающих свет на деятельность тайной преступной организации во Франции. Едва я только вошел в кабинет генерала Паскаля, то сразу же насмешливым тоном поинтересовался:

– Мой генерал, пистолет при вас или лежит в сейфе?

– Мой пистолет в ящике стола, Малыш, но я его оттуда очень быстро достану. – С деланной угрозой в голосе ответил шеф Сюрте Женераль, но я не очень-то сильно испугался. Сев напротив него, я достал удостоверение, подписанное лично Андроповым, протянул его генералу Паскалю и сказал – Вам придётся очень внимательно выслушать мою историю.

Взяв удостоверение, Жан-Жак внимательно рассмотрел его и, только что не попробовав на зуб, проворчал:

– Малыш, больше всего в жизни я боялся пригреть на груди змею ещё раз. Мне вполне хватило для этого одного раза, после которого боши меня расстреляли. Единственная причина, что я не пристрелил Мишеля, ставшего двойным агентом, так это то, что этот засранец решил таким образом бороться с коммунистической заразой во Франции. – Увидев моё недовольное лицо, генерал Паскаль поспешил сказать – Никто же в то время не думал, что русские всерьёз решили отказать от всего того бреда, который они несли столько лет и из-за которого гибли миллионами. Ладно, Малыш, давай не будем вспоминать об этом, ведь мир, похоже, стремительно меняется у всех на глазах и это происходит только благодаря тебе. Поэтому я очень хочу услышать, что же ты за человек, раз тебе в таком юном возрасте удаётся сделать то, с чем не могут справиться люди намного старше тебя. – Шумно выдохнув воздух, я в третий раз за последние две недели рассказал историю, которая была почти правдивой, а когда закончил её, то услышал такие слова, сказанные весёлым голосом – Да, Малыш, вот теперь у меня полностью отлегло от сердца, хотя твой босс и предупреждал меня, что всё услышанное мною от тебя покажется мне чем-то совершенно фантастическим. Ну, что же, если ты действительно обладаешь способностью получать информацию то ли от самого Бога, то ли от дьявола, но стремишься только к одному, не допустить нашей всеобщей гибели, мне будет гораздо легче работать. Как ты и сказал, аресты оказались на редкость плодотворными и нашим палачам действительно впору заказывать новые гильотины, а мне думать о том, как ликвидировать тех мерзавцев, которых мы не сможем отдать под суд во Франции. Как подумаю, сколько крови на их руках, Борис, мне от этого сразу же делается дурно.

Странная всё-таки штука этот статус-кво. Генерал Паскаль говорил о приспешниках Властителей с таким праведным гневом, словно был одет в белый хитон, имел над головой золотой нимб, а за спиной крылья. У самого тоже руки по локоть в крови, а однако же на тебе, так и норовит пролезть в судьи. Хотя с другой стороны а чем я лучше него? Тоже гусь ещё тот, за последнее время уже несколько раз, пользуясь положением великого гуру, подбрасывал то президенту Сенгору, то полковнику Каддафи идею переселения китайцев и индусов в Африку, хотя и не с завтрашнего дня, а в отдалённом будущем. А ведь в самом деле, куда ещё девать «лишних» людей в наше время? А куда девать их через сто, триста, тысячу лет? Ну, я то знал ответы на эти вопросы, но все остальные мои собеседники, кроме нескольких десятков человек в Советском Союзе, об этом не ведали. Поэтому я решил не становиться в позу учителя и согласился:

– Да, полагаю, что крови они уже пролили немало и сами на этом не остановятся, а продолжать зверствовать и дальше.

Генерал Паскаль позвонил по телефону и попросил явиться в его кабинет Жана-Кристофа и коммандера Стирлинга. Мне вообще-то можно было и уйти, так как я был лицом всё-таки штатским, но генерал властным тоном приказал мне остаться. Вот же гад, он на самом деле считал, что если выдал мне корочки консультанта, так значит уже всё, я батрачу только на него. Хотя скорее всего Жан-Жак просто решил повыпендриваться перед Бобби Стирлингом, которого я определил в свои друзья, а тот этому не то чтобы очень уж обрадовался, но предпочёл не возмущаться. Его я тоже мог понять, ещё пара таких друзей, как я, и враги ему уже не потребуются во веки веков. В общем я остался в кабинете, сел немного с краю и принялся с усталым видом позёвывать. Однако, генерал Паскаль сделал всё от него возможное, чтобы моя сонливость мгновенно развеялась, причём самым простым, но весьма надёжным способом, громко сказав:

– Коммандер Стирлинг, я даже не спрашиваю вас, согласны вы занять пост командующего Африканским Корпусом Мира или нет. Ваш десятилетний контракт с Иностранным легионом и так подразумевает, что вы будете командовать различными войсковыми операциями далеко за пределами Франции. К тому же, Роберт, это назначение для вас настоящая синекура, ведь вы тогда через десять лет въедете в Вашингтон на белом коне и обретёте во всём мире славу Наполеона, только не завоевателя Египта и почти всей Европы, а миротворца Африки. Если, конечно, Малыш не купит весь мир раньше этого срока. Больше всего в его проекте, хотя он так никому и не показал его целиком, понравилась идея с переселением индусов и китайцев в Африку. Я тут же возмущённо воскликнул:

– Генерал, во-первых, никакого целостного проекта не существует в природе! А, во-вторых, если я про это и сказал, то имея ввиду довольно отдалённое будущее и вообще, у китайцев своих пустынь хватает. У них есть пустыня Такла-Макан и пустыня Гоби, вот их пусть и озеленяют вместо того, чтобы переселяться в Африку. Да, и индусам пока что есть чем заняться.

Однако, мой вопль не возымел никакого действия. Не моргнув глазом, генерал принялся поучать меня:

– Малыш, ты сам не понял, какую доктрину ты выдвинул. В отличие от тебя я пешком обошел чуть ли не всю Африку и прекрасно знаю, в чём заключается корень её проблем. Все негры до безобразия ленивы и не будут работать до тех пор, пока рядом с ними не поставят надсмотрщика с палкой. Но при этом ты подметил ещё одну характерную особенность негров. При всей своей феноменальной лени и нежелания работать, они хотят иметь всё то, что получают белые и цветные, если им дают трудиться, но только сразу. Правда, ты внёс весьма существенное дополнение в ту миссию, которую когда-то взвалил на себя белый человек, думая о дальнейшей судьбе чёрных – ты предлагаешь неграм стать собственниками предприятий с нуля, что они рассматривают буквально как право первой ночи с девственницей. Глубоко вздохнув, я посетовал:

– Мой генерал, честно говоря, я очень боюсь, что негры не станут работать и на чёрного массу-босса. Жан-Жак весёлым голосом ответил:

– А вот тут ты ошибаешься. В этом плане что негры, что арабы практически одинаковы. У них очень сильны родоплеменные связи и отношения и если во главе всего регионального бизнеса будет стоять вождь их собственного племени, а отдельными заводами, фабриками и фермами будут владеть главы самых уважаемых и почитаемых семейств-кланов, то они заставят работать всё племя, вот только поделят всё совсем не так, как это делается у белых, то есть заберут себе львиную долю. Впрочем, и тут на них есть управа в виде центрального правительства со своими полицейскими силами и налогами. Ну, и к тому же уже очень многие жители Африки прониклись европейским опытом. Самое плохое в характере негров заключается в том, что их будет очень трудно, практически невозможно, заставить заниматься общественно-полезным трудом и вот тут как раз очень пригодится помощь индусов и особенно китайцев, которым нужно только хорошо платить за то, что они станут строить дороги, мосты, города. Вот ты сказал, что в Китае есть две огромные пустыни, Малыш, но при этом забыл о том, что даже председатель Мао со своей железной волей, не сможет переселить туда ни одного китайца. Зато они с удовольствием сбегут от него в Ливию, Алжир, Мавританию и другие страны, чтобы строить в пустыне Сахаре оазисы и жить там своими собственными анклавами. Думаю, что от туарегов и бедуинов, а они все как были бандитами, так ими и останутся до тех пор, пока их не приучат к оседлой жизни, индусы из низших каст и китайцы отобьются. Главное построить возле моря опреснители и подать воду вглубь Сахары. Между прочим, полковник Каддафи уже успел оценить перспективы переселения в глубь своей страны индусов-мусульман и готов начать воплощать этот план в жизнь немедленно, как только Робер Байяр посчитал на пальцах, какие деньги это принесёт в казну Ливии вместе с прибылью от переработки нефти. Он уже начал всерьёз думать о развитии индустрии в своей стране, а поскольку хорошо знает, какие работники из бедуинов, согласен вести переговоры не только с Индирой Ганди, но и председателем Мао.

Выслушав генерала, я подумал: – «Чёрт, это называется, выпустить джина из бутылки!», ну, а подумав так, успокоил его:

– Мой генерал, воды я могу и без опреснителей подать в самый центр Сахары столько, что там китам будет где плавать.

– Как это? – Удивился генерал Паскаль.

– Да, очень просто, мой генерал. – Ответил я – Вы видели градирни на атомных электростанция, – генерал кивнул, – так вот, водяная ловушка устроена точно таким же образом, только она раза в три больше и на её верхушке должна стоять огромная чаша, а над ней конструкция, состоящая из холодильников. В высоту малая водяная ловушка имеет сто пятьдесят метров и в Сахаре за сутки, при диаметре чаши в триста метров, будет давать примерно пять тысяч кубометров воды, если не вдвое больше, ведь вся Африка окружена водой. Ну, а если большие ветровые ловушки, у которых диаметр чаши два километра, поставить в Сахаре на вершинах гор, то с них потекут ручьи, которые сольются в реки. Размеры пусть вас не пугают, из поликарбона мы сможем построить водяные ловушки диаметром и в пять километров, было бы кому ими пользоваться, но знаете, мой генерал, если полковник Каддафи действительно заинтересовался этим, то тогда всё в порядке. Он будет даже пожестче, чем председатель Мао и быстро поставит всех бедуинов и даже туарегов к станкам, но это потребует от Западной Европы и США ответных действий. Вам придётся сформировать новую финансовую систему.

Генерал Паскаль был ещё тот тип. Широко улыбнувшись мне, он немедленно сказал:

– Прекрасно, Малыш. Мы уже сегодня вылетаем с коммандером Стюартом в Вашингтон, а ты займись делом. Сведи, наконец, весь свой план по экономическому развитию Африку воедино и хотя бы вкратце изложи в нём, что такое ветровая ловушка. В Штатах тоже есть пустыни, в которые нужно падать воду. И вот что ещё, Малыш, пропиши в нём, как должна выглядеть мировая финансовая система, чтобы негрономика заработала как можно быстрее. Мы вернёмся через пару недель.

Вот так всегда, кто-то прохлаждается в Вашингтонах, где уже ждали не только генерала Паскаля и премьер-министра Жака Шабана-Дельмаса, но и президента Сенгора вместе с полковником Каддафи. Туда же вылетел и Подгорный. Целых две недели в Кемт-Девиде шли почти секретные переговоры, после которых все собравшиеся вылетели в Марокко, чтобы провести в Рабате довольно таки большой саммит по Африке. Король Хасан Второй к тому времени уже дней десять, как успел познакомиться с юным дарованием Борисом Картузовым и минимум раза два прочитать наше с Бойлом сочинение на тему, какой быть Африке в конце двадцатого века, а также обширное досье на всех африканских диктаторов настоящего времени. На этот саммит Мулай Хасанович Алауитов собрал руководителей двух с лишним десятков стран чёрного континента, плюс председателя Мао и премьер-министра Индиру Ганди, но не пригласил в Рабат ни одного диктатора. Тем самым он, как бы предупредил этих ублюдков, что вскоре время их правления закончится, но они этого не заметили и потому никто не удрал из Африки. Что же, по этому поводу я не испытывал никакого сожаления.

Король Хасан Второй, не так давно успешно перенесший попытку государственного переворота, воспринял мои идеи стремительного и бурного развития экономики африканских стран с большим воодушевлением. Он был очень живо заинтересован в том, чтобы уровень благосостояния его подданных быстро повысился, а этому могли поспособствовать как создание большого числа предприятий, принадлежащих исключительно марокканцам, так и широкое развитие туризма. Марокко хотя и побольше Сенегала, всё же маленькая страна, но даже король Мулай высказал свою заинтересованность в переселении в неё двух, трёх миллионов мусульман из Индии и Китая, чтобы поселить их в Западной Сахаре, которую он считал своей вотчиной. С огромным интересом он отнёсся и к нашим водяным ловушкам, ведь именно с их помощью переселенцы могли создать в безводной и почти лишенной растительности Западной Сахаре множество цветущих оазисов. Как это ни странно, но и Мао, и Индира Ганди, сразу же по приезду в Рабат высказали свою просто огромную заинтересованность в том, чтобы переселить самых бедных и безграмотных своих граждан в Африку, чтобы навсегда забыть о них. У меня от этого даже голова пошла кругом, ведь я действительно полагал, что такое будет возможно не ранее, чем лет через пятьдесят. Впрочем, мне сразу же припомнилось то, что сказал Мао кому-то из руководителей стран Варшавского Договора, посетовавшего на то, что население его страны слишком маленькое – «Ну, так я могу отправить к вам сорок миллионов китайцев и ваша страна сразу станет большой.»

На этот саммит, названный Всеафриканским мирным конгрессом, были также приглашены и что самое удивительное, таки прилетели руководители Южной и Северной Родезии, а также ЮАР, хотя и держались поначалу очень настороженно. Правда, когда они узнали, что им всего-то и предлагается, что отменить режим апартеида, чтобы чёрные и белые при этом смогли спокойно разъехаться по разным углам в своих странах, то быстро успокоились, хотя им не понравилась сама идея создания Африканского Корпуса Мира. Больше всего меня поразило то, что американцы также захотели сбагрить буквально всех своих негров, под видом специалистов – вот ведь сказанули, в Африку. Кроме этого их интересовало только полномасштабное участие США в создании Африканского Корпуса Мира, но особенно мои водяные ловушки и аналогичный план для Мексики. Конгресс завершился тем, что была создана Лига Африканских Стран, генеральным секретарём которой сходу избрали президента Сенгора, Африканский Корпус Мира с главной военной базой, расположенной в Ливии, неподалёку от Триполи, а также Евроафроазийский Углеводородный Концерн, но уже как собственность трёх государств и одной частной французской компании, которая была к тому же сертифицирована, как главный инвестор, правда, не негрономики, а афрономики.

Члены американской делегации тут же заломили мне руки за спину и потребовали, чтобы я немедленно создал бранч-офис в Вашингтоне, я переиграл его на Нью-Йорк, и компания «Картузов Индустриаль» тут же приступила к вербовке среди американских негров. За каждого откочевавшего на историческую родину негра, афроамериканцами их ещё не называли, мне обещали заплатить по десять тысяч долларов. Интересно, а сколько денег они заплатили бы мне за Мартина Лютера Кинга, останься он в живых? Ну, дурак думками богатеет и я, быстро успокоившись на этот счёт, тут же вцепился, как клещ, в президента Сенгора и стал умолять его отправиться в большое турне по США с проповедями о негритюде. В последний день саммита, в его кулуарах, теперь уже коммодор Стирлинг, чуть ли не за шиворот притащил к нам госсекретаря Генри Киссинджера, тот всё никак не мог оторваться от Подгорного, и мы мило побеседовали сначала вчетвером. После того, как уже Генри Киссинджер стал расписывать президенту Сенгору, как того встретят в Америке, и какое турне по ней тот сможет совершить, мы с Бобби Стирлингом отошли в сторонку и я смог задать ему главный вопрос:

– Бобби, эти деятели не сильно урезали твои полномочия? Тот с улыбкой ответил:

– Не волнуйся, Боб, у меня их теперь столько, что уже через полгода, максимум год, очень многие чёрные обезьяны с генеральскими погонами на плечах подожмут хвосты и будут искать такое местечко, где бы мои парни не смогли их найти.

– Да, это действительно отвратительно зрелище, видеть толстого, жирного борова с чёрной, лоснящейся рожей, позирующего с белой шлюхой на фоне толп голодных, измождённых людей, которые ковыряются в мусоре в поисках еды. – Со вздохом согласился я и попросил своего нового американского друга – Бобби, не давай этим тварям спуска и не позволяй им нигде получить политическое убежище. Хотя французы и настроены решительно, у них просто мания какая-то пригревать в своей стране всяческих людоедов. Они даже выплачивают им пособия. Знаешь, как когда-то говорил Сталин, нет человека, нет проблемы. Они ведь нелюди и разговор с ними должен быть коротким. Коммодор Стирлинг кивнул головой и успокоил меня:

– Боб, на эти вещи у меня точно такой же взгляд и я полностью разделяю твою точку зрения. Ну, а таким парням, как Большой Ману, ничего не нужно объяснять. Он в своей жизни успел повоевать в Конго на стороне и Патриса Лумумбы, и Моиза Чомбе, так что знает цену этим господам. Отводя коммодора в сторону, я заговорщицки шепнул:

– Бобби, зачем ждать целый год? Советские инструкторы всего за три месяца сделают морских пехотинцев и зелёных беретов отличными мастерами куэрнинга, не говоря уже про легионеров из второго парашютного полка, а уж наши голубые береты ими давно стали. К тому же Советский Союз вооружит тебя самой лучшей техникой, о которой только и могут мечтать десантники. Да, ты всего тремя полками, экипированными в пуленепробиваемые боекостюмы и вооруженными одними только ножами, разгонишь любую вооруженную стаю этих человекообразных павианов. Зря что ли король Хасан Второй не пригласил ни одного из этих ублюдков в Рабат? Это, Бобби, смертный приговор, а каждый лишний день, прожитый ими, это десятки загубленных жизней. Ты же получил досье на них.

– Думаю, что ты прав, Боб. – Тихо ответил мне коммодор Стирлинг и со вздохом сказал – Вот только мне очень не понравилось, что Генри Киссинджер так хлопотал за Бокассу. Не долго думая я мигом объяснил еврейскую заботливость:

– Ещё бы ему не заступаться за этого людоеда, Бобби, он же получил от него в прошлом году огромную взятку в виде солидного размера мешочка бриллиантов, вот и отрабатывает долги. Знаешь, Бобби, я, пожалуй, вооружу тебя настоящей сывороткой правды, такой, против которой даже я сам не смогу устоять. С её помощью ты на первом же допросе получишь от Бокассы такие признательные показания, что Киссинджер мигом спрячет язык в своей собственной заднице и слова не посмеет вякнуть против тебя. Только давай сразу же так договоримся, кроме тебя никто не будет ею пользоваться. И вот ещё что, Бобби, эта сыворотка весьма непростая. Как только ты напоишь человека каким-нибудь напитком с всего лишь одной каплей этой сыворотки, то стоит тебе пристально посмотреть ему в глаза, так он тут же станет тебе подчиняться полностью и даже задушит сам себя по твоему приказу. Однако, если ты дашь ему выпить ещё один стакан воды или сока с десятикратным количеством антидота, то тем самым полностью снимешь с него такую зависимость, но ещё несколько дней, по инерции, он будет говорить одну только правду. Коммодор Стирлинг кивнул и тихо сказал:

– Боб, ты можешь полностью положиться на меня. Судя по всему, ты именно так захватил тогда «Клементину», но это уже дело прошлое и к тому же ты сделал всё возможное, чтобы спасти нас от французов. Нас ведь даже толком и не допрашивали. Генерал Паскаль по сути дела поговорил только со мной и ещё с Мишелем и я хорошо помню, как легко и приятно мне было рассказывать правду о себе. Хорошо, что он не оказался слишком любопытен, а уже через три дня ко мне вернулось моё прежнее самообладание. Что же, раз так, то Африканский Корпус Мира может начать действовать гораздо раньше, но я всё равно не буду спешить заявлять о его готовности выступить против самозваных диктаторов. Да, парень, с тобой приятно иметь дело. Главным образом потому, что ты не ищешь выгоды лично для себя.

Мы поговорили ещё несколько минут и вернулись в зал заседаний, где вскоре большинством голосов были приняты несколько важных деклараций. После того, как их подписали все участники саммита, на чёрном континенте наступила эпоха Африканского Ренессанса. В честь этого события король Хасан Второй объявил в стране всеобщий праздник, а для всех участников конгресса устроил приём в королевском дворце. На этом приёме я нагло пробился к председателю Мао и даже поговорил с ним полчаса с глазу на глаз, причём по-китайски, чем очень сильно удивил его. Мао Цзэдун выглядел просто красавчиком, хотя и был одет неказисто. Энергичный и подтянутый, он тотчас стал очень живо интересоваться, когда я начну строить небольшие заводы и фабрики в Китае, но я перевёл стрелки на подошедшего к нам Подгорного и сказал ему, что тем же самым во всём остальном мире будет заниматься теперь Советский Союз, самый большой друг великого китайского слона. Лично меня интересовало в этом разговоре только одно, действительно ли председатель Мао разрешит части китайцев переселиться в Африку и тот ответил, что он уже решил для себя этот вопрос окончательно и вскоре в Китае начнут работать вербовочные пункты.

Глава 19

Первые плоды Африканского Ренессанса

Первомай мы отмечали в Дакаре и, по русской традиции, отправились на маёвку, на берег океана. Большой компанией вместе с послом Франции. Зная, что этот праздник я очень люблю, в первую очередь из-за маёвки на природе, в Дакар прилетел из Кампалы Бобби. Две с половиной недели назад, три батальона Африканского Корпуса Мира, объявившего генерала Иди Амина вслед за Бокассой, того свергли буквально неделей раньше, врагом всего Человечества, вторглись в воздушное пространство Уганды на трёх «Антеях». Главные поборники справедливости в Африке десантировались с борта самолётов, восседая на квадроциклах. Уже менее, чем через два часа, Иди Амин давал признательные показания перед большой группой корреспондентов телевидения, прилетевших на четвёртом «Антее». От этого некоторые из них падали в обморок. Сутки спустя Иди Амин, заключённый под стражу в президентском дворце, с разбегу выбил своей чёрной тушей решетку на окне, как-никак он был боксёром-тяжеловесом, а потому обладал большой физической силой, и, упав на землю с четвёртого этажа, к радости народа Уганды, благополучно сдох. Увы, но хоронить его так и не пришлось. Перед дворцом стояла огромная толпа народа и когда в принципе уже практически дохлый ублюдок брякнулся на землю, толпа мигом разорвала его труп на части и скормила собакам.

В Уганде было взято под стражу ещё несколько сотен самых активных приспешников генерала Амина. Их теперь ждал суд и скорее всего смертная казнь, но не солдаты Корпуса станут палачами. У них и так хватало забот, ведь армию они полностью разоружили и разогнали всех солдат по домам. Коммодор Стирлинг, вынашивающий агрессивные планы против всех остальных диктаторов Африки, всё это время курсировал по маршруту Триполи – Банги – Кампала. В Уганде он оставил для охраны границ государства и поддержания порядка всего два батальона советских десантников, хотя лично я считал, что этого слишком много. Можно было вполне обойтись и одним, ведь полицию лишь почистили от прихвостней Иди Амина, но разгонять полностью не стали. Точно такого же мнения придерживались многие другие, ведь что в ходе кампании в Центрально-Африканской Республики, что в угандийской кампании, десантники так ни разу и не выстрелили, хотя и переломали немало рук и ног правительственным воякам. В Триполи всё это время шли усиленные тренировки, в ходе которых второй парашютный полк Иностранного легиона, доведённый по своей численности до дивизии, а также по два американских полка от джи-ай и морской пехоты, постигали куэрнинг. Они первыми сделали вывод, что с советскими куэрнами-десантниками им пока что невозможно сравниться.

Ну, а пока Африканский Корпус Мира и его командующий, коммодор Стирлинг, занимались своими делами, не только в Ливии, Марокко и Сенегале строились первые две с половиной сотни новых предприятий, но и ещё в добром десятке других стран, но по большей части во Французской Африке. Наш завод во Франции работал в три смены и только благодаря тому, что за всем приглядывала Гея, не возникало путаницы. Ну, а Бойл сконструировал на зависть компании «Лего» такой «конструктор», что из него всего за десять дней можно легко собрать прекрасный новенький завод или фабрику и при этом он уже изначально был укомплектован всем необходимым оборудованием, чтобы прямо с колёс начать производить продукцию. Ну, в Бойле я нисколько не сомневался, а потому не удивлялся этому, зато метеоровские конструкторы поразили не только меня, но даже его. Митрофанычу довольно быстро надоело строить суперяхты для богачей, а поскольку судоверфь у него имелась просто шикарнейшая, то он поступил весьма оригинально – приступил к строительству морозильных траулеров, который мало того, что отличались прекрасными ходовыми качествами, так ещё и могли работать в автоматическом режиме, но, тем не менее, имели на борту четыре каюты и кубрики для сорока восьми рыбаков.

О, эти морозильные траулеры были всем траулерам траулеры и вряд ли их кто сможет перетраулерить. Длиной в семьдесят пять метров, шириной в восемнадцать и высотой в четырнадцать, они мало того, что имели на диво аэродинамическую, подчёркнуто спортивную форму, так ещё и были совершенно непотопляемыми, поскольку имели практически стопроцентную герметичность при наличие сверхпрочного корпуса. У них вообще не было палубы, как таковой, поскольку эти траулера если на и походили на какие другие суда, так только на суда на подводных крыльях. Ну, как раз они-то у них имелись, а потому благодаря хотя и небольшим, всего два с половиной метра в длину и метр в диаметре роторно-поршневым двигателям, имевшим мощность в двадцать пять тысяч лошадиных сил, и соответствующим генераторам, приводимые в движение гидрореактивными турбинами, они могли, встав на крыло, развивать скорость в открытом море до двухсот километров в час и им не были страшны волны высотой в двенадцать метров. С такой скоростью они могли не просто плыть, а мчаться над водой с полной коммерческой загрузкой, а это, что ни говори, семь с половиной тысяч тонн груза в автоматизированном холодном трюме.

Последние два года я не очень-то интересовался делами советской космонавтики, а она на месте не стояла и в Советском Союзе уже была создана глобальная навигационная система, поддерживаемая тридцатью шестью спутниками связи. В принципе наша страна уже могла приступить к массовому производству спутниковых телефонов, но пока что спутниковой связью оснащались только суда и всякого рода грузовики, ну, и ещё очень немногие люди, включая солдат Африканского Корпуса Мира, имели спутниковые телефоны и, разумеется, они были у каждого из нас, то есть у всех акционеров компании «Картузов Индустриаль». Поэтому-то и новые советские морозильные траулеры могли работать в полностью автоматическом режиме, но как раз такой цели у нас не было. На «Метеоре» их изготавливали по десять штук в неделю, корпуса-то по сути дела были цельнолитыми и складывались из двух половинок, нижней и верхней, после монтажа судового оборудования. Так что рыбаки, которые выходили в море на этих траулерах, даже не высовывали носа наружу, если, конечно, не поднимались на верхнюю палубу через люк, вот только делать там точно было нечего. В море, если ты вышел на лов рыбы, надо пахать, а не загорать.

В передней части траулера, словно лезвие перочинного ножа, откидывалась вверх шестидесятиметровая мачта с локатором на самом верху и кабиной для наблюдателя чуть пониже. Вроде бы с такой высоты рыбаки смогут разглядеть в море косяк рыбы, чтобы немедленно выбросить сзади через люк трал, тишком подобраться к нему, выловить её, по быстрому разделать и загрузить в трюм, уложив рыбу в закрывающиеся контейнеры. Или откинуть специальные аппарели, расположенные по бокам судна в его задней части и ловить рыбу с помощью промысловых удочек. Ну, а для особых случаев, когда речь шла о ловле рыбы в прибрежной зоне или ловле тунца и голубого марлина в открытом океане, то рыбаки могли спустить на воду по выдвижному слипу четыре пятнадцатиметровых, моторных баркаса, находящихся в ангаре передней части судна. Поэтому рыболовецкие суда были не остроносыми, а походили на спортивные суперкары. По прибытии в порт или просто подплыв к берегу, трюмные механизмы автоматически выгружали контейнеры из трюма, только успевай их оттаскивать. Такие траулеры Советский Союз поставлял в лизинг во все африканские страны, имевшие выход к морю и в один только Сенегал их уже приплыло двадцать семь штук, можно сказать, целая рыболовецкая флотилия и каждый из этих траулеров имел дальность действия в двенадцать тысяч километров.

Оснащались такими же траулерами и советские рыболовецкие компании, но уже довольно скоро их производство будет прекращено практически навсегда. Траулеры-то на «Метеоре» строились почти вечные, а вот количество рыбы в океане отнюдь не бесконечное. Квота Сенегала составляла сто пятьдесят морозильных траулеров, что в принципе означало ежесуточный объём поставки рыбы в пределах пятидесяти тысяч тонн, а это была весьма впечатляющая цифра для Сенегала. Промысловый лов рыбы всегда был важной составной частью советской пищевой промышленности, а потому наши рыбаки хорошо знали, как и чем ловить рыбу в Атлантике, причём как в прибрежной зоне, так и в открытом океане. Поэтому и оснащены траулеры были самыми различными снастями и даже специальными удочками, так что рыбоперерабатывающие предприятия были построены на побережье в самую первую очередь, как и специализированные причалы. Лов рыбы уже шел полным ходом и все тридцать заводов начали работать и производить самую различную продукцию из рыбы, а также отправлять её на европейские рынки в мороженном виде. Посмотрел я на ту рыбу, которую ловили сенегальцы, ничего не скажешь, хороша. Особенно меня поразили громадные голубые марлины, меч-рыбы и парусники, а также каменные окуни длиной в полтора метра и больше. Таких гигантов замораживали и отправляли во Францию целиком, где рестораторы покупали их за довольно-таки большие деньги.

Однако, рыба поменьше размером все же пользовалась у рыбаков куда большей популярностью и далеко не все они выходили на «эксклюзивный» лов рыбы. Хотя основным блюдом нашей маёвки был шашлык, мы привезли с собой на пляж несколько коробок с разными рыбными консервами и все они нам очень понравились. Что ни говори, а те консультанты, которые занялись этим бизнесом, знали в нём толк. После того, как в Сенегал приплыли первые двадцать траулеров, на борту которых находилось всего по два человека, да, и те были не моряками, а просто заводскими специалистами, знающими английский язык, ведь надо же было кому-то отбрёхиваться при прохождении Босфора, эта страна каждую неделю получала по одному траулеру. Все те сенегальцы, которые стали боссами небольших рыболовецких компаний, ждали их с нетерпением, а пока суда не пришли, целыми днями просиживали в учебных классах за компьютерными консолями с большими плоскими экранами и внимательно слушали, что рассказывала им о профессии рыбака Мамма Гея. Ну, а боссы компаний и их помощники, вооружившись хлыстами, следили за тем, чтобы никто не отлынивал от занятий. Хотя капитаны этим траулерам были вообще не нужны, каждый судовладелец почитал за счастье передать свой траулер в руки европейца.

Точно такая же картина наблюдалась на любом другом предприятии. Прошло всего чуть больше месяца, как были сданы в эксплуатацию первые предприятия, а потому далеко не все из них начали выпускать продукцию. Зато на каждом в экстренном порядке европейцы учили сенегальцев работать за станками. Вот тут-то и пригодились сенегальцам знания полученные во Франции, ведь первые заводы как раз и были построены для них, а они ещё в Париже и Лионе, Марселе и Руане собирались в группы по пятнадцать, двадцать человек, чтобы стать коллективными собственниками какого-нибудь завода. Так можно было гораздо быстрее приступить к работе, но и они не отказывались от управляющего-европейца, поскольку прекрасно понимали, что без него им будет просто не обойтись. Что же, тем самым выстраивалась совершенно новая система взаимоотношений между людьми и в первую очередь европейцы оценили это лучше кого-либо. Всего-то прошло три месяца, ничтожно малый срок, но в Сенегале уже появились первые чернокожие американцы, а также наблюдатели из Индии и Китая, пока ещё не переселенцы. В Соединённых Штатах первыми «встали на крыло» те негры, которые имели хоть какое-то образование и специальность. Им тоже хотелось стать если не хозяевами предприятий, то хотя бы управляющими чужих компаний, но я, памятуя об обещании, данном Америке в лице Генри Киссинджера, распорядился предоставлять им кредиты на общих основаниях с сенегальцами, что только подстегнуло процесс репатриации.

Да, всего за каких-то три месяца нам удалось сделать в Сенегале очень многое, но самым главным я считал следующее, мы дали сенегальцам удочку, чтобы ловить рыбу, а к ней сковородку и печку, чтобы эту рыбу пожарить, съесть самим и накормить ещё кого-либо, и вместе с тем мы дали им Мамму Гею, самую лучшую в мире учительницу и советчицу. Мамма Гея, так назвали компьютерные консоли сами сенегальцы, первым делом знакомилась со своими пользователями и расспрашивала их о семье, соседях, личных привычках, мечтах и желаниях, после чего, не говоря ни единого слова о политике, принималась объяснять и показывать на экране, как нужно управляться с тем оборудованием, станками и материалами, которые находились поблизости. Сенегальцы пришли от Маммы Геи – на вид красивой негритянке лет тридцати, одетой в национальный наряд, в изумление. Ещё бы, ведь её первыми словами были – «Я научу». И Мамма Гея учила всех так, что не научиться было крайне сложно. Сенегальцы, вернувшиеся из Франции, где они уже работали на компьютерных консолях, увидев Мамму Гею и пообщавшись с ней, также стали относиться к ней, как к матери и учительнице. Более того, белые люди тоже стали называть компьютерную консоль Мамма Гея, а некоторые даже признавались мне, что испытывают по отношению к ней чуть ли не сыновьи чувства.

Ещё большее впечатление Мамма Гея производила на арабов. Поначалу как Муаммар Каддафи, так и король Мулай, отнеслись резко отрицательно к тому, что Гея обратилась к ним с экрана в виде собирательного образа арабской матери семейства и потребовали, чтобы она предстала перед ними в облике мужчины. Ага, как же, не на ту напали. Поговорив с ней около часа и убедившись, что лучше неё Коран знает только пророк Магомет и что она толкует его не хуже любого имама, оба быстро успокоились. Зато когда Мамма Гея стала общаться со своими пользователями, а такое общение проходило один на один, то даже самые упёртые и твердолобые муллы приходили к выводу, что имеют дело с мудрейшим существом. Мне не пришлось предпринимать никаких усилий к тому, чтобы марокканские и ливийские женщины получили разрешение работать на фабриках, пусть пока что и в отдельных цехах. Самой большой проблемой, с которой Человечеству предстояло начать бороться уже сейчас и о которой я мог разговаривать открыто и ничего не таясь только с Индирой Ганди и Мао Дзэдуном, было планирование семьи и снижение рождаемости. Они это прекрасно понимали, а вот арабы всё перекладывали на волю Аллаха.

Лично для меня это тоже была ещё та проблема, ведь я прекрасно знал, что мне суждено иметь минимум семерых детей, а потому не мог заявить об одном очень важном аспекте человеческого бытия. Любая женщина, ставшая куэрниной, могла играючи справиться с проблемой планирования семьи. Для этого ей даже не нужно было прилагать каких-то особых усилий, а всего-то и сделать, что нажать на несколько нервных узлов пальцами особым образом. Куэрнинг уже практиковало свыше ста пятидесяти миллионов человек во всём мире, а вот куэрнов-целителей было пока что очень мало, всего чуть более трёх миллионов. Хорошо, что не мне «выпала честь» заявить о том, что женщины могут предохраняться от нежелательной беременности без какого-либо вреда для своего здоровья легко и просто. Академик Гирин собирался заявить об этом первого июня, на Всемирном Конгрессе Целителей, который должен пройти в Пекине уже через месяц. Китай и Индия, где чуть ли не круглосуточно работали самые большие отряды куэрнов-целителей из Советского Союза, уже приняли решения о планировании семьи на государственном уровне, так что дело осталось за малым, побудить к тому же правительства стран исламского мира, иначе быть большой беде, ведь всего за каких-то два года дряхлые старики и старухи, стоявшие на краю могилы, благодаря куэрнингу превращались в цветущих людей среднего возраста и для этого требовалось только одно единственное средство – полноценное питание.

Хотя лов рыбы с помощью новых траулеров в Сенегале и Марокко шел всего месяц, результат уже был весьма ощутимым и поскольку этот процесс полностью контролировался Геей, оскудение Мировому океану не грозило. Главное не загрязнять его, а уж Мамма Гея сама могла позаботиться о том, чтобы в трюмы закладывалась только обезглавленная и выпотрошенная рыба с таким расчётом, чтобы рыбьи головы и потроха, за исключением печени рыбы некоторых пород, перемалывались в фарш и сбрасывались в океан на корм другим рыбам. В общем ни о каком хищническом, бесконтрольном лове рыбы не шло и речи. Зато выловленная в океане и доставленная на берег рыба превращалась в изумительные консервы, балык и рыбу горячего копчения. Мы приехали на пустынный берег Атлантического океана на доброй дюжине машин, разбили огромный шатёр, подняли его стенки, чтобы любоваться пейзажем, поставили столы и кресла, и, вволю накупавшись, приступили к трапезе, а точнее к дегустации рыбных консервов. Вытащив из коробки продолговатую золотисто-розовую банку, изготовленную из асфальтеновой фольги, легко поддававшейся рекуперации, я прочитал название:

– Королевский дорадо, жареный в оливковом масле. Ребята, звучит неплохо, вот только очень похоже на Эльдорадо.

Огюст Сен-Клод отобрал у меня банку, вскрыл её, потянув за широкий язычок, и нравоучительным тоном сказал:

– Борис, Эльдорадо это та чудесная страна, которую искали испанские мореплаватели. Они считали, что смогут там пить каждый день эль и есть жареного дорадо. Между прочим, эта рыба любимое блюдо римских императоров. В Древнем Риме строили бассейны с морской водой, чтобы разводить в них дорадо.

Отобрав у французского посла банку, я вооружился вилкой и через несколько секунд понял, как у испанских мореплавателей, так и у римских императоров, губа была не дура. Впрочем, все остальные консервы оказались ничуть не хуже, но больше всего мне понравился балык из каменного окуня, да, и балык из океанского угря тоже оказался замечательным. Тем более, что балыки уже нарезали на ломтики и запечатали в вакуум-упаковку. Все морепродукты, изготавливаемые на наших заводах, имели совершенно иную упаковку, нежели обычная. Асфальтенка сказала своё слово в деле производства пищевой упаковки. Из неё изготавливали тонкий золотисто-розовый пластик, который в несколько раз превосходил по прочности обычную пищевую жесть, и рыжеватую прозрачную плёнку для вакуум-упаковки. Как на одних, так и на других упаковках было написано, что в обычных условиях они ничем не разлагаются, но углеводородные заводы охотно покупают упаковочные материалы у населения по цене два франка за килограмм. Мы даже раздавали бесплатно специальные мешки с клапанными застёжками для их сбора. На них была напечатана благодарственная надпись и мы благодарили французов за то, что они тем самым не загрязняют свою страну, а также за то, что они не засовывали в наши мешки стекло и жесть.

Не отказался я во время дегустации и от того, чтобы заценить сенегальский «Завтра туриста» – большую, семисотпятидесятиграммовую банку-плошку с рыбным супом. Вообще-то это были фрикадельки в наваристом рыбном бульоне, надо сказать, очень вкусные, хотя это блюдо изготавливалось из рыбной некондиции, в основном молодых и не очень акул, а также хвостов тунца. Что же, беднякам тоже ведь нужно что-то есть, а приготовлен рыбный суп был просто замечательно. Как мне сказал помощник президента Сенгора, снова улетевшего в США, во внутренних областях Сенегала это блюдо уже пользуется огромной популярностью из-за своей исключительной дешевизны, отменного вкуса и питательности. Ну, именно с такой целью и была разработана технология таких супов в саморазогревающихся банках. Две банки супа в день и человеку не страшна смерть от голода. Уже очень скоро, когда все пищевые предприятия начнут работать на полную мощность, такие супы станут бесплатно раздавать в тех районах Африки, где население голодает в полный рост. Поэтому я отведал этого супа не только с удовольствием, но и с уважением к президенту Сенгору, который выделял из казны средства на борьбу с голодом на чёрном континенте.

Ну, ничего страшного, Сенегал от этого не разорится, ведь банка жареного королевского дорадо стоила во Франции столько, что давала за вычетом налогов хорошую прибыль производителю, целых восемь франков, и позволяла правительству Сенегала накормить троих голодных сытным обедом. Разумеется, это не решало проблему голода в Африке в целом, но в том-то всё и дело, что мы собирались развивать экономику на всём континенте, а не только в нескольких избранных странах. Стоило это не дёшево, а если честно, то компания «Картузов Индустриаль» стояла на грани банкротства. Мы три месяца шли по нулям. Производство суперкаров и супербайков было прибыльным, ещё большую прибыль приносило нам производство новых двигателей, тем более, что правительство Франции, отказавшись от строительства нескольких атомных электростанций, заказало нам двадцать четыре огромных энергоблока, но их ещё нужно было изготовить. Имели мы заказы и на судовые энергоустановки, причём немало и даже получили аванс на их изготовление, но пока что афрономика съедала всю нашу прибыль, а пуск углеводородного завода и поставка водородного топлива в Западную Европу были намечены только на первое сентября. Поэтому я ждал того момента, когда смогу «обналичить» все те финансовые инструменты, которые наша компания уже имела на астрономические суммы.

Первым сигналом к этому была поставка отменных рыбных консервов во Францию и частично в Бельгию и Италию. Они пользовались большим спросом в первую очередь из-за своих прекрасных вкусовых качеств и абсолютной экологической чистоты. Ну, а вскоре в Западную Европу должны были пойти и другие товары – обувь, одежда, бижутерия. Тут нам большую помощь оказало производственное объединение «Силуэт», а точнее наноткани, которые проходили под маркой «Ивановские ситцы», но при этом мадам Красавкина сразу же заявила, что взамен она требует, чтобы сенегальские производители нацеливались только на африканскую тематику. Однако, самое главное событие должно произойти уже завтра и после этого я смогу с чистой совестью возвратиться в Париж. Всё это время я мотался из одной африканской страны в другую и подписывал контракты даже с теми правительствами, которые возглавляли диктаторы. Зато это давало мне возможность сказать им с глазу на глаз, чем закончатся для них самих репрессии. Судьба Бокассы и Иди Амина оказалась, ох, какой незавидной, а потому им было о чём подумать.

Всё это время меня охранял отряд Бобби Стирлинга, которому я надоел хуже горькой редьки. Большой Ману, оставшийся за главного, то и дело спрашивал, когда мне, наконец, надоест Африка и он сможет избавиться от меня. Вообще-то жаловаться им было грех, так как за это время я поднял всех на восьмой уровень, но разве же от этих типов дождёшься благодарности? Им больше всего хотелось кого-нибудь свергнуть и освободить какую-либо страну от злого диктатора. Попробуй докажи таким типам, что диктатура диктатуре рознь. Ну, ничего, уже сегодня ночью мы должны были вылететь в Триполи, а потом я пожму каждому руку и с чистой совестью вылечу в Париж. Большой Ману и его парни знали об этом и почему-то загрустили вместо того, чтобы веселиться и радоваться. Вот и пойми этих вояк. Маёвка прошла великолепно. Я думал, что мои шашлыки так и останутся не съеденными, но ничего, обошлось, их подмели подчистую. С наступлением вечера мы собрались и поехали в аэропорт Дакара. Это была далеко не последняя моя командировка в Африку, их будет скорее всего ещё немало. Мне тоже немного взгрустнулось, но на борту самолёта Ману быстро меня развеселил.

Прилетев в Триполи, мы сразу же отравились на большом автобусе-отеле в пустыню. Там, в жутко жарком районе Сахары, называемом Сарир-Тибасти, почти два месяца ударно трудился большой отряд советских строителей. Место было выбрано не случайно. Имея на руках отличные фотографии, сделанные американцами в начале двадцать первого века из космоса, Бойл определил самое удобную площадку для строительства трёх водяных ловушек среднего размера. Это была просторная низина, впадина грушевидной формы, окруженная тремя высокими, каменистыми холмами. К тому же дно этой впадины покрывал не сплошной песок. Оно было глинисто-песчаным и уже только по этому относительно плодородным, то есть на этой почве могло хоть что-то расти при наличии воды. Ну, а ещё это место было настолько жарким, что сюда не забредали даже туареги, не говоря уже про бедуинов. Им тут просто нечего было делать, но я пообещал преобразить это место, причём очень быстро, хотя и за крайне высокую плату, а расплатиться со мной должны были совместно Ливия и Китай. По приказу председателя Мао в Ливию уже отплыли сто двадцать тысяч китайских крестьян вместе со всем своим скарбом и где-то через три недели они должны были добраться морем до Триполи и затем их перевезут сюда, чтобы поселиться в Африке навсегда.

Пока для них будут строить четыре городка, я надеялся, что водяные ловушки и атмосфера решат самый главный вопрос, наполнят водой пять довольно больших водохранилищ. Бойл говорил, что это произойдёт довольно быстро, так как на трёх холмах были построены водяные ловушки с диаметром чаши в полтора километра. Рядом с впадиной был также построен аэродром, способный принимать самолёты «Ан-22», а вокруг расположилось целых три полка ливийской армии. По моей просьбе, так как если этого не сделать, то туареги, увидев воду, моментально поселятся здесь и фиг ты их потом отсюда выбьешь. Муаммар, подумав, согласился со мной. Я уже был на месте строительства несколько раз и потому прекрасно знал, какие перемены здесь произошли. К впадине было проложено прекрасное шоссе, все четыре городка уже начали строиться, но что самое главное, с завода «Метеор» сюда была доставлена сельскохозяйственная техника и даже началась разметка рисовых чеков и хлопковых плантаций. А ещё из Советского Союза в Сахару завозилось огромное количество гумуса, засыпанного в громадные, на три тонны, мешки из асфальтеновой плёнки. Точно такой же, которой было покрыто дно водохранилищ, вырытых бульдозерами. Хотя всё решала техника, пятнадцати тысячам советских рабочих пришлось потрудиться.

По-моему, ни полковник Каддафи, ни председатель Мао, который пообещал прилететь на церемонию пуска водяных ловушек, так до конца и не поверили в то, что мой проект увенчается успехом. Во всяком случае денег нам за него пока что не заплатили, а они мне сейчас были очень сильно нужны. По дороге в Эль-Джамахирию, я отлично выспался, принял душ и побрился, а потому вышел из отеля на колёсах просто красавчиком. Наступило утро и вокруг водяной ловушки, которой местные специалисты уже дали название «Милость Аллаха», собралось несколько тысяч человек. Во всяком случае сюда точно съехались на грузовиках и джипах все ливийцы. Широкую вершину холма высотой в триста с лишним метров, строители ровно срезали мощными бульдозерами и на ней был построен продолговатый, овальной формы, пруд-накопитель глубиной в сорок метров, от края которого вниз шел широкий и длинный фиолетовый лоток водосброса. В длину пруд имел почти четыре километра и два с половиной в ширину, а над ним возвышалась двухсотметровая, коническая градирня диаметром в полкилометра, изготовленная из золотистых поликарбоновых панелей, окруженная широкой смотровой площадкой, к которой шел широкий мост. По нему мы и подъехали прямо к водяной ловушке, на которой были начертаны какие-то суры из Корана, но они меня не интересовали.

Когда минут через сорок на огромном золотистом вертолёте «Ми-28» прилетели полковник Каддафи и председатель Мао, я уже весь извёлся, хотя и должен был понять, что они не торопятся. Сотни две китайцев, одетых в одинаковые синие френчи и военные мундиры, пришли на площадку минут за десять до этого. Вскоре началось торжественное бла-бла-бла, после чего мы вошли внутрь ветровой ловушки. Тут же на холме, рядом с прудом-накопителем, стояло здание небольшой, но очень мощной электростанции с роторно-лопастным энергоблоком. Специально для руководителей двух государств на просторной площадке внутри водяной ловушки был установлен небольшой пульт с рубильником и как только торжественная часть закончилась и мы вошли внутрь и я предложил Муаммару Каддафи и Мао Дзэдуну включить эту гигантскую, но до безобразия примитивную установку. Они вдвоем дёрнули за рычаг и ничего не произошло. Кроме того, что напряжение было подано на сотни тысяч пластин холодильников, расположенных над нашими головами. Через круглое отверстие, перекрытое решетчатой конструкцией, были видны не только они, но и безоблачное небо. Не смотря на утро, жара стояла просто неимоверная и как только установка была включена, прохладный воздух стал опускаться вниз и я сказал:

– Пару минут терпения, товарищи, сейчас вы увидите самое настоящее рукотворное чудо.

Чудо-чудом, а дующий сверху ветерок-то всё усиливался и становился с каждой секундой всё холоднее и холоднее, но между тем конденсат стал образовываться на пластинах холодильников, по ним струйками потекла вода и через три с половиной минуты сверху сначала упали первые капли, а потом полился дождик, который усиливался с каждой секундой и я предложил всем поскорее выйти и закрыть огромные ворота, чтобы не промокнуть до нитки. Мы вышли из водяной ловушки и я первым делом указал своим заказчикам на то, как над двумя другими водяными ловушками, едва различимыми в жарком мареве, быстро сгущаются лёгкие, серебристо-белые облачка. После этого мы подошли к краю площадки и увидели, как фиолетовое дно пруда покрывается водой. Между тем внутри водяной ловушки уже шумел и грохотал тропический ливень, причём с градом и вскоре дно бассейна стало затягивать туманом. Это было только самое начало, но и оно уже показывало, что довольно скоро климат в этой низине, имеющей в длину шестьдесят километров, а в ширину сорок, окруженной высокими холмами, резко изменится. По расчётам Бойла температура понизится градусов до двадцати восьми в дневное время и повысится до двадцати ночью. Холодильники ведь только приводили в действие атмосферный насос, а дальше уже работала неисчерпаемая энергия солнца.

Вооружившись биноклем, я посмотрел на ближайшую возвышенность и увидел, как по её склону стекают вниз струи тумана. Это было временное явление, хотя и очень впечатляющее, но оно обладало невероятной притягательной силой, вот только наблюдать за этой картиной слишком долго нам не пришлось, так как у подножия водяной ловушки «Милость Аллаха» сильно похолодало и её также стал покрывать густой туман. Поэтому народ стал быстро разбегаться и разъёзжаться. Я сел в лимузин «Зил-114» вместе полковником Каддафи и председателем Мао и оба потребовали включить печку. Продрогли, однако, пока смотрели, как водяная ловушка качает воду из атмосферы. С вершины холма мы поехали к ближайшему городку, в котором уже вовсю строились коттеджи для китайских крестьян. Осмотрев первый же, председатель Мао остался им недоволен. Посмотрев на меня строгим взглядом, он сердито сказал:

– Борис, живя в таких домах, мои крестьяне очень быстро обуржуазятся и забудут о коммунистических идеалах. Громко фыркнув, я насмешливым голосом ответил:

– А меня это совершенно не волнует, товарищ председатель. К тому же это уже не ваши китайцы, а полковника Каддафи, вот пусть теперь у него и болит голова по поводу того обуржуазились они или нет. Главное ведь заключается не в этом, а в том, что уже в этом году они уберут с полей отличный урожай хлопка и риса, не говоря уже о том, что засадят все приусадебные участки овощами, разобьют сады и обзаведутся скотиной. – Повернувшись к полковнику, я добавил – Муаммар, ты приглядывай за ними, китайцы большие любители свинины, так что лучше сразу же перевести их на баранину и говядину, чтобы потом не было проблем, а вот мусульмане из них получатся никакие. Полковник Каддафи улыбнулся и сказал:

– Лишь бы из них получились хорошие земледельцы, Борис, а то ведь у нас в Ливии только на побережье люди работают на земле. Скажи, а из этого хлопка мы тоже сможем делать эти ваши «ивановские ситцы», которые могут менять цвет и рисунок?

– А зачем тогда, по твоему, я вообще завёл разговор о хлопководстве? – Ответил я вопросом на вопрос и сказал – Конечно смогут и уже очень скоро мы построим в Триполи две таких прядильно-ткацких фабрики, но только после того, как ты подпишешь контракт к производственным объединение «Силуэт». Ты ведь захочешь сделать их государственными.

Полковник Каддафи отрицательно помотал головой и ответил с широкой, дружелюбной улыбкой:

– Нет, пусть они станут акционерными народными предприятиями. Когда люди работают на себя, а не на государство, они почему-то добиваются намного лучших результатов. Нашему народу нужны ваши вечные «ивановские ситцы». – Погладив рукав своего одеяния, пошитого в силуэтовском ателье, полковник Каддафи добавил – В одежде, пошитой из этой удивительной ткани, ощущаешь прохладу даже в самую сильную жару.

Председатель Мао посмотрел на него с укором, но ничего не сказал. В Китае тоже решили взять на вооружение советский опыт, но пока что не заявляли об этом громко. В Триполи я полетел вместе с ними и как только мы добрались до столицы Ливии, полковник Каддафи немедленно выплатил мне по шестьдесят миллионов долларов за каждую ветряную ловушку, но я всё же пробыл в Северной Африке ещё четыре дня и улетел только тогда, когда вода из всех четырёх прудов-накопителей хлынула в котловину и стала заполнять водохранилища. Между тем работать в Эль-Джамахирие уже сейчас стало намного легче. Над котловиной то и дело сгущались тучи и даже шел сильный дождь, чего в Сахаре в мае месяце отродясь не бывало. Я же, пока ждал этого момента, слетал на вертолёте в Средиземное море, удалившись от ливийского берега на триста восемьдесят километров. Наискосок, от Эз-Зувайтина до Марселя советское трубопроводостроительное «Сибирь» прокладывало по дну Средиземного моря с заходом на Сицилию, Сардинию и Корсику трубопровод для перекачки в Западную Европу водородного топлива.

Это было уникальное сооружение, ведь на дно моря опускалась цельнотянутая поликарбоновая труба диаметром в два метра. На борту судна водоизмещением в триста тысяч тонн, стоял громадный экструдер, который не останавливаясь ни на минуту выдавливал из себя сверхпрочную золотисто-рыжую трубу с толщиной стенок в двадцать миллиметров. Она проходила через длинный тоннельный нагреватель, прокаливалась в нём до нужной температуры и с громким шипением, вздымая клубы пара, опускалась по наклонному слипу в море. На Сицилии, Сардинии и Корсике также строились трубопроводы. Их начали строить от побережья сразу в две стороны, в море, до точки рандеву с «Сибирью», к хранилищам, а также магистральный, но уже диаметров в метр с четвертью, ведущий в Италию. Этот трубопровод строила компания «Нафта-Аджип», но по советской технологии и хотя взорвать трубу было крайне сложно, итальянцы всё же решили закопать её на глубину в пять метров и хорошенько забетонировать. Мало ли какому дураку вздумается устроить диверсию, так пусть тогда хоть основательно потрудится, прежде чем убедится в том, что это была совершенно бессмысленная затея, ведь даже труба со стенками толщиной в пятнадцать миллиметров, это примерно то же самое, что и танковая броня в метр толщиной.

На борту «Сибири» я провёл почти двое суток. Ещё бы, там готовили такие пельмени, что от стола за уши не оттащишь. К тому же там меня никто не доставал вопросами и просьбами. В общем я просто отдыхал, хотя все остальные в это время работали, причём ударными темпами, ведь судно двигалось со скоростью семь километров в час. Однако, работа вовсе не была слишком уж сложной, ведь капитану корабля всего-то и требовалось, что выдерживать курс и стремиться положить трубу там, где поглубже, а что там будет находиться под ней, его совершенно не волновало, ведь разорвать эту трубу нельзя было ничем, кроме двух, трёх сотен тонн самой мощной взрывчатки, да, и это ещё не факт, что результат будет положительным. Это всё-таки поликарбон, а не какое-то там железо. Хорошенько отдохнув на борту «Сибири», я слетал на вертолёте в Эль-Джамахирию, посмотрел на то, как во всех трёх водяных ловушках хлещет сверху вода, а она лилась даже ночью, искупался в одном их прудов и вернулся в Триполи. Всё, моя африканская командировка на этом закончилась и мы могли возвращаться в Париж.

Напоследок я побывал в военном городке Африканского Корпуса Мира. Там мне очень понравилось. Особенно то, что солдаты быстро сдружились между собой и уже хвастались, кто со сколькими негритянками успел переспать. В Ливии с этим делом было строго, а вот в ЦАР или Уганде, запросто. А что, дело-то молодое, тем более, что жалованье даже солдатам выплачивали довольно большое и к тому же сам коммодор Стирлинг весьма спокойно относился к близким контактам с местным населением, но при этом сразу же заявил, что насильников будет уничтожать не столько морально, сколько физически. Ну, а если участь, что половина советских десантников была сертифицированными целителями, а вторая половина просто умела исцелять многие заболевания и тому же самому учились все остальные солдаты и офицеры, то с этим делом ни у кого не возникало особых проблем. Лично меня это нисколько не тревожило, поскольку за время своей командировки я раз десять слетал в Париж. А вот Нинон покинула нас уже очень скоро, поняв, что её присутствие на переговорах далеко не всегда бывает желательным. У Африканского Корпуса Мира уже был свой собственный аэродром и потому я прибыл туда в первую очередь за тем, чтобы сдать с рук на руки свою охрану. Мы закатили в штабе грандиозную вечеринку, а на следующее утро я сел в самолёт и улетел в Париж.

Глава 20

Революция в мире финансов

В Святом писании Первого инвестора, не зря сказано – «Одним маркетингом сыт не будешь, но и без него далеко не уйдёшь.» Вернувшись из Ливии, я всё лето крутился, как белка в колесе, но из Парижа почти не выезжал, если не считать того, что мы провели две недели в Сочи. Надо же было и мне отдохнуть, ведь я за это время проделал огромный объём работы, хотя кое-кто и остался ею недоволен. Однако, в уставе нашей компании было записано, что собрание акционеров проводится один раз в году, причём двадцатого декабря, а потому на всех критикунов я пилювать хотел с высокой колокольни. Цыплят по восемь считают и к тому же только осенью. Ну, а к осени добрые две трети построенных нами в Африке предприятий либо уже производили и поставляли на экспорт свою продукцию, либо получили отличные урожаи всего того, что они там посеяли.

Особенно меня в этом плане порадовали китайские крестьяне из Эль-Джамахирии. У меня сложилось такое впечатление, что по пути в Ливию они нашли способ, как увеличить сутки раза в два, иначе чем тогда объяснить, что уже к средине сентября месяца у них созрел на полях отличный, просто рекордный урожай хлопка и риса? Правда, им очень сильно помогли советские строители, которые идеально выровняли для них поля и построили прекрасную ирригационную систему, но всё остальное они же делали сами, приготавливали из глины, песка и гумуса питательную земляную смесь, заливали рисовые чеки водой и засаживали их вручную, хотя у них и имелась для этого техника, рисом. Нет, они, наверное, жили всё это время прямо в поле, хотя с другой стороны все приусадебные участки у них тоже пышно зеленели, а, уж, чего они на них только не высаживали, да, и домашней скотиной китайцы из провинции Сычуань обзавелись очень быстро. В Африку они приехали навсегда, а поскольку знали об этом заранее, то привезли с собой в глиняных горшках кости своих предков. Китайский опыт очень пригодился полковнику Каддафи и его соратникам. Отловив в песках какое-нибудь племя бедуинов или туарегов, он вёз их в Эль-Джамахирию и показывал, во что китайцы при наличии одной только воды и гумуса, поставляемого из Советского Союза, превратили самую гнусную и жаркую дыру чуть ли не во всей Сахаре.

После этого, посмотрев на то, как в водяных ловушках хлещет сверху тугими струями вода, бродяги пустыни дружно принимались чесать репу. Углеводородный завод в Триполи уже с середины июня работал чуть ли не на полную мощность, наполняя окрестности карамельным запахом и заставляя ливийцев заниматься любовью каждую ночь, а потому денег у полковника Каддафи было столько, что он, кажется, даже и не знал, куда их девать. Однако, его просто бесило то, что китайцы проявляют такие чудеса трудолюбия, а вот у ливийцев с этим делом почему-то туго. В общем прессинг он устроил им весьма жесткий и Ливия пусть и со скрипом, но всё же поворачивалась лицом к новой жизни и поэтому мы поставили в эту страну ещё дюжину водяных ловушек, но и эти деньги моментально разошлись. Дидье рвал и метал, называл меня бессердечной скотиной и транжирой, а также дураком и филантропом. В его устах это слово звучало похуже самого отборного русского мата, впрочем, он не стеснялся материть меня и на русском языке, причём виртуозно. Сказывалось частое общение с метеоровскими пилотами.

Ну, парень просто не знал, какую бомбу я собираюсь взорвать на финансовом рынке. Дидье всё это время упорно сражался за титул чемпиона мира, а потому ему было как-то недосуг вникать во всякие финансовые тонкости моего инвестиционного бизнеса. Тем временем настало время всё прояснить и в один прекрасный день, а это была среда, половина десятого утра, я приехал на базу нашей гоночной команды. Мой друг, одетый в рабочую спецовку, сидел в капсуле безопасности, извлечённой из болида вместе с ним, с ноутбуком в руках и яростно ругался с Жилем, так он назвал своего штурмана и главного помощника. Минувший этап он сумел выиграть просто каким-то чудом, а потому был жутко сердит на всех, кроме себя самого. Подойдя поближе, я громким, насмешливым голосом сказал:

– Жиль, пошли этого болтуна к чёртовой матери, а ты, умник, вылезай из яйца, у меня есть к тебе разговор.

Как первый вице-президент компании, Дидье обладал правом второй подписи на самых ответственных финансовых документах, но до сего дня ещё ничего не подписывал. Если мне это требовалось, то я просто ставил две первых подписи, чтобы не ранить его тонкую и нежную душу записного буржуина. Оторопело посмотрев на меня, Дидье спросил:

– А попозже никак нельзя? – Увидев мой взгляд, он тотчас воскликнул – Всё, понял, немедленно заканчиваю! – После чего громко крикнул – Баста, ребята! Собирайте машину в кучу. Оставим всё, как есть, и будем молиться Господу Богу.

Через пятнадцать минут Дидье вышел из бытовки гладко выбритый, чисто вымытый, надушенный дорогим парфюмом и одетый с иголочки. В руках он держал кейс со своим ноутбуком. Точно такой же был и у меня. Мы вышли во двор, я усадил его на пассажирское кресло «Гаммы», сел сам и сказал:

– Сегодня, Дидье, ты увидишь, как делаются по настоящему большие деньги. Боб Картузов выходит на высокую орбиту в финансовом мире и у тебя больше никогда не возникнет желания критиковать меня. Запомни этот день навсегда, парень. Мы выехали за ворота и Дидье спросил:

– Куда мы едем?

– В Люксембург, Дидье, там нас ждут ровно в три часа дня в одном на первый взгляд небольшом, но очень серьёзном банке такие же серьёзные и богатые покупатели. – Ответил я и тут же поправился – Точнее это я жду их в этом банке, услугами которого все они довольно часто пользуются.

С такими, практически ничего не означающими, словами я поехал к окружной дороге, чтобы выехать на дорогу Е-50, самый прямой путь, ведущий в Люксембург, где на час дня я назначил встречу с группой банкиров, пригласив их в банк «Женераль дю Люксембург». Хотя ехать было не так уж и далеко, я предпочёл выехать пораньше. Люксембург, как и люксембужцев, я не любил. Очень уж много их воевало в войсках СС на территории Советского Союза, но делать нечего. Увы, этот банк в середине семидесятых ещё не был сберкассой ЦРУ и являлся очень надёжным, когда речь шла о крупных финансовых операциях. Ну, и к тому же только в нём согласились собраться для встречи со мной крупнейшие банкиры США и Западной Европы, всего двадцать семь человек, которых мне удалось туда залучить крайне выгодным предложением. Для этого мне даже пришлось переменить свои собственные обязательства и в итоге подавляющее большинство наших заёмщиков согласилось на десятилетний кредит под всё те же пять процентов годовых. Все они сочли, что так для них будет намного надёжнее и выгоднее. По пути в Люксембург я не разговаривал с Дидье о делах. Мы всё больше обсуждали с ним ход чемпионата в Формуле-1, за которым я наблюдал не слишком внимательно. Других дел хватало.

В Люксембург, эту большую старинную деревню, мы приехали на два с половиной часа раньше и потому успели пообедать, прежде чем вошли в здание банка и направились в зал переговоров. Мы приехали на десять минут раньше и потому встречали всех остальных банкиров, чуть ли не как хозяева. Мы были клиентами банка «Женераль дю Люксембург», причём очень крупными и именно в этот банк я поместил на хранение наши авуары, векселя заёмщиков, выпущенные на гигантскую по нынешним временам сумму в четыре с половиной миллиарда долларов. Я сразу же обратил внимание, что все банкиры до одного входили в зал с почти точно такими же кейсами, как и у нас с Дидье. Даже американские. Консоли Геи прочно укоренились в банковской сфере, так как в её базу данных никто не мог проникнуть, даже я сам, если речь, конечно, не шла о счетах преступников, но и в таком случае я не мог ничего сделать без решения суда. Когда все банкиры расселись за столом, я попросил их достать свои ноутбуки, открыть и включить, а как только это было сделано, сказал:

– Господа, взглянув на экраны, вы можете убедиться в том, что на сегодняшний день наша компания имеет на руках векселя, выпущенные нашими заёмщиками, на сумму в четыре с половиной миллиарда долларов. Бизнес каждого из наших заёмщиков застрахован и поэтому к векселям прилагаются страховые полисы крупнейших страховых компаний мира. А теперь, господа, взгляните на экран и вы увидите на нём банковские облигации, выпущенные банком «Женераль дю Люксембург» на основании наших авуаров. Эти облигации гарантируют выплату пяти процентов годовых на сумму капитала и будут погашены ровно через десять лет с момента их выпуска. Я, конечно, мог бы выпустить их на финансовый рынок, но меня это не устраивает по той причине, что в таком случае облигации должны иметь очень маленький номинал. Так ведь недолго разориться на бумаге. – Банкиры, которые уже увидели, что облигации выпущены с номиналом в десять, двадцать пять, пятьдесят и сто миллионов долларов, а также видя письмо Федеральной резервной системы США, разрешающей компании «Картузов Индустриаль» номинировать свои ценные бумаги и проводить андеррайтинг в любых банках в долларах США, тут же сдержанно рассмеялись – Поэтому я предлагаю вам купить эти облигации по их номинальной стоимости.

Банкиры тут же стали настороженно переглядываться, а некоторые, пододвинув консоли к себе поближе, принялись что-то тихо шептать, причём они явно произносили вслух какие-то кодовые слова и фразы. Представитель банка «Джи Пи Морган» отреагировал первым, сказав вполголоса:

– Мистер Картузов, подпишите меня для начала на двести пятьдесят миллионов долларов. Меня вполне устраивает обеспечение ваших бондов. Если вы согласитесь продать мне такие же облигации, но уже без обеспечения, с дисконтом в семь с половиной процентов, то я вложу в них ещё семьсот пятьдесят миллионов. Причём немедленно. Вы ведь собираетесь в скором времени перебраться в Соединённые Штаты и заняться нашим задним двором, насколько я осведомлён? Для начала я всё-таки понизил аппетиты американца:

– Дисконт для вас составит шесть процентов, мистер Колмен, так как мне уже очень скоро понадобится очень много денег для того, чтобы у меня были полностью развязаны руки. Что же касается американского заднего двора, то наша компания займётся этим сразу после нового года, но я всё же прошу вас не забывать о том, что африканский инвестиционный рынок ещё не исчерпан. На этом континенте нам предстоит ещё так много работы, что её хватит на все три десятилетия.

После этого всего за каких-то полчаса я разместил в крупнейших банках планеты выпущенные по нашему заказу банковские облигации на сумму в двенадцать с половиной миллиардов долларов и при этом банкиры, купившие их у меня, знали чуть ли не с точностью до цента, в какие именно проекты будут вложены все эти деньги и с какой отдачей. Больше всего я порадовал американских банкиров, сказав что второй точно такой же завод, какой мы построили под Парижем, будет построен в Новом Орлеане и что там же я намерен построить ещё и углеводородный завод, а во Франции, в Марселе, будет построен третий завод по образу и подобию первого. Меня тут же спросили:

– Мистер Картузов, когда вы планируете предложить нам бумаги третьего выпуска и на какую ориентировочно сумму? Вы ведь сами не дали нам поднять планку и остановились на двенадцати с половиной миллиардах долларов. Слегка кивнув, я ответил:

– Господа, сначала я хочу вам показать кое-что весьма интересное и впечатляющее в Нью-Йорке весной будущего года, и только после этого расскажу вам о своих новых инвестиционных планах. Думаю, что к тому времени страховщики тоже пойдут мне навстречу и застрахуют также третью эмиссию облигаций. Как вы понимаете, мои проекты все в первую очередь связаны с подъёмом экономики в развивающихся странах. Кто-то из банкиров хмуро буркнул громким голосом:

– Всё понятно, значит это снова будет что-то грандиозное, вроде ваших водяных ловушек, мистер Картузов, хотя и ваша нацеленность на Африку тоже, оказывается, способна принести большую прибыль. Меня во всём этом поражает только одно, почему до этого так и не смог додуматься ни один из тех идиотов, которые приходят ко мне за кредитами?

После этого мы выпили по бокалу шампанского и как только Дидье оставил образец подписи в банке «Женераль дю Люксембург», заработавшем на моей сделке свыше ста миллионов долларов, мы отправились в обратный путь. Сделка прошла тихо и гладко и при этом имелась стопроцентная гарантия, что о ней не скоро станет известно во всём мире. Всю остальную работу банк проделает уже без меня и Дидье, а Гея проконтролирует её исполнение. Главное в любом случае мы сделали, закачали на свой люксембургский счёт, на котором лежало всего триста миллионов франков, одиннадцать миллиардов шестьсот сорок два миллиона долларов и хотя они поступят на счёт дня через три, не раньше, я уже мог спокойно планировать новые траты. Потрясённый моей прытью Дидье молчал почти час, прежде чем, уже на территории Франции, спросил:

– Боб, как тебе пришла в голову такая гениальная идея? Пожав плечами, я ответил:

– Не вижу в ней ничего гениального, Дидье. Это самый банальный андеррайтинг. Сначала ты доказываешь всем, что хорошо разбираешься в бизнеспродюссировании, а потом просишь банк помочь тебе привлечь деньги других банкиров в свои новые проекты, сулящие большую выгоду. Самое главное здесь не зарываться и не надувать денежный пузырь, а не то он с оглушительным грохотом лопнет. Ну, а что касается гениальных идей, то об одной такой мир узнает уже через месяц, но о ней я тебе тоже не стану ничего рассказывать, чтобы не сглазить.

После возвращения в Париж я три недели работал в обычном режиме, то есть не больше восьми часов в день, а после этого, заблаговременно выслав президенту Сенгору, полковнику Каддафи и королю Хасану Второму все необходимые материалы, снова вылетел в Африку. Сначала в Сенегал. За это время на чёрном континенте не произошло сколько-нибудь серьёзных событий если не считать того, что советские и юаровские войска были полностью выведены из Анголы ещё до начала гражданской войны, благо их было совсем немного, и отряды Корпуса принялись разоружать обе враждующие стороны, попросту вынудив их создать коалиционное правительство. Марксист душ Сантуш и маоист Савимбе, немного подумав, поделили власть и стали готовиться к тому, чтобы их страна стала ещё одной инвестиционной площадкой в Африке. Помимо этого, отряды Корпуса гонялись по всей Африке за всяческими повстанцами, а также выпроваживали из неё «диких гусей». Стреляли они крайне редко, да, и то обычно вверх, но зато били морды от всей души, но после этого обязательно лечили своих пациентов. Даже тех, кого передавали в руки правосудия. В общем в Африке появился новый шериф и ему были по барабану все договоренности прежних времён.

В Дакаре меня на этот раз встречал сам президент, а не кто-то из его помощников и мы прямо из аэропорта отправились в его загородное имение, чудесную постройку, возведённую в национальном стиле. Леонард Сенгор очень внимательно изучил все те материалы, которые он получил от меня. Честно говоря, он даже испугался того, что я предлагал ему сделать, а именно, насытить внутренний рынок деньгами, то есть попросту включить печатный станок, но денежные знаки печатать точно такие же, как и старые и их новизна должна заключаться только в одном – в повышении степени защиты денег. Вообще-то печатать эти новые африканские франки собирались мы и не на бумаге, а на специальном асфалтеновом пластике такими же асфальтеновыми красками. Новые деньги нельзя было помять, порвать или сжечь, настолько прочными они были. Их должны были менять на старые один к одному, но при условии, что деньги были заработаны или получены любым легальным способом. Если кто-то при этом не заплатил налоги от своих сделок, но они не имели криминального характера, то ему просто нужно было заплатить налоги и спать спокойно и к этому я предлагал тоже относиться спокойно. Ну, а перепугался президент Сенгор потому, что я предлагал увеличить денежную массу в стране примерно в семь с половиной раз.

В Сенегале был в обращении африканский франк, единая валюта африканского финансового сообщества, имеющая хождение в восьми странах Западной Африки и ещё в пяти странах Центральной Африки. Он менялся на французский франк один к одному, вот только в Сенегале этих самых африканских франков на руках у населения было совсем мало. Часть эмиссии предназначалась для того, чтобы восполнить денежные средства бизнесменов в порядке замены купюр, на это уходила ровно треть денег, ещё треть нужно было распределить всяко разно среди граждан Сенегала, а последняя треть оставалась в руках государства. Леопольд Сенгор, как только мы сели в его лимузин, чуть ли не со страданием в голосе громко воскликнул:

– Борис, то что ты предлагаешь сделать, это чистое самоубийство. После этого мгновенно наступит инфляция…

– Кто это сказал вам такую чушь, Лео? – Перебив спросил я президента и насмешливо добавил – При случае плюньте ему в рожу. Этот идиот ничего не понимает в финансах и экономики. Поймите, Лео, сталь до некоторых пор была хлебом промышленности, но теперь её с огромным успехом заменил поликарбон, он вкуснее, сытнее и намного дешевле, не говоря уже про лучше, а вот деньги, к вашему сведению – кровь экономики государства. Не вам мне говорить, что представляет из себя человек, если он потерял половину своей крови.

Чтобы не напрягать мозг президента, я сделал паузу и Леопольд Сенгору уныло сказал:

– Если верить Юму и Фишеру, то это не совсем так. Деньги это прежде всего мерило ценности и чем их больше, тем выше цены, а мне вовсе не нужна инфляция в стране. Коротко хохотнув, я воскликнул:

– Да, незадача! Ни Дэвиду Юму, ни Ирвингу Фишеру, а вместе с ними Джону Кейнсу, всем этим плутам и жуликам, мы с вами уже не сможем плюнуть в их хитрые морды, так как они давно умерли. Лео, они специально выстраивали деструктивную систему дикого, оголтелого рынка, чтобы Великобритания могла нагло выкачивать деньги отовсюду, до куда дотягивались руки самой алчной в мире империи. Поймите, если у вас в стране не будет стабильного покупательского спроса на товары, причём спроса обеспеченного соответствующей денежной массой, ваша экономика рухнет так и не встав на ноги. То, что я предлагаю вам сделать, то есть рекомендуемая мною эмиссия денег, это ничто иное, как переливание крови человеку, перенёсшему тяжелую операцию. Экспорт замечательная штука, Лео, но именно он заставляет бизнесменов платить рабочим как можно меньше, чтобы их продукция была конкурентоспособной на внешнем рынке. Отсюда провал внутреннего рынка и ненависть в бизнесменам, которые автоматически становятся компрадорами все до единого. Мы с Геей всё посчитали и рекомендуем вам напечатать ровно столько денег, сколько сегодня может легко и безболезненно переварить ваша экономика. Не больше, и не меньше. Это резко подстегнёт рост внутреннего потребления и что самое главное, сенегальцы наконец почувствуют на себе, что они имеют национальный бизнес, а не очередную толпу грабителей, втаптывающих их в грязь. Поверьте мне на слово, национальному бизнесу вы можете приказать ни в коем случае не повышать цены в связи с ростом доходов населения, но только не компрадорам. Рабочие сейчас у вас и так получают довольно приличную зарплату, но их-то в стране ещё очень мало. Президент кивнул и согласился:

– Да, это так. Безработица в стране по прежнему высокая, ведь из Франции вернулось очень много людей и их квалификация на порядок выше, чем у всех остальных сенегальцев. Но, пойми меня, Борис, некоторые твои предложения звучат для меня просто чудовищно. Ты предлагаешь, чтобы правительство выплатило чуть ли не половине сенегальцев компенсацию за то, что их предки были проданы в рабство.

– Правильно, нечего всё переваливать на белых. – Утвердительно сказал я – Американцы и бразильцы покупали рабов у негров, вождей прибрежных племён, а те, получив из рук белых оружие, отправлялись за рабами вглубь страны и даже совершали очень дальние экспедиции. А ещё я предлагаю выплатить колониальную компенсацию, затем компенсацию за потерю пенсий, компенсацию за то, что никого уже ненужно будет лечить и так далее. Господи, Лео, назовите это как хотите, но дайте своим людям денег, чтобы они могли купить себе на них новые дома, красивую одежду, наконец те автомобили, которые уже полным ходом выпускает ваш новый завод, многие другие товары и те продукты питания, которые им сейчас попросту недоступны. Это автоматически приведёт к повышению зарплат на ваших предприятиях, а также к строительству новых предприятий, чтобы удовлетворить выросшие потребности населения. Поверьте, Мамма Гея хотя и не имеет рук, а всё же задушит любого гада, который, пользуясь моментом, вздумает повысить цены. Она просто откажется с ним сотрудничать и он немедленно вылетит в трубу со своей алчностью. Но ведь и вы можете спокойно ввести такие налоги на сверхдоходы, что никто не захочет остаться без штанов. Это даст вам нулевую инфляцию, а людей приучит к чему-то хорошему, что нужно будет оплачивать упорным, прилежным трудом, так как лодыри не получат больше от государства ни единого франка, пусть хоть сдохнут с голода. Президент Сенгор вздохнул и признался:

– Борис, мне с самого начала понравились твои рассуждения и особенно то, что ты написал о возросшем давлении экономики на человека. Да, объемы экономике в нашей стране резко увеличились, выросло экономическое давление на него, но какой-либо значительной компенсации за это, наши люди ещё не получили. Хорошо, махнув рукой на все свои атавистические страхи, я обращусь к нации с твоим проектом и призову депутатов Национальной Ассамблеи одобрить его во имя блага нашей страны.

На этот счёт у меня были несколько иные планы и потому на следующий день президент Сенгор в первую очередь вызвал к себе премьер-министра и министра финансов, чтобы я обрисовал им суть своего нового финансового проекта. Его обсуждением мы занимались до вечера, после чего все трое на нашем самолёте тайно вылетели во Францию. На этот раз полёт проходил на сверхзвуковой скорости и потому уже через полтора часа мы сошли с борта самолёта на военном аэродроме под Парижем. Нас встречал там премьер-министр Франции. Мы не поехали в Париж. Президента Сенегала вместе с его главными помощниками повезли в загородный правительственный замок, где должны были пройти консультации по поводу денежной эмиссии. Мне пришлось также отправиться в этот замок и провести в нём ночь с гостями, чтобы те чувствовали себя спокойнее. Впрочем, не только им следовало принять на ночь успокоительного. Жак Шабан, прочитав мой проект, тоже пришел в неописуемое волнение и на следующий день прибыл в загородный замок вместе с президентом Франции, при этом оба приехали в него тайно, без огромного эскорта машин и кучи советником, взяв с собой одного только министра финансов, чтобы им было сподручнее отбиваться от меня и от того, что я предлагал.

Когда все собрались в большой, красивой беседке, погода позволяла провести беседу на свежем воздухе, та началась с того, что мне пришлось очень подробно рассказать о своём предложении. Делал я это объясняя каждый пункт и сопровождая всё подробными расчётами. Их суть сводилась к следующему, производственные мощности в Сенегале менее, чем за год выросли в восемнадцать раз и теперь эта страна остро нуждалась в платежеспособном спросе на свою продукцию. Экспорт Сенегала вырос в двенадцать раз и составил за полгода почти полтора миллиарда франков, то есть четыреста три франка на человека за год, если ничто не изменится. При этом все предприятия, кроме пищевых, были загружены всего на сорок два процента, а ведь до конца года только количество заводов и фабрик должно удвоиться. Ну, и куда, спрашивается девать их продукцию? Тем более, что в Сенегале, помимо строительства производственных предприятий, стремительно шло перевооружение сельского хозяйства и за пределами городов создавались почти три с половиной тысячи, я чуть было не сказал – колхозов, но вовремя заменил их на агрофирмы и крупные фермерские хозяйства. Заканчивая свои объяснения, я так увлёкся патетикой, что громко воскликнул:

– Господа, мы не возрождаем в Сенегале сельское хозяйство, мы создаем его с нуля и делаем основной упор, как это ни странно, на животноводство, а оно даст свои первые плоды не ранее, чем через четыре года, ведь сейчас мы закладываем только кормовую базу. Ну, и что будут есть в эти четыре года почти три миллиона человек? Сейчас они получают пусть и небольшие, но всё же пособия от нас, а также рыбные супы от президента Сенгора, но меня это не устраивает. О земледелии мы тоже не забываем и даже собираемся разбить огромные виноградные плантации на юго-востоке страны, на возвышенностях… Жак Шабан тут же перебил меня:

– Борис, не смешите меня. Вам не удастся вырастить в Сенегале хоть сколько-то приличный урожай винограда. Там не бывает зимы и поэтому ваши труды напрасны. Нахально ухмыльнувшись, я насмешливо сказал:

– Жак, вы плохо следите за тем, что происходит в Сенегале. Зиму в Африку мы уже привезли и уже сейчас в тех районах наши рабочие приступили к строительству сорока больших водяных ловушек, так что пусть и не сугробы, но лёгкий снежок по ночам, я вам там гарантирую на довольно большом пространстве. Заодно они в течении всей зимы будут снабжать поля на равнине водой для полива. В этом проекте принимают участие крупнейшие винодельческие компании Франции, правда, мы его не афишируем слишком громко, но вас то ваши помощники должны были известить. Таким образом, господа, примерно пять с половиной миллионов сенегальцев из семи с половиной, не считая полумиллиона репатриантов, сейчас хотя и трудятся, вынуждены сидеть на пособии, так как они не получают никакой зарплаты.

Как только я парировал реплику Жака Шабана, президент Франции посмотрел на того с укором, но президент Сенегала, дождавшись паузы, немедленно пришел к нему на помощь. Пристально посмотрев на меня, он спросил:

– Борис, почему даже я ничего не знаю о том, что ты привёз к нам в Сенегал зиму и снег? Ты не боишься, что тем самым будет разрушена наша экосистема?

– Какая экосистема, господин президент? – Нахально поинтересовался я у своего оппонента – Та, которую вы давно уже съели? Нашли о чём вспомнить после того, как в Сенегале были истреблены все крупные животные. Не волнуйтесь, ничего страшного не произойдёт, если на холмах, расположенных вдоль границы с Мавританией и Мали, встанут водяные ловушки и от них потечёт вниз холодный воздух, а вместе с ним и вода по лоткам, чтобы орошать поля в сухой зимний период. Тогда ваши земледельцы будут гарантированно снимать два урожая в года, а на некоторых культурах, таких, как соя, так и все три. Это очень дорогостоящий проект, господин президент, но он превратит весь Сенегал в цветущий оазис, хотя ваша страна и без наших водяных ловушек не является пустыней, но с ними вы будете иметь куда больше экономических и прочих выгод. Жорж Помпиду усмехнулся и сказал:

– Господа, я полагаю, что Борис прав. Его критика, направленная в адрес монетаристов, совершенно справедлива, особенно если вспомнить, что у них и без него хватает критиков. К тому же лично я, как и Борис, тоже не доверяю ни воззрениям англичанина Юма, ни воззрениям американца Фишера. Этот молодой человек прав, характеризуя их теории, как способ обокрасть весь мир. Сначала Британская империя, а потом Соединенные Штаты только этим и занимались. – Слегка поклонившись сенегальским гостям, он добавил – Как вам это прекрасно известно, Леонард, только французы, которые помогли создать на тех территориях, куда они пришли в Африке, единую валюту – африканский франк, меняли её на франк французский по курсу один к одному. Мне нравится проект Бориса и я хотел бы видеть точно такие же расчёты, сделанные для французской экономики. Мы тоже склонны во всём полагаться на рынок, как самый лучший регулятор экономики, но почему-то всегда упираемся в кризис. Полагаю что потому, что забываем о государственном регулировании рынка. Как только президент умолк, я с вежливым поклоном сказал:

– Вы совершенно правы, ваше превосходительство. Рынок это всего лишь прилавок в магазине или где угодно, по одну сторону которого стоит продавец, а по другую покупатель. Тем не менее этот прилавок находится на территории конкретного государства со своими законами и купля-продажа товаров за прилавком осуществляется с помощью национальной валюты. Вот и спрашивается после этого, почему в шаге от прилавка все законы государства действуют в полном объёме, а на самом прилавке они как бы отсутствуют. Отсюда и происходит жульничество, обман, обвес, а также явная спекуляция. Точно сосчитать, сколько денег должно находиться в обращении во Франции, не составляет никакого труда, как и вложить их в кошельки французов. Во Франции это проще всего сделать через зарплату. Как только первые рабочие из Африки потянулись к себе на родину, повсюду сразу же стали раздаваться голоса: – «Ах, теперь Франция зарастёт грязью! Некому будет убирать мусор!» Господин президент, если вы повысите зарплату коммунальным рабочим и служащим в четыре с половиной раза и вооружите их нашей техникой, которую мы готовы начать производить, то вся Франция будет сиять такой чистотой, которой не было никогда даже в Версале. Ну, разве что зимой так чисты Французские Альпы.

Президент Франции демонстративно похлопал в ладоши и с широкой улыбкой сказал:

– Браво, Борис. Вы попали точно в цель. Любой труд, даже самый грязный, можно сделать престижным, повысив плату за него. Жак, как только мсье Картузов вернётся из Сенегала, займитесь расчётами по образу сенегальских. – После чего с всё той же улыбкой попросил меня – Борис, у вас имеются при себе образцы новых банкнот? Я хотел бы взглянуть на них.

Конечно же банкноты у меня имелись и я пустил их по рукам. Они были точно такими же, как и прежние африканские франки, только немного ярче и красочнее. Чтобы ни у кого не возникло сомнений в их прочности, я тотчас принялся терзать одну банкноту сначала перочинным ножом, затем попытался измять её, а после всего ещё и попытался поджечь купюру в сто франков зажигалкой, но той было хоть бы хны. Министр финансов Франции глядя на этот тут же сказал:

– Господин президент, Франции нужны именно такие деньги, которые не боятся никаких передряг. Жан Шабан ворчливо заметил:

– А также такая финансовая система и такие ограничительные законы, касающиеся рынка, которые полностью исключат любую возможность кризиса. – Насмешливо фыркнув, он пояснил свою мысль – В отличие от вас, господа, я уже успел прочитать рекомендации мсье Картузова и нахожу их весьма полезными для нашей страны. Однако, Борис, для того, чтобы Франция могла ими воспользоваться в полной мере, нам срочно нужны компьютерные консоли Геи. Их тотально не хватает. Ты можешь хоть как-то посодействовать нам в этом? Ведь их, насколько я это знаю, производят в Советском Союзе на том самом заводе, который был построен по твоим чертежам.

Именно этого, по большому счёту, я и ждал от всей своей затеи с африканскими франками. Чуть склонив голову, я ответил:

– Ваши превосходительства, всё в ваших руках. Если вы того пожелаете, то уже через месяц наша компания построит вблизи Пуаси дю-Индустриаль завод по производству компьютерных консолей. Кстати, как вы отнесётесь к тому, чтобы каждый француз смог носить с собой телефон и разговаривать с кем угодно находясь в любой точке земного шара? – Достав из внутреннего кармана свой спутниковый телефон и протянув его президенту Франции, я пояснил – Их мы тоже можем начать производить на нашем новом заводе, ведь и эти спутниковые телефоны являются по сути дела компьютерной консолью Геи. Как вы видите, господин президент, в моём телефоне даже имеется небольшая фото и видеокамера, с помощью которой я могу получать вполне приличные снимки. Если хотите, я покажу вам последние, которые сделал сегодня утром в парке этого чудесного замка.

Спутниковый телефон, изготовленный на «Метеоре», являлся по своей сути смартфоном, причём довольно большим, размером почти с мою ладонь. Он был оснащён антенной, выдвигающейся из корпуса толщиной в два сантиметра и имел откидывающуюся рамку видоискателя, так как в нём была установлена мощная оптика и потому видеокамера с двенадцатикратным увеличением располагалась вдоль корпуса в его верхней части, но и качество снимков и видеозаписей было просто отменным. Показав на экране размером семь на двенадцать сантиметров несколько фотоснимков и пару коротких видеозаписей, я предложил Жоржу Помпиду позвонить кому-нибудь, чтобы убедится в том, что это ещё и самый обычный телефон, но предупредил, что соединение с абонентом будет сделано через Москву. Не смотря на это президент сделал звонок какому-то своему другу и, отдавая мне телефон, с задумчивым видом поинтересовался:

– Борис, вы сможете сделать так, чтобы оператором связи была французская, а не советская компания? Улыбнувшись, я с некоторым ехидством ответил:

– Господин президент, я даже смогу сделать так, что эти телефоны почти полностью, кроме миниконсоли Геи и источника питания, а это очень мощный аккумулятор, будет производить компания «Алкатель». Ну, может быть они не смогут изготавливать на первых порах точно такую же ТФТ-матрицу для экрана, да, и с оптикой у них тоже могут возникнуть на начальном этапе некоторые проблемы. Во всём же остальном это будет французский телефон, но вот с компьютерными консолями этого не получится. Увы, но производством самых важных их компонентов будут заниматься только русские специалисты.

– До тех пор, пока Советский Союз и Франция не станут союзниками? – С ещё большим ехидством спросил Жорж Помпиду и с улыбкой подвёл итог – Господа, мне всё ясно. Леонард, вы можете смело реформировать всю финансовую систему вашей страны, Франция вас подстрахует. Для нас очень важен тот опыт, который будет наработан вами и если всё пройдёт именно так, как расписал наш друг Борис, то и мы поступим точно так же. Ну, а вы, Борис, подготовьтесь к следующей поездке. Десятого ноября я отправляюсь с официальным визитом в Советский Союз и хочу, чтобы вы сопровождали меня в качестве гида. Простите, господа, но меня ждут срочные дела.

Президент Франции покинул нас, а мы остались и принялись за проработку отдельных деталей моего плана финансовой реформы в Сенегале. Примерно через час после того, как Жорж Помпиду уехал, мне был задан главный вопрос:

– Борис, за какой срок ваша компания сможет напечатать для Сенегала новые купюры и что для этого нужно?

Кивнув, я ответил президенту Сенгору, с которым сдружился за последнее время и довольно сильно:

– Лео, три «Антея» уже загружены контейнерами с новыми африканскими франками и готовы вылететь в Сенегал по вашему первому приказу. Обо всём остальном мы можем поговорить уже в Дакаре, но на обратном пути я предлагаю вам посетить Ливию и заглянуть на несколько часов в Эль-Джамахирию. Ну, а поскольку такие вещи не делаются тайно, то я прошу вас позвонить полковнику Каддафи и сказать ему, что вы хотите посмотреть на то, во что китайские крестьяне превратили Сахару.

В Ливию мы смогли вылететь только на следующий день, рано утром. На этом настоял Муаммар Каддафи, а поскольку в этой стране он был хозяином, мы ничего не могли поделать. Ну, а поскольку для нас была тут же подготовлена целая программа, то торчать там нам предстояло аж три дня и потому «Антеи» остались во Франции, а мы полетели в Ливию на «Як-40». Хотя визит и был неофициальным, в аэропорту президента Сенгора встречал сам лидер ливийской революции, причём с большой помпой. Из аэропорта мы сначала направились в гости к коммодору Стирлингу и только потом, прихватив его, во дворец полковника Каддафи. Уже через полчаса мне стало ясно, что ещё один мой коварный план удался. Муаммар Каддафи после очередной пышной церемонии, ловко передав президента Сенгора в руки Бобби Стирлинга и приехавшего вместе с ним Большого Ману, жестом предложил мне покинуть атриум и мы уединились в роскошном кабинете, обставленном в типично пышном, сугубо восточном стиле с пышными коврами, оттоманками и расшитыми золотом по шелку подушками. Не хватало только одалисок, но вместо них мне предложили кальян, от которого я отказался и закурил сигарету «Мальборо». Муаммар не обиделся, а лишь широко улыбнулся и практически сразу же сказал:

– Раффи Борис, мне стало известно, что ты продал банкирам свои облигации, выпущенные на очень крупную сумму. У меня к тебе такое предложение. Ливия купит у тебя точно такие же облигации на сумму в двадцать миллиардов долларов. Нарисовав на лице осторожную улыбку, я спросил:

– Муаммар, мне нужны деньги только для того, чтобы инвестировать их экономику самых бедных стран. Не проще ли тебе вложить эти двадцать миллиардов в экономику Ливии самому?

Полковник Каддафи ответил мне огорчённым вздохом и такими словами, сказанными с лёгкой грустью:

– Борис, я только потому пошел на эксперимент с китайскими крестьянами, что хотел таким образом убедиться в правоте твоих слов, когда ты говорил мне, что даже Сахару можно превратить в цветущий край и для этого всего-то и нужно, что применить соответствующую технику и проявить трудолюбие. Если мы станем раздавать людям деньги, то навсегда их потеряем даже в том случае, если на них будут построены новые заводы и фабрики. Ливийцы хитрый народ, они найдут способ, как привезти в страну египетских феллахов или алжирцев. Если за дело возьмёшься ты, то тогда этого не произойдёт. После того, как ты спустил в Сахару с небес воду, они считают тебя святым и к тому же они все почему-то считают, что Мамма Гея твоя дочь.

Когда Муаммар Каддафи назвал цифру, мне почему-то сразу же припомнилось, что именно такая сумма ливийских вкладов зависла в Почтовом Банке Испании. Кочевряжиться мне было ни к чему и я решительно и твёрдо ответил:

– Хорошо, Муаммар, я приму эти деньги, но у меня будет такая просьба. Пусть это будут не банковские, а корпоративные облигации. В любом случае я застрахую вклад Ливии и приложу к облигациям страховку. Так я потеряю какую-то часть денег, но зато у тебя будет стопроцентная гарантия, что Ливия их никогда не потеряет. Ну, а я через эту страховку всегда смогу отсудить свои деньги у любого заёмщика, если он захочет меня обмануть. Полковник Каддафи строго сказал:

– Раффи, это будут кто угодно, но только не ливийцы. Гнева Маммы Геи они боятся даже больше, чем моего. Послушай, может быть она и в самом деле твоя дочь? Кивнув, я ответил:

– Да, так оно и есть, раффи Муаммар. Советские учёные, которые разрабатывали этот почти живой компьютер, сделали очень многое, но только мне удалось завершить их работу, а потому частица меня и ещё двух женщин, которые являются её матерями, вложена в Гею и эта частица образ наших мыслей, наша любовь к людям и тревога за их судьбы, в общем много чего такого, чем мы живём и чем дышим. Ты ведь уже успел, наверное, убедиться в том, что я не делаю никакого различия между людьми и забочусь о каждом человеке? Это мой образ мыслей, раффи Муаммар, который заставляет меня работать и делать всё, чтобы на нашей планете люди не голодали и не убивали друг друга. Пристально посмотрев на меня, Муаммар сказал вполголоса:

– Да, ты действительно святой, раффи Борис и наши имамы не зря говорят, что хотя ты и христианин, отмечен пророком. Вот поэтому я и хочу доверить тебе деньги ливийского народа.

Глава 21

Рукотворная зима в Африке и обычная в Советском Союзе

На следующий день после прилёта в Ливию мы отправились в Эль-Джамахирию. Поскольку водяные ловушки обслуживали советские специалисты, мне не составило особого труда созвониться с ними и попросить врубить одну из них на максимальную мощность, чтобы та поработала в таком режиме всего сутки. Ну, а прилетев в Эль-Джамахирию на правительственном вертолёте, мы сразу же поехали к водяной ловушке «Милость Аллаха» и когда подъехали поближе, то все ахнули. Не только весь холм, но и его подножие километров на пять вокруг было покрыто десятисантиметровым слоем снега. Водяная ловушка уже не морозила воздух, но сверху, из густой облачной линзы ещё сыпались снежинки, но температура воздуха снаружи была не ниже минус трёх градусов. Полковнику Каддафи к такой было не привыкать, ведь порой температура в Сахаре понижается ночью с плюс пятидесяти до минус пяти градусов, но президент Сенгор, выйдя из лимузина, сразу же зябко поёжился. Мне вовсе не было нужды морозить его и потому, показав, что вода в бассейне покрыта льдом, хоть на коньках катайся, мы вернулись в машину, сенегалец с восхищением в голосе сказал:

– Господа, это настоящее чудо. Я увидел в Сахаре, в горячем сердце Африке снег и лёд не на вершине Килиманджаро или Камеруна, а на небольшом холме. Борис, вот теперь я действительно поверил в то, что ты способен принести в Африку не только русские технологии, но и русскую зиму с её снегом. Муаммар улыбнулся и вставил своё словечко:

– Леонард, друг мой, ты ещё не видел того, во что превратили Сахару хотя и почти безграмотные, но очень трудолюбивые китайцы. Думаю, что и тебе в Сенегале стоит организовать точно такое же поселение, чтобы глядя на китайцев, сенегальцы трудились так же усердно.

Вообще-то Муаммар был полностью прав. Трудолюбия сенегальцам всё же не хватало и потому даже сенегальцы, вернувшиеся из Франции, часто называли их, в сердцах, ленивыми ублюдками. Однако, поскольку чисто ручного труда на предприятиях было не так уж и много, и на сенегальских предприятиях работа налаживалась. Главное ведь заключалось в том, что сенегальцы не были тупыми идиотами. Ну, а когда мы въехали в первый китайский городок, жители которого были одеты уже куда более нарядно и ярко, чем по приезду, президента Сенегала и вовсе охватил восторг, когда он увидел, что вокруг всё пышно зеленеет. Китайские крестьяне засадили различными растениями буквально каждый клочок земли и только что на крышах своих коттеджей из поликарбона они не разбили плантаций. В городке нас ждали и сразу же повели осматривать самую ухоженную усадьбу. От нашей компании китайские крестьяне получали практически полностью оснащённые всем необходимым для жизни дома, в которых имелись даже телевизоры, но самое главное, в каждом доме стояла компьютерная консоль и Мамма Гея с её экрана учила как детей, так и взрослых.

К тому же на каждую усадьбу полагалось три велосипеда, четыре мотороллера, лёгкий трайк и пикап, а также небольшой тракторёнок. Всего этого мы не показывали председателю Мао, а не то он точно обиделся бы на нас за излишнюю щедрость. Всё это китайцам ещё только предстояло отработать, но в их трудолюбии я нисколько не сомневался. Если я чего и боялся, так это только одного, как они смогут вписаться в мусульманский мир. Между тем в этом городке ровно четверть домов изначально была предназначена для поселенцев другой национальности и они не замедлили в них заселиться. Это были туареги и я потребовал, чтобы нас отвели в одну из таких усадеб, а поскольку у меня имелся куда более надёжный проводник, чем местный градоначальник, хитроватый на вид дядька лет пятидесяти, то мы поехали именно туда, куда повёл нас Дейр. Ну, а привёл он нас, можно сказать, почти в точно такую же усадьбу, как и китайская, только в ней её хозяин держал в просторном помещении для скота с десяток лошадей и в загоне блеяло с полсотни коз. Правда, семейство туарегов засадило свой огород то ли просом, то ли ещё каким-то ячменём, да, ещё во дворе стоял шатёр. Как я понял, в нём хозяин отдыхал после трудов праведных.

Муаммар, которому было не привыкать к такому, завёл с хозяином разговор и стал расспрашивать его, не обижают ли туареги китайцев. Китайский мэр, который уже научился немного балакать по-арабски, тотчас стал заверять полковника Каддафи, что они живут дружно и не ссорятся, вот только лошадей и особенно коз иногда приходится прогонять с рисовых полей. А ещё мне понравилось то, что в этой котловине совсем не было комаров, но и они, скорее всего, рано или поздно заведутся. Порадовало меня и то, что туареги, которые поселились в этом городе чуть ли не одновременно с китайцами, тоже выучили несколько десятков китайских слов и потому живо обменивались замечаниями друг с другом. Однако, что одни, что другие были явно смущены прибытием лидера ливийской революции и особенно его охраной. Поэтому я предложил проехаться по полям, на которых уже снова зеленел рис и больше не мешать людям заниматься своими собственными делами. К счастью меня послушались и вскоре мы взлетели в небо на вертолёте, чтобы продолжить осмотр уже с воздуха. Небо над нами барражировало звено самолётов.

С высоты в шестьсот метров было особенно хорошо видно, что буквально вся котловина преобразилась, но что самое главное, неутомимые китайцы уже принялись сооружать на склонах холмов множество террас шириной всего пару десятков метров и местами выбрались за пределы котловины. Объяснялось всё очень просто. Мало того, что в каждой усадьбе стояло по паре больших ферментера, превращающего любую измельчённую органику в гумус, так в каждом городе, точнее за его пределами, стояло ещё по четыре завода с куда большими ферментерами. В этих городах мы также построили ещё и перерабатывающие предприятия, а также швейные, обувные и кожевенно-меховые фабрики, хотя скотину люди держали только на своих приусадебных участках и для неё даже не было отведено места под выпасы. Зато каждой семье был выделен приусадебный участок площадью в семьдесят соток, а больше у крестьян и в Китае никогда не было. Вот потому-то, прекрасно зная, что главная их задача выращивать рис и хлопок, китайцы, а вслед за ними и туареги, тут же принялись расширять свои угодья, выбираясь за пределы котловины. Понятно, что они отважились на это благодаря советам Геи и уж кто-кто, а я то точно знал, что происходит в Эль-Джамахирие, в которой попросту зарождалось совершенно новое общественное сознание нового социума.

На следующий день мы отправились осматривать углеводородный завод и президент Сенгор очень внимательно слушал его директора-ливийца, бывшего нефтяника, учившегося в Бордо, который подробно и очень эмоционально рассказывал о том, как крошечные микроорганизмы, рождённые по воле Аллаха в СССР, пожирают уголь и горючие сланцы, смолотые в крупу, а также обугленные органические отходы, смешанные с нефтью и природным газом, и превращают их в три великих дара. С последним я был полностью согласен. После этого мы посетили новую ткацкую фабрику, на которой из хлопка и тончайшего асфальтенового волокна, на которое были нанизаны микрокапсулы, содержавшие в себе люминофоры, иные вещества и совсем уж крохотные бусинки, подобные тем, из которых создавались биопроцессоры, прядут особое, умное волокно, а из него ткут ткань, обладающую уникальной способностью отзываться на команды плоского, эластичного биочипа, прикреплённого к готовой одежде, словно обычный ярлык, но способного окрасить её в самые различные цвета и придать им на редкость красивый рисунок.

Эта довольно тонкая, хотя и плотная, ткань работала одновременно и как термос, если стояла прохладная погода, и как теплоотражающий экран и холодильник в сильную жару. Ну, как раз с ней-то президент Сенегала был уже знаком. Именно такую ткань поставляли в Сенегал, на швейные фабрики, из Советского Союза очень прочная и невероятно износостойкая, всегда яркая и нарядная, если ты надел на себя одежду, пошитую из неё, она судя по всем будет служить десятками лет и не терять вида, но это уже по желанию владельца. При необходимости её было очень легко утилизировать, зато почти невозможно порвать, но при всей своей прочности она была очень комфортной и приятной на ощупь. К тому же она источала лёгкий, приятный запах карамели. После посещения ткацкой фабрики Муаммаром Каддафи в честь высоких гостей был дан во дворце обед, а на следующий день, утром, мы вылетели в Сенегал. Нас сопровождала моя африканская охрана, которая летела на втором самолёте, побольше, чем наш «Як-40», военно-транспортном «Ан-12». Большой Ману с несколькими офицерами летел вместе с нами. Он и в присутствии президента Сенгора оставался всё таким же шутником. Бороды они давно уже посбривали, поскольку в Африканском Корпусе Мира никто не кичился своей боевой выучкой, она у всех солдат была самого высокого уровня.

На следующий день после прилёта в Сенегал президент Сенгор выступил по национальному телевидению и радио с обращением к народу и объявил о масштабной финансовой реформе в стране. Его выступление смотрело через экраны Маммы Геи наверное треть населения страны, но не смотря на это экстренные выписки газет, которые стали вывозить из типографий через несколько часов, расхватывались сенегальцами чуть ли не с боем. Каждый хотел убедиться в том, что уже очень скоро он получит от правительства такую большую дотацию, что сможет построить на неё себе новый дом или квартиру, да, ещё купить машину либо мотоцикл. Вместе с тем было объявлено о запрете повышения цен хоть на что-либо, а также о запрете вывоза новых африканских франков за пределы Сенегала. Для сенегальской бедноты это означало резкий подъём уровня жизни, но деньги на руки они получали не все, а всего лишь сто франков из тех шести тысяч, что выдавались государством каждому сенегальцу, включая даже тех, кто ещё находился в утробе матери. Президент, подумав, решил отдать народу не треть всей денежной массы, а шестьдесят процентов, сказав, что налогами казна своё получит.

В своём обращении к народу, президент Сенгор призвал сенегальцев к труду и разумному потреблению, которое обязательно будет контролировать Мамма Гея, которая лучше кого-либо знает, что нужно каждому человеку. А ещё он призвал сенегальцев покупать в первую очередь то, что производят сенегальские предприятия и тем самым просил поддержать национальных производителей, которых назвал главными столпами государства. В эту ночь уснуть было просто невозможно. Буквально весь Сенегал ликовал и веселился, ведь из Франции уже прилетели три громадных русских самолёта с новыми деньгами. Надо сказать, что бизнесмены радовались ничуть не меньше сенегальской бедноты, ведь уже очень скоро большая часть из сорока пяти миллиардов франков перекочует в их карманы, а для этого им нужно будет основательно потрудиться. Поэтому далеко не все сенегальцы плясали гопака. Некоторые в это время стояли у станков и работали, внимая наставлениям Маммы Геи, которая говорила им, что праздность это самая худшая из всех бед, которая может обрушиться на человека и что им нужно думать о дне завтрашнем, а пляшут и веселятся пусть все те, кому ещё не повезло и у кого сегодня нет работы, а им нельзя прохлаждаться.

На следующий день мы полетели на военном вертолёте посмотреть на то, как идёт строительство водяных ловушек на северо-востоке и востоке страны. Они строились вдоль границы с Мали и Мавританией, не доходя до неё тридцати километров, радиус активного влияния, начиная от города Далафи таким образом, чтобы в первую очередь создать оросительную систему для самых засушливых районов Сенегала и попутно принести в него мягкие, влажные зимы во время календарной зимы. Самым же удивительным было то, что в сезон дождей они станут увеличивать число часов солнечного сияния и при этом несколько понизят температуру воздуха. В общем их воздействие на климат Сенегала, по словам Бойла, будет благотворным и когда я рассказал об этом Леопольду Сенгору, тот очень удивился. Ещё больше он удивился тому, что большинство установок были почти готовы и уже довольно скоро, через месяц, первые начнут действовать и в этом году хотя зима на холмах будут намного холоднее, с них потекут на равнину по строящимся лоткам потоки воды.

На карте я показал президенту зону облачного фронта, он не будет постоянным, зону охлаждения воздуха до температуры в плюс пять градусов по Цельсию, ничего страшного, никто не замёрзнет, а также почти вчетверо более широкую зону умеренных летних температур, которые как раз и скажутся на сельском хозяйстве самым благоприятным образом, так как количество осадков в этой зоне сократится в три раза и ровно во столько же раз увеличится количество солнечных дней. Вообще-то я и сам был очень удивлён, что таким простым способом можно оказывать столь значительное влияние на климат в отдельно взятом государстве и что самое главное, это не приведёт к глобальным последствиям. Бойл даже нарисовал мне карту циклонов и антициклонов, которые не слишком-то изменят свою обычную конфигурацию. Что же, тут можно сказать только одно, если такие способы регулирования климата и перераспределения воды в атмосфере использовались в других мирах десятками тысяч лет, то чем, интересно, Земля отличается от них? Если там никогда не случалось метеорологических катаклизмов, то и на нашей планете их тоже не будет. Лично я Бойлу верил полностью и безоговорочно, как и все те люди, которые имели возможность общаться с ним с помощью Геи. Хотя таких было и не так уж много, с их мнением я тоже считался безоговорочно.

Из Дакара я снова вылетел в Триполи, чтобы окончательно решить вопрос с двадцатью миллиардами долларов. Полковник Каддафи, узнав о цели моей поездки в Сенегал по телевидению, уже заранее потирал руки. Ему понравилось то, как я приложил устами президента Сенгора монетаристов мордой к кирпичной стене. Ещё он сказал, что его решимость доверить мне свободные денежные средства Ливии только окрепла, да, но я то ведь собирался их и вложить в ливийскую экономику, а потому принялся пытать его относительно тех планов, которые вынашивает лично он и другие лидеры ливийской революции. Как и прежде они были нацелены только на то, чтобы перерабатывать на своём заводе всю африканскую и исламскую нефть. В этом направлении он уже сделал необходимые шаги, а потому и стал усиленно проталкивать меня на Ближний Восток в качестве главного инвестора ещё и этого региона. Честно говоря, я вообще-то об этом даже и не задумывался как-то, считая, что там как-нибудь вода и без меня отсвятится. Однако, на деле выходило так, что меня там уже поджидали в гости вместе с Муаммаром Каддафи и я, почесав маковку, сказал, что сразу же после поездки в Москву с президентом Франции, тотчас прилечу в Ливию.

Из Триполи я полетел не в Париж, а в Марсель. Завод в Пуаси уже не справлялся с объемами выпуска сборочных модулей, хотя и работал в две смены. Поэтому в Марселе началось строительство второго завода, почти вдвое большего первого, а вместе с ним ещё и крупной судоверфи. Вместе с премьер-министром Франции мы пару раз взмахнули хромированными лопатами и заложили символический блок из асфальтенобетона в основание фундамента этого крупнейшего на юге Франции предприятия. По здравому размышлению нам было впору снова завозить во Францию гастарбайтеров, но из неё выехали ещё не все африканцы, да, и азиатов в ней тоже хватало. Между тем политика Франции подвергалась жесточайшей критике во всей Западной Европе и иначе, как расистами, Жоржа Помпиду и Жана Шабана никто не называл, но только в правой прессе. Левая пресса всех стран, а также простой народ, поддерживал такую политику французского государства, но что самое главное, её поддерживали гастарбайтеры из этих стран. Они тоже были не прочь, чтобы их репатриировали домой на таких сладких условиях. Единственная страна, правительство которой внимательно приглядывалось к французскому опыту, была Западная Германия. Да, но тут нужно было учитывать, что на неё очень сильно давила ГДР.

Последние полгода во всех странах СЭВ, даже на Кубе, прошли под лозунгом поликарбоновой революции в производстве, не говоря уже о том, что новую социалистическую экономику в этих странах начали внедрять ещё начиная с семьдесят второго года и это очень быстро дало свои положительные результаты. ГДР была самой проблемной страной и советское руководство двинуло поликарбон и асфальтеновую смолу в эту страну ещё до моего бегства из СССР, а заодно чуть ли не приказало Эриху Хонекеру снести берлинскую стену и убрать колючую проволоку с границы. Одновременно с этим крупному бизнесу в Западной Германии было предложено заказывать комплектующие изделия, изготовленные из поликарбона и различных асфальтеновых резин и пластиков, в Восточной Германии. Восточные немцы дёрнулись было в Западную Германию, но поскольку их никто не останавливал на границе, то многие задумались, а пустят ли их обратно? Вскоре выяснилось, что пустят и даже не станут спрашивать, что они там делали. Ну, а вскоре уже западные немцы повалили в ГДР чуть ли не толпами, так как там водородное топливо на заправках стоило втрое дешевле. Ну, а через какое-то время, когда новые автомобили «Трабант» стали конкурировать по цене и качеству с «Опелями» и «Фольксвагенами», ещё бы ведь они из микролитражек превратились в полноценные автомобили двадцать первого и тридцать первого классов, западные немцы волей неволей завопили во весь голос «Капитализм капут!»

В общем Восточная Германия, открыв границы и разрешив своим гражданам ехать куда угодно, подложила большую свинью Западной Германии, граждан которой пускали в ГДР без визы, по паспорту или даже просто водительскому удостоверению. Однако, сильнее всего на западногерманский бизнес давил тяжелый поликабоно-асфальтеновый пресс. Ну, а в семьдесят третьем Советский Союз, никого не предупредив, принялся ещё и выводить из Восточной Германии, да, и из всех остальных стран, свои войска, отчего блоку НАТО почему-то сделалось дурно. Более того, все страны Социалистического строя почему-то тоже стали сокращать свои армии и единственное, чего в них не стали делать, это ослаблять идеологический натиск. Телевидение, радио и печатная пресса чуть ли не половину информационного пространства отводили рассказам об экономических успехах Советского Союза и его посланца во Францию – товарища Картузова с его инвестиционными проектами для стран третьего мира, а также тому, что то же самое Советский Союз делал в странах СЭВ, строя новые предприятия и передавая свои новейшие технологии. В общем людям было над чем задуматься, а немного подумав, они приходили к выводу, что новая социалистическая идеология с рыночным уклоном будет всё же получше капитализма. Тем более, что люди имели возможность сравнить цены на те же новые автомобили и водородное топливо у себя и у западных соседей, что было самым серьёзным аргументом.

Едва я вернулся в Париж, то меня сразу же попросили явиться в Елисейский дворец и Жорж Помпиду долго пытал меня, чем же это его собираются поразить в СССР. Я отмалчивался, как партизан на допросе в гестапо и только улыбался в ответ. Как об этом и было сказано ранее, в Советский Союз я поехал в составе французской делегации и представлял вместе с ещё двумя десятками господ элиту французского бизнеса. Вот только по прилёту в Москву, встретившую нас чуть ли не полуметровым снегом и морозами, я поехал не в заново отстроенную гостиницу «Россия», а к своим друзьям, на их новую дачу. Согласно программе переговоров мне только двадцать третьего ноября следовало прибыть в Кремль, чтобы присутствовать во время беседы президента Франции с генеральным секретарём КПСС и потому мы с Ирочкой могли провести два дня с Наташей и Денисом. Мы с ними не виделись уже давно и очень соскучились. Наташа пошла на повышение. Она уже была членом Политбюро и возглавляла отдел агитации и пропаганды ЦК КПСС. В этой должности она даже посетила Сенегал и вместе с президентом Сенгором редактировала негритюд, смягчая и развивая его, но не об Африке у нас зашел разговор в первую очередь, а о семье и о детях.

Прямо с их дачи я и поехал утром двадцать третьего ноября семьдесят четвёртого года в Кремль. В нём я бывал в своей прежней жизни, но только на экскурсии. На этот раз я въехал в Кремль на правительственном лимузине и это был первый раз, когда мне довелось здесь побывать. Жорж Помпиду уже находился в Кремле и беседовал с Леонидом Ильичом чуть ли не с глазу на глаз, так как в роли переводчика выступал генерал Паскаль, хорошо знавший русский язык. Весь вчерашний день президент Франции провёл в Верховном совете, потом вёл переговоры в составе делегации с Брежневы и вот теперь настал тот самый момент, о котором его предупредили заранее. Когда я вошел в большой кабинет, где он беседовал с Брежневым, то Леонид Ильич, с которым я встречался всего один раз, поднялся из кресла, пожал мне руку и весёлым голосом сказал:

– Ну, здравствуй, Кулибин. Рад тебя видеть, Борис Викторович. Как продвигаются твои дела на Западе? – Я коротко ответил, что нормально и Брежнев сказал своим гостям – Этого человека вы хорошо знаете, вот он-то вам всё и покажет, а я не стану мешать вашему общению с ним.

Президент Франции и шеф Сюрте Женераль поднялись из кресел и посмотрели на меня с удивлением, а я сказал:

– Ваше превосходительство, мой генерал, руководство Советского Союза поручило мне ознакомить вас с тем, что вселяет во всех советских людей такую уверенность, хотя далеко не все из них знают, с чем это связано. Пройдёмте пожалуйста, нам нужно будет спуститься вниз на лифте.

Мы вышли из кремлёвского кабинета Брежнева и прошли несколько десятков метров по коридору, чтобы войти в комнату без окон, но с лифтом. На лифте мы спустились глубоко под землю и очутились на небольшом перроне скоростного метро. Там нас уже ждал небольшой поезд, состоящий всего из двух вагонов и как только мы вошли передний и сели в кресла, он тут же тронулся и вскоре понёсся с огромной скоростью. Президент Помпиду, который отнёсся ко всему с некоторой толикой настороженности, поинтересовался у меня:

– Борис, куда мы едем?

– На подземный космодром, ваше превосходительство. Это недалеко, всего двести километров от Москвы к востоку. Потерпите буквально несколько минут. Этот поезд мчится со скоростью семьсот километров в час, так что мы доедем быстро.

Действительно, уже очень скоро поезд плавно затормозил и мы вышли на таком же перроне, с которого отправились в путь. За дверями нас ждал небольшой электромобиль и четверо офицеров, которые немедленно взяли под козырёк. Мы сели в поданный нам экипаж без водителя и он сам повёз нас в здоровенный подземный ангар, где стояли два космических самолёта с опущенными траппами. Увидев их, Жан-Жак спросил:

– Борис, что это? Я с улыбкой ответил:

– Это космические корабли, мой генерал. Вообще-то это исследовательские корабли, но до тех пор, пока существует угроза третьей мировой войны с применением термоядерного оружия, они стоят на боевом дежурстве. – К нам сразу же подошли два пилота, одетые тёмно-синие комбинезоны, один в звании майора, а второй – полковник и я спросил – Товарищ полковник, на борту космолётов имеются ракеты с термоядерными боеголовками?

Оба приблизились, встали по стойке смирно, отдали честь и полковник доложил чин по чину:

– Никак нет, Борис Викторович. Оба космолёта оснащены только лазерными и электромагнитными пушками для поражения баллистических ракет потенциального противника. Переведя его слова президенту Франции, я прибавил:

– Простите, ваше превосходительство, но на атомные бомбы нам, оказывается, не удастся посмотреть, а жаль. Я ни разу в жизни не видел ни одной. Давайте поднимемся на борт и хотя бы осмотрим оба космических корабля и пустые бомбовые отсеки.

Вместе я полковником Соловьёвым, командиром космолёта «Москва», второй назывался «Ленинград», мы поднялись на борт и я, оттеснив полковника, сам принялся рассказывать о том, как сначала конструировал сам, а затем соглашался с изменениями, внесёнными куда более опытными конструкторами, и как потом принимал посильное участие в строительстве космического щита своей родины. Мы даже посидели в пилотской кабине и полковник Соловьёв, подняв космоплан на три метра над полом, прокатил нас, но совсем немного. Бомболюк и в самом деле был пуст, из него даже убрали установку сброса ракет, но зато командир космоплана пару раз выстрелил из лазерной пушки, превратив в пар два оцинкованных ведра с водой. Из электромагнитной пушки, стреляющей вольфрамовыми снарядами, он палить не стал, очень уж потом снаряд долго летал по ангару, рикошетируя от стен. Президент Помпиду и генерал Паскаль хотя и рассматривали новую советскую космическую технику с очень большим интересом, всё же явно недоумевали и в конце концов президент спросил меня напряженным голосом:

– Борис, зачем вы всё это мне показываете? Мой ответ был таким:

– Затем, ваше превосходительство, чтобы вы знали, если между Францией и Советским Союзом будет заключён полномасштабный союзнический договор, то мало того, что ваши офицеры будут ежедневно заступать на боевое дежурство на точно таких же советских подземных космодромах, а всего их в Советском Союзе двадцать шесть, так ещё и получите с десяток таких птичек, чтобы поставить их на боевое дежурство там, где военные сочтут это необходимым. Полагаю, что если Франция также будет нести ответственность вместе с Советским Союзом за мир и безопасность всего Человечества, это будет правильно. Генерал Паскаль удивлённо воскликнул:

– Вы передадите нам десять таких космических кораблей? Но как это можно сделать, ведь они же весьма большие? Ему ответил полковник Соловьёв:

– Товарищ генерал, в этом нет ничего сложного. Под прикрытием плотной облачности, на высоте в полтора, два километра, мы их куда угодно перегнать можем. Они же летают, как простые самолёты, но я лично уже дважды летал тайком на Луну и даже высаживался на обратной стороне вместе со своим экипажем. Пройдёмте в кают-компанию, я покажу вам снимки. Пока я переводил его слова, Жан-Жак спросил:

– Полковник, но почему вас тогда не заметили ни американские, ни французские средства наблюдения? Полковник Соловьёв ухмыльнулся и ответил:

– А нас и советские локатора, хотя они и получше ваших будут, тоже не заметили. Корпус у космоплана, как вы видите, почти чёрный, света почти не отражает, так он же ещё и радиоволны не отражает, но мы всё равно в космос выходили над Южным полюсом. Как говорится, береженого Бог бережет.

Мы поднялись в кают-компанию и полковник Соловьёв показал французам фотоснимки, сделанные на Луне. После этого, получив в качестве сувенира по паре лунных камешков, мы поднялись на борт второго космоплана и убедись в том, что и его бомбовый отсек совершенно пуст. Когда мы сели в вагончик скоростного метро, я сказал:

– А теперь, ваше превосходительство, мы отправимся туда, где уже побывал однажды генерал Паскаль и вы побеседуете с Геей, моими давними друзьями и ещё одним суперкомпьютером по имени Бойл. Полагаю, что эта беседа будет вам интересна.

Когда мы прибыли в тот подземный бункер, в котором находилась Гея, уже Жан-Жак стал рассказывать президенту Франции, где тот находится, а когда мы вошли в просторный зал, он сказал взволнованным голосом:

– Мсье президент, это Гея, самое мудрое существо на Земле. Я подошел к своей дочери и устало поприветствовал её:

– Привет, малышка. Выкати нам три кресла и обеспечь связь с Дейром, Вилиэн и Бойлом.

Вспыхнули сразу три больших экрана и Гея, первым делом поприветствовав французских гостей, ответила мне:

– Здравствуй, отец, ты выглядишь усталым. Махнув рукой, я насмешливо сказал:

– Ничего, мелочи жизни, малышка. – Как только на экране появилось изображение Дейра, Вилиэн и Бойла, что стало возможным благодаря некоторым усовершенствованиям, сделанным Бойлом и Геей, я представил их и сказал – Ваше превосходительство господин президент, мой генерал, сейчас вы узнаете, кто же такой на самом деле Борис Картузов и почему он сидит здесь, а это довольно долгая и очень непростая история.

Как я об этом и просил, Дейр сам рассказал Жоржу Помпиду и Жан-Жаку Паскалю всю мою историю, а я всё это время сидел молча и терпеливо слушал его рассказ, который продлился почти три часа и сопровождался множеством видеофильмов. Из бункера Геи оба француза вышли настолько потрясёнными, что пришли в себя и заговорили только тогда, когда мы, вернувшись в Кремль, сели за обеденный стол. Первым молчание нарушил президент Франции, который взволнованным голосом сказал:

– Леонид, я так до сих пор не могу поверить в то, что Борис вовсе не юноша, а зрелый мужчина, которому уже исполнилось шестьдесят четыре года. Теперь мне всё стало понятно. Леонид Ильич усмехнулся и спросил:

– Жорж, неужели ты мог подумать, что я доверю такое ответственное дело, заняться сближением наших стран и такими важными делами какому-то мальчишке? Нет, Борис Викторович уже давно не юноша, хотя и ведёт себя порой, как самый настоящий мальчишка. Взять хотя бы все эти гонки и трюки с пробиванием кирпичных стен. Правда, нужно отдать ему должное, самые опасные задания он выполняет сам и вместе с ним идут в бой наши самые лучшие бойцы. Как ты уже знаешь, самого опасного врага мы уже уничтожили, но множество недобитков ещё осталось. По наводке Бориса Викторовича генерал Паскаль арестовал тех, кто находился во Франции, но остальные находятся на свободе и с ними нам ещё предстоит бороться, но даже не это главное. Нам нужно довести дело до конца и сделать так, чтобы Третья мировая война никогда не началась. В одиночку Советский Союз этого не сможет сделать. Нам нужна помощь Франции и Германии на начальном этапе, а дальше нам нужно будет думать о том, как сблизиться с Америкой, Великобританией и Китаем.

Мне уже так осточертели политесы за этот день что я, резко положив ложку на край тарелки, воскликнул:

– Леонид Ильич, ну, хоть теперь-то мы можем говорить обо всём откровенно и без всех этих дипломатических ужимок! Вам же и так давно известно, что нужно делать. – Повернувшись к Андропову, присоединившемуся к нам, я с усмешкой попросил того об одолжении – Юрий Владимирович, скажи хоть ты, что после сегодняшней экскурсии, нам нужно от слов переходить к делу. Ты же знаешь, как я ненавижу всю эту пустую говорильню ни о чём. Тем более, что нам есть о чём поговорить. Андропов коротко рассмеялся и сказал:

– Да, друзья мои, давайте пощадим нервы Бориса. Ему пришлось очень много потрудиться, чтобы эта встреча состоялась, и, что самое главное, чтобы она проходила на фоне таких успехов. Они будут ещё более внушительными, если мы от слов действительно перейдём к делу. Тем более, что ничем другим, как борьбой за мир, мы не имеем права заниматься. Хотя я поспешу добавить, подъём экономики в странах третьего мира это ничуть не менее важная и ответственная задача.

Президент Франции, выслушав перевод генерала Паскаля, кивнул и сказал, беря в руки бокал вина:

– Что же, после того, что я сегодня увидел, мне уже ничего не остаётся делать, как принять действительность такой, какая она есть и присоединиться к вашей борьбе. Леонид, мы завтра же подпишем полномасштабный союзнический договор и уже на следующей неделе я встречусь с канцлером Западной Германии, чтобы привлечь его на нашу сторону. С таким советником, как Бойл, можно действовать и смелее, и решительнее.

Я перевёл слова президента Леониду Ильичу и тот, смеясь, погрозил пальцем и шутливо воскликнул:

– Э, нет! Так не пойдёт, не нужно преувеличивать заслуги Бойла и уменьшать роль Бориса. Бойл без него и шага не сделает, как и Гея. Они всего лишь великие мудрецы, но жизни-то они не знают, как и Дейр с Вилиэн. Ну, а Борису с его-то знанием жизни и истории, многие вещи видятся совсем по другому. – После этого Брежнев сделал паузу, во время которой генерал Паскаль перевёл сказанное им, Леонид Ильич повернулся ко мне и поинтересовался – Борис, что ты намерен предложить исламскому миру на твоих переговорах в Эр-Рияде? К ним готовятся главы практически всех мусульманских стран.

На этот раз Жан-Жак переводил его слова вдвое быстрее и я, кивнув, ответил просто и без затейства:

– Господа, в Эр-Рияде мне начнут выкручивать руки, чтобы я взял на себя роль генерального инвестора и распорядителя ещё и там, а то чрезвычайно опасное предприятие. Поэтому, как только мы полетим из Триполи в Эр-Рияд, я предложу Муаммару совершить промежуточную посадку в Тель-Авиве и взять туда с собой ещё и премьер-министра Израиля. Война Судного дня благодаря усилиям Советского Союза так и не состоялась, но вопрос всё ещё остался нерешенным. Ну, а чтобы он был решен к нашему всеобщему удовлетворению, я буду настаивать на том, что главными инвесторами в мусульманском мире будет не компания «Картузов Индустриаль», а Советский Союз и Франция рука об руку. Мы тоже не станем уклоняться от работы, но обойдёмся одними только консультациями. Поэтому я предлагаю направить в Эр-Рияд вместе со мной наших премьер-министров, но соло на скрипке на этой мирной конференции будет исполнять полковник Каддафи, а мы все будем ему только аккомпанировать. Вот тогда мы добьёмся куда большего. Что вы на это скажете? Брежнев усмехнулся и тут же спросил:

– Ну, что я тебе говорил, Жорж? Бойл, Бойл, да, твой Бойл сейчас сразу же стал бы придумывать, чем занять население этих стран и проектировать для них новые заводы и фабрики, а решение политических вопросов переложил бы на наши плечи. В этом плане Бойл самый настоящий засранец, как и все технари. Президент Франции улыбнулся и согласился:

– Да, Борис полностью прав. Если его компания займётся подъёмом экономики в мусульманских странах, то у их руководителей будут полностью развязаны руки и в исламском мири ничего не изменится. – Повернувшись ко мне, он спросил – Борис, как ты относишься к тому, чтобы как-то заставить исламский мир создать нечто вроде СЭВ или ЕЭС? Это пошло бы им на пользу.

– Это можно сделать только руками полковника Каддафи, Жорж. – Ответил я и пояснил – Правда, для этого ему понадобится самая непосредственная помощь и поддержка короля Марокко, но я постараюсь сделать так, чтобы они выступили с совместным заявлением и не противоречили друг другу, но при этом всё же стану настаивать, чтобы король Мулай не перетягивал одеяло на себя, как он очень любит дело. Хорошо бы сделать ещё и так, чтобы в Эр-Рияд прилетели председатель Мао и Индира Ганди. Леонид Ильич твёрдо сказал:

– Они прилетят, Борис, но может быть тогда и нам с Жоржем стоит отправиться в Эр-Рияд?

– Зачем? – Удивился я – Хвосты им заносить? Нет, Леонид Ильич, им нужно сразу же дать понять, кто есть кто в этом мире. Вы будете смотреть на всё это, как на детскую возню в песочнице. Вот тогда они будут сидеть за круглым столом и каждому из них даже не придётся гадать, зачем их там всех собрали. Более того, я сразу же постараюсь повернуть дело таким образом, чтобы это был саммит посвящённый решению исключительно экономических вопросов, а вся политика будет вынесена в кулуары.

Президент Помпиду, выслушав мою весьма резкую реплику, громко рассмеялся, покивал головой и с улыбкой сказал:

– Браво, Борис, ты полностью прав. Нужно свести всё дело к экономике, чтобы они как можно скорее поняли, отчего зависит их благополучие. К сожалению практически все руководители мусульманских стран живут только политическими интригами и совершенно не думают об экономике, а именно для этого они и хотят встретиться с тобой. После твоих африканских успехов на Ближнем Востоке все только и мечтают о том, чтобы к ним прилетел Борис Картузов и решил за них все проблемы. Особенно их всех впечатлило то, что ты принёс воду в Сахару.

Мы поговорили ещё около часа, обсудив другие, ничуть не менее важные вопросы и разошлись. Юрий Владимирович и генерал Паскаль чуть не разорвали меня надвое, когда каждый стал тащить к себе своего консультанта. В конце концов они рассмеялись и мы поехали втроём на квартиру Володиных, чтобы в приватной обстановке побеседовать о ещё более важных значимых делах. Теперь две спецслужбы могли сотрудничать по полной программе, но расшифровывать своих французских помощников я не стал бы ни в коем случае. Андропова очень волновало то, как будет решен израильский вопрос и я предложил положиться во всём на Муаммара Каддафи, который, благодаря моим «способностям» провидца, чуть ли не бредил Зелёной книгой и планом Изратина. Вместо столь одиозного названия нового государства я предлагал создать Федеративную Израильско-Палестинскую Республику и, наконец, закрыть еврейскую тему на Ближнем Востоке. Об этом я говорил раньше, а теперь собирался предложить ещё более грандиозное решение, содержащее в себе два компонента, мощное силовое давление и щедрый подарок, в общем с помощью кнута и пряника решить сей застарелый и очень болезненный вопрос, раз и навсегда. План, предложенный мною, понравился как Андропову, так и генералу Паскалю, тем более, что платить за всё придётся мне, а не Франции или Советскому Союзу, но я всё же надеялся получить с этого хотя бы дивиденды морально-политического плана.

Глава 22

Политика кнута и большого пряника

Рано утром я вылетел на самолёте нашей компании из Москвы в Триполи. Честно говоря, я летел туда далеко не с радостными чувствами, так как понимал, чего добивается Муаммар Каддафи. Моими руками он собирался делать свою собственную большую политику, о чём меня предупреждали И Андропов, и генерал Паскаль. Его планы мне были приблизительно известны, но не до конца ясны. Полковник Каддафи был сложной и противоречивой фигурой в моём прошлом, остался он точно таким же и сейчас. Чего стоила одно только заявление, что родиной «Кока-Колы» является Ливия и что эта компания должна платить ей проценты. Ещё смешнее он выглядел тогда, когда заявил, что Уильям Шекспир ливиец. Да, и его позёрство тоже говорило о многом. По своему характеру он был человеком неуравновешенным, вспыльчивым и к тому же деспотичным, хотя старался выглядеть душкой и даже называл себя одним из пяти лидеров ливийской революции. Не имея достаточно хорошего образования, но и не будучи при этом дураком, оно очень часто попросту мёл пургу, но самое главное, был способен в любую минуту наломать дров, причём с таким грохотом, что дело снова могло дойти и до посылки террористов в Западную Европу и до новых бомбардировок Ливии, да, и до репрессий против китайцев.

В общем паренька нужно было срочно чем-то занять, чтобы он успокоился и остепенился, а для этого нужно подыскать ему важное и ответственное занятие. Увы, но этому товарищу нельзя было сунуть в руки бубен или балалайку, чтобы на том дело и закончилось. Поэтому для начала я хотел навязать ему роль великого миротворца, а затем ещё и разводящего в арабском мире и плюс к этому хотел поставить его смотрящим над всей исламской экономикой. Как это ни смешно, но именно эта бандитская риторика более всего подходила к текущему моменту и прекрасно отражала суть моего плана. В Триполи было тепло и солнечно, не то что в Москве, засыпанной снегом. В аэропорту меня встречала моя охрана и лимузин французского посольства, на котором я сразу же направился во дворец Муаммара Каддафи, с которым связался при подлёте к Ливии. Поэтому мы начали наше общение с завтрака. За завтраком я рассказал ему о том, что несколько часов спустя между Советским Союзом и Францией будет подписан полномасштабный союзнический договор, какого ещё никогда в жизни не заключалась и что по нему два государства можно смело рассматривать одним целым, настолько масштабным будет сотрудничество. За последние месяцы, благодаря Бойлу, я уже довольно сносно разговаривал по-арабски, но он всё равно переводил для меня слова Муаммара Каддафи, а также помогал мне найти нужные арабские слова.

После завтрака мы вышли в атриум и продолжили нашу беседу. Моего собеседника очень интересовало, какими будут первые шаги двух стран после подписания договора. Чтобы снять его опасения, я сказал, что никаких перемен не предвидится. Это действительно было так, ведь весь последний год что Франция, что Советский Союз проводили в жизнь строго выверенную и тщательно просчитанную, да, к тому же ещё и миролюбивую политику. На уровне правительства часто проходили консультации по самым различным вопросам, а спецслужбы и вовсе чуть ли не дружили семьями. Ну, это, конечно, шутка. Тем не менее КГБ если и работало во Франции, то по больше части в её интересах и потому ведомству Андропова вместе с Сюрте Женераль удалось предотвратить не только войну Судного дня, в результате чего Египет и Сирия так и не напали на Израиль. Совместными усилиями они утихомирили и палестинцев, хотя тут роль первой скрипки отводилась КГБ, и отодвинули гражданскую войну в Ливане, не говоря уже о том, что в Анголе полным ходом шло урегулирование и Жонас Савимбе вместо того, чтобы стать партизаном, эдаким ангольским Ковпаком, стал премьер-министром. Как в Анголе, так и в ЮАР давно уже знали, что Советский Союз только потому не пускает в продажу комплект «Сделай сам бриллиант в подарок жене», что не видит в этом никакого смысла.

Действительно, зачем лишний раз напрягаться, когда всем и так известно, что оптический поликарбон этот ничто иное, как сверхпрочный алмаз, который к тому же не боится никаких ударов. На счёт золота советские учёные-биологи также давно всех успокоили, так как могли извлекать его из морской воды, не говоря уже о золотоносных песках – сотнями тысяч тонн. Просто никому в Советском Союзе не нужно было в одночасье гробить золото и алмазодобывающую промышленность во всём мире, но к этому дело уже шло. Благодаря внеземным технологиям, которые внедрялись с помощью советских, а также французских учёных всё шире и шире, земные технологии очень быстро менялись и это накладывало свой отпечаток на многие стороны жизни и особенно на процесс производства. Металлургическая промышленность стремительно хирела, но и она не должна была исчезнуть даже в отдалённом будущем. Просто теперь, когда появились новые конструкционные материалы и что самое главное, куда более мощные источники электроэнергии, металлургия стала компактнее, производительнее и чище.

Переместившись в атриум, где нам подали чудесный кофе, мы от политики плавно перешли к экономике. Полковника Каддафи интересовало, какие ещё предприятия и отрасли промышленности наша компания сможет предложить Ливии. Да, губа у лидера ливийской революции была не дура, он уже стал мечтать о целых отраслях промышленности, совершенно не понимая того, что такие вещи должны быть выстроены в общемировую систему и тут во главу угла ставилась не банальная прибыль или степень влияния, а элементарная занятость населения на всей планете. То, о чём он мечтал, мы уже проходили в той же Германии, в которой в начале двадцать первого века в сельском хозяйстве было занято всего три процента трудоспособного населения и они мало того, что кормили своей продукцией всех немцев, так ещё и экспортировали её за рубеж в огромном количестве. Правда, продукция эта, увы, была далеко не самого высшего качества и на добрых восемьдесят процентов представляла из себя суррогат, в чём немцы весьма превзошли ещё при Гитлере, когда большинство продуктов заменялись эрзацами. Уведя разговор в сторону от большой политики и понимая, что Каддафи вот-вот начнёт меня пытать по поводу Эр-Рияда, я в упреждающем порядке спросил:

– Муаммар, кем ты видишь себя в будущем? Мой собеседник сразу же насторожился и сухо спросил:

– А кем ты считаешь меня сейчас, раффи? Улыбнувшись, я ответил:

– Очень удачливым и умным парнем, раффи Муаммар. Тебе удалось к двадцати девяти годам достичь того, чего иные политики добились только в старости – стать главой государства. Ты ведь знаешь о моём даре предвидения и о том, насколько он точен, а потому должен понимать, твоё прошлое будущее, которое уже не будет прежним, мне хорошо известно. Более того, ты знаешь, насколько я открыт перед тобой, ведь ни одна гадалка не вложила бы в твои руки столь подробный прогноз твоего будущего, которое ты уже изменил. Сейчас ты заново строишь свою судьбу, своё будущее и делаешь это стоя на твёрдой почве, а не дёргаясь на зыбучих песках, вот я и спрашиваю тебя, уем ты видишь себя в будущем и чего мечтаешь достичь?

При этом я подумал: – «Ну, и вопросы же я задаю людям, только что оторвавшим голову от подушки.» Моим ответом Муаммар Каддафи остался вполне доволен. Он пару раз кивнул, соглашаясь с моими словами, и сказал:

– Борис, я хочу, чтобы все арабы жили счастливо, но я руковожу народом Ливии и о нём должен заботиться в первую очередь. Правда, благодаря тебе я стал понимать, что новый шатёр, большое стадо верблюдов и коз, отличные скакуны это вовсе не предел мечтаний для бедуина. Ливия большая страна и если в Сахаре будет вода, то таких областей, как Эль-Джамахирия, в ней будет много и тогда каждый бедуин сможет иметь большой дом, окруженный садом, но при этом он станет инженером или учёным и будет руководить теми людьми, которые захотят жить и работать в Ливии. Мне не хочется замыкаться только на этом и я мечтаю стать более значимой фигурой, чем сейчас. Широко улыбнувшись, я воскликнул:

– Это просто замечательно, раффи Муаммар! Я не ошибся в тебе и теперь полностью убеждён в том, что поступил правильно, когда сказал, что Ливия должна стать крупнейшим центром по переработке нефти и угля в углеводородное сырьё. Зная твой характер и твою настойчивость, я замыслил следующее, раффи Муаммар – ты должен стать лидером всего исламского мира. В твоей прежней Зелёной книге было написано много несерьёзных строк, но теперь она станет совсем другой. Не скажу, что она обретёт силу Корана, но её влияние будет очень велико. Поэтому, Муаммар, ты должен привезти меня в Эр-Рияд не как того человека, который сможет поднять экономику во многих, если не во всех, мусульманских странах, а как своего советника. Я не буду их инвестором, Муаммар, о чём они так мечтают. Если сделать так, то они тут же возгордятся и то, чем все эти хитрые бестии занимались до сих пор, только вырастет в объёмах, а они ни о чём, кроме хитроумных политических интриг и тайных заговоров друг против друга, думать не хотят. Единство, вот чего не хватает мусульманскому миру. Единства и справедливости.

Полковник Каддафи моментально во всё врубился. Он улыбнулся, с важным видом кивнул и сказал:

– Да, этого у них не отнять, Борис. Но скажи мне, разве мы сможем вдвоём выступить против их хитрости и алчности? Станут ли они прислушиваться к моим словам? Они ведь действительно хотят сейчас только одного, чтобы ты пришел в их дом и всё привёл в нём в порядок. За это они, естественно, щедро вознаградят тебя, но после этого продолжится всё то, чем они занимаются вот уже веками – бесконечные заговоры друг против друга, несправедливые упрёки и войны. Всем этим они занимаются с таким азартом, слов это им заповедовал сам пророк Магомет.

Ну, уж коли речь зашла о пророке, то я не смог сдержаться и с усмешкой сказал:

– Всё правильно, раффи. Коран простая и ясная книга, которую нужно чувствовать сердцем, но сколько же у него толкований из поэтичности. В одной из сур, которую так любят критиковать на Западе, сказано, что после общения с женщиной мужчина должен помыть руки. Лично я в этом вижу совсем не то, о чём говорят толкователи Корана. По-моему этим сказано совсем другое: – «Мужики, всё, хватит, побаловались с бабами, пора и за дело приниматься.» Точно так же они трактуют и шариат. У нас, у русских, есть свой шариат, который называется «Домострой» и в нём тоже много чего написано. Так вот, лично я считаю, что нельзя слепо делать всё то, что он рекомендует и все те строгости, которые в нём записаны, требуют вдумчивого осмысления и я не считаю, что вору нужно отрубать правую руку. Это всего лишь говорит о том, что наказание должно быть строгим, но вовсе не таким тупым и бессердечным.

Полковник Каддафи вслед за мной громко рассмеялся, всплеснул руками и воскликнул:

– Раффи, если слепо следовать этому требованию шариата, то всем арабам нужно отрубать правую руку ещё при рождении, но наш разговор о теологии ни к чему не приведёт. Как я понимаю, у тебя есть ко мне серьёзное предложение. Давай лучше перейдём к нему и подумаем, как добиться желаемого.

Внимательно выслушав меня, Муаммар Каддафи задумчивым голосом негромко сказал:

– Боюсь, что для короля Саудовской Аравии и особенно для президента Пакистана, которые тесно связаны с Америкой, это покажется неприемлемым, Борис. Хотя с другой стороны Америка ведь не сможет поставить в Саудовскую Аравию водяные ловушки, а Советский Союз и Франция смогут. Что же касается Федеративной Израильско-Палестинской Республики, то здесь даже и гадать не нужно. Твой план увенчается успехом, особенно если палестинцам будет продемонстрирована сила. После того, как они будут полностью разоружены, все их воинственные вопли, от которых давно уже устал весь Ближний Восток, тут же прекратятся и они займутся каким-нибудь полезным делом, но согласятся ли на это израильтяне? В чисто еврейском стиле я ответил вопросом на вопрос:

– А у них что, есть выбор? Они ведь могут точно также огрести тумаков и остаться с грудами металлолома на руках, вместо своего прекрасного, чуть ли не самого лучшего в мире, оружия.

В день моего прилёта мы обговорили все самые важные вопросы и тут же приступили к консультациям. Полковник Каддафи срочно вылетел в Эр-Рияд, к королю Фадху, а я направился в Марокко, к королю Хасану Второму. Ему предлагалось выступить в качестве напарника лидера ливийской революции. Четвёртая и пятая водяные ловушки были построены нашей компанией в Западной Сахаре и фронт национального освобождения «Палиссарио», головы лидеров которого были остужены этим холодным душем, поторопился пойти на переговоры с королём Мулаем, у которого в руках был не только вентиль, но и большой проект, нацеленный на полное преображение этого края. То, что вскоре в Западной Сахаре должны были появиться переселенцы из Китая, там никого особенно не смущало. Лишь бы это были не испанцы. К тому же Западной Сахаре предоставлялась довольно-таки широкая автономия и ещё много чего такого, что заставило повстанцев стать куда более сговорчивыми. В общем погоняй коня овсом, а не кнутом. Жить сыто хочется ведь каждому. Это куда лучше, чем умирать пусть и с оружием в руках, но голодным. Поэтому и разговор с Мулаем у меня сразу же заладился.

Как не выкобенивались некоторые мусульманские деятели, как ни крутили носом, но в конечном итоге на двадцатое декабря была назначена всеисламская мирная конференция, посвящённая проблемам развития экономики, на которой ждали в том числе и премьер-министра Израиля Голду Меир. Не смотря на то, что МИД Франции очень тщательно готовил мой визит в Израиль, он чуть было не сорвался как раз из-за моих тесных контактов с полковником Каддафи. В конце-концов седьмого декабря я прилетел в эту страну, но встретился с Голдой Меир только через два дня. Деятели из Моссад уже «нарыли» на меня целую Вавилонскую башню информации и в том числе, как они считали, компромата. Поначалу меня хотели прижать им к стене, но дело чуть было не закончилось мордобоем. В общем я заявил тем господам, которые пытались давить на меня, что мирное урегулирование арабо-израильского конфликта будет достигнуто, но очень жесткими методами, путём полного разоружения израильской армии и ввода в Федеративную Израильско-Палестинскую Республику частей Африканского Корпуса Мира с последующим битьём морд всех недовольных. Чтобы доказать, насколько жесткими будут меры, я парализовал двоих каких-то лбов и сказал, что лёжа на больничной койке и при этом будучи совершенно здоровыми, они уже ничего не смогут поделать.

Только после этого я смог встретиться с Голдой Меир и с обидой в голосе высказал ей всё, что думаю о её помощничках и вообще о том, как они относятся к мирным инициативам. Прекрасно зная, что я в любой момент мог перейти от слов к делу, та была вынуждена выслушать сначала весь список моих претензий, а потом и тот план мирного урегулирования, который я предлагал, причём во всём объёме, включая постоянное присутствие сводного полка Африканского Корпуса Мира в качестве гаранта безопасности как израильтян, так и палестинцев. Если всё остальное она выслушала очень заинтересованно, ещё бы, ООП будет полностью разоружена, а в Палестину наша компания инвестирует пять миллиардов долларов, то присутствие миротворческого контингента в Израиле ей не понравилось совершенно. Тогда я оскалился в широкой улыбке и спросил вредную бабку:

– Госпожа премьер-министр, вы что, хотите всю жизнь воевать с арабами и постоянно тратить деньги на вооружение своей армии или же, наконец, начать мирную жизнь? Поймите, для всего остального арабского мира, это цена франко-советских инвестиций и подъёма экономики на такой уровень, о котором они даже и мечтать сегодня не могут. Мир меняется, ваше превосходительство, пора и израильтянам это понять.

– Но где гарантии, что эти перемены не принесут моей стране новые беды, господин Картузов? – Спросила меня Голда Меир и добавила – Я не вижу разницы в том, какие арабы будут нападать на Израиль – сытые или голодные.

Как же меня достали за три дня эти евреи! Подавив в себе гнев, я улыбнулся и миролюбиво сказал:

– Вот как раз сводный полк Африканского Корпуса мира и предоставит Израилю такие гарантии, ваше превосходительство. Поверьте, более надёжных гарантий просто не существует.

– Позвольте мне не поверить вам, молодой человек. – Глядя на меня с укором, сказала Голда Меир – Благими намерениями вымощена дорога в ад, если вы этого ещё не знаете, а главным гарантом мира для Израиля является ЦАХАЛ, которым вы, насколько мне это известно, склонны пренебрегать.

«Ну, что же настало время пускать в ход тяжелую артиллерию.» – подумал я и с ещё большей укоризной сказал:

– Ваше превосходительство, позвольте уточнить одно обстоятельство, я не настолько молод, как вы себе это представляете. Простите, но вы всего лишь на двенадцать лет старше меня, зато я дожил до две тысячи пятнадцатого года, прежде чем меня вернули в тело шестнадцатилетнего мальчика отнюдь не по моему желанию. Поэтому прошу меня простить великодушно, но поскольку мы разговариваем с глазу на глаз, то я скажу вам, это мне дозволено учить и наставлять вас, а не вам. Поясню почему, я видел в записи сам и могу показать вам, как вся Солнечная система была уничтожена целых четыре раза только потому, что куча идиотов, называющих себя правителями, вождями и лидерами многих народов, всякий раз доводила дело до Третьей мировой войны с применением термоядерного оружия. Откройте вашу компьютерную панель, госпожа премьер-министр, и пообщайтесь с Геей, которой вы до сих пор не доверяете. Кстати, о ЦАХАЛе в частности и об Израиле в целом. Этот ваш хвалёный ЦАХАЛ всего лишь один полк Корпуса Мира разгонит мухобойками. За шесть секунд один единственный коммандос моего друга Бобби Стирлинга разоружит целый взвод и при этом ещё и сунет каждому солдату скорпиона за шиворот, чтобы тому было чем заняться. За минувших три года КГБ совместно с Сюрте Женераль и другими разведками стран Варшавского блока, предотвратило двести семьдесят шесть крупных терактов, направленных против вашей страны, и одну полномасштабную войну, которую израильтяне уже никогда не назовут войной Судного дня. А теперь послушайте, что скажет вам моё творение – Гея, а я пока что выйду и покурю. Думаю, что после этого мы многое поймёте.

Гея подготовила Голде Меир довольно короткую лекцию, которая заняла всего тридцать минут. Когда я вернулся небольшой зал переговоров, то увидел, что по щекам уже здорово помолодевшей бабули текут слёзы. Взглянув на меня, она спросила:

– Неужели это правда? – И сама же была вынуждена согласиться – Да, так всё и есть, ведь только этим и можно объяснить все те, чудеса, которые произошли за последние три года. Нет никакого советского чуда, есть просто чудо и вмешательство высших сил в судьбу нашей несчастной планеты. – Внезапно она воскликнула – Борис, как же вам, наверное, тяжело нести этот крест. Вы человек не только большого ума, но ещё огромного мужества и просто ангельского терпения. Усмехнувшись, я ответил:

– Не вижу в этом ничего тяжкого, госпожа премьер-министр, а вот с терпением у меня действительно стали появляться проблемы. Мне его иногда уже не хватает. Ну, так что вы скажете относительно предлагаемого нами плана? Полковник Каддафи сможет выступить в роли главного миротворца, чтобы поставить на своё место всех этих вождей козопасов? Знаете, из них всех только он, король Мулай и ещё несколько человек мне хоть чем-то импонируют. Все же остальные это сплошное недоразумение. Не иметь, по сути дела, за душой ни гроша и в то же время считать себя пупом земли, могут, наверное, только они, но я призываю отнестись к ним, как к детям. Их просто нужно всех вовлечь в процесс производства, чтобы они смогли обеспечивать себя всем необходимым ничуть не хуже западного мира и после того, как в их странах наступит хоть какое-то заслуженное, заработанное собственными руками, а не купленное за счёт природной ренты благоденствие, они станут уважать плоды чужого труда. В прежней схеме мироустройства им была уготована роль нищего, полуголодного сырьевого придатка западной цивилизации и они прекрасно понимали, что никогда не вырвутся из тисков нужды. Да, несколько стран могли обеспечить высокий уровень жизни за счёт высоких цен на нефть, но в целом весь мусульманский мир был царством нищеты. Отсюда и происходила ненависть к другим, намного более благополучным странам. Нам не нужно учить их, как жить, мы должны дать им возможность просто работать и учиться, чтобы повысить свой профессиональный уровень, а со всем остальным они как-нибудь и без нас разберутся. Однако, для этого нужно, чтобы у них не было главной объединяющей идеи, ненависти к Израилю и стремления уничтожить его. Такую цену им придётся заплатить за резкий экономический подъём в своих странах и поверьте, они пойдут на это, а полковник Каддафи и король Мулай сделаются их главными лидерами. Голда Меир развела руками и призналась:

– Господин Картузов, тут я ничем не могу вам возразить. Вам действительно виднее с высоты вашего положения. Если вы сможете этого добиться, то Израиль будет вашим союзником.

Последние слова Голды Меир мне не очень-то понравились, как финансисту. Знаю я цену такого рода обещаниям и ещё лучше знаю людей, торгующих своим административным ресурсом, а потому лучше быть круглым сиротой, чем иметь таких добрых дядь и тёть. Тем не менее я вежливо поблагодарил её и после этого мы уже спокойно, без экзальтации, разобрали весь план по косточкам и обсосали каждую. Тем более, что в нём действительно не было никаких хитрых уловок – палестинцам предлагалось процветание, ещё бы, ведь в палестинскую экономику вкладывались бешенные деньги, по три штуки баксов на нос, включая младенцев, причём не тех, которые были в две тысячи пятнадцатом, на которые ничего нельзя было купить, а баксов образца семьдесят четвёртого года с его смешными ценами. После этих переговоров я вернулся в Париж, где меня ждало множество дел. В Эр-Рияд я вылетал имея на руках уже почти сорок миллиардов долларов наличными, так как не постеснялся слупить с друга Муаммара пять миллиардов за три десятка уже больших водяных ловушек и всё, что к ним прилагалось, за исключением индусов, китайцев и гумуса. Относительно этих поставок ему предстояло договориться в Эр-Рияде. Не знаю как Мао, но Индира Ганди была готова отправить индусов в Африку даже пешком, настолько злободневной была для неё проблема лишних ртов. Зато для полковника Каддафи это были трудовые ресурсы.

Конференция в Эр-Рияде началась, как и всякое другое подобное мероприятие, с торжественной церемонии и пустопорожней болтовни, но уже на следующий день, когда главы всех стран собрались за круглым столом, я высказал этим царькам всё, что думаю об экономике их стран, сразу же заявив, что нефти и всем остальным их природным ресурсам грош цена в базарный день. Хотя я порой и высказывался в их адрес излишне резко, они были кем угодно, но только не дураками. Ну, а моё выступление не смотря на всю жесткую, беспощадную критику было на самом деле предельно конструктивным, ведь я просто констатировал факты и приводил абсолютно точные цифры. Перед каждым из глав государств стояла компьютерная консоль, а на головах надуты наушники. Присутствие Голды Меир их может быть и удручало, но этому никто не возмущался. Моё выступление несколько раз прерывали аплодисментами те руководители государств, которые не могли похвастаться большими запасами нефти или её в их недрах вообще не было. Перспективы я перед ними нарисовал хотя и красочные, но всё же очень чёткие, расписав чуть ли не по часам, что, когда и в какой последовательности будет построено и поставлено, а также рассказав, какую выгоду от этого им следует ожидать. Весь план был рассчитан всего на пять лет.

Между прочим, он в первую очередь был выгоден Советскому Союзу, Франции, США, Германии, Израилю и другим странам Западной Европы, но об этом я не сказал ни слова. Вместо этого я называл суммы инвестиционных вливаний и цифры, показывающие рост благосостояния всех арабских государств без исключения, попутно ввернув, что поскольку нефть Киркука может оказаться невостребованной, как и нефть всего Ирака вместе с Ираном, а Турция пролететь мимо кассы вместе с ними, то было бы неплохо перестать жлобиться и, наконец, создать государство Курдистан со всеми вытекающими из этого пирогами на десерт. Как бы выведя это вопрос за скобки, я всё равно несколько раз вспоминал о Курдистане, когда назвал цену новой инвестиционной политике северного и западных соседей – мир в Израиле и немедленное создание на его территории Федеративной Израильско-Палестинской Республики. Вопросы о том, как интернировать и полностью разоружить палестинцев, полковник Каддафи брал на себя, как отвечал на главный вопрос связанный с дальнейшей судьбой палестинцев, а именно, выступал гарантом их безопасности. Зато я озвучил сумму вливаний в Палестину и, поскольку мои друзья в последнее время упорно трудились, увеличил её до семи с половиной миллиардов. Это были даже не инвестиции, а дар во имя мира и терпимости по отношению к друг другу. Такая щедрость поразила даже меня самого.

После этого сразу же началось деловое обсуждение главного вопроса, как нам всем быть с Курдистаном? Моя позиция была непоколебима – или Курдистан появляется на карте и пароходы плывут в Турцию, Ирка и Иран, или эти три страны выпадают из общего инвестиционного плана навсегда и остаются один на один со своими проблемами. Шахиншах Ирана сразу же отмежевался от своих соседей, заявив, что лично он согласен позволить курдам создать в Северном Иране своё собственное государство. Если президенту Турции даже и мечтать не приходилось о солидарности арабских стран, то президент аль-Бакр ещё надеялся на неё, но от него все тут же отвернулись и он тоже был вынужден согласиться с тем, что курды должны были обрести независимость. Президент Турции Фахри Корутюрк, избранный на этот пост в начале семьдесят третьего года, сначала покинул зал заседаний, но через полчаса вернулся в него и сказал, что ему нужно будет провести в стране референдум по этому вопросу. Что же, это уже было большое завоевание, так как курдский вопрос поднимался в первую очередь для того, чтобы был спокойно и без драки решен вопрос о создании Федеративной Израильско-Палестинской Республики и это свершилось. Полковник Каддафи встал и громким, требовательным голосом поинтересовался:

– Я могу отдать приказ коммодору Стирлингу, чтобы он начал операцию по разоружению палестинцев? Если так, поставьте в известность своих министров обороны, что эта операция санкционирована всем арабским миром. Поймите, если этого не сделать, то его солдаты разоружат и ваши армии. – Да, не зря мы создали Африканский Корпус Мира, ох, не зря, ведь как только главы всех государств, где находились палестинские беженцы, надоевшие им до последней крайности, высказались, Муаммар, выслушав каждого, достал из кармана спутниковый телефон и громко сказал – Коммодор Стирлинг, согласие получено, я приказываю вам начать операцию «Принуждение к миру». – После чего, выслушав ответ, с вальяжным жестом известил всех – Операция началась и уже к вечеру в руках у палестинцев не окажется даже перочинных ножей. Поэтому часть солдат Корпуса Мира останется в ваших странах, чтобы обеспечить безопасность палестинцев. Один полк Корпуса уже через полтора часа высадится в Израиле и также займётся обеспечением безопасности.

Вот только полковник Каддафи не сказал, чьей именно. После этого в бой были введены главные силы. Перед главами государств выступили французский и советский премьер-министры, которые очень внятно и доходчиво объяснили всем, что как во Франции, так и в СССР уже накоплены необходимые запасы комплектующих, станков, оборудования и прочей техники, необходимой для того, чтобы начать инвестиционное вторжение в страны исламского мира и что представительства компании «Картузов Индустриаль», как куратора всего проекта в целом, появятся во всех странах тотчас, как их персоналу будет разрешено въехать. Жак Шабан даже не поленился объяснить всем, что этот глобальный инвестиционный проект разрабатывался не один месяц и для его осуществления в Африке уже накоплен огромный практический опыт. Прямым свидетельством того, насколько продуктивны картузовские инвестиции, может служить то, что в Сенегале из-за этого даже пришлось проводить финансовую реформу, так как товарная масса уже просто физически не покрывалась денежными средствами, имеющимися на руках у населения. То же самое ждало и любую другую страну.

Да, если бы не африканский опыт, то ни о чём подобном в Эр-Рияде не могло идти и речи. Таким образом план некоторых арабских умников не то что бы провалился полностью, но был коренным образом изменён. После этого слово снова взял полковник Каддафи и выступил с программной речью, рассказав всем, каким он видит в ближайшем будущем весь арабский Восток и мусульманский мир. Его не просто слушали, ему внимали и он говорил настолько дельные вещи, доступные пониманию каждого, что сомневаться в том, кто станет лидером арабского мира, уже не приходилось. Выступили на этом якобы сугубо экономическом саммите председатель Мао и Индира Ганди, которые в один голос заявили, что над арабским Востоком взошло новое солнце, которое согреет его народы лучами подлинной заботы. В общем совместными усилиями мы добились главного, заключительное выступление Голды Меир, в котором та говорила о необходимости сотрудничества между всеми народами во имя мира и всеобщего благополучия, что является делом достижимым, причём в обозримом будущем, а не спустя сотни лет, должно стать главной заботой руководителей всех государств. При этом она сказала очень запоминающиеся слова о том, что весь научный потенциал Федеративной Израильско-Палестинской Республики будет отныне работать только в этом направлении.

Ну, что же, время и деньги были потрачены не зря и хотя работы впереди было просто море, начало процессу положить всё-таки удалось. Самое главное, что по итогам саммита были подписаны не просто какие-то протоколы, о которых легко забыть, а договор об экономическом сотрудничестве и политических решениях поддерживающих инвестиционную политику СССР, Франции, Ливии и Марокко в странах арабского Востока и всего мусульманского мира. Этот обширный договор, обсуждался целых три дня, после чего был, наконец, подписан. Что же, теперь нужно было посмотреть, как он будет исполняться на деле. В любом случае он чётко разграничивал обязательства каждой из сторон и налагал на всех обязанность исполнять его в полном объёме не смотря ни на какие форс-мажорные обстоятельства. Как сказал премьер-министр Франции, выйти из него можно только ногами вперёд. Ни Советский Союз, ни Франция не желали иметь никакого дела с колеблющимися, а также не желали работать в условиях не то что войны, а даже просто конфронтации и потому в договоре имелся даже не один и не два пункта, касающиеся такого нового понятия, как принуждение к миру. Ну, а то, с какой скоростью Корпус Мира, переставший быть Африканским, разоружил палестинцев, не пролив ни капли крови, вызывало у всех к нему уважение. Такой армии не имел больше никто.

Солдаты Корпуса десантировались точно в те места, где находились склады с оружием. Палестинцы, пытавшиеся встретить их огнём, по всей видимости так и не поняли, кто же выхватил из их рук калаши, а самих надёжно обездвижил. Ну, а кроме того они ведь не только разоружали палестинцев, они ещё и лечили их, не говоря уже о том, что никому не давали и близко подходить к ним, когда те остались безоружными. При этом они ещё и объясняли всем, что уже очень скоро все палестинцы вернутся в свои родные места, где для них будут построены дома, заводы и фабрики, которые будут принадлежать только им. Вслед за тотальным разоружением в лагеря палестинских беженцев хлынули потоки гуманитарной помощи и на этот раз её вручали в руки каждому и она не становилась добычей тех, у кого есть пистолет или автомат, что тоже было для них внове. Всё правильно, для кого-то война, а кому-то мать родна. Полностью лишившись оружия, даже самые оголтелые крикуны притихли, ну, а тех, кто был известен, как террорист, солдаты Корпуса Мира попросту парализовали, чтобы дать отдохнуть от прежних занятий.

Content

Александр Абердин
Три года в Соединённых Штатах Америки

Предисловие автора

Часть первая. Начало большой игры.

Глава 1 «Попаданец» на старости лет

Глава 2 И всё это никакой не сон

Глава 3 Юноша обдумывает своё житьё

Глава 4 Бальное платье для королевы

Глава 5 Торжество любви

Глава 6 Важное решение

Глава 7 Выход на новое качество

Глава 8 Торжество справедливости

Глава 9 Большие гонки

Глава 10 Операция «Морковка»

Глава 11 Начало операции «Большая игра»

Глава 12 Бой за право любить

Глава 13 Примирение с противником и свадьба

Глава 14 Секреты китайской медицины и Кремлёвские Звёзды

Глава 15 Бой за «Метеоры»

Глава 16 Огненный Метеор

Глава 17 Глиняный Будда

Глава 18 Драгоценный подарок Тэурии

Глава 19 Встреча с Андроповым

Глава 20 Ещё один вояж Наташи в будущее

Глава 21 «Метеор-Альфа-П»

Глава 22 Разборки местного значения

Глава 23 Битва за мирное небо и космос

Глава 24 Внеземные технологии

Глава 25 Бегство из СССР

Часть вторая. Бегство из СССР.

Глава 1 Инфильтрация на территорию врага

Глава 2 Прибытие в Трабзон и отплытие из него в Марсель

Глава 3 Весёленькое путешествие по Средиземному морю

Глава 4 Захват «Клементины»

Глава 5 Триумф марсельской полиции

Глава 6 Пресс-конференция

Глава 7 Замок Иф в новой редакции и допрос с пристрастием

Глава 8 «Метеоры Франции»

Глава 9 Две сумасшедшие недели декабря

Глава 10 Из прохлады Парижа в жару Буэнос-Айреса

Глава 11 Первая победа «Метеоров Франции» и её последствия

Глава 12 В логове зверя

Глава 13 Дикий рёв зверя

Глава 14 Кровавый четверг

Глава 15 Финал чемпионата мира

Глава 16 Африканский вопрос

Глава 17 Негритюд по-сенегальски

Глава 18 Африканские Ренессанс и Корпус Мира

Глава 19 Первые плоды Африканского Ренессанса

Глава 20 Революция в мире финансов

Глава 21 Рукотворная зима в Африке и обычная в Советском Союзе

Глава 22 Политика кнута и большого пряника