Александр Ермак

Любовь больше, чем правда

(очень ироничный любовный роман)

Посвящается любимой С.М.

1.“На дипломатическом приеме”

Катя впервые работала в таком великолепии. Залы с зеркальными стенами и полами. Перламутровые потолки. Золоченые колонны. Лестницы из горного хрусталя. Оркестр в тридцать скрипок. Нежная, спицей вворачивающаяся в самое сердце музыка.

И тут же витали, кружились запахи чудных духов, экзотических фруктов, изысканных вин. Она просто пьянела от них.

Никто вокруг не кричал и не ругался матом. Дамы в роскошных платья и бриллиантах, господа с золотыми запонками и булавками брали с ее подноса напитки. Неспешно отхлебывали и даже коротко улыбались ей:

– Спасибо, детка…

Да, они были чрезвычайно вежливы. Однако, Катя чувствовала, что все смотрят сквозь нее. И она понимала: этим дамам и господам интересно только то, что принадлежит их кругу. На официантов же и подобных ей официанток им глубоко наплевать. Сколько обслуживающего персонала проходит мимо них каждый божий день в ресторанах, на вечеринках, на таких вот приемах.

В пору было расстроиться, но Катя лишь легонько вздохнула. Все-таки это было счастьем оказаться здесь, а не в уличной забегаловке. Среди чистых волшебных переливов света, а не в тусклом мраке слоящегося папиросного дыма. Носить поднос с хрустальными бокалами, а не тарелки с окурками и плевками. Слышать «Спасибо, детка…», а не «Двигай задницей, сучка…»

Здесь она даже не чувствовала усталости. Забыла про каблуки, про тяжесть полных бокалов. И Кате хотелось как можно дольше оставаться под этой крышей. Если не участвовать в величественных разговорах, то хотя бы слушать их краем ушка, торжественно стоя среди публики с подносом в руках.

В толпе, переливающейся всеми цветами радуги, мелькали до боли знакомые по светской хронике лица. Артисты, министры, культуристы, моралисты и просто миллионеры.

Двоих мужчин, остановившихся возле нее, Катя опознала с ходу. Но вида не показала и даже автограф не попросила. Глаз свой как бы скосила в противоположную сторону, но еще больше напрягла и так навостренное ухо.

Первым преклонил свою голову худой и богатейший ювелир планеты Мойша Каплан:

– Здравствуйте, Святой Отец…

В ответ Отец Прокопий, занимающий первые строчки во всех официальных поп-парадах, широко раскинул свои святые объятия:

– О, Мойша, друг любезный…

Они с удовольствием обнялись и обсудили текущий процесс.

– Святой Отец, как вам этот маленький праздник живота? Надеюсь, вы не разочарованы?

– Что вы, дорогой Мойша. У вас как всегда все в полном соответствии, без греховного изъяна. А кого собственно я должен окропить на этот раз?

– Видите ли, Святой отец, – заозирался Мойша, – у нас завязываются неплохие контакты с Лафландией. И сегодня мы отмечаем назначение нового чрезвычайного и весьма полномочного посла… А вот и он, кстати, с моей дочерью. Господин посол, можно вас на минутку…

К ним тут же подчалил весь с иголочки и с дамой широколицый, импозантный северянин:

– Да, мой драгоценный друг.

Мойша обвел залу рукой:

– Надеюсь, вы не скучаете?

На это импозантный дипломатично качнулся на носках своих тюленьих штиблет:

– Что вы, что вы, уважаемый Мойша. Все совершенно достойно на самом роскошном уровне. Я обязательно передам президенту депешу о том, с каким почетом относятся здесь к нашей стране. Косабельно же лично меня, то все в полном ажуре. Ваша дочь – это просто какой-то атас, чудо в вечернем платье. Я прилип к ней как Прометей прикованный… О, я не задел ваших отцовских струн?…

– Чикита – взрослая девушка, – махнул на нее рукой Мойша, – Она прекрасно разбирается в светских приличиях. И вряд ли преступит соответствующую грань без моего ведома. Не так ли, дочь моя?

– Да, папа…, – нехотя потупила взор смуглая и оттого не краснеющая Чикита.

– Вот видите…, – подвел черту Мойша и тут же перешел к делу, – Дорогой посол. Пользуясь случаем, я хотел бы представить вам Отца Прокопия Святобартерного – официального архимандрита и неофициального духовного попечителя семьи Каплан…

Отец Прокопий, не спеша, осенил и окропил несколько прираскрывшего рот посла:

– Здравствуйте и веруйте…

Услышав это, Мойша удовлетворенно продолжал:

– Дорогой Отец Прокопий. Прошу любить и жаловать чрезвычайного и полномочного посла республики Лафландия господина…

Господин, однако, не дал ему договорить:

– О, вам будет очень трудно произнести мое имя в натуре. Можете обзывать меня запросто – «Большой олень». На вашем языке это примерно так получается…

– «Большой олень»… – повторила Чикита. – Не правда ли, это очень романтично, Святой Отец?

– И уникально, – добавил Мойша, – В Лафландии так называют только одного мужчину и только один раз в пятидесятилетку. Лауреата выбирают методом научного тыка из нескольких тысяч вовремя рожденных мальчиков. Носить такое имя – это все равно, что написать себе на лбу – сын прокурора. Я ничего не перепутал, уважаемый Большой олень?

Б.О. учтиво качнул головой:

– Все верно, мой дорогой Мойша… А что в свою очередь означает Святобартерный? Я еще, видимо, чувствую себя не как рыба в вашем языке…

– Как вам сказать, – несколько замялся Святой Отец.

– Видите ли, Большой олень…, – неуверенно начала Чикита.

Их выручил Мойша:

– О, Большой олень, эта история весьма интересна и поучительна. Но одновременно и слишком длина для данного дипломатического приема. Я обязательно расскажу вам ее как-нибудь в другой раз. Идет?

– Замазано, – согласился Большой олень и еще раз заинтересовано оглядел фигуру Отца Святобартерного.

Тот, однако, смотрел не на Большого оленя. Чикита сопроводила святой взгляд своим и уткнулась в стройные, так и рвущиеся из-под белого фартука ноги Кати. Это светской дочке не понравилось, и она сделала официантке ручкой:

– Детка, прогуляйся куда-нибудь. Нас твои услуги не интересуют…

Катя послушно отошла в сторону.

Мысленно она показала Чиките язык. Но чувство досады, однако, не выпало от этого в осадок. И хорошее настроение как-то стало улетучиваться.

Впрочем, переживать было некогда. Метрдотель дал ей новое указание:

– Часть девушек переходит в банкетный зал. Поэтому тебе теперь нужно двигаться по залу с напитками. Только, ради бога, будь повнимательнее. Никого не задевай, никому не мешай…

– Хорошо, – кивнула Катя и осторожно, как корабль в айсберги, вошла со своим подносом в мерцающий, поскрипывающий, пошептывающий и похохатывающий местами «бомонд».

Она шла, как учили: с улыбкой и прямой спиной. И с каждым шагом Катя все увереннее чувствовала себя среди этой толпы. Она шла, не замечая своего фартука. Шла, как будто на ней не дешевая бижутерия, а коллекционные диаманты.

В ее движениях появилось достоинство, подбородок приподнялся выше, улыбка утратила искусственность и наполнилась озорством. Она продолжала подавать бокалы. Но не как девочка из обслуги, а как сама хозяйка этого роскошного сияющего дома.

Катя не замечала, что многие стали оглядываться на нее, смотреть вслед. Она видела только фигуры, расступающиеся перед ней. Себя, появившуюся в отражении зеркальной стены.

И вдруг она увидала радужный потолок. И ощутила забавную легкость во всем теле. «Я падаю» – поняла-таки Катя. И профессионально застабилизировала в руке поднос с бокалами. И еще успела подумать: «Боже, здесь же такой твердый пол… Будут синяки…»

Но упала она не больно. Наоборот – как-то даже мягко и приятно. И отчего-то побоялась раскрыть зажмуренные в последний момент глаза.

Из короткого забытья ее вывел бархатистый, ласкающий ухо голос:

– О, принцесса, надеюсь, я не оскорбил вас своим прикосновением. Простите меня, но это была единственная возможность не допустить падения столь хрупкого существа…

Сильные мужские руки поставили ее на ноги и она, осторожно приоткрыв глаза, увидела лицо своего спасителя. Орлиный профиль, уверенный взгляд, красивые губы.

Странно, но это лицо показалось ей знакомым, как будто они уже встречались раньше. И не один раз. И чуть ли не в ее комнате. «Бред какой-то – подумала Катя, – это у меня, наверное, от падения…»

Красивые губы шевельнулись:

– Принцесса, вы молчите. Вам не требуется срочная и медицинская?

– Нет, нет…, – стала приходить в себя Катя, – Спасибо вам огромное. Извините, больше не повторится. Я постараюсь…

– Принцесса, вы просто очаровательны. В моих словах нет и намека на вашу неловкость. Вот банальный виновник вашего изумительного полета.

С этими словами молодой человек – обладатель прекрасного роста, телосложения и костюма – наклонился и действительно поднял с зеркального пола банановую кожуру.

Катя протянула руку:

– Давайте я выброшу.

– Момент, – красавчик вытянул из своего кармана кутюровый шелковый платок, завернул в него кожуру и сам положил этот сверток на поднос Кате, – Пожалуйста…

– Благодарю вас, – несколько растерялась от такого политеза Катя, – Странно, этот зал так хорошо убирали…

– Ничего странного, – улыбнулся во весь свой рот незнакомец, – на приемы иногда приходят попастись не только люди, но и свиньи…

– Еще раз спасибо, но мне нужно работать…, – шагнула было она в сторону.

– Не спешите, – чуть придержал ее за локоток красавчик, – Думаю, ваш спаситель имеет право отнять у вас хотя бы пару минут, принцесса.

– Принцесса в фартуке? Вы смеетесь…, – опустила глаза долу Катя.

– Ни чуть… Принцесса всюду и во всем остается принцессой, в фартуке ли там, в пеньюаре или без. Это неважно, если она, конечно, настоящая принцесса…

– Я не настоящая. Я всего лишь официантка клуба “Дипломат”…, – указала на поднос девушка.

– Принцесса – официантка… Замечательно звучит… И как зовут мою принцессу? – по-прежнему тормозил незнакомец как бы рвущуюся Катю.

Она ответила как можно сдержаннее:

– Не знаю, как зовут вашу принцессу. А официантку зовут Катя.

– Замечательно…, – одобрил красавчик, – Катя, Катерина, Катенька, Катюша…

Заметив, что Катя разговаривает с одним из гостей, к ним подрулил метрдотель:

– Какие-нибудь проблемы…

– Никаких проблем, – помахал у него перед носом безмозольными ладонями спаситель, – Я делаю заказ вашей официантке, не беспокойтесь…

– В таком случае извините, что вмешался. Но в любой момент я к вашим услугам…, – метр расшаркался и отвалил.

Его тут же подозвала к себе немолодая и очевидно не первый раз подтянутая женщина.

Но Катя этого уже не видела, она в это время вновь пыталась освободиться от спасителя:

– Еще раз спасибо…

– Не исчезайте. Еще минутку, Катюша, – настаивал однако незнакомец, – Вы так очаровательны, что я хотел бы сделать вам одно предложение, от которого просто невозможно отказаться. И не торопитесь думать обо мне плохо. У вас есть телевизор?

– Конечно, – дрогнула плечиком Катя.

– Замечательно, – лукаво посмотрел на нее красавчик, – И вы, наверняка, хоть раз в жизни видели передачу «Угадай обезьяну»?

– Да, это моя любимая передача…

И тут ее проняло:

– Вы…, вы – Константин Пиль – ведущий передачи «Угадай обезьяну»…

– Точно, – мигнул обоими глазищами Константин.

– Как мне повезло, – чуть не подпрыгнула на каблуках Катя, – Я видела самого Пиля…

– И не только видели. Я приглашаю вас участвовать в завтрашних съемках…

– Вы шутите? – заподозрила Катя.

– Нисколько. По-моему, у вас есть все данные, чтобы достойно выступить. Надеюсь, вы не подведете меня…

– Вы, конечно, шутите. Но мне приятны ваши шутки. До свидания…

– Никаких шуток. Ваш телефон? – достал из кармана платиновое перо Константин.

– Телефон… Я напишу вам его на салфетке…

Она любезно воспользовалось предложенным пишущим средством.

И даже вернула его вместе с салфеткой:

– Пожалуйста… Хотя…

– Замечательно, – быстренько спрятал в карман трофей Пиль и нежно поцеловал девушке запястье, – Жду вас завтра, принцесса Катя. За вами заедут…

Катя, взглянув на метрдотеля, заговорщически болтающего с некоей очевидно подтянутой женщиной, засеменила к дверям за новой порцией напитков. Она вдохновенно улыбалась: не каждому выпадает счастье упасть в объятия самого Пиля, поговорить с ним, получить приглашение на съемки.

Но, возвращаясь в зал, Катя сникла: весь пьяный вздор этого хоть и красавчика, но лучше выбросить из головы. Через минуту Пиль забудет об одной из тысячи официанток. Лучше думать о том, как устоять на ногах до конца сегодняшнего приема, как не наступить на еще одну банановую кожуру. Катя видела, что время от времени кто-нибудь из «бомонда» взлетает вверх то глажеными брюками, то ажурными чулками.

А Пиль сопровождал ее отменным взглядом. Он кивал, рассматривая фигуру Кати, оценивая ее походку. Сзади же к нему со связкой бананов в руке неотвратимо приближалась Чикита.

Она резким движением отламывала один банан за другим. Нервно, в считанные секунды заглатывала сладкие штуковины, забрасывая кожуру себе за спину.

К Пилю она подошла правда уже с опустевшими руками. Ее большие алчные губы шепнули ему в тонкое ухо:

– Кто эта потаскушка?

– Ты имеешь в виду официантку?

– Официантку-потаскушку.

– Откуда ты знаешь, что она – потаскушка? – отмахнулся Пиль.

– Если она соблазняет чужих женихов, значит – потаскушка,… – неумолимо наследственно была логична Чикита.

– Я просто попросил ее принести мне «мартель»…, – еще раз попытался отмахнуться Константин.

– Значит, это ты ее соблазняешь. Константин – ты потаскун…, – прикусила мочку его уха девушка.

– Ну, что ты, Чикита…

Он примирительно обвил ее стан рукой и в виде прелюдии поцеловал в щеку. Чикита тут же подставила ему алые, и они слились в долгом, полном неземной страсти поцелуе.

– Браво, браво… – захлопали подошедшие к ним Мойша, Большой Олень и Отец Святобартерный, – не теряйте время, пока молоды. Потом наговоритесь, наоретесь…

– О, время! – в тот же миг приложил себя по лбу Пиль, – Ради бога, прошу извинить – через полчаса мне нужно быть в студии. Кстати, приглашаю вас всех на съемку любой следующей передачи. А сегодня надеюсь, вы не будете скучать с моей невестой. Она у меня такая затейница и забавница… Пока, дорогая…

– До свидания, милый. Будь осторожен с официантками…, – погрозила ему стройным пальчиком Чикита.

– С официантками? – вздрогнул Большой Олень и оглянулся на дежурящих у бара телохранителей:

– Официантки опасны? Коррумпированы?

– Вам нечего бояться официанток. Вы – мужчина…, – похлопала его по гулкой груди девушка.

– А-а…, – понятливо и облегченно вздохнул Большой олень, – Хорошо, что мне не нужно здесь никого бояться. Мне так нравится ваша отчизна. Здесь такие любопытные экземпляры – один Отец Прокопий сколько стоит. Мне без устали приятно здесь. Только какая-то, э-э, сука набросала банановой кожуры на пол. Я два раза ударился этим, э-э, днищем. Так, кажется, у вас говорят…

Чикита указала на Катю, грациозно рассекающую толпу бюстом:

– Вот эта сука…

Большой олень качнул головой и тихонько выразился:

– Красивая сука…

Чикита пожала плечами:

– Придется сказать папуле, чтобы ее по нашей просьбе уволили из этого клуба.

– Хм… – засомневался Большой олень, – Поспешишь – людей насмешишь.

Может дать ей один шанс из тысячи? Отправить человека в расход всегда успеется…

– Нет, – была не в меру категорична Чикита, – Раз ее сюда приняли на работу, значит, шанс уже предоставлялся. Она его не оценила…

– Что-то в горле засуха образовалась, – как будто отвернулся от Кати Большой олень, – Может быть, пропустим по маленькой?

– Воду с розовым льдом, пожалуйста, – согласилась Чикита.

– Воду? – наповал поразился Большой олень.

– Я не пью спиртных напитков. В нашей стране женщине не обязательно напиваться до чертиков. У нас – демократия, – разъяснила ситуацию Чикита, – И заказывайте, пожалуйста, у кого угодно, только не у той…

– Суки? – по-доброму вспыхнули глаза Большого оленя.

– Точно…

Большой олень с трудом отвел взгляд от осуждаемой официантки. Для разрядки же напряженности напросился:

– Позвольте лобызнуть вашу ручку, несравненная Чикита…

– Целуйте, – подала она ему сразу обе, – Раз пошел такой прием…

Ноги у Большого оленя попросту и мгновенно подкосились. Он рухнул на свои дипломатические колени и приник губами к нежной девичьей руке. К одной. К другой. Ее нежные пальцы так дурманяще пахли бананами…

Из забвения Большого Оленя вывел вежливый, но настырный голос:

– Госпожа Каплан и вы – господин посол, оставайтесь на своих местах. Не двигайтесь. Фото для светской хроники. Улыбочка…

Подтянутая женщина, допрашивающая метрдотеля, наконец отпустила его. Но только для того, чтобы через минуту схватить за локоть прокладывающую мимо нее курс Катю:

– На минутку, деточка.

Катя с полагающейся готовностью притормозила:

– Да, я слушаю Вас.

– И, надеюсь, послушаетесь. Что вам говорил Константин…

– Но…, – в откровенный напряг пошла было Катя.

– Молчите. Я – Долорес Каплан, – махнула у нее перед носом визитной карточкой подтянутая женщина, – мать Чикиты, девушки – невесты Константина. Лучше не сердите меня. Итак. Повторяю: что вам сказал Константин?

– Ничего…, – пожала плечиками Катя, – Он просто заказал мне виски.

– Вы лжете – он не пьет виски, – свирепо сверкнула левым глазом Долорес.

– Может быть, он заказал для кого-нибудь другого или сам начал пить виски? – задумчиво ответила Катя, – Я не знаю. Я всего лишь официантка…

– Вот именно: всего лишь официантка, – больно сжала все тот же Катин локоть Долорес, – Так что не пытайтесь изворачиваться. И зарубите на вашем очаровательном носике: здесь высший свет, а не кооперативное ранчо. А Константин не пастушок с ранчо. И нам здесь не нужно приблудных паршивых овечек. Понятно…

– Но я…, – Катя по серьезному начала пугаться непредсказуемости последствий.

– Молчите, – еще сильнее сжала ее многострадальный сустав Долорес, – Надеюсь, вы знаете или запомните: есть люди, которые едят бананы, и есть те, кто убирает за ними кожуру. Идите, и чтоб я не видела вас больше рядом с Константином…

Катя развернулась к дверям. Вздохнула: «Ну и влипла же я с этим красавчиком. Нет, высший свет это действительно что-то весьма особенное и порой специфическое. Какие дела здесь творятся… А эта Каплан – вроде уже старая стерва, а все видит. Даже то, чего не было…»

Катя огляделась. Пиль как в воду канул. И она окончательно расстроилась. И тут же вся дневная усталость навалилась на нее. Катя едва дождалась окончания приема.

Ее, как пьяную, мотало из стороны в сторону. На улице, в автобусе, в подъезде. И она еле добралась до дома. Медленно поднялась по лестнице.

В комнате ее натруженные ноги подкосились, Катя рухнула точно в постель. И тут же на нее нахлынули перламутровый потолок, орлиный профиль, красивые губы, золоченые колонны, бриллианты, голоса:

– Детка… Деточка… Принцесса…

И она не знала, кого слушать. Она лишь металась с подносом по залу. А тридцать скрипок ей пели «Осанну»…

2.“Первые съемки”

Утром Катю разбудил телефонный звонок. Со второго же слова она узнала голос Зураба – хозяина клуба “Дипломат”:

– Извини, крошка, придется тебя уволить. Большие люди сердятся. Зайди вечером за деньги. Попозже. Я жду тебя…

– Ага, пойду я к тебе…, – положив трубку, сказала сама себе Катя, – Попрошу кого-нибудь из официанток получить мои кровные по доверенности. Если, конечно, этот филантроп согласится на посредника. А не согласится – черт с ним и с его «деньги». В первый раз что ли…

С тем она и умылась. Выпила стакан воды с курагой и расстелила карту города, сплошь усыпанную чернильными крестиками. Так она отмечала места, где уже работала. И сейчас, читая объявления в купленной загодя газете, прикидывала, где еще можно попытать наемного счастья:

– Кабаре «Иван да Марья»… Кафе «Нелепый товарищ»… Магазин «Классные секаторы»…

Ее прервал новый звонок телефона.

– Ну, чего тебе, – пробурчала в трубку Катя, думая, что это снова Зураб по ее душу.

– Извините, это Катерина? – спросил незнакомый и какой-то до невозможности приличный голос.

– Да, вполне…, – несколько растерялась она.

– Ага. Значит все правильно…, – успокоился приличный голос, – С вами разговаривает ассистент режиссера передачи «Угадай обезьяну». Господин Пиль договаривался вчера с вами о съемках… Через час мы вас заберем. Ничего особенного не надевайте, макияж не наносите – все сделаем в студии… Куда за вами заехать?

Катя автоматически назвала место подальше от дома. Затем, слегка подумав, переспросила:

– Вы шутите?…

Но ее уже никто не слушал. Трубка с той стороны повесилась.

И тут Катя как «Отче наш» вспомнила свой вчерашний разговор с Пилем:

– Значит, все это действительно было?

И она закружилась было по комнате в радостном вальсе Иогана Себастьяна. Но остановилась вдруг на пол па. Катя не могла поверить, что за ней на самом деле приедут и повезут сниматься на самое настоящее телевидение. Ей, сотни раз по жизни обманутой, казалось, что и это вновь розыгрыш судьбы. И не хотелось тратить время на глупости. Хотелось кушать. Но и на телевидение тоже хотелось. И тогда она, не мешкая, вышла на указанную точку.

А за ней действительно приехали.

Никогда и никто еще с таким вниманием и с такой тщательностью не подбирал ей платье, обувь, не накладывал тушь, тон, не взбивал, не лакировал ее великолепные белокурые волосы.

– А вы – красотка, милочка, – восхитилась телевизионная специалистка, пудря ей то ли носик, то ли мозги, – и откуда только извлек тебя Пиль?

– Мы познакомились на приеме в «Дипломате»…

– А-а, – понятливо протянула женщина, – ты значит из этих?…

– Нет, я из тех…, – тут же открестилась Катя, – Как все… На приеме я оказалась как бы случайно, как с боку припека. А где…, где Константин?

Специалистка глянула на часы:

– Он появится минут за десять до эфира. Это не его задача – готовить студию к съемке. Пиль только оглянет всех перед эфиром и «Пошла камера»…

Катя ненароком вздрогнула:

– А если я…?

– Не волнуйся, – поняла ее с пол оборота съевшая на телевидении не одну собаку, – это ведь будет запись. Если что, то тебя просто вырежут. Снимут другую красотку. Хотя, где они найдут еще одну такую? Так что ты уж постарайся…

– Постараюсь, – вздохнула новенькая.

Катя уже поняла, что все вокруг настоящее, что ее действительно будут снимать и возможно даже показывать на всю страну-матушку. Если только справится.

Она ничуть не сомневалась в своих способностях. Катю давно не смущали десятки взглядов жующих, пьющих и комментирующих посетителей. Не угнетала громкая музыка и яркий свет. Не страшила поножовщина в двух шагах. Вышибить ее из седла было не просто.

И все-таки первый раз на телевидении, на съемках. Перед камерой, рядом с самим Пилем… Сердце у нее билось все сильнее и сильнее. «Может, сбежать?» – мелькнуло в голове.

После того, как специалистка закончила свою работу и вышла из комнаты, Катя быстренько осмотрелась. Одна из дверей, похоже, выходила на пожарную лестницу. Через нее, наверное, можно было незаметно улизнуть.

Катя встала со стула. Но не двинулась с места, заглядевшись на себя в огромном зеркале:

– Господи, неужели это я?

Теперь она действительно была похожа на принцессу. Ее крупно завитые локоны благородно спадали на кружевной ворот длинного белого платья с золотыми блестками. На ногах красовались также белые и также расшитые золотом туфельки. Не хватало только маленькой короны на голове.

Ее взбудораженное сознание посетила мысль: «Нет, если я сбегу, то все подумают, что я украла эти платье и туфли… Они не знают мой настоящий адрес. Но знают телефон… Меня найдут и арестуют. И смотреть на меня будет уже не вся страна, а начальник самой жуткой тюрьмы с самыми жуткими охранниками. Они будут тыкать в меня грязными пальцами и хохотать:

– Угадай, какая потная обезьяна зайдет сегодня ночью в твою камеру? Ха-ха-ха…»

“Нет, – решила про себя Катя. – Я буду сниматься. И пусть меня видит Зураб. Пусть видит та подтянутая тетка с посольского приема. И начальник тюрьмы пусть тоже посмотрит на меня. Но только с экрана телевизора.

И как только я могла подумать о побеге. Ведь тогда подвела бы весь телевизионный коллектив. Подвела бы Константина, который так благополучно спас меня от падения на приеме. А если бы я тогда разбилась? Сломала бы себе ногу, руку или позвоночник? И лежала бы сейчас парализованная в какой-нибудь невзрачной больнице. И пьяные врачи лезли бы своими кровавыми руками ко мне под одеяло, щупали бы мои плечи, хватали за бока и за прочее…”

– Брр, – дернула она плечиками в ужасе.

– Вам холодно, принцесса Катя, – услышала она уже знакомый бархатистый голос.

Перед ней во всей своей красе стоял Константин. Он заметно улыбался. Подождав, пока с нее сойдет оторопь, спросил еще раз:

– Вам холодно?

– Нет, нет, даже немножко жарко…, – помахала она вовремя подвернувшимся веером.

– Тогда вперед на съемочную площадку. И не волнуйтесь. У вас все получится…

Передача «Угадай обезьяну» была самой популярной игрой на телевидении. По крайней мере, так утверждали газеты, которые читала Катя в поисках работы.

“Разные новости” писали: «…Вечером, когда „Угадай обезьяну“ выходит в эфир, на улицах замирает дорожное движение. Проблематично заказать такси, они все вдруг оказываются заняты. Нет и пешеходов. Полицейские патрули вместе с бомжами припадают к экранам витринных телевизоров. Позвонив по телефону скорой помощи, вы запросто можете напороться на автоответчик…»

“Наше мнение” высказывалось в том же духе: «…Вся страна смотрит „Угадай обезьяну“. Из-за дверей всех квартир несутся душераздирающие вопли обитателей джунглей и не только. Прямо современный феномен.

И чего, казалось бы, особенного в этой игре. Ее мог придумать любой самый непритязательный ребенок. Ну, много ли ума надо, чтобы поставить на столах посредине студии девять небольших непрозрачных ящиков. Проделать в верхней части каждого дырку размером в женский кулачек. Класть внутрь ящиков в разных передачах разную разность: яйца страуса или перепелки, беззубую змею, кролика, паука, белую мышь, курицу, жабу, кошку, ящерицу или еще что-нибудь в этом роде. А в один из ящиков засовывать обезьяну – ручного шимпанзе в наморднике.

И, конечно, любой идиот догадался бы приглашать на площадку девушек, которые по очереди совали бы руку во все девять ящиков. И чтобы гость студии – известный общественный деятель или сеятель – по реакции участниц угадывал в каком ящике находится обезьяна. Попадет в точку – побеждает. Если не угадает, то побеждает девушка.

Все просто до скуки. Но народ-то неистовствует и прям таки требует незатейливых обезьяньих зрелищ круглосуточно.

Может быть, секрет в том, что угадать женскую реакцию не так легко? Иногда девушки болотную жабу спокойно принимают за элементарный омлет. А безобидного хомячка рассматривают как канализационную крысу. И в последнем случае не просто меняются в лице, а запросто падают в неподдельный обморок.

Тогда может все дело в присутствии на площадке медицинской бригады? Может быть, зрители наслаждаются ее слаженной работой по постановке павших красавиц на их пикантно разъезжающиеся ноги? Или, возможно, смотрящие передачу совершенно по-человечески сочувствуют бледным девушкам, вдыхающим пронзительный нашатырь, получающим увесистые пощечины от накаченного медперсонала за здорово живешь?

Может быть. Но есть мнение, что все дело в тотализаторе. Ведь зрители могут участвовать в игре на равных с гостем студии. В передаче специально объявляется пауза, во время которой зрители делают по телефону ставки. Они также как и гость студии, глядя на девушек, пытаются угадать обезьяну и выиграть супер-приз.

Им есть за что побороться. Выигрыши в этой передаче, благодаря участию миллионов зрителей и десятков состоятельных спонсоров, самые крупные на всем телевидении. И может быть именно поэтому ажиотаж во время «Угадай обезьяну!» царит до небес…»

“Женский обозреватель” вторил:

«…Казалось бы, в таком ужасном представлении не согласится участвовать ни одна порядочная женщина. Но куда там – возле телецентра постоянно дежурят толпы претенденток. Днем они охотятся на Пиля. Ночью жгут костры, не расходятся, чтобы оказаться на просмотре в числе первых…

Девочки, девушки, женщины, старушки – все рвутся прикоснуться к обезьяньему ужасу. Специальная комиссия выбирает только самых красивых. Именно на их лицах интереснее всего просматриваются эмоции, переживаемые участницами во время игры – страх, брезгливость, отчаянье, надежда, возбуждение, оргазм…»

“Светская хроника” добавляла:

«…Красавицы покидают студию со славой, спонсорскими призами, премиальными и огромной фотографией. Их обязательно запечатлевают с той самой угаданной или не угаданной обезьяной, а также с ведущим передачи Константином Пилем.

Конечно, все победительницы надеются выиграть в конце года суперфинал. На нем девушка, показавшая лучшее владение своими эмоциями, получит в качестве награды шикарный автомобиль компании «Маккаки», а также контракт на рекламу парфюмерии «О’безьянн».

Ежемесячно лица красавиц появляются на первых обложках популярных глянцевых журналов. Эти фотографии продаются также в виде открыток и вкладышей в жевательную резинку, которые можно вклеивать в специальные альбомы. Зрители, полностью укомплектовавшие их, приглашаются на съемки в качестве члена группы поддержки. На протяжении всей передачи они имеют полное право орать во все горло:

– У-га-дай о-бе-зья-ну! У-га-дай о-бе-зья-ну!..

И журналы, и открытки, и вкладыши расходятся среди телезрителей на «ура» и на зависть…»

Катя так волновалась, что даже не заметила, как пролетели пятичасовые съемки. Ей показалось, что она просто вышла на площадку и вот уже уходит.

На самом же деле была масса дублей. Два раза сбегала бестолковая обезьяна. Один раз толковая, но маявшаяся животом ассистентка сценариста. Змея по самый хвост заползла в штанину гостю передачи – известному магу-кудеснику. Рядом с Константином упала балка с тридцатью прожекторами.

И именно в тот прожекторный миг характер Катиного волнения полностью изменился. Она перестала волноваться за себя, думала только о том, чтобы на Константина снова не обрушилось какое-нибудь несчастие в виде огромной камеры, края съемочной площадки или звукооператора, подвешенного за что-то над головами участников.

Глядя на Константина, Катя как-то автоматически засовывала руку в ящики. Она была так загипнотизирована своим чувственным взглядом, отраженным внимательными и без сомнения карими глазами Константина, что совершенно не думала о том, что может находиться в ящике.

Конечно, она ощущала какие-то прикосновения к пальцам, к ладони – покусывания, поскребывания, пощипывания и посасывания. Но это не доходило до ее сознания.

Катя стала возвращаться в себя только тогда, когда Константин без обиняков обратился к магу:

– Итак, уважаемый гость: угадай обезьяну!

Маг вперился взглядом куда-то меж Катиных грудей и, закатив далее глаза, высокомерно выдал:

– Ящик номер шесть.

Константин всплеснул руками:

– Откройте, пожалуйста, шестой ящик.

Из ящика вытащили большую мохнатую, жирную и оттого почти нелетучую мышь. Катя чуть не рухнула, увидев эту мерзость. Но вовремя вспомнила, кого ей приходилось обслуживать в общепитовских точках. И устояла.

А Пиль громогласно констатировал отрадный для нее факт:

– Вы проиграли, уважаемый маг. Победитель же сегодняшней игры – Катя Андреева! Аплодисменты…

И их грянул гром. И на нее тут же надели розовую ленту. И просто завалили подарками. Столовая посуда, кухонная утварь, наборы косметики и парфюмерии, огромная плюшевая обезьяна, охапки цветов. Все полилось на нее как манна небесная.

В считанные минуты Катя просто по горло ушла в подарки. Грудь ее сдавило. От недостатка кислорода она даже побледнела под макияжем.

На счастье в это время выключили камеру. Погас яркий свет.

– Не может быть, – прошептала она, все еще не веря в случившееся.

– Все может быть, принцесса, – также шепотом обратился к ней Константин, – вы здорово играли и победили по праву.

– Я так благодарна вам.

– Не стоит благодарности. Тем более, что мы с вами сегодня еще не прощаемся.

– Как это…, – начала задыхаться она.

– Мы едем праздновать победу в ресторан «Грот любви».

– Я, пожалуй, не поеду, – поняла Катя тщетность своих самостоятельных попыток извлечься.

– Не бойтесь меня, я ничего не хочу от вас, – усек Пиль и осторожно принялся разгребать подарки, – Этот ужин – традиционный подарок победительнице от нашего спонсора. Сопровождать же вас – моя служебная обязанность… Это всего лишь формальность, от которой вы не можете отказаться.

– Ну, если только формальность…, – вздохнула наконец своей полной грудью девушка.

Пиль оттаскивал в сторону ее бытовую технику, а Катя думала: «Дома все равно, кроме кураги, кушать нечего. Тем более – неизвестно как сложится завтрашней день».

Стоя среди подарков она как-то напрочь забыла о призовых деньгах, которые позволят ей теперь не только рассчитаться с хозяйкой квартиры, но и по крайней мере пару месяцев иметь регулярное трехразовое питание и даже баловать себя пирожными четыре раза в неделю. Пирожными с кремом.

3.“В Гроте Любви”

Роскошный спонсорский лимузин привез их к старой крепости. Под ней в каменном подвале находился грот, созданный тысячелетия назад самой природой. В нем когда-то были спрятаны несметные графские сокровища. Их совсем недавно обнаружили и освободили от вековой паутины шустрые археологи. Часть сокровищ с помпой и тележкой была передана в национальный историко-биографический музей. Часть же осталась по месту нахождения в крепостном гроте – теперь, однако, одном из самых респектабельных ресторанов города.

Это было довольно большое помещение, где потолком служил округлый каменный свод, а колоннами подпирали его слившиеся в едином порыве сталактиты и сталагмиты. По ним, как и тысячи лет назад, все ползли и ползли вниз холодные минеральные капли. Их собирали в кувшины и подавали посетителям за деньги.

По стенам метались отблески факелов, укрепленных в подлинных бронзовых реквизитах. По полу в изысканных одежах средневековья носились официанты. Тихо играла отреставрированная арфа того же исторического периода.

Катя и Константин присели за малахитовый столик, сервированный на двоих. Девушка осторожно притронулась к приборам:

– Неужели…

– Да, – укрепил ее подозрения Константин, – это золото. Здесь все – вилки, тарелки, супники и прочая столовая утварь – все из чудно сохранившегося графского гостевого сервиза на пятьдесят две персоны…

– Значит, когда-то ее держал в руках сам граф, – гипотетично высказалась Катя, втыкая вилку в тугую оливу.

– Или графиня, – почти согласно качнул жующей головой Константин, – А теперь ее держит принцесса.

– Почему вы продолжаете называть меня так? Вы же знаете мое имя…

Константин поперхнулся:

– Даже сам не понимаю… Может быть потому, что вы мне напомнили принцессу, о которой в детстве няня рассказывала добрые сказки. Каждый вечер я засыпал, и продолжаю засыпать, представляя себе ту принцессу именно такой – белокурой, стройной и… победительницей всякой нечисти.

Катя непреднамеренно вздрогнула:

– Да, какую-то нечисть я сегодня победила. Что там было еще кроме летучей мыши?

– Сейчас вспомню…, – взлохматил телевизионную прическу Пиль, – Значит, мышь – раз. Обезьяна – два. Щенок гиены – три. Медуза – четыре. Мутантный таракан – пять… Э-э… Белка обычная – шесть. Угрь – семь. Пингвиненок – восемь. И…, и щепотка дождевых червей – девять.

У Кати в момент округлились глаза:

– Щепотка дождевых червей?

– Или не дождевых? – пожал губками Пиль, – Не помню точно. Но какая теперь разница?…

– Фу, какой ужас…, – передернуло Катю.

Константин же восхитительно посмотрел на нее:

– Но вы и виду не показали. Честное слово: я с таким самообладанием столкнулся впервые. Вы потрясающая девушка. Не то, что большинство тех, что, прикоснувшись к барсуку, начинаются биться в истерике. Как будто их кобра поцеловала…

– И я такая же, – застеснялась Катя, – Просто как-то не чувствовала ничего сегодня. Прямо как под анестезией…

– Не прибедняйтесь. Вы не как все. Я наблюдал за вами и вчера, и сегодня. В вас есть что-то особенное…

Катя насторожилась:

– Вы говорите это всем, кого приходится вести в этот ресторан. Это тоже «формально»?

Константин скрипнул по зубам вилкой:

– Принцесса, вы меня обижаете. Я вроде бы недостоин таких слов.

– И все же…, – обмерла в ожидании девушка.

Константин думал над ответом недолго:

– Нет. Я ни с кем и никогда не разговаривал так, как с вами. Обычно, я ненавижу эти формальные ужины. Девушки, оказавшись здесь, несут какую-то чушь, напиваются от счастья до блевотины. Потом, проикавшись, тянут меня сначала танцевать, затем зазывают в постель.

Но я, как правило, ограничиваюсь действительно формальностью – отпаиваю водой, довожу до дома… А с вами, с вами все не так, слава богу. Я вижу, что вам нравится здесь, но одновременно вы не писаетесь от счастья. Вы воспринимаете это все как обычное, нормальное природное явление. И этот ресторан – это действительно просто красивое место, предназначенное для красивого времяпрепровождения…

И я надеюсь мы не будем здесь обижать друг друга, а как и полагается просто проведем несколько приятных часов. Вкусим последних достижений кулинарии, отведаем коллекционного вина, послушаем эту лучшую в городе арфу…

Он с заметным укором пронзил Катю взглядом. Девушка ему ответила также пронзительно:

– Я не хотела вас обидеть. Но…

– Я понимаю, – закачал головой в такт нежной музыке Константин, – Пиль почти каждый вечер с новой красивой девушкой в этом ресторане… Принцесса, они меня не трогают ни за что. Это, ведь, просто такая механическая работа… А с вами я сейчас отдыхаю. Это правда. Потому что мы говорим о нормальных вещах. Не о гонорарах, не о внезапно вспыхнувшей на съемочной площадке любви или о триста пятьдесят четвертой позе…

– Да уж… – поморщилась добродетельная Катя, – Я тоже не хочу говорить о триста…

– И не говорите, не говорите об этом, – поморщился Константин, – Лучше расскажите мне что-нибудь о себе. Я ведь поверил в принцессу, совсем ничего не зная о ней. И, думаю, заслужил услышать хоть что-нибудь о вас. Хоть сказку, хоть небыль. Но лучше, разумеется, документальную быль…

Катя заметно посерьезнела. И даже будто задумалась:

– Быль… В моей были нет ничего особенного. Мои родители – строители.

Еще у меня есть брат-подросток… Ой! – внезапно схватилась за лицо девушка.

– Что такое? – наклонился Пиль к ней через стол, – Вы съели что-то не то?

– Нет, – не торопилась отнимать руки от лица Катя, – Просто я только сейчас поняла, что наверное и папа, и мама, и брат видели меня по телевизору…

– Так это же хорошо, – расслабил ворот своей рубашки Константин, – им это будет приятно – увидеть вас у себя дома не только на диване, но и на экране…

– Не знаю, не знаю…

– Они не любят телевидение?

– Любят, но…

Катя задумчиво потерла себе виски и наконец опустила руки:

– Так о чем мы?

Пиль напомнил:

– Вы вспомнили о родителях. А до этого рассказывали о себе…

– Ну, конечно, – совсем уже успокоилась девушка, – Я закончила обычную среднюю школу. Безо всяких, к сожалению, уклонов. Поменяла много профессий и работ. Как говорится, по причине несхожести взглядов на взаимоотношения с работодателями. Продавец, нянька, приемщица заказов, секретарь, торговый агент, курьер, машинистка, официантка…

Катя печально улыбнулась:

– У меня нет проблем наняться на работу. Мне всегда говорят: “ Для тебя работа, конечно, найдется…”

Проблемы начинаются после… Поначалу тебя просто обшаривают, ощупывают взглядами. Потом к тебе под юбку лезет рука хозяина или управляющего. Тебя пытаются завалить на стол в кабинете или на сидение в автомобиле… Часто приходится убегать, убегать без дневного, а то и без недельного заработка.

Константин слушал ее, затаив дыхание. И Катя как-то неожиданно для себя расслабилась, поделилась с ним наболевшимся:

– Знаете, я ведь так обрадовалась, когда впервые поняла, что бог меня не обидел. Высокая, стройная и самая что ни на есть натуральная блондинка. Мне казалось, что после школы жизнь сложится как в «Светской хронике» легко и просто. Выбегу за порог и к ногам посыплются лорды, миллионеры, президенты. Я выйду замуж и стану настоящей леди. Буду сопровождать своего высокопоставленного мужа во время церемоний и визитов. Рожу ему парочку очаровательных наследников. Организую дамский кружек “Умелые ручки”…

Но, увы, в заведениях нашего района днем с огнем не найдешь ни лордов, ни миллионеров, ни президентов. Зато там полным полно воров, спекулянтов, пролетариев и прочих сутенеров. Все жрут, пьют, тискают женщин, даже не подозревая, что у них от этого могут быть дети…

Я хотела вырваться из этого кошмара. Меняла работу за работой. И вот несколько дней назад мне, казалось бы, повезло. Я устроилась в приличном районе в клуб «Дипломат», к Зурабу. Но сегодня с утра он меня уволил…

– Как уволил? – не понял Константин, – Почему?

Катя рассеянно положила пальцы на тарелку:

– Позвонил с утра пораньше. Сказал, что я, мол, не понравилась каким-то большим людям. Потом я вспомнила, что вчера на приеме мне и вправду сделала внушение одна подтянутая тетка…

– За что? – нескрываемо заинтересовался Пиль, – Вы облили ее вином?

– Нет. Впрочем, это неважно, – воткнула себе в палец вилку и тут же несколько оживилась Катя, – Знаете, с официантками так случается. На всех не угодишь. Каждый в тебе видит свое исподнее. Один упивается своими распоряжениями «Девочка, это. Девочка, то…». Другой хочет затащить в постель. Третий просто ревнует тебя к другим клиентам и начинает сходить с ума…

Константин сомкнул брови:

– Та подтянутая тетка, случайно, была не Долорес Каплан?

– Не помню, – опустила голову Катя, – И не важно все это. Я все равно бы уволилась – Зураб так за мной подглядывал… Лучше расскажите мне о себе. Теперь ваша очередь.

– Моя? – изумился Константин, как будто слышал подобное впервые в своей популярной тележизни, – Хорошо. Как известно, Константин Пиль – это ведущий игры «Угадай обезьяну». На телевидение пришел после окончания нескольких престижных учебных заведений как внутри страны, так и снаружи. Имею собственного отца и хобби: в свободное время люблю плавать “брассом” и “кролем”. Ужасно холост…

– Ужасно?…

– Шутка. Но то, что холост – это правда…

Катя подтвердила:

– Да, я читала в “Светской хронике” о вашей холостой жизни. О “брассе”, о “кроле”, о загородных пикниках с…

Константин договорил сам:

– С Чикитой Каплан… Да – она моя невеста. Но ведь еще не жена. Я не обманывал вас, говоря что холост.

Пиль от чего-то разгорячился:

– Какой смысл мне вас обманывать. Никакой ведь разницы в данном случае нет. Женат я или холост.

Катя несогласно заерзала в своем креслице:

– Разница есть. Когда мужчина говорит вслух девушке, что она особенная, и что он в этот момент холост, это звучит как прямое предложение к действию. Расчет делается на то, что девушка клюнет на такую наживку, пойдет на поводу у дурных мужских замыслов…

Константин спрятал под стол ставшие вдруг лишними руки:

– Не сердитесь на меня. Я ни на что не намекал. С этой точки зрения вы вообще не в моем вкусе…

– Да? – выкатились на лоб уже округлившиеся ранее Катины глазки, – Но только что вы говорили, что вам нравится этот неформальный ужин.

Пиль отвел свой взгляд в сталактит:

– Да, но…

– Ну, конечно… – откинулась Катя на собственную спинку, – В вашем вкусе только те – с бриллиантами и с наследством. «Есть люди, которые едят бананы, и есть те, кто убирает за ними кожуру»…

– Кто вам мог такое сказать, – испугался чего-то Константин, – Нет, Катя, нет…

Девушка же, не слушая его, легонько постучала сжатыми кулачками по столу:

– Да, Константин, да… Я думаю, обязательное время формального ужина истекло, и мы можем разъехаться по домам…

– Не торопитесь…, – пытался взять таймаут Пиль, – И не делайте столь поспешных выводов. Для меня действительно все люди отличаются лишь способностями, а не связями или богатством. И к вам я отношусь как к абсолютно любой женщине – с уважением. И даже с чем-то большим…

– Да ну…, – наклонилась к нему через стол Катя.

– Да, – несколько поджал губы Константин, – С любопытством, если хотите. Вы ведь что-то недоговорили. Я чувствую – у вас есть какая-то тайна…

Катя устало вздохнула:

– У каждой женщины есть какая-то тайна…

– Страшная?

– Конечно…, – начала было Катя, но спохватилась, – Но вы тоже ничего мне не рассказали. И у вас, похоже, есть тайна…

Константин согласился:

– У каждого мужчины есть своя тайна…

– Страшная?

– Жуткая…

– И вы ее мне расскажете? – тут же оживилась Катерина.

Но Константин девушку откровенно разочаровал:

– Только в обмен на вашу.

Катя на это отреагировала соответственно:

– Я подумаю… Но сейчас мне пора…

Они ехали молча. Но почему-то это было легкое и приятное обоим им молчание. Возможно они думали об одном и том же…

– Остановите, пожалуйста, здесь, – попросила девушка водителя за несколько кварталов от ее дома. Катя по-прежнему не хотела, чтобы Константин видел, где она живет. И чтоб не пытался напроситься на чашечку выпить.

Пиль корректно пожал ее руку:

– Жду вас завтра на съемках.

– Опять? – не уловила Катя.

– Это не провокация, – боле менее успокоил ее Константин, – Просто все победительницы промежуточных туров автоматически входят в группу поддержки. Вы будете участвовать во всем текущем цикле съемок. Так у нас принято и заведено. Это несложная и… вполне оплачиваемая работа.

Катя выдержала паузу, как бы взвешивая и сортируя. Потом согласно кивнула:

– Хорошо. Раз нужно, то я приду.

Константин смотрел на нее с какой-то затаенной надеждой:

– До свидания, принцесса…

– До свидания, Константин…

Проходными дворами она добралась до дома. Легко взбежала по ступенькам в свою коморку, зачем-то глянула в темное окно, выходящее во двор. Потом медленно разделась, прилегла на постель и с удовольствием обратилась мыслями к минувшему вечеру.

Пред ней снова предстал грот. Металось пламя факелов. Блестели глаза десятков притихших за столиками зрителей. На сталактите висела золотая обезьяна. Под каменным сводом бродило незатихающее эхо волшебного, бархатистого голоса: «Фритюрницу в студию!.. Фритюрницу в студию!.. Фритюрницу в студию!..»

4.“Пилеменос нервничает и вспоминает”

В дверь кабинета постучались.

– Это вы, Гнудсон?… Проходите, располагайтесь, – указал на кресло старик Пилеменос, – Есть у нас что-нибудь из ряда вон выходящее?

– За последнюю неделю ничего особенного не произошло, – начал привычно рапортовать инспектор, – Можно отметить лишь некоторый интерес Костаса к новенькой «обезьянке». Пока говорить о дальнейшем развитии рано. Однако, даже если и получится какое-нибудь продолжение, то скорее всего в рамках обычного телевизионного романа.

– Не очень-то он нам сейчас нужен, этот роман, – проворчал Пилеменос, почесывая накрахмаленную грудь, – Вот женится, и тогда пусть себе романится, сколько ему залезет. А вы, значит, считаете, что ничего серьезного здесь нет?

– Пока…, – пожал бровями Гнудсон.

– Пока… Пока…

Пилеменос встал из-за стола и павлином прошелся по своему отделанному сандаловым деревом кабинету:

– Молодость-молодость. Все невтерпеж. И эту хочу. И мимо той не пройду. И на эту взберусь… Впрочем я и сам был таким. И вы, наверное, Гнудсон, накануне свадьбы соблазнили не одну подружку невесты. Признайтесь, Гнудсон?

Молоденький инспектор несколько заметно смутился:

– Своей свадьбы у меня еще не было…

– Так будет. Мой вам совет: не теряйтесь, а…

Только было Пилеменос занес руки для красноречивого и живописного жеста, как раздался телефонный звонок. Пришлось старику отложить наглядную агитацию и поднять трубку:

– Алло… Мойша?… Здравствуй, дорогой. Как здоровье? Как Долорес, Чикита?… Слава богу… Нет, ничего не изменилось. Конечно, сделка есть сделка… А в чем собственно?… Ах, это… Столько шуму из-за какой-то смазливой официантки. Ну, мы же мужчины, Мойша… Ах, это Долорес волнуется… Хорошо, я приму меры. Все будет, как договорились. Мои юристы работают над бумагами… Твои тоже?… Отлично… Кланяюсь Долорес. Привет Чиките. До встречи…

Пилеменос задумался и рассеяно бросил трубку в пепельницу:

– Вот, черт. Вечно с этими бабами одни проблемы. Ну, встретился мальчик с девочкой. Ну, прогулялся, развеялся под луной, распахнул по утру дверцу: «До свидания, птичка, лети»…

Вот что, Гнудсон… На всякий неотложный случай подберите-ка мне все, что найдете по этой «обезьянке»…

Гнудсон вытянулся по струнке:

– Хорошо, господин Пилеменос. Будет сделано. Я свободен?

– Да…

Гнудсон распахнул дверь и с трудом увернулся от футбольным мячом влетевшего Константина.

– О, привет, Гнудсон…

– Всего вам самого доброго, господин Пиль…

Константин бросился в неостывшее еще кресло рядом с рабочим столом старика:

– Папа, привет.

Пилеменос внимательно посмотрел на сына:

– Какой-то ты последнее время чересчур возбужденный. Надеюсь не наркотики?

– Не наркотики, – откинул голову назад Константин и посмотрел куда-то вверх сквозь потолок кабинета, – Отец, ты не поверишь. Но я наконец-то встретил девушку, с которой мне было так хорошо. Сначала думал, что мне показалось. Но, чем дальше, тем больше думаю о ней. Вспоминаю, как впервые увидел ее, как целый вечер с увлечением слушал ее. Представляешь: оказывается женщину можно слушать целый вечер… Я потом всю ночь не мог заснуть. А теперь каждое утро начинается с мысли о ней. И мне постоянно хочется видеть ее снова и снова, говорить с ней, говорить…

Старик Пилеменос посмотрел в окно:

– Как я рад за тебя, сынок. Это прекрасно. Я по себе знаю, как это важно, чтобы было с кем поговорить. И ты прав: такие девушки не часто валяются под ногами. Но кто она – эта принцесса?

Услышав последнее, Константин аж подскочил на мягком месте:

– Именно принцесса… Она такая вся сказочная. Катя Андреева… Официантка… Была… Теперь героиня моей передачи…

Пилеменос старший снова глянул за окно. На этот раз более заинтересованно. Мимо пролетала ворона, уносящая что-то в своем хищном клюве. Старик оценил ее особенно благородный окрас:

– Как ты демократичен. Весь в свою матушку… Ты подобрал эту официантку на остановке общественного транспорта или прямо в какой-нибудь харчевне?

Константин подскочил еще раз:

– На дипломатическом приеме, папа. Ты бы видел, как на нее глядели все: Большой Олень, Мойша Каплан и даже Отец Прокопий…

Хозяин кабинета взял ворону в воображаемый оптический прицел:

– Да, мне уже звонил кое-кто, не в силах сдержать восторг от появления на нашем небосклоне этой новой мегазвезды…

Услышав такое, Константин расслабленно откинулся:

– Да, она действительно звезда. Я не видел лучшей героини в своей передаче. Как она держалась. После съемок все ассистенты, осветители, операторы на коленях просили меня познакомить с ней поближе…

Старик Пилеменос нажал воображаемый спуск и чуть дернулся от отдачи правым плечом:

– Надеюсь, по причине моих преклонных лет ты позволишь мне не опускаться на колени и познакомишь нас без очереди? Как-никак, я твой отец…

– О, конечно, – вздрогнул сын, – Я думаю, тебе доставит огромное удовольствие отбеседовать с ней. От нее веет такой духовностью, таким интеллектом. Я бы говорил с ней и говорил…

Пилеменос старший прикинул на глаз траекторию и характер падения черной дохлой вороны:

– Это прекрасно, что после свадьбы у тебя будет с кем поговорить и кроме жены…

– Свадьбы? – переспросил Константин.

Его отец пнул упавшую к ногам птицу:

– Коротка память у нынешней молодежи. О всем приходится заботиться старикам, все в голове держать. Сын мой, до намеченной даты осталось уже всего-навсего пара месяцев. Девяносто одни сутки…

– Девяносто одни сутки?… – стал остывать и приходить в себя Константин.

Старик Пилеменос снова прицелился:

– Напоминаю: ты женишься на Чиките Каплан. А она, соответственно, выходит за тебя замуж. Ты, вроде бы, сам делал ей предложение. Никто тебя ни за что не тянул…

Сын его схватился за голову:

– Да, отец, да. Но…

Родитель, подумав, перезарядил свое ружье, сменив дробь на картечь:

– Я, надеюсь, ты не вздумал расторгнуть с какого-нибудь горяча нашу с Капланами договоренность, отказаться от свадьбы, плюнуть в глаза всей высоконравственной общественности?

В Константине боролись все внутренности. Его безумно ломало:

– Нет, я не вздумал плюнуть. Но… свадьба… Свадьбы не будет…

Пилеменос старший, еще раз все взвесив, поменял ружье на автомат:

– О, я не спорю. Я знаю, ты чувственный в мать и упрямый в меня. Давай договоримся так. День свадьбы мы отодвинем еще на месяц. В связи, скажем, с оформлением моей тебе дополнительной дарственной еще на несколько миллионов. Мойшу такой расклад успокоит, и он найдет чем заткнуть глотку Долорес и Чиките. Ты же это вполне достаточное для классического романа время встречайся со своей подружкой. Веди беседы, рассусоливай, распускай нюни, в общем наслаждайся общением и думай. Думай над тем, что ни от чего в жизни не надо отказываться. Никогда и ничем не стоит жертвовать. Если есть у тебя две девушки, так имей их обеих. На одной женись, а с другой беседуй. Все просто. Если у тебя три девушки, то женись на одной, а с двумя беседуй. Это опыт всех предыдущих поколений. И не надо его отбрасывать, руководствуясь лишь юношеским нигилистическим максимализмом. Помни девиз Пилеменосов «Ничего не терять, все в дело сгодится!»

Основательно подраненный Константин однако не сдавался:

– А как же девиз матушкиной фамилии «И теряя находишь»… Знаешь, я познакомлю тебя с Катей, и ты тоже будешь думать в том же духе. Потеряешь разум, но найдешь эту девушку принцессой…

Старик продул ствол автомата и отбросил его в сторону. Снял с пояса огромный охотничий нож:

– Хорошо. Я, кажется, уже нестерпимо жажду встречи с ней. Значит,… – Пилеменос не спеша полистал настольный календарь, – через неделю,… две, нет через три недели во вторник в шестнадцать двадцать пять ты организуешь нам встречу?

– Я могу и раньше. Но раз ты так занят, то…

– Договорились. Беги сынок. Набирайся…

Константин тут же окрылено взмыл из кресла и выпорхнул за двери. Старик же Пилеменос абстрагировался от воображаемой охоты и со вздохом вытащил из пепельницы телефонную трубку:

– Соедините меня с Отцом Прокопием… Здравствуйте, Отец Святобартерный. Надеюсь, все, как всегда, останется между нами… Мой сын пожаловался мне, что его обуревает искушение впасть в грех – свершить двоеженство. Я, как мог, пытался облегчить его страдания. Но, боюсь, мое земное убеждение не в силах справиться с дьяволом, искушающем его. И я прошу вас прийти мне на помощь…

И вы обеспокоены?… Не был на очередной исповеди?… Вы приглашали его?… И он сказал, что завязывает с религией, что мирские утехи ему ближе… Во что же он собирается так исступленно верить?… В нее?… Повторите еще раз, пожалуйста… «В нее»… Он не назвал ее имени?… Я вам его назову: Катя Андреева. Видели ее по телевизору?… И до того на приеме?… Значит чуть-чуть ее знаете в профиль и анфас…

Может быть стоит морально повоздействовать на девицу? Отговорить от греха подальше. Возможно, она внемлет слову божьему и выбросит из головы свою ведущую к пороку связь с Константином?… Да, конечно, я пожертвую на «Кагор» и пиво для святых отцов. Да не ослабеет длань, осеняющая во спасение нас… Телефон и адрес девушки попросите у Гнудсона – он их имеет… Благодарю вас, Святой Отец. Только на одного вас и уповаю…

С этими словами Пилеменос снова бросил телефонную трубку в пепельницу. Старому прощелыге не нравилось все происходящее с сыном. Ох, не нравилось. Костас мог совершить ту же ошибку, что совершила его мать – Дульсинея.

– Ах, Дульсинея…, – Пилеменос вздрогнул и растянулся в самом удобном во всем деловом мире кресле.

Он помнил, все помнил, несмотря на несколько десятков прошедших добрых лет. Тогда он еще совсем молодым и нетронутым юношей приехал в этот большой город. В карманах у него не было и копейки. В записной книжке – ни одного телефона или адреса людей, которые могли хотя бы накормить его или дать какой-нибудь полукров.

Но юноша не ночевал на вокзалах или на скамейках в парке. Он игнорировал биржу труда. Это было не для него. Полный задора и огня, Пилеменос взобрался по пожарной лестнице на крышу лучшей городской гостиницы «Семь звезд» и спал там в гордом одиночестве на теплых вентиляционных трубах. А когда не спал, то смотрел на этот милый, залитый то солнцем, то смогом город. Смотрел сверху вниз. Он знал, что дождется своего часа. Пилеменос был уверен, что покорит этот приют финансовых воротил весьма и весьма скоро.

И правда, не прошло и полгода, как он завладел Дульсинеей. Она была молода и свежа как занзибарская роза. Шлейф поклонников следовал за нею по приемам, балам, элитным дискотекам и сабантуям. Все газеты и журналы, заносимые ветром на крышу, писали о Дульсинее взахлеб, публиковали список претендентов на ее честь и наследство:

«1. Граф Кристемон (совокупное состояние – более 11 000 000 000),

2. Маркиз Де Дас (совокупное состояние – 10 500 000 000),

3. Принц Маглет (совокупное состояние – около 10 000 000 000),

4. Барон Хюнгмаузен(совокупное состояние – 9 750 000 000)…»

Конечно, в этом списке не было Пилеменоса. Он не числился ни пятым, ни тысяча шестым. Но именно ему выпала честь лишить ее чести.

В дни смутных раздумий и неясных предчувствий Пилеменоса на крыше семейство Дульсинеи вместе со всей прислугой арендовало «Семь звезд» целиком и полностью на полгода в связи с евроремонтом родового замка.

Единственная дочь Нефтяного Магната Номер Один разместилась в лучших королевских апартаментах отеля вместе со своими канарейками и черепашками. По внешнему периметру всего ее номера стояли и спали по очереди на шкурах мегер лучшие охранники.

– Живут же люди, – бормотал себе под нос Пилеменос, читая в «Светской хронике» о новых причудах общественных сливок.

Бросив же газету на проплывающее мимо облако выхлопных газов, пожал плечами:

– Да и мы живем не хило. С магнатского стола кое-что имеем…

Он позволял себе заглядывать на гостиничную кухню через вентиляционную трубу. В связи с этим у него всегда было регулярное и сбалансированное питание. Мюсли, овечий йогурт, филе манчьжурского фазана, хвостик марианского лобстера, лучшее шампанское, папайя на десерт…

Водосточная же труба с наступлением темноты позволяла Пилеменосу отправляться вниз в поисках развлечений. На этой трубе не было ни телевизионных камер, ни охранников, и Пилеменос вовсю использовал такое замечательное обстоятельство.

Он дефилировал по трубе, заглядывая в окна гостиничных номеров. Такой ночной променад вполне заменял ему телевизор. Перед Пилеменосом разворачивались такие вдохновляющие сюжеты. Он называл их себе то «Репортаж с места событий», то «Показ нижнего белья от кутюр», то «Криминальная хроника», то «Час порнофильма»…

Не мог он заглянуть лишь в одно окно на последнем этаже. Изнутри оно было закрыто жалюзи. Постоянно и наглухо.

Пилеменос подозревал, что именно за этим гигантским окном и находится королевский апартамент, в котором живет та самая финансово завораживающая Дульсинея. Та, о которой так сладострастно шептались охранники. Та, на которую выстроилась угрожающая очередь претендентов.

И он не ошибся в своих гипотезах. В одну из душных ночей карабкаясь по испытанной водосточной трубе, он неожиданно обнаружил, что и жалюзи, и само пресловутое окно приоткрыты. Конечно, Пилеменос тут же сунул внутрь свою любознательную голову.

На королевской кровати в роскошном серебристом пеньюаре возлежала божественная Дульсинея. Со слезами на глазах она укачивала черепашку.

Дрогнувший Пилеменос не удержался на трубе и тушканчиком впрыгнул в комнату:

– Почему вы плачете?

Девушка естественно испугалась до шепота:

– Кто вы?

Он ее категорично успокоил:

– Пилеменос.

– О, Пилеменос, – тут же увидала в нем спасательный круг Дульсинея, – моя черепашка измучена бессонницей. Она не спит уже двенадцать лет.

И тогда Пилеменос торопливо и сочувственно подкрался к ней:

– Вы, наверное, устали за это время? Давайте я покачаю.

И он взял на руки черепашку вместе с Дульсинеей.

И он качал ее и искренне, и нежно. По самой высокой амплитуде. И уже через сорок минут страсть овладела ими. И еще через полчаса борьбы противоречий Пилеменос овладел Дульсинеей прямо на печальных глазах устало бдящей черепашки.

Впадая в райское наслаждение, в полный восторг Дульсинея неосторожно выкрикнула какое-то заклинание, и в комнату тут же ворвались шесть телохранителей с горничными наперевес.

Пилеменос с Дульсинеей попытались было спрятаться под верблюжье одеяло. Но ее отец, появившийся наконец через двое суток, стянул с них теплый покров. Тыча Пилеменосу в нос пропахший нефтью и кровью конкурентов кулак, магнат простонал:

– О, ты женишься на ней, подлец. Ты не отвертишься…

Так Пилеменос и оказался в нужный момент в нужном месте.

На следующий день он уже трудился, не покладая мозгов, на должности первого помощника Нефтяного Магната Номер Один.

Дела у итак далеко не бедствующей компании пошли еще лучше некуда. Ее акции котировались все выше и выше над финансовым уровнем моря. Дошло до того, что в один из дней Магнат Номер Один даже как-то неожиданно прослезился:

– Теперь я могу спокойно умереть – у меня есть достойный наследник…

Вместе со скупой слезой на грудь Пилеменосу Дульсинеин папашка уронил и свою мертвую голову.

Через несколько лет к юному дарованию на грудь упала и измученная мигренями голова Дульсинеи. В городе с ужасом говорили о странной и так до конца необъясненной гибели жены Молодого Нефтяного Магната Номер Один.

Еще к утреннему омовению она была в настроении и безукоризненно синем халате, а после – в ужасе и конвульсиях. Молва настаивала на дурной нефтяной наследственности. Врачи не утверждали обратного.

Мужу сообщили о скоропалительной смерти Дульсинеи прямо во время его выступления на традиционном акционерном собрании Нефтяной Компании. Ему пришлось прерваться на самом интересном месте – на дивидендах. И Пилеменос был, похоже, вне себя от горя. Единственное, что теперь скрашивало его одиночество, это – ребенок. За несколько месяцев до смерти жена родила ему настоящего сына.

Дульсинея родила Костаса. Костас родил «Угадай обезьяну».

– Обезьяна родила Катю Андрееву, – проворчал Пилеменос.

Он не был в обиде на девчонку. Старик никогда не обижался на девчонок. Это они обижались на него, когда им казалось, что он не доплачивает.

– Но это не тот случай, – размышлял Пилеменос вслух, – я заплачу столько, сколько нужно. Алмазы Мойши Каплан того стоят…

Он представил себе эти алмазы, а также изумруды, сапфиры, опалы, рубины. Они сверкали, сияли и переливались всеми цветами радуги. Пилеменос даже зажмурился и незаметно для всех партнеров со всех концов света задремал.

Он увидел, как медленно и тяжело распахнулся гигантский сейф Мойши Каплан. Внутри него мерцали внушительные груды тех самых драгоценных камней.

Пилеменос протянул было к ним руки. Но вдруг боковым зрением в углу сейфа увидел бриллиантовую занавесь. Из-за нее навстречу ему выплыла обнаженная Дульсинея. Она была в своих последних сексапильных годах и в фартучке официантки одновременно. Дульсинея походя покачивала бедрами. Она звала его:

– Иди сюда, мой старый хрыч. Сегодня я приготовила твою любимую папайю. Налетай, пока горячо…

И Пилеменос, не раздумывая, шагнул в ее сторону. Протянул руки. И ему сразу же стало тепло и уютно. Как тогда, под толстым верблюжьим одеялом Дульсинеи…

5.“Признание в студии”

После того, как передача с участием Кати вышла в эфир, на телевидение обрушилась сплошная масса телефонных звонков:

– Как здорово играла та девушка-блондинка!..

– Присудить ей годовую победу досрочно!..

– Слюшай, дай, пжалуста, телефончик Катюши Андреевой…

– Передайте привет Кате от семьи Тер-Петросянов…

– Наша средняя школа полным составом будет болеть за Катю в финале…

– Приглашаем Катю Андрееву отдохнуть на выходные у нас на вилле…

– Почаще показывайте Катю во всевозможных ракурсах…

В первые два дня из-за этих возбужденных зрителей в студию невозможно было дозвониться по делу. А еще через несколько дней в нее не так-то просто было и войти. Все подходы и проходы были завалены письмами, факсами, открытками и телеграммами почитателей Катиного таланта. Растерянный администратор только успевал расписываться за получаемые мешки:

– Два…, три,…, семь…

– Четырнадцать мешков писем и телеграмм. Всего за одну неделю после выхода передачи в эфир, – изумленно вытирал пот со лба режиссер, обращаясь к Пилю, – такого еще не было. И даже теперь, когда Катя смотрит в камеру со скамейки группы поддержки, ажиотаж не утихает. Мы точно установим абсолютный рекорд по зрительскому рейтингу…

– Обязательно установим, – уверенно соглашался Константин, – Эта девушка действительно находка для нас. Для… нас…

Следом за зрителями активизировались и спонсоры. Продюсер передачи заключал все новые договоры. Причем часть спонсоров хотела иметь персональные контракты с самой Катей Андреевой. Каждое утро у дверей студии девушку поджидали агенты и представители фирм. У всех у них были самые привлекательные предложения:

– Во время игры вы оденете маечку с фирменным знаком нашей компании. За это можете в течение года одеваться в наших магазинах нижнего белья бесплатно…

– Время от времени делайте, пожалуйста, глоток из нашей лимонадной бутылки. Мы доставим вам на дом десять ящиков любых (любых!) указанных вами напитков. Кроме того, вы получите ящик салфеток, два рулона бумажных скатертей и пятнадцать упаковок памперсов…

– В течение передачи помахивайте нашим фирменным флажком. Завтра же мы перечислим указанную в контракте сумму на ваш банковский счет…

От съемок к съемкам персональных спонсоров становилось все больше и больше. Деловые люди быстренько сообразили, что теперь зрители смотрят “Угадай обезьяну” еще и из-за участия в ней Кати Андреевой. Любуются этой красивой без утайки девушкой. Разглядывают ее с помощью телекамеры со всех сторон. И, разумеется, читают всю находящуюся на ней рекламу.

Катя подписывала контракт за контрактом. Автомобили спонсоров везли в ее новую, снятую в престижном районе квартиру все новые и новые подарки: пляжные полотенца и халаты, новейшие магнитофоны и телевизоры, игрушки, велосипед, стиральный порошок, домкрат, ящик зубных щеток, контейнер сметаны, упаковки туалетной бумаги и что-то еще. Из всего этого товаропотока в голове у Кати почему-то отчеканилась только фритюрница.

После очередной записи передачи к ней подошел еще один очень крупный бизнесмен:

– Катя, мы не просто хотели бы стать вашим спонсором. Наблюдательный совет нашей компании решил предложить вам сняться в серии рекламных клипов, представляющих наши товары. Мы были бы рады видеть вас нашим рекламным образом. Вот полностью готовый контракт. Вам надо лишь поставить свою подпись. Но не торопитесь. Внимательно изучите все пункты – может быть у вас будут еще какие-либо требования. Мы готовы их рассмотреть и удовлетворить. Ждем вашего решения. Всего доброго…

Бизнесмен, вложив в ее руку визитную карточку и контрактные бумаги, откланялся.

Катя мельком взглянула на текст. Что же и как же она должна рекламировать?

– Так…, «Пенное пиво для обжигающих брюнеток „…, „Лучшие сосиски для девиц“…, «Косметика для кармелиток и космополиток“…

Девушка мельком глянула на сценарии будущих рекламных фильмов. Везде она была главным действующим лицом, лицом фирмы – большой, уважаемой компании. И все это без отрыва от “Угадай обезьяну!”.

– Как здорово, – вырвалось у Кати. В эту минуту адреналин удачи просто переполнил ее. Даже в глазах немного потемнело.

Когда же Катя увидела в конце документа сумму контракта, то вообще чуть не ослепла. О таких деньгах она слышала разве что из уст героев кинофильмов.

Катя растеряно присела в туалете. Сердце ее билось как у влюбленного зяблика:

– Неужели я добилась этого. Неужели жизнь моя станет почти такой, как я мечтала…

– Катя Андреева, – кричали где-то в студии, – на выход, Катя Андреева!.. Внимание, в представительской комнате начинается пресс-конференция. Корреспондентов газет, журналов, радиостанций и телеканалов просим собраться в указанном месте. Сегодня на интересующие вас вопросы ответят ведущий передачи “Угадай обезьяну” Константин Пиль, а также специальный гость пресс-конференции – Катя Андреева… Катя Андреева, на выход…

– Не выйду, – испуганно прошептала Катя. Она еще не была готова общаться с журналистами, правильно отвечать на их дотошные расспросы. Тем более, что на некоторые темы ей не хотелось говорить вовсе.

– В следующий раз, – пообещала она себе, – вот окончательно освоюсь…

Катя, как бы тренируясь, вообразила себе следующую пресс-конференцию. И следующую. И следующую.

Она представила себя уверенной, остроумной, обожаемой журналистами, рвущимися опередить друг друга с вопросами к ней:

– Газета «Светская хроника». В чем секрет вашей красоты?

– «Женский обозреватель». Мы получаем много писем от наших читательниц с просьбой рассказать о том, как вам удалось пробиться на телевидение…

– Телеканал «Охальник». Вы нравитесь не только мужчинам…

Катя как бы воочию увидела улыбку на своем лице, но на самом деле почувствовала катящиеся по щекам слезы.

Сначала она подумала, что плачет от счастья. Но чем дальше, тем больше Катя понимала, что слезы льются у нее из-за несбыточности совершенно другой мечты.

Последние дни, где бы она ни была, чтобы она ни делала, Катя все время думала о Константине. О первой с ним встрече. О вечере в “Гроте любви”. О том, как приятно работать с ним на съемочной площадке.

Он был и красив, и умен, и не кичился своими достижениями, предпочитал общаться на «ты». С Константином можно было запросто поговорить на любую тему. Что Катя собственно и делала в технических перерывах. Не раздумывая, подходила, заговаривала. И он с удовольствием поддерживал разговор.

– Хорошая погода сегодня. Не правда ли?

– Просто отличная…

И хотелось видеться с ним все чаще, оставаться рядом с ним все дольше.

– Удивительно замечательный парень, – вздохнула Катя и вдруг поняла, что именно тянуло ее к нему, – Да я же просто люблю его…

От этой мысли она сначала растерялась. Затем ужаснулась:

– Любить Пиля? Человека, которого обожают тысячи телефанаток. Человека, у которого на носу свадьба с самой Чикитой Каплан…

Умом Катя понимала: любить Пиля было безнадежно. Но сердцу не прикажешь. Оно продолжало биться все в той же любовной тональности.

А Катя отчаянно соображала, как теперь жить дальше, как продолжать работать с любимым человеком рядом, не выдавая своих чувств. И она продолжала плакать, не находя выхода из такой вот ситуации.

В конце концов Катя отложила принятие решения на потом. Окончательно выплакалась. Смыла разводы под глазами и дождалась, пока не услышала снаружи:

– Господа журналисты. Пресс-конференция закончена. Персональную встречу с Катей Андреевой мы обязательно организуем в следующий раз. А сейчас пройдите, пожалуйста, по коридору на выход…

Для верности Катя пересидела еще несколько минут, в течение которых окончательно успокоилась. Вышла обратно в студию уже невероятно посвежевшей.

А там уже не было ни операторов, ни зрителей, ни спонсоров. Посреди пустого павильона в одиночестве стоял нервно озирающийся Константин. Увидев Катю, он бросился к ней со всех своих ног:

– Где ты была? Мы просто обыскались тебя. Весь телецентр перерыли. Журналисты так хотели пообщаться с тобой, рассказать народу о твоей личной жизни…

Оказавшись чуть ли не в объятиях Константина, Катя дрогнула. Сердце ее снова любовно сжалось. На ресницу предательски выползла неизвестно из каких ресурсов взявшаяся слеза.

– Что случилось, Катюша, – забеспокоился, глядя на увеличивающуюся капельку, Пиль.

– Ничего, ничего, – лихорадочно искала и нашла-таки оправдание Катя, – Это я просто так расчувствовалась от удачи… Послушай, Константин. Я так тебе благодарна. Как никому, кроме родителей. А впрочем, и ты в какой-то степени родитель Кати Андреевой – сегодняшней, любимой публикой и деловыми кругами… Посмотри, сколько контрактов я подписала сегодня. А вот этот главный – на рекламные фильмы… И все это только благодаря тебе.

Пиль благородно вернул ее на бренную землю:

– Нет, дорогая принцесса, ты всего добилась сама. Не за что меня благодарить. Тем более что наша передача не в накладе. Теперь, после твоего участия, «Угадай обезьяну» стала просто суперрейтинговой игрой всех времен и народов…

Услышав эти слова, Кате захотелось снять туфлю и запрыгать вокруг Константина на одной ножке:

– Я рада, что хоть в чем-то также помогла и тебе. Но как прекрасна жизнь!.. Теперь у меня есть хорошее жилье, еда, одежда, отличная работа… У меня есть почти все…

– Почти?

– Почти…

Пиль огляделся вокруг:

– А если кто-нибудь скажет, что без ума от тебя…

– Это говорит каждый второй, звонящий в студию…, – нехотя скокетничала Катя.

– А если кто-нибудь скажет, что любит тебя…

– Это говорит каждый четвертый…, – уже совершенно искренне высказалась она.

– А если это скажу я?

– Если?

Катя смотрела глубоко прямо в карие глаза Константина.

Константин смотрел прямо в ее сердце:

– Я люблю тебя, принцесса…

– О, как бы я хотела верить, – уронила-таки слезу Катя, – но мы ведь знакомы всего лишь пару недель.

– Ну и что, – изумился просвещенный Константин, – Люди влюбляются и с одного первого взгляда, а у меня на осознание было целых две недели. И я действительно все эти дни думал о тебе, о времени и о себе. Восхищался твоей внешней и внутренней красотой. И еще: глядя на тебя, я наконец понял, какой я сам, и какой должна быть собой из себя моя другая половинка. Пусть не с первого взгляда, но с тысяча пятьсот первого я заключил, что эта другая половинка, эта любовь, эта моя судьба – ты, Катя. Без тебя я больше не мыслю свою жизнь. Просто представить не могу, что тебя нет рядом, ни здесь, ни там…

Девушка пыталась протестовать, но Пиль не давал ей слова:

– Поверь, ты не случайно оказалась на том самом приеме в клубе “Дипломат”. И ты не случайно поскользнулась, и поскользнулась именно рядом со мной. И я не случайно сумел поймать тебя, хотя на уроках физкультуры ловил всего лишь один мяч из десяти. Это судьба, Катя. Я знаю, что такой девушки, как ты, мне больше никогда не встретить по жизни. И я люблю тебя.

– Но, – еле выдавила Катя из себя, – но ты ведь не можешь любить сразу двух? Тем более накануне свадьбы.

– Ах, это… – кивнул Пиль, – ты имеешь в виду Чикиту Каплан?

– Именно, – не поняла Катя такой легкости в подходе к последнему вопросу.

Константин, однако, продолжал в том же духе:

– О, это было всего лишь одно семейное заблуждение. И моя нелепая ошибка. Чикита ведь весьма недурна собой. Она даже была «Мисс журнальная обложка» прошлого года. К тому же у нее всегда трезвый ум. Есть характер. Она мне в общем-то нравилась, как женщина. И в один момент, когда наши с ней отцы предположили свадьбу, я, в свою очередь, предположил, что люблю ее. Но теперь я знаю, что люблю тебя. Я даже хотел заявить об этом на сегоняшней пресс-конференции. Но тебя так и не нашли… Впрочем, ничего страшного не случилось: журналистам я скажу это в следующий раз. А сначала обрадую отца.

Сказав это, Пиль изрядно повеселел:

– Я никогда не рассказывал тебе о своем отце. Он у меня такой умный и понятливый. Знаешь, я даже обещал его познакомить с тобой. И он очень проникся. Отец хочет встретиться с тобой. Он даже наметил дату. Он ждет нас с тобой четырнадцатого…

– Четырнадцатого? – изумилась Катя, – но это ведь еще целых…

– Да, – несколько замялся Константин, – действительно нескоро, но отец очень занят. У него такая работа… Над ним даже подшучивают все, что ведет он себя как мультимиллионер Пилеменос какой-нибудь. А он очень простой, самый обычный отец. Думаю, что ты ему понравишься. Ведь наши с ним вкусы очень близки. Я скажу, что люблю тебя. И он тебя полюбит тоже. Тут же…

Ссылки Константина на пресс-конференцию, на отца показались Кате весьма убедительными аргументами. И она затрепетала всем телом:

– Ты правда отменишь свадьбу?

– Конечно. Ну скажи, что мне сделать, чтобы ты поверила?

Катя хотела, но не знала, что ему подсказать.

Константин же все-таки придумал:

– Вот что, слушай и решай.

Он демонстративно положил ладонь на карманную библию и, глядя в неработающую камеру, громко, отчетливо произнес как в микрофон:

– Я Константин Пиль, находясь в здравом уме и безо всякого принуждения, заявляю, что люблю Катю Андрееву – гражданку родной страны. Предлагаю ей руку и сердце…

Он вновь обернулся к Кате:

– Ну так что ты скажешь на это? Если хочешь, я могу повторить то же самое и в работающую камеру. И тогда мое признание увидит вся страна. В самом, что ни на есть, прямом эфире. Сейчас как раз идут “Последние новости”. Хочешь?

Катя отрицательно повела глазами:

– Нет. Не нужно. Я…, я и так верю тебе. И я тоже люблю тебя. И я согласна…

С этими словами еще девушка бросилась Пилю на шею. Они слились в долгом и страстном поцелуе.

Когда их усталые губы расстались, Катя прошептала:

– Как я счастлива…

И Константин ей вторил:

– Как счастлив я…

Девушка, оставаясь в его объятиях, притопнула каблучками:

– Давай сбежим куда-нибудь из этой студии, мне просто не стоится на месте.

– Давай. Но сначала, – Пиль достал из кармана и показал Кате золотую брошь в виде черепашки, – Вот… Ее завещала мне мама. Она просила воткнуть эту брошку в грудь той девушки, которую я полюблю. Мама носила ее…

– Теперь буду носить я? – спросила девушка, двинув нужной грудью.

– Да, – подтвердил Константин, – И я…

Следуя своей неисправимой наследственности, принц поднял на руки Катю вместе с черепашкой. Гордо понес их к служебному выходу.

6.“Озеро сладких слез”

– Куда мы едем, – только через полчаса опомнилась Катя, сидящая рядом с Пилем в несущемся по шоссе автомобиле.

Константин, не отводя глаз от дороги, улыбнулся:

– К «Озеру Сладких Слез»…

– «Озеро Сладких Слез»?… – задумчиво повторилась девушка, – Я ничего не слышала о таком…

Пиль, оставив на руле одну руку, другой приобнял Катю за трогательные плечи:

– “Озеро сладких слез” – это прекрасное место, окутанное весьма симпатичной тайной. Не все знают о ней. И это к счастью. Иначе бы прохиндеи от бизнеса давным-давно превратили уникальный водоем в большой туристический писсуар…

Катя нетерпеливо подергала за лежащие на ее плече пальцы:

– Но ты знаешь и расскажешь мне эту симпатичную тайну…

– Конечно, – благодушно пообещал Константин и нежно поцеловал ее, не отрываясь от управления транспортным средством, – Тем более, что времени у нас вагон и две маленькие тележки. Ехать, ведь, достаточно далеко. Слушай…

Это случилось пятнадцать веков назад. Они встретились на одном из наших городских базаров, заменяющих в то время молодым людям дискотеки и бары. Девушка и юноша. Он был единственным сыном северного раджи, а она – единственной дочерью южного шейха.

Девушка была так прекрасна, что юноша не удержался и предложил ей коллекционного щербета. Он был строен. Глаза его излучали отвагу, ум, высшее образование. И она не удержалась и приняла из его рук хмелящую чашу. И отпила из нее.

Юноша тут же неукоснительно бросился на колени:

– Выпей и душу мою так же, как этот щербет. Я люблю тебя.

И она опустилась на колени рядом с ним и вложила в его губы ломтик дыни-гуляби:

– Ты поглотил мое сердце. Я тоже люблю тебя.

Но только их губы сомкнулись, как налетела охрана и разъединила влюбленных. С двух разных сторон с великолепных коней смотрели на девушку и юношу их великолепные отцы.

– Никогда моя дочь не выйдет за сына Севера, – констатировал южный шейх.

– Никогда мой сын не женится на дочери Юга, – сформулировал северный раджа.

– Таков наш обычай, – ругнулся южный шейх.

– Так завещали нам предки, – выразился северный раджа.

– Мы должны уважать обычаи и заветы, а также пункты трудового соглашения, – развела мозолистыми руками охрана.

– Но мы любим друг друга, – взмолились весьма молодые люди.

– Отец, разве ты не хочешь счастья для своей единственной дочери, – ринулась девушка к южному шейху.

– Отец, разве не ты учил меня не отступаться от своего счастья, – пророкотал юноша северному радже.

– Ты будешь счастлива, – гарантировал южный шейх, – Но не с ним, а с тем, на кого укажу я.

– Ты будешь счастлив, – подвел черту северный раджа, – выберешь себе в нашем раджистане столько симпатичных девушек, сколько твоя душа и плоть пожелают…

Слезы покатились из глаз девушки. Кровь потекла из прокушенных губ юноши. Но влюбленная пара не смогла вырваться из крепких рук многочисленной охраны.

И так их разлучили, увезли в разные концы земли.

Сто тридцать раз приходили свататься к девушке разные южные шейхи.

Но она в гневе гнала их напрочь.

Сто тридцать девушек подарил северный раджа юноше. Уступил даже любимую пышногрудую Индигирку из собственного гарема. Но ни к одной груди не притронулась рука честного парня.

Ночью возбужденный разлукой юноша не спал. Обернувшись к югу, он шептал:

– Услышь меня, дивная прелесть. Услышь печальную песнь моей любви и страсти…

И за тысячами барханов, за сотнями гор, за десятками оазисов просыпалась девушка и оборачивала свои колени к северу:

– Я слышу тебя, любимый. Но что я – слабая, красивая девушка – могу сделать. Мой отец сердится на меня. И он обещал, если я не приму ни одного предложения шейхов, то через две луны отдаст меня замуж за первого, кто войдет, вползет или влетит на заре в наш город. И тогда мне всю жизнь придется стирать и готовить для нелюбимого…

Жестокая страсть ударила юноше в голову:

– Не бывать такому кощунству…

И еще до утра он разработал не самый идиотский план. Решительно и неудержимо посетил свой гарем, о чем сразу же стало известно отцу от его любимой и не раз обласканной Индигирки.

По утру раджа велел вызвать к нему юношу:

– Теперь я вижу перед собой не мальчика, но мужа. Твое затмение прошло. И теперь ты можешь снова полностью располагать собой. Может быть хочешь выехать на соколиную охоту? Или в честь выздоровления нашего драгоценного наследника мы организуем конные состязания? Или танцевальный марафон «Мисс – живот года»? Или…

– Нет, – благодарно поклонилась родная кровь, – спасибо, о, благороднейший из отцов. Видишь ли, фазер, я хочу провести несколько дней в знаменитой центральной библиотеке. Думаю, что мне следует еще поднабраться опыта предыдущих поколений, прежде чем начать свою собственную самодеятельную жизнь…

– Разумно, сын мой, – похвалил знающий цену наукам раджа, – И также разумно будет снабдить тебя моей надежной охраной.

– Я буду только признателен тебе за подобную услугу, – еще раз расшаркалась родная кровь.

Тем же вечером спецкараван юноши отбыл в далекую и для многих недосягаемую центральную библиотеку. Там сразу же по приезду заказал он себе «Энциклопедию семейной жизни». Не слезая с верноподданного верблюда, принялся вслух читать «Несколько сотен советов начинающим».

И уже через двадцать минут вся охрана впала в глубочайший эротический сон.

Убедившись в таком положении дел, юноша без помех покинул библиотеку и город. День и ночь скакал он на заправленном под завязку верблюде без остановок и перекуров. И успел, благополучно прибыл в желанную местность на самом на рассвете.

Но какое жестокое разочарование ждало его у городских ворот. Под ними собралась толпа мужланов, желающих войти первыми.

«Что делать?» – горячечно мыслил юноша.

В это время из толпы вышагнул огромный детина-воин и предложил:

– Кто победит в схватке по олимпийской системе, тот и войдет в город первым. Заметано?

– Заметано! – зычно и довольно откликнулась толпа мужланов.

Это означало, что битва будет не на жизнь, а в усмерть. Из каждой пары состязавшихся живым должен остаться только один. И этот уцелевший примет участие в следующей схватке. Выживший в ней участвует в следующей. И так до тех пор, пока из всех желающих остаться в живых, у ворот не останется кто-то один одинешенек.

Юноша напряженно размышлял. А детина-воин тем временем расправлялся по очереди с желающими прикоснуться к знатному телу знатной невесты.

И вот уже желающих не осталось. И детина-воин потряс своей боевой кувалдой:

– Нет больше женихов. Значит, ближайшей же ночью дочь южного шейха станет моей от кончика волоска до самой розовой пяточки…

– Не станет, – раздался тут исступленый крик сына раджи.

Юноша не мог допустить этой позорной свадьбы. Но будучи просвещенным гуманистом, он также не хотел убивать мастеровитого детину-воина. И поэтому придумал следующий выход:

– Я принимаю твой вызов. Но драться мы будем не на мечах и кувалдах, а на кулаках…

– Как хочешь, храбрый юноша, – пожал сажеными плечами детина-воин и помахал у всех зевак перед носом своими кулаками размером с рыло навуходоносра.

И грянул бой на песчаном ринге.

Для вида юноша два раза выпадал в нокдаун. Когда же детина-воин окончательно распоясался и нагло задумал послать его в нокаут, юноша, в совершенстве владеющий стилем «пьяная кобра», нанес свой кинжальный, усыпляющий удар.

Детина-воин рухнул на землю как десантник без парашюта. И по рассказам очевидцев, проспал под стенами города четырнадцать месяцев и два года беспробудно и беспросветно.

Юноша же, набросив на лицо черную маску, первым ворвался в город. Первым облобызал ступени дворца, по которым ступала кроссовка любимой.

Его тут же привели к шейху, мучающемуся бессонницей, похмельем и мыслями о незатейливом будущем своего бастовавшего шейхства.

– Наконец-то, – буркнул он, увидав претендента в маске. Икнул и хлопнул в ладоши: – Подать чудесный утренний напиток и привести мою чудесную разбуженную дочь.

Ее принесли, так как ноги девушки, скованные предчувствием ужасной процедуры, отказывались двигаться и волочились, портя уникальный узор восточных коллекционных ковров.

Шейх, пригубив из графинчика, вытер рукавом губы и молвил:

– Забирай мою дочь и пол бюджета в придачу. Живите счастливо, и после смерти владейте всем моим шейхством. Сим повелеваю!

– Этому беззаконию не бывать, – вскричала дочь и, выхватив у охранника обоюдоострый ятаган, занесла его над своей левой и необъятной грудью.

– Остановись, любимая, – вскричал юноша и сорвал с себя невзрачную черную маску.

– О, любимый мой, ты здесь, – свалилась девушка без чувств и одежд в его влюбленные руки.

– Он обманул меня, – взвопил шейх, – Схватить и изувечить до неузнаваемости немедленно…

Но охрана не успела сомкнуть кольцо. Юноша с девушкой на руках вскочил на своего как никогда скакового верблюда и понесся прочь от дворца, прочь из негостеприимного, хотя и определенно южного города.

Шесть дней продолжалась погоня. И казалось, молодые люди должны ускользнуть от шейховской охранки. Но в ложбине на границе пустыни и гор их ждала засада северного раджи.

Волей-неволей беглецы попали в окружение.

– Сдавайтесь, – кричали подлые наемники с севера и юга, – ваши отцы ждут вас, и души не чают…

Юноша, собрав свою волю в кулак, вышел грудью вперед. Он надеялся, что его боевое искусство и любовь помогут справиться с двумя тысячами пятьсот семидесяти тремя бойцами отряда особого назначения. Но девушка, пересчитав наличный состав неприятеля, оценив вооружение, поняла – сопротивление бесполезно.

– Должен быть выход, – тем не менее твердила она. И неожиданные слезы хлынули из ее глаз.

– Ты плачешь? – поцеловал ее юноша и изумился, – Сладкими слезами?

– Да. Есть только один способ избежать разлуки и обрести вечное счастье. Мы утонем в нашей любви, – пролепетала она и зарыдала с утроенной силой.

На глазах изумленной охраны ложбина, в которой залегли влюбленные, стала заполняться водой.

– Свершилось чудо, – прорекли начальники боевых отрядов, побродив по берегу возникшего озера и нигде не обнаружив беглецов. Даже на дне этого прозрачнейшего резервуара никого и ничего не было видно. – Как в воду канули. Растворились в своей любви…

Вот так и появилось это «Озеро Сладких Слез». Оно не замерзает самой лютой зимой и не пересыхает самым знойным летом. Если какой-нибудь юноша и девушка окунутся в воды этого озера, то уже ничто в жизни не разделит их насовсем, чтобы ни случилось – болезнь, командировка или просто плохое настроение.

Все равно, даже после самой длинной разлуки они встретятся вновь и доживут вместе до глубокой старости, обнявшись и умерев в один день, в один час и в одну минуту…

Весь вечер напролет купались Катя и Константин в озере. Он демонстрировал ей любимые “брасс” и ”кроль”. Она ему – “баттерфляй” и новый, купленный по дороге купальник.

Когда появились первые звезды, они решили не ходить в гостиничный ресторан. Разложили костер прямо на берегу под открытым небом. Пока жарились шашлыки, Катя и Константин караулили падающие звезды и загадывали желания. И прижимались друг к другу от предвкушения их исполнения.

Потом прямо с шампуров ели дымчатое мясо. И запивали его водой из озера. Она на вкус действительно была сладкой. И они пили ее и целовались, причащаясь к Большой Настоящей Любви.

А когда костер потух, Катя крепко накрепко заснула в сладких объятиях Константина. И из ее сомкнутых глаз на его тертое жизнью плечо сочились неудержимые и такие сладкие, сладкие слезы…

7.“По магазинам”

А утром они решили задержаться у озера еще на день. Потом еще на один. И еще. В конце концов Константин позвонил в студию и под предлогом неожиданной командировки перенес все записи съемок на неделю.

Им так хорошо было вдвоем гулять с утра до вечера по окружающим озеро дюнам. Купаться вдалеке от гостиницы в сладких водах и поцелуях. Быть с природой наедине без посредников. Жить только друг для друга. Не наблюдать часов.

Сладкая неделя однако пролетела блеснувшим в небе самолетиком. Вот она была, и нету. Катя и Константин вернулись в город. Там они решили пока никому и ничего не рассказывать о свершившемся.

Пиль предложил:

– Давай дождемся твоей встречи с отцом, его благословения. Хоть это и формальность, но не будем обижать старика… Да и твоих родителей тоже нельзя обижать. Они также должны благословить нас. Когда, кстати, ты нас познакомишь?

– После встречи с твоим отцом…

– Хорошо, – несколько удивился такой взаимоувязке Константин. Однако его тут же увлекла другая мысль: – А потом, когда родители формально благословят нас, мы сразу же соберем в студии специальную пресс-конференцию. Объявим на ней о произошедшей рокировке. О том, что я женюсь не на Чиките Каплан, а на моей любимой Кате Андреевой… Как хочется сделать все это побыстрее. Но потерпим до назначенной отцом даты? Ничего?

– Ничего…

Такое ожидание было Кате не в тягость. Ведь большую времени суток они с Константином были вместе: в студии на съемках, у нее дома до и после. А если в ее свободное время Пиль был занят, Катя отправлялась на центральную торговую улицу, где, не спеша, и весьма в большую охотку бродила по салонам, магазинам, супер и гипермаркетам. С блестящих полок и вешалок подбирала она себе всевозможнейшие свадебные аксессуары: строгие бантики, торжественные подвязочки, шнурочки и прочие мелочечки.

Катя разглядывала чужие свадебные фотографии. Лица счастливых женихов и невест, лица их счастливых родителей. И она шептала себе:

– Наконец, я принесу в родительский дом счастье… И мама, и папа оценят мою карьеру и моего доброго славного мужа. Они полюбят его так же, как я. Он полюбит их так же, как меня…

В один из дней, пока Костас был занят какими-то деловыми переговорами, Катя отправилась в дом дамской моды “Пиноккио”. Там она уже давно присмотрела себе единственное в своем роде свадебное платье. Однако решила, что покупать это дорогое удовольствие будет только вместе с Костасом после церемонии официального обручения перед журналистами. Пока же ей нужно было лишь платье для этой самой пресс-конференции. Разумеется, также от «Пиноккио».

Катя долго выбирала и наконец остановилась на одном весьма достойном экземпляре. В сравнении с зарезервированным свадебным стоило это обручальное одеяние значительно меньше. Но все равно обходилось Кате в весьма кругленькую сумму. «Впрочем, – утешала она себя мысленно, – платья от “Пиноккио” не могут стоить дешево. А тут такой случай: пресс-конференция по случаю обручения…»

Полтора часа кряду мерила Катя портновский шедевр вдоль и поперек. Снимала через силу. Ей хотелось идти в этом роскошном платье по улицам. Не вылезать из него и дома: трогать его, поглаживать, спать в нем.

Глядя, какими завистливо-восхищенными глазами смотрят на нее продавщицы, Катя легко представила себе и будущие жадные взоры журналистов на пресс-конференции, их комплименты:

– У вас замечательное обручальное платье…

– Вы сами выбирали его?

– Оно так идет вам…

Катя расплатилась и вышла на улицу. Она была так увлечена своими мыслями о предстоящем и несомненном торжестве, что в упор не замечала крадущегося за ней Отца Прокопия. А Святоша следовал за ней уже не первый день. Он не раз порывался подойти к ней, чтобы выполнить телефонное поручение старика Пилеменоса: попытаться отлучить бывшую официантку от перспективного сына. Но по плану Отца Прокопия их встреча должна была показаться девушке случайной. А как случайно встретишь Отца Святобартерного в магазине «Все для новобрачной ночи» или в бутике «Черное кружево», или в том же дамском модном доме “Пиноккио”?

И сегодня Святой Отец уже вновь было отчаялся покончить со спецзаданием. Но на его счастье Катя, подумав о внешнем виде Константина, завернула в «Галстуки и платки». И уж тут Святой Отец не оплошал, возник перед ней как чертик из коробочки. Катя даже отшатнулась:

– О, сам Отец Прокопий. Какая неожиданность…

Отец Святобартерный пригляделся к ней как к инфузории под микроскопом:

– Ах, это Катя. Катя Андреева, если не ошибаюсь?

Девушка откровенно возрадовалась:

– Очень даже не ошибаетесь. Катя Андреева. Она самая. Как приятно, что такой святой человек, как вы, знает меня…

Отец Прокопий перекрестил ее про запас:

– Ну-с, здравствуй, дочь телеэфира. Вот не ожидал тебя здесь встретить. Я, знаешь ли, ищу себе шейный платок под ризу. А ты?

Катя не скрывала:

– О, Святой Отец, я так счастлива. Наконец-то могу вдоволь разойтись и по мужским магазинам, подобрать что-нибудь и для сильного пола. Для собственного мужа…

– Ты вышла замуж? – почему-то посмотрел на ее живот Отец Прокопий.

– Выхожу, – несколько потупилась Катя.

– И за кого же, если не секрет?

Катя откровенно вздохнула:

– Увы, это пока секрет. Но очень скоро, надеюсь, с тайнами за семью печатями будет покончено…

– Ага, – одобрительно поднял вверх большой палец Святой Отец, – Гласность – это то, что церковь приветствует в первую очередь. Но твой избранник, надеюсь, вполне достоин такой украшающей наш мир девушки?

Катя гордо приподняла свой носик:

– Да это вполне славный, благородный человек из доброй и порядочной семьи. Правда, я еще не знакома с его родителями, но точно в назначенный час получу их благословение.

– Да будет так, дите мое, – махнул походным кадилом Отец Прокопий, – Но до свадьбы тебе бы не грех заглянуть и в святую церковь. Очиститься, так сказать, от возможной скверны в преддверии свадебной ночи. И чем быстрее, тем лучше…

– Вот вам истинный крест, – осенила себя местами набожная Катя, – обязательно загляну. Только вот в какую церковь лучше? В баптистскую, евангелистскую, буддистскую, католическую, православную… На мой необразованный взгляд они все одинаковые. Может быть вы как специалист по религиозному вопросу посоветуете что-нибудь посвятее, помахровее…

Отец Прокопий великодушно пригласил:

– Приходи на прием в нашу объединенную бизнес-церковь, прямо ко мне…

Голос у Кати подкупающе дрогнул:

– К вам, Святой Отец?! Я? К вам? Я и мечтать не могла…

– Что ж здесь такого, я всего лишь рядовой слуга божий…, – как обычно в таких случаях сослался на верхние инстанции святоша.

– Но вас посещают такие люди, – не унималась Катя, – Такие чины. И чинки…

Тогда Отец Прокопий поднял вверх свой указательный палец:

– Перед всевышним все равны.

– Да-да, конечно…, – одобрила Катя, – И когда я могу зайти к вам?

Отец Прокопий достал из кармана церковный календарь. Долго царапал по нему ногтем, что-то рассчитывал и наконец выдал:

– А хоть бы и сейчас…

Катя соответственно изумилась:

– Но…

– И хоть завтра…, – дополнил свят человек.

– О, завтра вряд ли получится…

– Что ж, – глянул в потолок магазина Святой Отец, – для невесты, пожалуй, можно сделать и исключение. Приходи, когда сможешь. Приму тебя без очереди. Только не откладывай надолго…

Услыхав такое, Катя затараторила как на паперти:

– Я пулей примчусь, Отец Святобартерный. Как только выкрою денек по свободнее. Ведь мне так много нужно сказать в эти божьи уши через ваши…

Отец Прокопий заткнул ей аппетитный ротик серебряным крестом для неистовых поцелуев прихожан:

– Что ж… Жду тебя…

– До свидания, Святой отец, – попрощалась Катя, ощущая черти что на своих едва отлипших от креста губах.

На фоне всего происходящего она по обыкновению расчувствовалась. Выступившие слезы застлали ей глаза, и Катя, то ли нехотя, то ли походя, налетела на одну из девушек в форменной одежде:

– Ах, извините.

Но пострадавшая сотрудница магазина не выпустила ее из объятий даже и после вторичных и третичных извинений:

– Катя, какая встреча!

Невеста долго-долго моргала, но узнала-таки приникшую к ней девушку:

– Айша, не может быть! Тебя просто не узнать в этой униформе…

Полчаса они обнимались и целовались, как заведенные. Наконец обессилев, отпросили Айшу с работы и ринулись в бар, где заказали по рюмочке:

– Нашего любимого – вишневого абсента…

– Да уж, того самого…

Катя нетерпеливо хлопнула подругу по колену:

– Ну рассказывай, Айша, откуда ты здесь?

Та искренне удивилась:

– Я думаю, ты догадываешься откуда…

– Да-да, конечно, извини…

Айша неразборчиво вздохнула:

– Уже четыре месяца, как мне удалось сбежать из той преисподней. И устроиться в этом вот магазине…

– Я так переживала, – перебила ее Катя, – Так переживала, что оставила там тебя одну. Даже хотела позвонить, но боялась наткнуться на, сама понимаешь, кого…

– А меня только и поддерживала мысль, что ты, Катюша, на свободе.

– Но как тебе удалось? – хлопнула Катя ее по другому колену.

Айша снова вздохнула, но на этот раз определенно печально:

– Один замечательный студент – Хулио выкупил меня. Он просто любил и ничего не требовал взамен. Хулио сказал, что это его обыкновенный мужской человеческий долг, что, возможно, и я когда-нибудь смогу помочь ему. Но я уже ничем, никогда и ни за что на свете не смогу помочь ему…

Айша зарыдала.

– Что с ним, подруга милая моя? – по-матерински обняла ее Катя.

Айша в руках Кати взяла себя в свои и продолжила:

– Хулио приходил туда из-за меня каждый вечер. И в один из заходов сделал им деловое предложение: покупка или обмен на их вкус и цвет. Они выбрали деньги. Сказали, что все будет по честному: «Ты нам – деньги, Хулио, мы тебе, Хулио, – девушку».

И как бы по честному все и началось… Господи, он отдал им все свои деньги, все до последнего ломаного гроша. Для этого Хулио пришлось продать даже своих любимых аквариумных рыбок – гуппи, хека и макропулуса. И еще отказаться от ежедневного послеобеденного мороженого – ванильного, ананасного и клубничного.

Несколько месяцев Хулио копил деньги. Клянчил их у своих родителей, у товарищей, у пассажиров метро. И накопил-таки, насобирал. Он отдал им всю требуемую сумму. Всю до последней копеечки…

И они как бы отпустили меня. Однажды ранним вечером Хулио усадил меня в свою машину и я…, я даже не обернулась. Я так боялась. И как я была счастлива оказаться в трех кварталах от них. Как я благодарила Хулио. А он только лениво отмахивался и как-то так странно улыбался.

Наверное, он предчувствовал, что так просто эта история не кончится, что так легко они не отпустят меня с чистой совестью на свободу.

Так и вышло. Они не могли простить моей потери Хулио, взявшемуся на их головы ни с того ни с сего из ниоткуда. Они следили за ним по пятам. Узнали, где он живет, с кем и чему учится. Вызнали расписание и распорядок.

Сначала они пытались покалечить его до смерти лестницей в библиотеке. Но промахнулись и убили старенького профессора, по счастливому совпадению читавшего в тот день «Лестница в небо».

Потом они ворвались в его квартиру и расстреляли ее из автоматического оружия. Но Хулио в этот момент занимался нырянием в ванной и ни одна из выпущенных пуль не коснулась мальчика.

Настороженная таким оборотом полиция приставила к Хулио круглосуточную охрану. Но и это не остановило их.

Знаешь, в этих высокооплачиваемых колледжах ежегодно проводят медицинские профилактические осмотры, чтоб там ничего не завелось у студентов непотребного. Так вот, во время такого осмотра подкупленный ими санбрат ввел в вену Хулио насыщенный раствор субтропического сифилиса.

Ты себе представить не можешь, что это такое.

Всего за два дня Хулио угас, истлел, умер в страшных и незаслуженных конвульсиях. Безо всяких улик превратился непонятно во что. Полиция просто помахала удостоверениями у меня перед носом:

– Извините, мы не венерологи, ничего сделать не можем…

Но тем тварям, представь себе, и этого показалось мало. Они обрекли на мучения и интеллигентнейших родителей Хулио, которым он незадолго до собственной смерти представил меня пред ясны очи.

Что они натворили… Чужим почерком написали и подбросили родителям анонимку, из которой явственно явствовало, что их сын действительно учился в нашем городе, но учился совсем не тому, чему следовало бы. Мол, все присылаемые родителями деньги тратил он на посещение вертепов, на таких девок, как я… И еще написали, что позорная болезнь – это естественное завершение его удачной порнокарьеры.

Мать Хулио, обожавшая его, гордившаяся своим единственным достойным сыном, прочитав анонимку, попросту сошла с катушек. Отец же немедленно отправился мстить проституткам…

А те сволочи, отправившие анонимку, догадались позвонить и мне. Они смакуя, в подробностях рассказали, как все гнусно и славно обстряпали и обтяпали.

О, Хулио… О, мать Хулио и отец Хулио…

Айша шмыгнула носиком:

– А я ведь уже видела всех нас в будущем весьма небезразличными друг к другу людьми… А те сволочи живут себе, хлеб с маслом жуют…

– Сволочи, – эхом отозвалась Катя. И чтобы утешить Айшу, перевела разговор на другие рельсы:

– Айша, а я приглашаю тебя на свадьбу…

– Ты выходишь замуж? – приятно поразилась Айша, – За кого?

– Скажу только тебе, лучшей подруге. Обещаешь хранить секрет? Чтоб больше никому?

– Обижаешь, подруга. Сохраню и эту твою тайну. Так кто он?

– Константин Пиль…

– Постой-постой, – напряглась мозжечком подруга, – Ты выходишь замуж за того самого Пиля? За ведущего «Угадай обезьяну»?

– Точно, – незатейливо подтвердила Катя.

– За этого сына миллионера Пилеменоса?

Это, однако, невеста опровергла:

– Нет, у Константина самый обычный отец. Просто всегда очень занят. И поэтому все шутят, что он прям как миллионер Пилеменос. Ну, а часть этой славы перепадает и моему жениху…

– Жаль, что не сын миллионера, – снова несколько расстроилась Айша, но тут же воспряла: – И все же, какая ты счастливая. Будешь теперь колотиться по хозяйству. Обед мужу готовить. С работы встречать… А на свадьбу я обязательно приду. Да, как твои родители? Будут?

Катя отхлебнула абсента:

– Они еще ничего не знают. Но очень скоро я представлю им своего жениха. И, надеюсь, все в моей жизни окончательно наладится…

– Дай-то бог, – покачнулась в кресле Айша, – только будь осторожна, подруга.

– Почему? – на всякий случай поинтересовалась белокурая, – теперь мне уже нечего боятся.

– Как знать, – разъяснила черноволосая, – на днях ко мне подкатывал очень странный тип из полиции. Расспрашивал о нашем прежнем месте работы. Называл фамилии, клички, показывал фотографии. Мне представилось, что ты его интересовала больше всех остальных…

– Кому я интересна? – легко сымитировала Катя.

– Не знаю, – чистосердечно призналась Айша. И вздохнула.

Переваривая похлебку из новостей подруги, Катя тоже вздохнула:

– А может, тебе действительно показалось. Забудь об этом. Лучше помоги мне подобрать десяток платков для носа будущего мужа.

Айша тут же вдохновилась:

– С удовольствием, подружка. Или как тебя теперь называть – госпожа Пиль?…

– Не смейся. Для тебя я всегда буду только подружкой, подружкой Пиль…

Они расцеловались и в обнимку ринулись обратно в магазин, перейдя между прочим кому-то дорогу в неположенном месте.

8.“Чикита запрягает Большого оленя”

– Суки, – без акцента скрипнул зубами и колесами мчавшийся по каким-то своим чрезвычайным и полномочным делам посол Лафландии. Он не признал Катю, и тем более Айшу. И вообще он тут же забыл о них. Мысли его были заняты другим. Большой олень в третий раз прослушивал магнитофонную пленку, переданную ему Мойшей Каплан с оказией:

– Уважаемый Большой олень, на приеме в клубе “Дипломат” я обещал вам рассказать историю происхождения Отца Прокопия Свяобартерного. Однако, по насыщенности наших с вами дальнейших деловых встреч я понял, что вряд ли смогу рассказать эту откровенную быль лично. Нам просто никогда не будет хватать нашего поистине драгоценного времени. Поэтому я решил наговорить эту красивую как процветающий бизнес историю в автомобиле. По пути на работу. И вы, я думаю, сможете прослушать ее также в самый подходящий для вас момент, в самом подходящем месте. Итак…

Большой олень прибавил громкость и напрягся. Он в очередной раз пытался понять полный смысл каждого высказанного Мойшей слова:

– Святобартерным Отец Прокопий именуется по названию местечка, где он родился, крестился и вырос. Находится оно в западной стороне нашей раздольной страны. Там среди гор и скал раскинулась прекрасная долина, в которой когда-то обитали первые на нашей земле люди.

Именно в этой долине состоялся и первый на земле мужчина. До роковой встречи он был сильным, красивым и добродетельным юношей – жителем небес, оберегающим от невзгод и напастей таких же добродетельных юношей и девушек – жителей земли.

В те старозаветные времена земные юноши так же как и девушки сходили с одного небесного конвейера, но расселялись на разных концах святой долины и вели свое раздельное натуральное хозяйство.

Юноши согласно разнарядке сверху разрабатывали в основном россыпи драгоценных камней и паяли на углях разнообразную кухонную утварь. Девушки ткали ткани и готовили запасы провизии. И все шло прекрасно до той поры, пока на земле не наступило перепроизводство.

Сильные юноши разработали все возможные шахты и сотворили все возможные виды посуды. Вокруг их поселения возвышались горы чайников, кастрюль, сковородок и скороварок. Все они были заполнены искусно обработанными алмазами, изумрудами и рубинами.

Искусные же девушки наткали холста до небес и наготовили провизии до конца света.

И в один день, оглядев содеянное, юноши и девушки независимо друг от друга вынуждены были свернуть производство. И тогда каждый со своего края долины воззвал к почитаемому ими жителю небесному Ангелу-Хранителю:

– Друг наш любезный, помоги нам и в этот раз. По что Всевышний оделил нас такими сильными и красивыми руками, ногами, а также другими органами, если в минуты безработицы они вынуждены простаивать и атрофироваться. Подскажи нам, как повысить эффективность своего земного бытия?

И махнул им среди бела дня сизым крылом ангел – понял, мол. И отправился на прием к всевышнему:

– Что делать людям при таком кризисе?

А тот не в настроении был по причине некоего утреннего семейного скандала, и ругнулся лишь:

– Какой кризис? Протри очки… Чайники у юношей потускнели да поржавели. Провизия с холстами у девушек так попортились, что запах до рая дошел. Пусть, что сделали, заново переделывают. Гони их всех на работы…

Закручинился ангел, но разве против божьего менеджмента попрешь. Полетел уговаривать девушек вновь запасать коренья да варить в хрупких раковинах варева.

Но те заартачились:

– Во всем должен быть смысл божий. Не обманывай нас. Не хотим понапрасну переводить сырье да людские ресурсы. Надо хоть какой-нибудь рынок сбыта продукции нашей определить. Не хочешь ли стать нашим первым потребителем?

И потребил-таки Ангел-Хранитель борща с котлетами. И рюмку наливочки продегустировал. И такой у него румянец на щеках разыгрался, что уснул он с грехом и девой юной пополам.

По утру стыдно стало ангелу за свое падение. И тогда он разработал основы экономического учения, оправдывающего отныне всю земную мораль:

– Чтобы на земле ничего задаром не пропадало, должны все люди разумно использовать общие материальные и нематериальные ресурсы. Что есть у юношей, должны тем они делиться с девушками. Что есть у девушек, должны они тем делиться с юношами. Только осознанное сотрудничество, только свободный обмен, название которому с сего дня – Святой Бартер, могут дать толчок развитию новых экономических отношений…

Не противились юноши и девушки такому маркетингу, и свершился Святой Бартер. Зашкворчала еда на настоящих сковородках. Заблестели алмазы с изумрудами в одеждах девичьих. Зазеленели поля, распахнулись ворота бутиков и ресторанов. Ввысь унесся голос первого младенца, так и названного в честь своего небесного прародителя: Святой Бартер…

– Обалденная история, – затряс впечатленной головой Большой Олень.

– А еще к этому можно добавить то, – вновь раздался голос Мойши, – что Отец Прокопий является не просто уроженцем долины Святого Бартера, но и потомком того самого людского Ангела-Хранителя… Падшего Ангела… И потому смиренно несет свой крест. Бог-отец утвердил задним числом рыночные преобразования ангела, но самого его сослал на землю на вечное поселение. Разрешил вести людскую жизнь, но работать определил только по одной линии – по религиозно-просветительской… И самому ангелу, и всем его потомкам. Вот и трудится на этом поприще Отец Прокопий Святобартерный. В отличие от нас грешников, стараясь избегать по жизни многих соблазнов…”

Большой олень выключил магнитофон и вздохнул:

– Это сладкое слово – соблазн…

С тем он и притормозил возле роскошного особняка. Нажал на звуковой сигнал.

Услышав мелодию “Мой друг в поход собрался”, Долорес выглянула в окно:

– Чикита, кажется, это Большой олень тебе серенады на автомобиле выводит…

Дочь, крутящаяся возле зеркала, даже не обернулась:

– Да, мама, мы едем с ним на прогулку. Я обещала познакомить его с нашими городскими достопримечательностями.

– Ты едешь с Большим оленем? – изумилась Долорес, – А, Константин? Он не будет…, э-э…

Чикита наконец попала головой в нужный разрез платья:

– Э, не будет… Это все исключительно ему впрок. Я уже несколько дней не могу не то, что увидеть Константина, но и даже дозвониться до него. То он в какой-то неожиданной и длительной командировке, то только что вышел из студии, то еще не зашел. Не могу поймать его ни дома, ни на работе. Даже как-то подозрительно. Если бы не утвержденная свадьба, то я, конечно бы, беспокоилась. А так, пусть себе побегает еще несколько неделек. Вот станет мужем, тогда он мне за каждый час, за каждую минуту отчитываться начнет. Шелковый станет и ручной как морская свинка…

Девушка глянула в окно:

– А Большой олень – это сама невинность с непорочностью наполовину. Скажу по секрету: у него даже не было еще ни одной незаполярной девушки. Он сам мне признался. Это такой очаровательный неандерталец, вмерзший в вечную пуританскую чистоту… Это даже такой…

– Хорошо, хорошо, дочка… – прикрыла ладонями свои музыкальные уши Долорес, – Только не забудь теплые колготки…

– Не забыла. Пока, мамуль, – впрыгнула в персональный лифт Чикита и уже оттуда послала матери воздушный, полный детской непосредственности поцелуй.

Долорес подошла к окну. Со вздохами, но она смотрела, как аккуратно и надежно усаживает Большой олень Чикиту в автомобиль.

Когда молодые люди отъехали, Долорес потянулась к подшивке “Светской хроники”. Нашла газету с фотографией, на которой был запечатлен тот самый момент, когда Большой олень, стоя на коленях посредине клуба “Дипломат”, нежно прильнул губами к рукам Чикиты.

Глядя на такое, Долорес подумала себе вслух:

– Что ж… И Большой олень пара неплохая. Глядишь, года через три станет “замминистра”, а там и министром иностранных дел. А Лафландия тоже, должно быть, не бедная и, может быть, вполне культурная страна…

С этими словами Долорес немедленно нажала на кнопку и выдала распоряжение горничной:

– Принесите-ка мне энциклопедический словарь…

Через минуту она уже вовсю листала толстую книженцию:

– Лагерфельд… Лакедра… Лафландия… Семь на восемь… Уголь, никель, драгоценные камни… Киты, лосось, фаршированный анчоус… И «Гранд Опера» у них своя есть… И «Балет холл», смотри-ка… И даже консерватория… И баня… «Уникальные здания, построенные лафландскими архитекторами на самой мерзлой в мире мерзлоте»… Надо же…

Долорес спонтанно нажала на кнопку и выдала новое распоряжение:

– Срочно соедините меня с мужем… Мойша, как там у тебя контакты с Лафландией развиваются?

– Все хорошо, дорогая, – раздалось откуда-то из ниоткуда, – На днях лафландцы поставляют крупную партию алмазов для огранки на наших заводах. Возможно, далее камушки поступят для перепродажи через нашу же дилерскую сеть. Конечно, было бы неплохо стать не простым, а эксклюзивным представителем Лафландии на мировом рынке, но для этого простой дружбы с Б. О. будет маловато. А он, к сожалению, человек неподкупный…

– Неподкупный, говоришь? – почесала смычком пятку Долорес.

– В обыкновенном понятии, по крайней мере. Акций для совместного владения я ему еще не предлагал… Тебя что-то беспокоит, моя «милая До»?

– Пока не особенно. Но мне кажется, что Чикита увлечена этим молодым и несомненно северным человеком…

– Два типуна тебе на язык. У нее же помолвка с Константином…

– У нее размолвка с Константином…, – почесала Долорес на этот раз между лопаток, – Он определенно избегает Чикиту, не берет телефонную трубку. И еще я не стала показывать ей последние “Разные новости”. Ты читал их, кстати?

– Нет еще…

– Надеюсь, что она сама не положит глаз на эту заметку, а добрые языки, может быть, промолчат на этот раз…

– Долорес, не томи. Что там?

– Конечно, эти газеты всегда врут, но все-таки… “Похоже слухи о новом увлечении Константина Пиля – ведущего популярной телеигры “Угадай обезьяну” небезосновательны. Его все чаще видят в компании новой телезвездочки Кати Андреевой. Хотя ни каких официальных заявлений не было сделано, Чикита Каплан похоже получила отставку…”

После небольшой паузы Мойша спросил то ли Долорес, то ли самого себя:

– Может быть, журналисты как всегда перегибают или просто клевещут?

– Может быть, – скрежетнула зубами супруга, – Но лучше б нам все предусмотреть заранее. Так что там у нас с родиной Большого оленя?

– Полезные ископаемые всей Лафландии вполне сравнимы с нефтяным океаном Пилеменосов… Там даже есть кое-какие минералы и руды, о которых нет сведений ни в одном официальном источнике, и о которых, пойми меня, не говорят по телефону. Очень лакомые такие руды… Но все же не торопи события, моя «сладкая Ре». И у нас с тобой были размолвки. Но мы же вместе… И Чикита с Константином будут. Пилеменос, кстати, обещал мне принять очень адекватные меры. Хотя ты – “мудрая Ми”, как всегда права: запасной аэродром при таких катаклизмах нам помешать не может…

– Я действительно всего лишь про запас, – занесла было Долорес смычок над собственным седеющим затылком, – Я все еще надеюсь, что у них с Константином все наладится и вполне образуется. Целую тебя…

– Покусываю…

На это Долорес задумчиво положила телефонную трубку. И так же задумчиво вынула из футляра скрипку. Прошлась взглядом по стеллажу с нотами. Улыбнувшись, открыла наобум партитуру, подаренную ей на приеме Большим Оленем. Прочитала название:

– Пьеса для одинокой скрипки «Средь торосов плачет молодой волчок»…

Долорес легко чиркнула смычком по струнам. Извлекла стаккато. И тонкие острые звуки пронзили ее сознание. Она как бы воочию увидела белое поле припорошенных торосов. Яркое, но не греющее солнце. Белого полярного и неимоверно одинокого волка, взобравшегося на самый крутой торос. Долорес даже как будто различила слезы, катящиеся из его печальных глаз. Слезы, срывающиеся с его морды, замерзающие на лету. Слезы, с тонким звоном разбивающиеся о торос на мелкие осколки. Слезы любвеобильного, но не по годам и не по сезону одинокого волка.

Долорес взяла новый аккорд и услышала протяжный, безответный и оттого безутешный вой. Вокруг бедного животного только холодная северная пустыня. Волк выл, то проклиная судьбу, то выражая надежду. Выл до хрипоты, до изнеможения, через силу, но как страстно…

Давненько она не играла столь вдохновенно, долго и бесплатно. Долорес просто отдавалась этой странной и непрерывно возбуждающей ее музыке. Она отдавалась ей и этой белой пустыне. И этому одинокому белому волку. Вся без остатка.

Наконец, изрядно подустав, Долорес чисто вывела последний протяжный полувой и неожиданно, но вполне закономерно выдохнула единственное знакомое ей лафландское слово:

– Юк-кола…

9.“У Зураба”

– Юк-кола, – независимо от Долорес высказался Большой олень, вырулив на проспект и тут же застряв в уличной пробке.

– Что-что, – недоуменно переспросила Чикита. Она несколько отвлеклась на сорванца, размахивающего пачкой газет в двух шагах от них.

– Я хотел наконец поинтересоваться: куда мы навострили лыж, дорогая Чикита?

– Сейчас я тебе распишу всю нашу культурную программу, – пообещала Чикита, – но сначала…

Девушка чуть опустила затемненное стекло:

– Эй, мальчик. Есть у тебя что-нибудь о Чиките Каплан?

– Есть. И о Чиките, и о Пиле… Самое интересное в «Разных новостях». Купите, не прогадаете…

– Уговорил. Давай «Разные новости»…

Чикита нетерпеливо пробежала по заголовкам:

– Что это?… «Похоже слухи о новом увлечении Константина Пиля – ведущего популярной телеигры “Угадай обезьяну” небезосновательны. Его все чаще видят в компании новой телезвездочки Кати Андреевой. Хотя ни каких официальных заявлений не было сделано, Чикита Каплан похоже получила отставку…”

Девушка непонимающе взглянула на газующего в нетерпении Большого оленя:

– Что это такое?

– Уличная пробка. Капитально застряли. Как корова во льду…

– Я не об этом. Ты слышал, – Чикита вновь зачитала, – «Похоже слухи о новом увлечении Константина Пиля – ведущего популярной телеигры “Угадай обезьяну” небезосновательны. Его все чаще видят в компании новой телезвездочки Кати Андреевой. Хотя ни каких официальных заявлений не было сделано, Чикита Каплан похоже получила отставку…” Я спрашиваю: что это такое?

– Может быть просто домыслы желтенькой прессы? – милосердно предположил рвущийся на простор Большой олень.

– Нет, это не домыслы. Это замыслы…, – отрезала несклонная к приукрашиванию действительности Чикита.

Большой олень, уловив недобрые нотки в голосе экскурсовода, по дипломатической привычке сделал вид, что занят оценкой пробочной ситуации.

– Так-так, – размышляла тем временем Чикита в слух. Она ничуть не стеснялась присутствующего Б.О., – Значит, девочка оказалась не промах…

Дочь Капланов закипала, как вода в радиаторе автомобиля, едущего не на той скорости:

– Значит, вот какой у него прямой эфир. Вот какая командировка. Вот куда он только что зашел и откуда еще не вышел… Потаскун… Потаскушка…

Большой олень просто не знал куда деться из-за руля. Он был вынужден слушать. Хотя и не понимал многих слов, высказанных девушкой в течение следующих двадцати шестидесятисекундок.

К двадцать первой минуте все в Чиките перекипело, пар вышел наружу, и она стала понемногу остывать, думать конструктивно, не идя уже на поводу у эмоций:

– Так, значит, вы решили поступить с Чикитой Каплан, господин Пиль. Ну-ну. Вы еще не знаете, что это такое – Чикита Каплан, что это такое – наша семейная мертвая хватка. Кто с чем к Капланам придет, тот с тем у Капланов и останется…

Она задумалась. А пробка наконец рассосалась. Машины тронулись с места. Большой олень, не зная куда ехать и одновременно боясь беспокоить фурию расспросами, закружил вокруг подвернувшегося центра по защите частной собственности.

Чикита размышляла недолго:

– Значит так, Большой олень. Нашу культурная программа претерпевает некоторые изменения. Сначала мы заедем к Зурабу в клуб «Дипломат»…

– К этому сыну суки? – удивился между прочим Б.О., разворачивая машину. Он еще не забыл сумасшедшего счета, который ему выставил Зураб за ведро шампанского, якобы выпитого лафландской охраной на известном дипломатическом приеме.

– Да. К этому сыну суки, – утвердила Чикита Большого оленя в его подозрениях, – Он мне необходим для одного серьезного разбора…

– Хорошо, дорогая Чикита. Но будь внимательна, – дипломат поднял вверх два указательных пальца, – южные люди, в отличие от северных, так коварны. Если что – кричи громко. И Большой олень тут же сиганет к тебе на помощь. Как рояль из кустов…

– Добро тебе, мой отмороженный защитник, – потрепала его благодарная девушка за первое попавшееся, – Жди меня в машине, я всего лишь на пару минут…

Они бесшумно подкатили к клубу, и Чикита без проволочек вошла в заведение. Большой олень же, сопроводив ядреную девушку плотоядным взглядом, в четвертый раз включил кассету Мойши. И в четвертый раз заслушался, в упор не замечая каблучков, так и цокающих вокруг его дипломатической машины.

Чикита тем временем, воспользовавшись юным миловидным привратником, разыскала дверь с табличкой «Хазяин». Прочитала и улыбнулась. Достала из сумочки губную помаду и исправила на табличке “а”, на “о”:

– И чему только этих «хазяев жизни» в школе учат? Хоть в учителя подавайся…

Она резко, без стука распахнула дверь.

В огромном темном кабинете за столом сидело нечто угловатое и комкообразное, пустившее обильную слюну над обложкой очень порнографического журнала. Увидев вошедшую фигуру, оно шевельнулось:

– Какого шайтана, ты бл…

– Не продолжай, – выставила вперед ладонь нежданная гостья, – иначе можешь пожалеть под следствием. Присмотрись-ка, я – Чикита…

Угловатое и комкообразное тут же прикусило слюну:

– О, конечно, конечно, Чикита Каплан. Проходите, располагайтесь как у себя в кровать. Как я рад, как я рад, уважаемый Чикита Каплан, вашему визит. Ваш папашка – мой любимый клиент. А я – постоянный наблюдатель вашей светской хроники. Все ваши красивые портреты я режу из журналов и потом долго-долго на них…

– То-то же…, – присела на угол стола девушка и осмотрелась. Ее постепенно привыкшие к сумраку глаза разглядели на стенах портреты девиц. В некоторых из них Чикита опознала самую себя.

– Нравится? – указала она сначала на свою фотографию, а потом и на натуру.

– Как не нравится? Еще как нравится. О такой девушка, кто только не мечтает…, – затянул было на восточный лад Зураб.

Но Чикита остановила его распевку:

– Я не ошиблась: ты – “хазяин” этого дипломатического притона?

Угловатое и комкообразное с готовностью согласилось:

– Я, мой госпожа, как ни я. Зови меня запросто, как брата, как жениха: Зураб…

Чикита раскованно закинула одну свою стройную ножку на другую не менее стройную:

– У меня к тебе одно дело, женишок…

– Слушаю и повиную…, – вытаращил тот глаза на коленки.

– Не перебивай меня. Слушай внимательно.

– Молчу как рыб…

«Хазяин» во все глаза пялился на лежащие под самым носом ножки. А Чикита довольно выдерживала паузу.

Минут через пять решив, что нужный эффект достигнут, она соскользнула со стола. Медленно заходила вокруг Зураба. У того от такой ее походки начала кружиться голова. А девушка с каждым кругом все больше сжимала кольцо:

– У тебя работала некая Катя Андреева. Верно?

– Ой, как верно, – крутил уже почти не соображающей головой Зураб, – Но я убрал Катюша, мне сказали: большой человек не угодил…

Чикита остановилась и, включив настольную лампу, направила ее свет прямо в глаза информатора:

– Где живет эта сука?

Зураб закрыл лицо руками:

– Она переехал.

Гостья нежно опустила его руки и щелкнула «хазяина» по носу:

– Но ты ведь знаешь новый адрес. Верно?

– Ой, как верно…, – схватился за шнобель Зураб.

– Говори… Я заплачу…

С этими словами Чикита полезла в заветное место. Чтобы добраться до него, она настежь распахнула итак расстегнутый плащ.

– Мне…, мне не нужны деньги, – облизнулся Зураб, вожделенно глядя на так явно проступающие красоты.

– Ах, ты джигит-проказник…, – девушка с улыбкой и одновременно с отвращением протянула ему собственную руку.

Зураб тут же прижал ее ко рту:

– О, госпожа, если бы…

Чикита не без труда высвободила обмусоленную ладонь:

– Адрес…

Обещано повинуясь, джигит быстренько вывернул все свои потайные и весьма засаленные карманы. Выложил на стол игральные карты, пачку презервативов с подсветкой, сломанную зубочистку, чью-то бретельку, нож с выкидным лезвием, расписку, ключи, пинцет, пачку сигарет с виагрой, бланки стоматологического кабинета и, наконец, блокнот:

– Вот. Пожалуста, у меня все в протокол… Катя Амундсен, Катя Ананишвили, Катя Андреева… Я перепишу вам…

Взяв стоматологический бланк, Зураб вписал в него адрес Кати своим корявым, как у профессионального медика, почерком.

– Хорошо, – удовлетворилась Чикита, глянув на бумажку.

Она развернулась было на выход. Но потом передумала и внимательно осмотрела Зураба:

– Что это на тебе одето?

– Э-э…

– Какая одежда?

Зураб на ощупь провел инвентаризацию:

– Штаны… Рубах… Носок…

– Трусы?

– Ха, – проверил Зураб, – конечно, трусы есть. Фирменный трусы. Не сомневайтесь…

Гостья подошла к такому факту в приказном порядке:

– Снимай все.

– Как, мой госпожа?… Здесь, сейчас? – не верил в свое счастье джигит.

И правильно делал. Чикита не смогла удержать свое благородное лицо от выражения беспредельного омерзения:

– Здесь и сейчас мне нужна только твоя одежда.

Услышав такой приговор, Зураб бросился было на колени девушки:

– Возьмите и меня вместе с одежда.

– Твою одежду можно постирать…, – вздохнула, отодвигаясь, Чикита.

– И меня можно. Я разрешаю…, – не отчаивался «хазяин», – даже стиральным порошком с отбеливатель…

– Вытряхивайся, – подбодрила его тумаком гостья, – Сколько я тебе должна?

– Еще поцелуй, ну…

Чиките пришлось приподнять юбку и все же подставить свое гладенькое колено.

Зураб буквально впился в него энергичным поцелуем. Но, увы, девушка из высшего общества не могла сносить этой гадости длительный промежуток времени:

– Не горячись. Хватит, хватит…

«Хазяин», спрятавшись за стол, разделся:

– Пожалуста, богиня…

Гостья вновь брезгливо сморщилась и двумя пальчиками взяла протянутую Зурабом одежду. Бросила ее во взятый со стола фирменный пакет клуба “Дипломат”:

– Я благодарю тебя и возможно у меня к тебе еще будут дела. Если только ты умеешь хранить тайны…

Зураб воздел руки к фотографиям на потолке:

– Клянусь тещей прадедушки…

Чикита остудила его взглядом:

– Не оскверняй память женщины. Что ты можешь?

– Все, что может настоящий мужчина, – начал загибать свои прокуренные пальцы голый Зураб, – В доме, в лесу, на гора… С сабля, с ружьем, со средствами индивидуальный защита… А для тебя я готов на все. Все, что угодно. Только пожелай, Чикита Каплан…

– Все, что угодно, говоришь… – глянула на его бицепсы и трицепсы Чикита, – Я подумаю. Пока, мой джигит…

– О, госпожа, еще один…, – вновь попытался притронуться к заветному Зураб.

Но девушка щелкнула его куда надо:

– Перебьешься. В следующий раз…

Довольно улыбаясь, Чикита покинула «хазяина». Дала на чай томящемуся за дверью привратнику. Вновь присела в классный дипломатический автомобиль.

– Ты была больше пары минут, – указал на часы Большой Олень, – Но ты не кричала и я на всякий случай не ворвался.

– И правильно сделал, – потрепала его за ухо Чикита, – Все в порядке, мой парнокопытный друг…

Большой олень в ответ почесал репу:

– Куда мы теперь?

Чикита не слышала его. В этот момент она заметила, что по другой стороне улицы навстречу им бредет утомленная шоппингом Катя.

– Замечательно, – уронила с губы Чикита, – Жми на газ, Большой олень.

Сейчас я тебе маршрут нарисую…

Она показала ему стоматологический бланк:

– Едем по этому адресу. Но по пути заскочим в ликероводочный магазин, в фотосалон и в прачечную…

– В прачечную?

Чикита впервые за весь день рассмеялась:

– Именно…

10.“Разрыв”

Катя возвращалась из магазинной вылазки усталая, но довольная. Ведь она приобрела такие нужные и полезные в хозяйстве вещи: платье и носовые платки.

Невеста шла и перебирала в памяти: так ли уж все она купила за последние дни. Не будучи до конца уверенной, Катя не торопилась брать такси, продолжала поглядывать на витрины попадающихся магазинов. Брела и брела.

Ничего путного на глаза ей, однако, больше не попалось. Никакие другие неотложные покупки на ум не приходили. И пройдя еще с километр, Катя отбросила последние сомнения, решила возвращаться домой.

Она оглянулась на дорогу. И от неожиданности чуть не упала на ровном месте. К ней в своем красном кабриолете приближался Константин. Он, разумеется, не мог проехать мимо. Тормознул и вышел из машины:

– Я всем сердцем чувствовал, что ты пойдешь именно этой магазинной тропой…

Катя вместе с покупками тут же бросилась к нему на шею:

– Как здорово, что ты меня нашел. А то возвращаться одной стало так печально… Между прочим: я и тебе кое-что купила…

– Ты?… Мне? – не поверил было жених.

– Да, я. И именно тебе, – настояла невеста, – Посмотри-ка… Как тебе этот носовой платочек? А этот?…

Константин так и обмер. На глазах у него обнаружилась подозрительная влага:

– Катя… Это так прекрасно. Поверь, еще ни разу в жизни ни одна девушка не покупала мне носовые платки. Вот что значит, невеста…

Она тут же уточнила:

– Любимая невеста.

Он подтвердил, не раздумывая:

– Любимая невеста…

И они от души поцеловались. И время для них как бы сжалось в один длительный поцелуй. Они простояли так час, другой. На третий уличные зеваки стали не только показывать на них пальцем, но и подавать голос:

– Да это же сам Пиль…

– И Катя Андреева…

– Во дают жару. Может, снимаются?…

Услышав такое, влюбленным страстно захотелось податься куда-нибудь в более укромное и неординарное место. Константин, усадив Катю в кабриолет, в очередной раз нажал на газ, а очень скоро возле ее дома и на тормоз.

Они захватили все закупленное Катей. Рванулись было в подъезд, но их тактично остановила доброжелательная консьержка:

– Госпожа Андреева, некоторое время назад к вам заходила подружка. Она так представилась. Сначала сказала, что подождет. Но потом вроде бы передумала и ушла…

– Подружка…, – призадумалась Катя, поднимаясь по лестнице, – Ах, да, я встретила сегодня Айшу. Мы с ней так чудесно провели время…

– Я рад за тебя, – подгонял ее поцелуями сзади Пиль, – Надеюсь, ты пригласила ее на свадьбу?

Катя, не сходя с места, пристыдила возлюбленного:

– Разумеется… Но обещай, что не будешь заглядываться на моих подружек. Айша у меня весьма миленькая…

– Обещаю…, – достаточно убедительно поклялся жених.

Они резво, по-молодому взбежали в квартиру. Константин, думая о том, как хоть ненадолго пригасить в груди опасно разгоревшийся пожар любви, бросил взгляд на бар:

– Хочешь что-нибудь выпить?

Катя, сразу же с порога занявшись распаковкой обручального платья, делегировала ему свои полномочия:

– Да. Что-нибудь на твое усмотрение, милый.

Константин достал из холодильника лед, принес бокалы, залез в бар и загремел бутылками.

– Странно, – изумился он, глядя на одну из них: – Ты начала пить водку?

– Шутишь? – переспросила невеста из другого угла комнаты.

– Шучу-шучу, – успокоил ее жених.

Но сам не угомонился:

– Твоя подруга пьет водку?

– Нет, – выглянула из коробки Катя. – Раньше, по крайней мере, точно не пила…

Константин показал ей полупустую посудину:

– А эта бутылка?

Девушка сочувственно вздохнула:

– Значит, теперь пьет и водку… Жизнь у нее была тяжелая. Не осуждай. Айша, правда, очень хороший человек…

– Я и не осуждаю, – отмежевался Пиль, – Я так, просто полюбопытствовал…

Он налил себе “мартель”, Кате, улыбнувшись, ее любимый вишневый абсент. Задумчиво поставил водочную бутылку на место.

– Тебе подать прямо в коробку? – спросил он закопавшуюся в обручальной таре невесту.

– Нет, оставь пока на журнальном столике, – подала голос Катя.

Константин поставил оба бокала на стеклянную поверхность. Сел рядом со столиком в кресло.

Его блуждающий взгляд остановился на торчащей из журнала фотографии. На ней был запечатлен какой-то незнакомый мужчина.

“Может, отец, – подумал Пиль, – или дядя?” Спрашивать у Кати ему больше не хотелось: “Итак, наверное, уже допек ее своими глупыми расспросами о бутылке”.

Константин попытался отвести свой взгляд от фотографии. Но через минуту снова посмотрел на нее. Подумал и решительно вытянул карточку из журнала. И вблизи не опознав конкретную особу мужского пола, перевернул фотографию. Прочел шепотом легко обнаруженную надпись:

– «Любимой Катеньке от ее пупсика Ры…» Датировано сегодняшним днем… «Пупсика Ры…»

Пиль задумался и спросил уже во весь голос:

– Катя, кто такой “пупсик Ры”?

Невеста, занятая приятным делом, даже не посмотрела в его сторону:

– О чем ты?

Константина, однако, такой диалог начал раздражать:

– Ты знаешь, я не против твоих прежних связей. Я и сам, конечно, не мальчик. Но только не делай из меня кретина. Раскрой свою страшную тайну, скажи: “Ну был у меня «пупсик Ры». Теперь с ним все покончено, я люблю только тебя”. И все. Проехали мимо кассы…

Катя все еще не принимала Константина всерьез:

– Отвяжись. Не было у меня никакого «пупсика Ры». Был бы, призналась. Хоть «Ры», хоть «Бры». Но нет у меня никого, кроме тебя.

Константин вздохнул, чтобы не завестись:

– Давай все-таки не начинать нашу совместную жизнь со лжи. Ну, подумай. Откуда здесь взялась эта бутылка, эта фотография с надписью для тебя? Откуда, если не из твоего прошлого?…

Катя наконец задумалась, но все еще достаточно легкомысленно:

– Правда, не знаю, откуда они взялись. Ты что, мне не веришь?

Константин бросил на стол фотографию, усмехнулся и подошел к девушке. Обнял ее:

– Дурак, конечно. Но верю.

Теперь уже Катя начала обижаться:

– Я по глазам вижу, что не веришь…

Жених попытался примириться:

– Успокойся, верю, верю. Это какое-то странное недоразумение. Может тебе это все какой-то влюбленный сумасшедший телезритель прислал. И ты никогда его не видела и больше не увидишь, фетишиста эдакого…

Катя привычно обмякла в его руках:

– Ну, наконец-то, сказал хоть что-то разумное.

Константин продолжил курс на примирение:

– А может это твоя подруга так пошутила.

Невеста снова напряглась:

– Извини, но мои подруги так не шутят.

Жених хотел взять свои слова взад, но звонок в дверь не позволил ему это сделать.

Катя крикнула:

– Войдите…

На пороге возникла знакомая консьержка. Под мышкой она держала фирменный пакет клуба “Дипломат”:

– Госпожа Андреева… Из прачечной привезли постиранные одежду и белье господина Рыпуло…

– Что? – нервно вздрогнула рюшами Катя, – какого господина? Это какое-то недоразумение. Наверное, перепутали адрес. Отправьте обратно…

– Хорошо, госпожа Андреева, – смиренно попятилась консьержка.

Константин же укоризненно смерил Катю взглядом:

– Господин Рыпуло… А я уж было совсем успокоился, поверил, что все наше прошлое в прошлом. А ты…, ты принимала его здесь сегодня. Вот кто твоя “подружка”? Говоришь: «чудесно провели время»… С «пупсиком Ры»?… С членом дипломатического клуба. Тебя уже не устраивают простые телеведущие?

Катя попыталась что-то вставить, но Константин уже не мог ей этого позволить. В развернувшемся в его голове сценарии не было места для реплик провинившейся:

– Мало того, что ты мне изменяешь, так изменяешь еще и до свадьбы.

Мало того, что изменяешь до свадьбы, так еще и издеваешься надо мной? Подружка у нее была. С усами…

Константин вновь посмотрел на валяющуюся на столике фотографию:

– Развлекаешься тут с пупсиком Ры на всю катушку. Выпиваешь с ним.

Обстирываешь. Обглаживаешь. Обслуживаешь, так сказать, по высшему дипломатическому разряду. Наверное, и на свадьбу его пригласила? Для полного удовольствия и удовлетворения…

Услышав такое, Катя легко перешагнула через свадебные атрибуты. Гневно распахнула перед женихом дверь:

– Иди к черту. Убирайся. Ты, наверное, хватил лишнего…

– Я вообще еще не пил сегодня, прынцесса…, е-мое, – обхватил Пиль свою распухшую маковку.

Глядя на это, Катя чуть было не смилостивилась:

– Одумайся. Ты болен, Константин…

Но жених, кажется, собирался распоясаться еще до свадьбы:

– Я болен? Надеюсь, что еще нет. Если ты, конечно, не…

Катя мгновенно залилась подобающей краской:

– Какую гадость ты собираешься сказать мне на этот раз?

Константин медленно заколесил по комнате:

– Я не могу сказать тебе гадость… Я… Я… Ведь я любил тебя. Я впервые в жизни по настоящему любил кого-то. А она, она оказалась…

– Ну, говори…, – подбодрила его со школьной скамьи любящая точки над «и» Катя.

Но у Пиля язык во рту так и не повернулся:

– Нет, скажу я это или нет, уже не важно, уже ничего не изменится. Прощай, пупсик-прачка-принцесса-прос…, прос-чай…

Катя отвесила наигранный поклон в сторону открытых дверей:

– Катись. Вали. Ненавижу. Как легко ты не поверил мне. Как легко меня предал…

Константин, не спеша, вышел и, не оборачиваясь, бросил через плечо ключи от ее квартиры:

– Оревуар, Катя Андреева…

– Прощайте, господин Пиль…

Девушка хотела бросить ему вслед подаренную им брошь, но черепашка насмерть вцепилась в обручальное платье. Катя в ответ схватилась было за ножницы, но, вспомнив об уплаченной за одежку сумме, пощадила прелестную ткань.

Шаги на лестнице смолкли. Отвергнутая невеста медленно выронила режущий инструмент из рук и совершенно без сил рухнула на пол. Тело ее содрогнулось от непосильных рыданий:

– Как легко ты меня предал, любимый… За что?… В чем я виновата?…

От душевной боли Катя каталась по мраморному полу. Ее трясло от таких переживаний. Она не понимала происходящего. Так все было прекрасно, и вот она одна. Посыпает голову пеплом любви.

Слезы все лились и лились из ее прекрасных глаз. Горькие, горькие слезы.

Чтобы не напугать соседей и заглушить свои стенания, она включила телевизор. И увидела себя в спонсорской маячке. В спонсорской юбочке. Такую всю из себя миленькую. С флажочком в руке. С улыбочкой на веселой на губе…

11.“У всех на экранах ”

– Жми кнопку, Марфа…

– Жму, Фомушка, жму…

Старушка торжественно включила отремонтированный намедни аппарат и посетовала появившемуся на экране Константину:

– Наконец-то, родной наш. Как же нам тебя не хватало, сыночек…

– Да уж, – вздохнул старичок, – месяц без «обезьянки» – это не шутка. Скажи кому – не поверят… Как-растак почетным пенсионерам прожить в такой нелегкой ситуации без телевизора. Да ради чего же тогда мы всю жизнь на стройке надрывались. В пургу, в дождь, в солнцепек кирпич с панелью клали и так, и сяк. И вдоль язви его в душу, и поперек. Фундаментов одних сколько сложили. Стеночек и тонких, и толстых сколько вывели. А крыши, крыши какие покрыли! Каждому бы нашу крышу, так и все в порядке было б в энтом царстве-государстве. Ты посмотри, какие нынче у контор крыши. Тьфу, одним словом, а не крыши. И за что только люди деньги платят…

– Ладно, Фомушка, не причитай, – потянула его супруга за форменный строительный рукав, – Теперь-то уж оторвемся…

– Оторвемся-оторвемся, – согласился душой бодрячок, – На всю катушку оторвемся. Тащи все, что есть в печи. По такому-то случаю…

Марфа со счастливой улыбкой обернулась на кухню и обратно. Вкатила в комнату ящик пива «Два гиббона». Внесла несколько пакетов любимых крекеров «Обезьяньи лепешечки».

– Оторвемся, Марфуша, – прижал Фома жену к груди и сделал первый блаженный глоток из бутылки:

– Не пиво, а божья роса… Кабы у нас еще и дома все в порядке…

– Да и лепешечки, как всегда хороши. Хрустящие, душистые. К ним бы еще… – поддакнула Марфа и, не отрывая взгляда от экрана, смахнула подобающую слезу.

А на экране наступал критический момент. Участница – конопатая брюнетка с Ново-Пелагейских островов – робко вложила свою руку в первый ящик.

– Не в этом…, – не веря, махнул рукой Фома, – Нас на мякине не проведешь. Личико-то у нее благостное. Наверное, какого-нибудь песца погладила…

– И не в этом, – хрустнула чем-то Марфа, – Ишь глазенки как вытаращила. Там ежик, наверное, без головы без ножек. А может быть просто тушка…

– Смотри, смотри Марфа, – вскричал вдруг Фома, – Туда смотри, на группу поддержки. Это же…

– Катя, – перекрестилась Марфа, – не может быть…

– Это точно, точно она. Катюша… Деточка…

– Какая красивая сука, – восторгался Большой олень, глядя на экран в своем кабинете, – ей бы ее…

До своего нынешнего назначения, благодаря редкому и почетному имени, десять лет провел он главой местной администрации лафландского архипелага Тоскадуй. В его полном распоряжении были неполные пятьсот тысяч квадратных километров снежной пустыни. На этих подведомственных площадях жили по переписи два стада оленей, тридцать оленеводов, пятнадцать волков, три белых медведя. И не было там ни одного телевизора. Только радиоприемник, послушать который удавалось реже некуда.

День за днем сидел Большой олень в своем административном чуме, ожидая у динамика новостей с большой земли. И пару раз за год, когда чуть затихали постоянные метели, до него доносился слабый радиовяк: «Человек вырастил на Луне первый огурец… Ученые предвещают повальную полигамию…На Севере Лафландии ожидается метель…»

Он пытался крепить свой дух. Долбил полынью и нырял туда. Совершал пешие марш-броски по двадцать-тридцать километров в день в полной административной выкладке, то есть с портфелем и набором печатей. Отжимался с вяленым тюленем на плечах. Ничего не помогало. Врожденная мысль дротиком пронзала его увесистый мозг. Не давала покоя, не смотря ни на какие физические нагрузки. Большой олень был рожден думать, а не разводить бюрократию за полярным кругом.

И в одну очередную шестимесячную ночь он взревел-таки четвертым местным медведем. Превысив служебные полномочия и использовав в личных целях нескольких оленей, добрался по льду до ближайшего материкового магазина. И уже через три месяца сидел в своем чуме над самоучителем братского языка.

Других самоучителей в тот день в магазине не оказалось. Но ему было все равно. Большой олень был уверен, что только непомерное учение выведет его из темной простуженной могилы в лихорадочный высший свет.

Ой, как нелегок был братский язык. Падежи, склонения, исключения. День и ночь, как заклинание читал Б.О. свои молитвы: «жи» и «ши» пиши через и…», “рос/раст”, “гор/гар”, «Стеклянный, оловянный, деревянный…»

Через два года ежедневных четырнадцатичасовых занятий великим и могучим братским языком специфичные знания из Большого оленя полились через край, и тогда он послал на большую землю большую статью для большого филологического журнала, претенциозно назвав ее «О некоторых больших несообразностях в братском языке».

Статью напечатали на удивление. А еще через три года нежданно-негаданно Большой олень был приглашен на первую в его жизни лингвистическую конференцию. И еще через пятилетку был официально признан лучшим знатоком братского языка.

Когда же перманентная экономическая война с братьями как бы закончилась, то кого, как не его – знатока такого – было направить на улучшения всякого рода отношений. Так Большой олень и вырвался из пожизненной ссылки. Так и стал и официальным, и полномочным, и чрезвычайным…

И все пошло как по писанному: небоскребы, полдники, фестивали…, цветы, мрамор, панбархат… Но иногда он все же тосковал по своему административному, удаленному от шума городского чуму. Думал, что, наверное, неплохо было бы там на настоящих моржовых шкурах оттянуться месячишко другой с какой-нибудь вот такой вот братской сукой.

И Большой Олень, глядя на экран, раскатал губы по полной программе. Представил себе, как Катя в заячьем комбидрессе, горячая, тускло блестящая в лучах костра, подносит ему копыто медвежьей крови. Он медленно пьет соленую вязкую жижу. Чувствует, как эта кровь бросается ему в голову. А Катя намазывает его тело тюленьим жиром. Сидящий за ширмой шаман все чаще и чаще бьет в бубен…

– И зачем я эта девочка убрал? – заехал под дых телевизору Зураб. – Не заработал на ней ничего. Ни одна копеечка. Только два поцелуй. А кто-то другой эта девочка сейчас имеет… Имеет и имеет… Имеет и имеет… Шалава…

Всю жизнь за сотни километров от столицы и за тысячи от Лафландии Зураб мечтал выбиться вверх, прославить свой род потомственных среднегорных чабанов. И с самого детства шаг за шагом продвигался он к заветной цели.

Не так, что ли, посаженая голова его отторгала знания. Но три барана, случайно забредших в его объятия, помогли Зурабу получить аттестат о среднем образовании. И тогда, на выпускном вечере в караван-сарае он понял, что не надо в жизни делать ничего. Ни хорошего, ни плохого. Никому и никогда. Нужно просто пошире расставлять руки в подходящий момент, и тогда все само к тебе приплывет.

Когда, осознав сию мудрость, он вышел на улицу, то тут же к нему в объятия угодил зубной врач вместе со своей лицензией. И как следствие, два последующих года Зураб дробил зубы и крушил челюсти. По ночам же отдыхал, вскрывая скальпелем карманные опухоли припозднившихся прохожих.

Сколотив необходимый капиталец, Зураб переехал в заповедную столицу и перешел на плановые ночные операции. И хотя количество смертельных исходов было необычайно высоко, попавший в его объятия районный инспектор общественного питания все же предоставил Зурабу лицензию на управление рестораном:

– Извини, но местный зубной бизнес мне не подвластен…

Так, практически сам собой и появился клуб неспешного высококультурного обслуживания «Дипломат». Зураб, вполне нашедший себя, зажил себе по существу достойно и миролюбиво.

В полном согласии со своей мечтой, выходец из средних гор приобрел животик, пять любовниц, десять шелковых ковров, две кредитные карточки, бассейн с баней и одного маленького наследника пока.

Его чабанский род гордился им. Соседние рода завидовали. И приезжали погордиться и позавидовать в гости. Хотя и по очереди, но на месяц или на два.

Каждый вечер девушки исполняли перед ним и перед гостями занятный танец “канкан”. И засыпая после жирного плова и чашки мутной араки на мягчайших коврах, обнимая то третью, то четвертую, Зураб сладко думал: «Вот оно – мужское счастье…»

Но так продолжалось недолго. Катя! Эта девушка стала новой и еще более беспредельной мечтой. Она затмевала даже Чикиту – эту светско-бомбо-сексуальную постоялицу журнальных обложек.

Зураб заприметил Катю еще тогда, когда брал ее на работу. Но его сразу же вынудили проститься с нею. А теперь она так расцвела на телеэкране.

Плоть его распалялась. Стоило Зурабу только на мгновение прикрыть глаза, только моргнуть, как Катя перемещалась из телевизора на заднее сидение его лимузина. Такая вся белокурая и в красном корсете, и в черных туфлях.

На левом переднем сидении представлял себе Зураб серебряное ведро черной икры. На правом – ящик самого дорогого, уже оплаченного кем-то из дипломатов шампанского. И он – Зураб, сидящий рядом с Катей, стреляет пробками сквозь амбразуры приоткрытых бронированных окон. Стреляет в прохожих. Но чаще стреляет во всяких там дипломатов, кладущих глаз на собственность чужого государства.

Двумя выстрелами замочив Большого оленя, он льет шампанское на голову Кати, на ее плечи, на грудь, на бедра, на жадно распахнутые губы…

И Зураб не на шутку зверел от таких фантазий. В его бритую голову коварно закрался серьезный план. Но исполнение этой чудовищной задумки джигит отложил до подходящего момента…

– В ней сам дьявол, – в свою очередь вперился в келейный телевизор Отец Прокопий. – Мне придется потрудиться, чтобы она не овладела умом и телом молодежи. Если что, то пожертвую собой, но спасу мир от этой сладострастной заразы.

И без особого труда, даже где-то с легкостью телезритель от церкви вспомнил, как на протяжении всей его святой миссии порочные девы пытались завладеть им. Как во время детских молитв девчонки задирали перед ним юбки, раскрывая ему таким образом свои несметные сокровища. Как в отрочестве они показывали ему из кустов свои немятые еще груди. Как в зрелом возрасте прихожанки исповедовали сексуальную неудовлетворенность и призывали в помощь его священную плоть.

Но Прокопий, выросший при монастыре, свято блюл категоричные заповеди. Где бы, с кем бы и в чем бы его ни заставали, он никогда не допускал никаких отклонений от небесной догмы. И потому с особенным ожесточением читал молитвы, а также вдоль и поперек кропил эрофильмы, публичные дома и библиотеки, распространяющие мирской грех в геометрической прогрессии.

И сейчас, глянув еще разок на телевизор, Отец Прокопий поднатужился и окропил-таки голубой экран святой как слеза ребенка струей…

– Да это же та самая официантка, – ткнула пальцем в телевизор Долорес, – Мойша, посмотри-ка на эту путу…

– Все в мире относительно, дорогая, – откликнулся из-за биржевой сводки супруг, – Вчера – пута, сегодня – звезда, идол. Да-да, я абсолютно точно это знаю. И, увы, такова тактика относительности. Кто знает, как оно все обернется дальше: сегодня – звезда, завтра – пута, отбросы, невеста всего рабочего квартала…

Долорес с необоснованной надеждой вздохнула:

– Как бы я хотела, чтоб эта твоя тактика все расставила по своим местам…

Супруг, привыкший ко всякому развитию дел, затянул было спич:

– Все мы таки ходим под тактикой относительности. Вчера…

Жена, однако, оборвала его как старый шнурок:

– Заткнись, “мой Ша”. Ты только посмотри на нее. Бесстыжая дрянь…

Мойша снял очки размером в двадцать четыре минимальные зарплаты и послушно уткнулся в экран.

– Я сказала: смотри, а не пялься…

– Хорошо, хорошо, о, «моя целомудренная Соль», – надел очки Мойша и вновь скрылся за сводкой.

Там он блаженно закрыл глаза, восстанавливая в памяти фигуральное изображение Кати. С удовольствием вспомнил он и юную, упругую, под завязку наполненную содержанием Долорес. Не без удовольствия вспомнил и относительно юного себя, настойчиво стоящего у кровати умирающего отца.

В один момент отец не выдержал и передал ему шепотом основное свое завещание:

– Делай так, чтобы люди, не смотря на то, что ты делаешь, не смотря на то, как ты это делаешь, любили тебя. И тогда ты не только не спустишь все мое состояние, но и преумножишь его, продавая то, что в принципе невозможно продать, покупая то, что никому не купить…

Вот тогда-то Мойша, закрыв левой рукой глаза отца, правой налил кружку огненной воды осипшему от чтения молитв Отцу Прокопию Святобартерному.

Именно с тех пор они и были неразлей-вода. А по сему Мойшу никогда не терзали угрызения совести за сотворенное им на ювелирном рынке. Отец Святобартерный принимал от Мойши солидные пожертвования и без проблем отпускал ему все грехи, благословлял на новые подвиги против конкурентов. И состояние Капланов росло как на пивных дрожжах.

– Спасибо за совет, папа, – каждый вечер говорил перед сном Мойша в темноту.

Но сейчас он засыпать не торопился. Проковыряв в сводке дырочку, он с интересом следил за творящимся на экране…

– Как здорово поддерживает участниц Катя. Как будто это ее подруги, а не конкурентки…, – удивилась Рони, поглаживающая белье возле телевизора.

– Да, мамочка, она конечно прелесть, но мне сегодня не досмотреть – срочный вызов.

С этими словами Гнудсон поцеловал матушку в черную как антрацит щеку и испарился за порогом.

– Он много потеряет сегодня, – покачала кудрями Рони.

– Он мужчина. А мужчина всю жизнь только и делает, что теряет, – вздохнул в ответ Джони.

– Папа, папа, ты нас потерял? – тут же затеребили отца за рукава и штанины дети – Бобби, Чарли, Кристи и Молли.

Джони не на шутку замахнулся:

– Отвяжитесь, чертовы черномазые дети. Если бы не…

Дети, однако, не смутились:

– Заткни свою дырку, чертов черномазый отец.

– Оставьте черномазого отца в покое, – вмешалась, взмахнув покрасневшим утюгом, Рони, – Давайте лучше досмотрим передачу. А потом все вместе будем играть в настольную «Угадай обезьяну»…

– Ура, ура…, – сразу же по полной отвязались девочки и мальчики, – Будем играть. Сегодня обезьяной будет папа…

– Чертовы черномазые дети, – ворчливо улыбнулся Джони.

Он безумно любил свою семью. Гордился Гнудсоном, который продвинулся на государственной службе и на зависть всем ловил преступников и бабочек. И того и другого у него были уже изрядные коллекции.

«Женить бы еще Гнудсона поскорей», – практически бескорыстно мечтал Джони.

Отец семейства не возражал бы, если любимые детишки поскорей отселились в свои собственные дома, а сам он, как уже настоящий полицейский-пенсионер, беспрепятственно занимался исключительно баскетболом, сексом и пищеварением. С утра и до вечера. А в перерывах пусть себе показывают хоть «Угадай обезьяну», хоть “Забодай козла”.

Но нет ему покоя. Дети не спешат бродяжничать. А ведь могли бы взять пример с отца. В четырнадцать он уже был фаворитом чужих улиц. Два перелома, пятьдесят восемь швов. В двадцать пять – сержант патрульной службы. Вывих, сотрясение и не утешительный, а самый ценный приз – Рони. Она была просто королевой квартала.

«Куда там до нее этой Кате, – думал Джони, – И вообще все современные телезвезды не дотягивают до моей Рони. Размеров двадцать. Не меньше…»

12.“Игра продолжается”

Две недели подряд убитая горем Катя тупо и безотрывно смотрела телевизор: новости, комментарии, спортивные репортажи. Не пропускала и свои передачи, подготовленные на основе ее последних съемок и транслировавшиеся теперь в записи.

Почти ничего не ела и не пила. Глядя на себя позапозавчерашнюю, она вновь и вновь обливалась слезами. Как все у нее было ладненько и складненько. Был классный жених и такая же работа. Какие перспективы открывались. Но вот хорошая жизнь кончилась, так по настоящему и не начавшись.

В тысяча первый раз подумав об этом, Катя поймала себя на мысли, что она не совсем права: “Если жених меня бросил, то работа-то никуда не убежала. Контракты со мной никто не расторгал: ни на съемки, ни спонсорскую рекламу. А то, что придется трудиться под одной крышей с не любящим любимым, так что ж теперь, застрелиться и не жить? Может, я смогу выбросить из сердца Константина, полюбить другого…”

Она понимала, что пытается обмануть саму себя: не хотела Катя любить никого другого, кроме Константина. И все же такой подход взбодрил Катю. Она налила себе вишневого абсента, пригубила и, кажется, вконец обрела себя.

Глянула на календарь:

– Бог мой, как я вовремя оклемалась. Завтра же очередной цикл съемок.

Поутру Катя пришла на телевидение через не могу, наступив решительной и невообразимо стройной ногой на горло собственным чувствам. Да, это было не в ее характере – все бросить на пол дороге, подвести съемочную бригаду, спонсоров и саму себя под монастырь.

«И пусть он видит, что я могу жить даже без него. Даже вопреки ему. Даже не смотря на него в камеру», – думала она, выходя на съемочную площадку.

В этот раз Катя была как никогда великолепна. Во-первых, вынужденные страдания и диета пошли ей на пользу: черты лица стали еще более выразительными, кожа приобрела благородную бледность, глаза блистали.

Во-вторых, наряд нового спонсора шел ей как никакой другой ранее. На Катиных бедрах колыхалась коротенькая спонсорская юбка в виде прозрачного пузырька шампуня. На плечах была пластиковая мини майка с рекламной надписью. Голову украшал фирменный, отвинчивающийся колпачок.

Глаз от нее было не оторвать. Каждому присутствующему мужского пола безудержно хотелось помять или хотя бы подержать этот пузырек-тюбик в своих ладонях. Лишь Константин как бы совсем и не глядел в Катину сторону. Вел себе передачу, ничем не выдавая их бывшего близкого знакомства и тесного, интенсивного сотрудничества.

– И пусть, – шептала она себе, едва сдерживая слезы, – Я докажу, что у меня есть характер. Я смогу и сама распоряжаться своей жизнью…

Катя улыбалась как последняя. Она махала спонсорскими флажками и пластмассовым подолом как первая. Безумно подпрыгивала от неуделанной радости, когда девушка-участница передачи выиграла. В общем, Катя Андреева была на своей высоте. И никто из присутствующих на площадке даже не засомневался и не заподозрил, как глубоко скребут на ее душе черные пречерные кошки.

Катю как обычно поздравляли с удачной съемкой. Говорили комплименты. Выражали надежду. После прежних передач к ней обычно спешил и Константин. Но сегодня он пошел другим путем. Там, у служебного выхода его ждала фешенебельная Чикита Каплан.

– Каков подлец, – возмутилась втихую Катя, – всего ничего прошло, а он уже с другой. Хорошо, что я не привела его в дом родителей. Они бы не пережили еще одного удара в самое сердце…

Ноги у нее ослабли, и она, чтобы не выдать себя, присела на спонсорский стулик. Развернула купленный накануне учебник «Экономические и правовые основы шоу-бизнеса».

Последнее время в общении с деловыми людьми она ощущала нехватку специальных знаний. И все высвободившееся от Пиля время заполняла теперь самообучением.

Однако, сейчас совсем рядом с Константином Катя не могла нормально читать, осмыслять полученную информацию. Она смотрела в книгу, а видела Пиля. И глядя на него продолжала шепотом разговаривать сама с собой:

– А может, он и не уходил от Чикиты? А мне все наврал. И про разрыв с ней? И про отмененную свадьбу? И про ждущего встречи отца? Ведь не зря он столько времени тянул с этой встречей: «отец примет нас только в точно отведенное время». И видимо не случайно мы расстались как раз накануне. Блеф… И эту историю с бутылкой, фотографией и бельем сам подстроил… Значит, и про свою любовь он мне просто-напросто заливал? А я развесила уши, как слониха, и отдалась ему напрасно?

Катя просто окаменела от такого предположения.

А Каплан с Пилем тем временем откровенно целовались и даже разговаривали в перерывах между этим занятием:

– Чикита, ты с такой страстью смотришь на Катю. Как будто это не ненависть, а сама любовь…

– Да, – щелкнула шаловливым языком дочь ювелира, – ты не поверишь, но по-своему я люблю эту девицу. В ней есть нечто близкое мне, что-то похожее. Может быть – характер. Она ведь чуть не добилась своего… Но, разумеется, тебя я, мой милый, люблю больше… За тебя я отдам жизнь. Любую жизнь…

Глаза ее зловеще сверкнули. Губы дернулись, чтобы произнести что-то гневное, гадкое и торжественное. Но Константин вновь заткнул ей рот слащавым поцелуем.

Потом, глядя друг другу в глаза, они нагло улыбались. Как ни сдерживалась Катя, но крупная слеза обиды прошкандыбала по ее щеке.

Девушка попыталась незаметно устранить слезный след. Это у нее получилось. И тогда Катя встала со стульчика и пошла спокойным, ровным шагом от бедра в гримерную. Когда же, приведя себя в порядок, вышла из нее, то ни Константина, ни Чикиты в студии уже не было.

Такая экзекуция повторялась день за днем. Чикита приходила на съемки. Ждала Константина. Потом они целовались на виду у Кати. Под руку или в обнимку покидали съемки.

Глядя на них, Катя не понимала: почему еще не разорвалось ее сердце, и почему она продолжает любить этого фигляра, лжеца, растлителя доверчивых симпатичных девушек.

– Почему? – спрашивала она себя.

И сама себе отвечала:

– Не знаю, ведь надеяться больше не на что.

Катя с грустью находила подтверждение своим мрачным прогнозам в газетах:

– Все кончено, вот уже и “Светская хроника” твердит о том же:

“Официально объявлена дата давно ожидаемого события – бракосочетания Чикиты Каплан и Константина Пиля. Все слухи о внебрачной связи ведущего “Угадай обезьяну” с участницей его передачи Катей Андреевой, как всегда, оказались полностью безосновательными…”

День ненавистной свадьбы неумолимо приближался. Но Катя внешне не подавала и вида, ни в чем не проявляла своего отчаяния. Ее характер, как всегда, помогал ей в этом нелегком деле. Она даже смогла сымитировать легкий роман с помощником главного продюсера.

Когда Чикита и Константин по обыкновению целовались в студии, Катя жеманно хихикала над глупыми шутками своего псевдоизбранника, принимавшего ее расположение за чистую монету.

В этот раз она даже позволила ему погладить себя по пластиковой маечке. И еще делала все возможное, чтобы Пиль и Каплан заметили и оценили такой ее любовный поворот.

Константин, конечно же, и вида не подал, что его такие нежности хоть сколько-нибудь тронули. А вот Чикита отреагировала в один момент весьма неожиданно.

Когда Катя, мило распрощавшись со своим как бы обожателем, двинулась на выход, Чикита стояла у дверей одна. Видимо, жених отлучился по какой-то нужде.

Катя кивнула из вежливости:

– Здравствуйте. Поздравляю с предстоящей свадьбой…

Чикита не только кивнула в ответ, но и придержала ее за уже ранее травмированный локоть:

– А тебя можно поздравить с новым ухажером.

Не успела Катя ответить что-нибудь, как новая старая невеста Пиля добавила ей на ухо:

– Привет от Рыпуло, милочка…

И с этими словами Чикита вытолкнула Катю из студии.

Пузырек-тюбик чуть не покатился по фаянсовым ступеням. В самый последний миг удачи Катя схватилась за кленовые перила и едва удержалась от несвойственного ей нецензурного выражения.

Когда фирменный колпачок ее обернулся, то Чикиты у выхода уже не было. Не было ее и в студии. Так же, как и Костаса.

И тогда, по быстрому поменяв в уборной спонсорское облачение на цивильное, Катя, что было мочи, рванула домой. Прижала растерявшуюся от такого ее напора консьержку:

– Как выглядела подружка, которая заходила в тот раз ко мне? Невысокого роста, раскосая, брюнетка?

– Нет, – отчаянно удивилась молодка, – Та была шатенка. Такая осанистая. Даже солидная. И красивая, как на фотографиях в журналах. Как будто я даже видела ее где-то. И цвет кожи у нее…

– Не продолжайте. Это, конечно же, была Чикита…

Катя бросилась к телефону. Сейчас она позвонит, и все объяснит Константину. И он все поймет и вернется. Но левой рукой она остановила свою правую. Чудовищным напряжением силы воли Катя заставила себя положить телефонную трубку на место:

– Он так легко предал меня. Он ни минуты, ни мгновения не раздумывал, не переживал, не терзался. Значит, он никогда не любил меня. И не любит…

Печальная и опустошенная, отброшенной тенью бродила она по дому, выпивая то чашку чая, то чашу кофе, то стакан спонсорского лимонаду. Благо, добра этого у нее было завались и залейся.

Она включала и выключала телевизор. Заводила музыку. Разглядывала мужчин в журналах. Пробовала курить и тут же бросала. Залезала в ванную. Вылезала. Сушилась. Надевала халат. Выходила на балкон. Возвращалась в комнату. Снимала халат. Залезала в ванную…

Катя нигде не могла найти себе места. Но наконец ее осенило. В очередной раз высохнув, она решительно забралась в кресло и подтянула к себе мешок с посланиями, пришедшими на телевидение в ее адрес.

Первой под руку попалась телеграмма:

«Катя тчк Наша фондовая биржа чутко реагирует твое появление передаче тчк Активность сделок адекватна частоте показа твоей прямо пропорциональной фигуры тчк Не понижай котировки зпт Появляйся чаще и крупным планом тчк гарантируем дивиденды зпт комиссионные тчк председатель совета директоров Косовских»

– Какая интересная телеграмма, – изумилась Катя. Съела спонсорскую конфету и спонсорской же пилочкой для ногтей вскрыла письмо в шикарном розовом конверте:

«Кэт,

Каждый вечер я с нетерпением жду твоего появления в вечернем эфире. Как ты женственна в своих безупречных одеждах. Как ты романтична в движениях. Твой общий вид, а также отдельно бюст, бедра, ах, эти шаловливые бедра, как они возбуждают меня. А когда ты просовываешь руку в дыру ящика, я представляю себе, что ты суешь свои нежные пальчики в мою ширинку…»

– Какая гадость, – плюнула и разорвала письмо Катя. С опаской взяла следующее:

«Дорогая Катя,

Пишет Вам семья фермеров Фейхтвангеров.

С большой любовью весь наш хутор смотрит вашу передачу. Она вдохновляет нас не только на труд и подвиг, но и на стихи на актуальную тему.

Так недавно наш дедушка-агроном сочинил отражающую жизненную ситуацию частушку, которую и высылаем вам с почтением и пожеланиями:

“Мы играли в «угадалки»

С парнями усатыми.

Доигрались: девки все

Как одна – брюхатые…“»

Катя бережно отложила это письмо в сторону. Вскрыла следующее:

«Уважаемая Катерина,

Пишет вам воспитанный и образованный человек. Я не любил раньше «Угадай обезьяну». Эта передача мне казалось верхом пошлости, верхом самого уродливого, что есть в нашей богатейшей культуре. Я даже разбил свой телевизор, а также два телевизора своих родителей и еще три телевизора своих знакомых, выплатив им остаточную стоимость голубых уродцев.

Увы, мой бунт против экспансии вульгарности кончился ничем. Все эти телеманы купили себе новые, простите за каламбур, ящики, и, как ни в чем не бывало, продолжают смотреть телевизионную жвачку для умственно отсталых: шоу, сериалы, спортивные и могильные репортажи.

Они здорово подсели на эту телеиглу. У меня же для дальнейших боевых действий попросту не хватило презренного металла. Я оказался на мели. Но моя голова, мои мозги работали: в один прекрасный день я разработал масштабную акцию, вообще не требующую личного финансирования.

Так, диплом инженера-сантехника позволил мне устроиться на завод, разрабатывающий новейшие телевизоры. Благодаря своей кипучей энергии и неистребимому желанию освободить общество от телерабства, я в считанные месяцы совершил головокружительную карьеру, заняв желанную должность начальника департамента программирования и настройки.

Я потирал руки, доставая из кармана заготовленную, специально разработанную мною на этом же заводе микросхему. Если ее установить, то при выходе в эфир дурнопахнущих программ будут наводиться ужасные помехи. И люди в таком случае будут вынуждены переключаться на канал полезных документальных фильмов, высококультурных проповедей и заповедей.

Но во время первых испытаний я увидел вас. Я засмотрелся на вас – Катя вы Андреева – и понял почему. Дело не в передаче и не в тех, кто ее смотрит. Дело в тех, кто на экране. Вы, Катя, настолько, как и я, окультурены, настолько одухотворены и благообразны, что люди, которые постоянно смотрят «Угадай обезьяну», стали меняться прямо на наших с вами глазах.

Уму не постижимо, но после передач с вашим участием народ попер в книжные магазины. Сегодня покупается не бульварно-криминальное чтиво, а высокоморальная и заставляющая задуматься классика, а также модерн и даже авангард.

И люди не ставят эти книги на полки или в угол. Нет, люди читают. Читают сами, читают своим неграмотным до поры до времени детям. На кухнях, в спальнях, в кабинетах, за столами и под одеялами…

Мой сосед, посмотрев вашу передачу, вылил в унитаз все запасы водки и джина. И добавил, что отныне пьет только тот лимонад, который пьете вы…

Мой друг бросил курить. Теперь он днем и ночью сосет леденцы. Те, название которых было написано на выпуклых частях вашей майки…

Известный в районе бандит Жора-гастролер, увидев вас на экране, пришел с повинной в отделение…

Понятно, что у меня не поднялась рука на вашу добродетель. Ведь и я, благодаря вам, изменился. Был простым дипломированным ассенизатором, а теперь уже сохозяин могущественной фирмы.

Глядя на вас, я растоптал свою микросхему и развеял порошок по ветру.

С нетерпением жду встречи с вами хотя бы и на голубом телеэкране…

Искренне ваш,

Здравко Милошевич»

– Да, я не ошиблась. Я действительно нужна нашему обществу, – гордо поднялась в кресле Катя. И как бы увидела себя со стороны, стоящей во весь рост в огромной открытой машине.

Вот ее медленно везут по главной улице с оркестром. По обеим сторонам с тротуаров ее приветствует огромная толпа взбудораженного телевидением народа.

Люди кричат, размахивают транспарантами и конечностями. С неба летят листовки и дельтапланеристы. И она читает на этих листовках, на транспарантах, на лицах этих добрых отважных людей: «Голосуй за Катю – до зарплаты хватит», «Даешь Катюшу – язви тя в душу», «Слышь, товарищ, не балуй – ты за Катю голосуй», «Ты под наш аплодисмент, Катя, станешь президент…»

И вот она выходит на трибуну. Поднимает руку, требуя тишины. Как по мановению волшебной дирижерской палочки затихают трибуны. Люди готовы внимать каждому ее слову. Миллионы человеков готовы выполнить любой ее самый нечеловечный приказ. И она взволнованно и решительно говорит им с трибуны большого телевизора:

– Дорогие сограждане…

Представив себе такой крестный ход, Катя чертиком подскочила с кресла, февральской вьюгой закружилась по комнатам:

– Я буду, обязательно буду сниматься и дальше. Назло врагам, на пользу святому делу воспитания подрастающего поколения и укрепления нравственных устоев всех слоев нашей необъятной родины. Ведь и я – ее дочь… И Святой Отец укрепит мою веру… Завтра же я получу его высочайшее напутствие…

13.“Обет Прокопия и обед Айши”

По случаю высокого религиозного визита Катя не пожалела даже сокровенного суперплатья от “Пиноккио”. Осторожно, не нервничая и не торопясь, отцепила от него окончательно неуместную золотую черепашку. Заперла ее в темной шкатулке. Вошла в роскошное платье.

Придирчиво оглядев себя в зеркале, Катя утвердила:

– В самый раз для такой инаугурации…

Отец Прокопий, однако похоже, вовсе и не ждал ее:

– Катя Андреева?

Девушка насторожилась:

– Она самая… Вы же меня приглашали…

– Да-да, я помню, – затряс бородой святоша, – но…

– А…, – поняла Катя, – и вы читаете газеты. И теперь, конечно же, знаете, за кого я собиралась выйти замуж. За кого не выхожу… Или вы уже не хотите выслушать меня?

– Отчего же…, – осмотрел ее Святой Отец, – даже наоборот…

Девушка не очень поняла насчет «наоборот», но она была слишком увлечена своими святыми мыслями о телевизионном миссионерстве:

– Если нет никаких препятствий, то позвольте преклонить перед вами колени…

– Преклоняй… – подтолкнул ее к поступку Отец Святобартерный, – Ничего не скрывай. Рассказывай все, как бог на душу положит. С самого начала и до последствий…

Катя, аккуратно подобрав платье, опустилась на порозовевшие колени. Глядя на замызганный край поповской рясы, начала свой нерадостный рассказ о том, как неблагородно поступила Чикита, как неправеден был к ней Константин.

Затем она плавно перешла к цитированию писем телезрителей, не только поддерживающих ее, но и требующих вступиться за насилуемое эрзацкультурой общество.

– Я созрела к этому шагу. И единственное, чего мне сегодня не хватает, так это уверенности в поддержке божьей…, – обратилась она к Отцу Прокопию, не поднимая своих блистающих глаз.

И глаза святоши также заблистали:

– Ты обретешь ее в моем лице, дочь моя, не сомневайся…

Девушка уточнила:

– Истину ли глаголите, Отец Святобартерный?

– Да, Катя, – честно дрогнул голос Святого Отца. – Но во имя процветания общества ты должна будешь раз и навсегда отказаться от самих мыслей о прошлых порочных связях с этим лицемером Константином. Поклянись мне на святом кресте, что окончательно выбросишь Пиля из твоей прелестной головки. Поклянись, что никогда, кабы что ни вышло, не позволишь ему беспричинно взглянуть на тебя, прикоснуться к твоим…, к твоим…

Тут Отец Прокопий почувствовал что-то неладное. Он не мог оторвать взгляда от обнаженных плеч Кати, от ее волной вздымающейся груди.

– Продолжайте, Святой отец…, – ушла вся во внимание прихожанка.

– Прикоснуться к твоим…

Отец Прокопий хотел положить свою длань на голову Кати, но какой-то бес толкнул его в ребро, и рука наклонившегося слуги божьего промахнулась, легла точнехонько на персиковую грудь девушки.

Катя вскочила с уставших колен. Побелела как редька, побагровела как свекла. Она была вне себя:

– Как? И вы, Святой Отец, туда же – к богу за пазуху?…

– Ну, что ты…, – лицемерно поморщился было Отец Прокопий.

Но он просчитался. Пред ним была уже далеко не та прежняя Катя, которую можно было хватать, не думая о самых серьезных последствиях. Нет, телевидение просветило ее. Все эти деловые люди, контракты, учебник «Экономические и правовые основы шоу-бизнеса» не прошли ей даром. Теперь Катя кое-что понимала в деловой и частной юриспруденции. И потому высказалась спокойно, но категорично:

– Святой Отец, надеюсь, что кроме слова божьего вы также знакомы и с буквой закона. И вы знаете, что вам светит статья 724-бис параграф 9: «Сексуальное домогательство на рабочем месте, отягощенное служебным положением…»

– Прости меня, дочь моя, – теперь уже на свои колени рухнул Отец Святобартерный, под воздействием Катиной речи осознавший всю чудовищность им содеянного.

Впрочем, он еще надеялся легко отделаться:

– Но, кажется, это была рука бога, испытующего тебя… Действительно ли твои мысли в ладу с твоим телом…

Но Катя плюнула на его бред и голову сверху вниз:

– Не вешайте мне лапшу, куда не следует, неуважаемый святоша. Знаете, что я сделаю? Я расскажу о ваших бесовских ручонках с телеэкрана. Вы не святой отец, вы сам дьявол-покуситель. И пусть миллионы телезрителей увидят воочию его лик. Я потребую открытого судебного разбирательства в прямом эфире. Потребую материальную компенсацию, на которую создам фонд “Защиты телезрителей”… И еще вам влепят минимум шесть лет, в течение которых вы, надеюсь, разберетесь, сколько же у вас рук. И какие из них ваши, божьи, дьявольские или ваших любезных сокамерников…

– Остановись, любезная дочь моя, может быть мы можем…, – пытался вставить доброе слово Отец Прокопий, живо представивший себе тюремный плацкарт.

Но Катя было неуклонна и неподкупна:

– Нет, только через суд.

Тогда Святой отец сменил пластинку:

– Вспомни слова господа и сумей простить. А я найду, как покарать себя. Я обещаю тебе. И ты обещай мне…

– Но разве я могу вам верить после всего этого…, – вполне заслуженно засомневалась Катя, поправляя оскорбленную грудь.

– Можешь, – застучал крепкой как сама вера головой о пол Отец Прокопий, – ибо веришь ты не мне, а богу…

Катю этот могучий стук впечатлил. А не прекратившись и через полчаса, вполне убедил:

– Хорошо, я прощу вас. В первый и в последний раз. И при условии, что вы больше никогда в жизни не посягнете ни на одну честную девушку.

Святой отец встал с колен и облобызал ноги святого лика:

– Клянусь. И в знак наказания налагаю на себя обет молчания. Теперь я никому не скажу даже слова и полслова. Не произнесу и слога. Пока не простит меня мой всевышний господин. Прощай, да хранит он тебя…

Катя послушно двинулась на выход:

– Прощайте. Если не обет, так могила вас точно когда-нибудь исправит, похотливое вы мужское племя…

Разумеется, у Кати пропало все ее возвышенное настроение. Думать ни о чем не хотелось – в голову начинали приходить сплошные мерзости и пакости. И тогда она решила:

– Зайду-ка я к Айше. Поболтаем. Поревем на пару. Развеюсь, может быть…

Но Айши в магазине не оказалось:

– За ней зашел темнокожий молодой человек и увлек ее куда-то…

На душе у Кати еще больше потошнело, и она, пытаясь сдержать слезоточивые эмоции, забежала в несколько других магазинов. В рыбном купила огромного сырокопченого лангуста. В винном – бутылку белого сухого. В музыкальном – диск с новыми романтическим балладами “Утешение– 47”.

Катя решила заесть, запеть, заглушить плохое настроение. Забыть о мерзком Отце Прокопии, а заодно и о предстоящей свадьбе Константина и Чикиты.

Катя шла домой быстро, не глядя по сторонам. И напрасно. Могла бы и заметить за окном одного из ресторанов сидящих за столиком Айшу и Гнудсона.

Они так были увлечены своим уединением, что тоже не смотрели по сторонам. И потому не знали с чего собственно начать разговор.

Первым дернулся Гнудсон:

– Может быть поговорим о китайской кухне?

Но Айше эта идея не пришлась по вкусу:

– Я не привыкла говорить, я привыкла готовить…

– А я привык есть. Ха-ха-ха…

– Ха-ха…, – из восточной вежливости подхватила Айша.

И тогда Гнудсон понес как никто иной:

– А может, вы бы могли на словах приготовить что-нибудь такое эдакое из тех ингредиентов, которые можно купить или накопать в нашем городе.

– А вы бы потом на словах съели приготовленное мною? – пыталась подловить его острая на язычок и на шпильки девица.

– Да нет, – несколько расстроился Гнудсон оттого, что его не поняли, – Просто может я как-нибудь на досуге попытался бы приготовить это рассказанное блюдо самостоятельно. Я ведь просто влюблен в китайскую кухню. Я от нее совершенно без ума. Не поверите, но я каждый день ем рис…

Айша рентгентно посмотрела в область его желудка:

– Не поверю. Наверное, нет-нет, да и поедите жареной картошки?

– Бывает… – несколько смешался Гнудсон, – Но китайская кухня… Это такое… Как вам объяснить? Я даже прочел китайскую гомеопатическую энциклопедию…

Айша пододвинулась к нему поближе:

– О, это действительно серьезно… Тогда, пожалуй, я поделюсь с вами одним секретом. Но только кулинарным. Вы, ведь, на самом-то деле интересуетесь чем-то другим. Прошлый раз вам нужны были сведения о Кате. А теперь?

Гнудсон немного замялся:

– Теперь мне нужен один кулинарный рецепт…

Айша умудрено усмехнулась:

– Не забивай мне баки, инспектор.

– Я и не забиваю, – нервно защелкал пальцами Гнудсон, – Мне правда нравится китайская кухня.

Айша умудренно усмехнулась два раза:

– Если ты опять по поводу Кати, то запомни: Катя очень хорошая девушка. И больше я тебе о ней ничего не скажу. Она моя подруга…

– Но я не…, – попытался настоять инспектор.

Свидетельница однако не позволила ему это проделать, продолжив:

– А если ты сделаешь ей что-нибудь плохое, то я подмешаю тебе траву Дунь-сунь. Раз ты прочел энциклопедию, то должен знать, что это такое…

Гнудсон вздрогнул крупной мужской дрожью:

– Да, знаю. Это ужасная трава. Человек, съевший ее в количестве 300 граммов, умирает от двухмесячного беспробудного поноса…

– Верно, – преклонила перед ним голову Айша, – Но если честно, то я не хотела бы видеть твою мумию на унитазе. Подумай. Ты ведь такой симпатяшка, инспектор…

И надежда тут же расправила мужские плечи:

– Ты говоришь, симпатяшка. Значит, я тебе нравлюсь…

Айша просыпала соль из солонки на скатерть и задумчиво вывела на ней пятно от горчицы:

– Ты, возможно, и нравишься, но мне не нравятся твои вонючие делишки. И за что я только плачу налоги государству? Чтобы за мой счет ищейки втаптывали в грязь честных людей…

Гнудсону такой подход не понравился. И он запротестовал, сидя напротив:

– Я никого не втаптываю…

– Так втопчешь, – махнула на него гуттаперчевой рукой девушка. – Не ты, так с твоей помощью втопчут.

– Ты не права…, – по-прежнему пытался не соглашаться инспектор.

Айша посыпала соль красным перцем, несознательно вырисовала пальцем разбитое сердце:

– Я бы хотела надеяться…

– Чертовы черномазые братья и сестры…, – выругался ни с того, ни с сего инспектор.

Айша чисто вылупилась на него:

– Ты о чем это, Гнудсон?

– Взгляни, – показал полицейский за окно на улицу, по обочине которой ползали Бобби, Чарли, Кристи и Молли. – Это мои братья и сестры…

– Какие миленькие… Но что они делают? – ужаснулась девушка.

Гнудсон простодушно объяснил:

– Так, собирают всякую дрянь для игры в «Угадай обезьяну». Мы, понимаешь, частенько играем дома всей семьей. Вот они и находят для игры брошенных котят, кроликов, а также отлавливают всяких крыс и пауков.

– Как интересно…, – вновь подвинулась Айша.

– Правда? – почувствовал ее тепло Гнудсон, – Может быть и ты хочешь принять участие в нашей игре.

– Может быть и хочу, – заинтересованно почти притиснулась к нему девушка, – Я пока не знаю. И, если что, то, конечно, только в группе поддержки. Я могу прикасаться ко всякой гадости только в вареном или жареном виде. Но Катя…

Гнудсон с горечью плюнул под соседний столик:

– Причем здесь Катя?

– Не забывай: Катя – моя подруга…, – чуть отодвинулась Айша.

Гнудсон тут же учуял охлаждение и попытался навернуть ускользающее:

– Правда, я пришел только потому,… только затем,… только от того, что хотел просто поговорить с тобой. О китайской кухне или может о системе социальной помощи. Все равно. В нашем прошлом разговоре мне так понравилась твоя логика, аргументация… Я не из-за Кати, поверь. И вообще я решил больше не иметь дел с тем клиентом, что копает под нее. Катя, ведь, действительно честная девушка. И я честный человек…

– Да, ну, – усомнилась Айша. – И на детекторе лжи подтвердишь?

Гнудсон смотрел на нее не моргая:

– Даже и на детекторе лжи…

Айша расслабилась:

– Я верю…

Гнудсон глядя на нарисованное ею разбитое сердце робко предложил:

– Если ты, правда, не боишься меня, то может согласишься как-нибудь зайти в гости.

Девушка дрогнула:

– Вот так сразу…

– А почему бы и нет, – предположил инспектор, – мы же будем не одни. Познакомишься с моими предками. Может быть, матушка отличится на кулинарном фронте: приготовит нам нечто, не уступающее китайскому «Блюду пяти ароматов, подернутых сизою дымкой…» А потом сыграем в домашний вариант «Угадай обезьяны».

– А это еще что за явление Антихриста народу, – перебила его Айша, – Глянь-ка…

Гнудсон обернулся и увидел за окном чешущего вдоль них Отца Прокопия. Чесал он как-то странно, молча кропя по ходу всех окружающих: таксистов, проституток, дистрибьютеров, а также ползающих у них меж ног Бобби, Чарли, Кристи и Молли.

Не глядя, окропил он и сидящих за стеклом Айшу с Гнудсоном.

Они перекрестились в один голос:

– Боже праведный, не иначе, дело к дождю…

Отец Святобартерный, ясно дело, промолчал…

14.“Чикита в проигрыше”

Катя едва добрела до дома. Авоська с нехитрым продовольствием и музыкальным сопровождением казалась ей в миллион раз тяжелее коробки с платьем, что она несла домой не так давно. Тогда она летела в квартиру, под собою ног не чуя. Теперь же Катя нехотя поднялась по лестнице. Нехотя вошла в прихожую и нехотя попала в обширные объятия Константина:

– Ты, видимо, забыла закрыть дверь на замок. И я на всякий случай проник…

Катя, как захваченная врасплох рыба, беззвучно зашевелила губами. Константин же не замечал ее немых попыток. Он был чрезвычайно распален:

– Свадьбы не будет. То есть будет – наша с тобой. Какая несправедливость могла случиться! Но на наше счастье потенциальная теща сегодня поутру мне проговорилась: «Чиките пришлось за тебя побороться, устранить соперницу. Что и говорить, дочь вся в меня, мужиков на ветер не бросает…» И я, конечно, тут же допросил Чикиту с пристрастием, и она созналась, что лично устроила эту историю с бутылкой, фотографией и бельем «пупсика Ры». Только представь, Чикита утверждает, то пошла на это злодеяние из непосильной любви ко мне. Знаешь…

Катя однако прервала Константина и даже довольно-таки грубо попыталась оттолкнуть его:

– Отпустите меня, пожалуйста, господин Пиль. О какой это свадьбе вы говорите? Я никогда, ни при каких обстоятельствах не выйду замуж за человека, который мне не верит…

Но Константин не опускал руки:

– Я верю. Как верил всегда. Я так страдал… Разум мне говорил одно: «Это коварная измена». А сердце тем временем твердило другое: «Этого не может быть, она честна перед тобой и перед миром». Да, я поверил разуму. Но что хочешь могу дать тебе на отсечение: такое случилось в последний раз. Я больше не буду доверять ему, я буду слушать только свое честное сердце. А оно говорит, что любит тебя и разорвется без тебя на мелкие кусочки.

Катя, насколько могла, отвернулась в его объятиях:

– Вы обманываете меня. Так же, как обманывали десятки других простодушных девочек, слетевшихся как мотыльки на свет вашей зоопередачи. Многие пообжигали невинные крылышки о пламенного красавца Пиля. Хоть одно утешает: я не одинока в такой своей трагикомедии…

Пиль внимал и все пытался заглянуть в глаза Кати, добраться через них до ее доброго и отзывчивого сердца:

– Не говори так. Это не правда. Я люблю тебя.

Катя не нашла ничего лучше в этой ситуации, как попробовать сыронизировать:

– Боже, какой тембр, какой надрыв. Да, вы прекрасный артист, господин Пиль. И, не теряли времени даром на репетициях. Признайтесь… И, надеюсь по крайней мере, я была вашей генеральной репетицией? Именно на мне вы окончательно отшлифовали свои жесты, лексикон, слезы, восторги, эскизы лучезарного, так сказать, будущего?

Константина прям таки затрясло:

– Нет. Все не так. Поверь мне. Я люблю тебя вплоть до миров далеких.

Но девушка глянула на него как на присланное из химчистки платье:

– И давно с вами такая перемена? Или вы любили меня и тогда, когда на глазах у всех целовали, тискали Чикиту? Вы, наверное, приговаривали ей при этом: «Ох, Чикита, дорогая, как же я люблю эту Катю»… А потом вы с ней гуляли, развлекались и ей так нравилось слушать ваши признания: «Прикинь, Чикита, как я люблю ту девчушку…»

Константин обречено выпустил ее из рук:

– Да, я понимаю… Но все не так. Все это время я действительно любил только тебя. Я ничего не говорил Чиките. Как она ни требовала от меня, но ни разу я не признался ей в своей любви. Потому что любил другую… Тебя… Но я целовал ее, да. Потому что был рассержен на тебя. И не хотел подавать вида, что страдаю. Хотел показать, раз ты с другим, так и я с другой. Я целовал ее, но не более. Все эти дни я провел практически в одиночку. Я провожал Чикиту домой и под предлогом каких-нибудь колик сматывался. Я уезжал на «Озеро сладких слез». Я бродил по местам нашего с тобой пребывания. Я целовал песок, по которому ты ходила…

Но Катя, как будто уже осмотрев полученное из чистки платье и найдя на нем старое пятно, не смягчилась:

– Не верю. Паяцам больше я не верю…

– Что ж, для меня из этого дома, видимо, есть только один выход…, – всколыхнулся Константин и в душевном порыве выбежал на балкон.

– Ой-ой-ой. Только не разыгрывайте меня. И не делайте глупостей, господин Пиль…, – с внешней усмешкой выдавила из себя медленно опадающая на диван Катя.

Но Константин в этот день, очевидно, не был настроен на розыгрыши. Он без труда вспрыгнул на узкие и не по весу хлипкие перила. И со всей высоты второго этажа крикнул во все свое луженое телевидением горло:

– Мне не нужна жизнь без тебя, любимая. Я брошусь вперед головой. Как в омут нашей любви…

– Опять врете…, врешь…, – где-то в глубине души дрогнула отлеживающаяся на диване Катя.

Константин же еще на что-то надеялся, и потому пытался балансировать.

Но это было не легко. С каждой секундой ветер все более раскачивал его. К тому же кто-то наверху поливал цветы, и грязные струи заливали почти честные глаза Пиля.

Из последних сил попытался он продолжить незаконченный разговор:

– Вот увидишь: я люблю тебя, и я сейчас выброшусь без страховки. И это правда чистейшей воды. Как той воды из «Озера сладких слез»… Ты же помнишь…

– Нет…, – схватилась Катя за мигом вспыхнувшее лицо.

Константин сделал паузу и вынес суровый приговор:

– Тогда действительно нет смысла. Прощай…

И он сделал этот неосторожный и, увы, трагический шаг в сторону. С ужасным треском и апломбом рухнул вниз.

– О, мой любимый…, – наконец кинулась к балкону Катя.

И услышала снизу:

– Любимый?… Значит, ты все еще любишь меня?

Катя так и присела на балконный пуфик:

– Ты жив…

Ответ последовал откуда-то явно не с земли:

– Чертовы стойки для белья… Я зацепился пряжкой ремня и вот болтаюсь тут как… Но ты правда еще любишь меня?

– Люблю…, – не раздумывая, просунула она свою очаровательную головку между прутьев балконной решетки, – Дай мне руку…

Но Константин не торопился:

– Катя, но если ты меня любишь, как ты могла обниматься с помощником главного продюсера? На глазах у всей студии. У меня на глазах…

– Глупый, – разъяснила девушка, – я так же, как и ты, была рассержена. И так же не хотела подавать вида, что страдаю. Хотела показать, раз ты с другой, так и я с другим. Мы обнимались, но не более. Все эти дни я провела наедине с собой, со своими мыслями о тебе. Ну дай же мне руку…

Держась за ее хрупкие пальчики, Константин ловко взобрался обратно на балкон. И прижал Катю к своей напряженной груди. Сердце его билось необычайно и громко. Казалось, оно хочет выпрыгнуть из-под его ребер. И забиться под ребра Кати. Прижаться к ее сердцу сразу и правым, и левым желудочком.

И влюбленные тут же, как две капельки ртути, слились в едином поцелуе. В таком же страстном, как и прежде. До того как.

А над городом зашелестел и крупно пролился на уже политые цветы ласковый дождь. Капли падали и на оставленную на балконе тарелку из-под пиццы. Капли падали и звонко считали: «раз», «два», «три», «четыре», «пять», «шесть», «семь»…, «двадцать семь»…, «пятьдесят восемь»…

Однажды Константин и Катя все же устали и проголодались. И чтобы не проглотить случайно-любовно друг друга, развели свои губы.

– О, – помял свой бурчащий живот Пиль, – я бы сейчас съел кого-нибудь потолще…

– Извини, что я не бройлерная, – в ответ прошлась руками по своей идеальной фигуре Катя, – но как ты относишься к достаточно пухленькому сырокопченому лангусту?

– Всячески приветствую, – не моргнув глазом, проглотил наживку Константин.

Катя распаковала лангуста. Следом выставила и бутылку:

– Думаю, и белое сухое не будет лишним?

– Не будет, – просто задрожал мелкой дрожью томимый голодом и жаждой жених.

Увидев такое, невеста его довольно достала из авоськи маленький пакетик:

– И это еще не все. На десерт у нас будут романтические баллады “Утешение-47”…

– Пусть, – согласился Пиль, – Нарезай. Наливай. Заводи…

Чикита знала отцовским умом и чувствовала материнским сердцем – он больше не вернется.

– Чем не повод? – спрашивала она себя, наливая очередную рюмку пунша.

Ей нравился этот непройденный в отрочестве процесс. Пуншовливание проходило в легкой и непринужденной атмосфере. Никто ее не хватал за руки, никто не читал профилактик. Ни перед первой, ни между восьмой и десятой, ни после пятнадцатой.

Рядом с ней совершенно молча валялись три пьяных кошки, два бульдога и одна кухарка. И телефон.

Однако немота аппарата связи была не по душе Чиките. Она испытывала все обостряющийся дефицит общения, и потому непослушными руками набрала первый же всплывший в памяти номер:

– Алло, «Скорая помощь»?… «Светская хроника»? Редакция? Ничего не понимаю… Какого черта вы вмешивается в мой частный разговор! Я вас завтра же всех уволю, на мелкие кусочки покромсаю вместе с Катькой к чертовой бабушке…

– Тьфу, – Чикита бросила трубку, полистала записную книжку и набрала другой номер, – Канцелярия его превосходительства Большого Оленя? Соедините меня с самим… Что?… Его нет? Срочно отбыл на открытие конференции «Ягель в системе клиринговых расчетов»?… Когда будет?… Через четыре часа?… Я не доживу…

Она вздохнула и раскрыла альбом со своими детскими фотографиями. Какой прелестный ребенок трогательно смотрел на нее из прошлого. Как он радовался вкусной как торт жизни. Какой здоровый оптимизм наполнял его кремовое тельце…

Чикита не удержалась и налила себе еще рюмочку пунша. Снова взялась за телефон:

– Алло, клуб «Дипломат»? Дайте Зураба… Что?… Его нет?… Взял мешок и уехал охотиться на кроликов?… Мама, я, кажется, схожу с ума…

Она вздохнула и полистала альбом со своими юношескими. Какой задорный блеск был в глазах у этой подрастающей тогда особы. С каким восторгом отражались в ее глазах молодые люди, пока еще только легко пощипывающие под столом. Впрочем, до вполне идентифицируемых родителями синяков…

Чикита не удержалась и налила себе еще рюмочку пунша. Снова подняла трубку:

– Алло, дайте мне маму, мою мамочку, мамулю дорогую… Отправилась в музыкальный магазин на презентацию своего нового диска? О, это надолго… Я точно сдохну прежде…

Она вздохнула и полистала альбом, предназначенный для ее свадебных фотографий. Пустой. И в нем уже никогда не будет Константина, ведущего ее к алтарю за руку. Целующего ее. Надевающего на ее палец кольцо. Несущего ее на руках по тротуару. По лестнице. В будуар…

– Катька, шлюха…

Чикита не удержалась и налила себе еще рюмочку пунша. Снова пододвинула телефон:

– Отца, папулю позовите… В алмазной шахте… Подписывает трудовой договор с профсоюзом шахтеров?… Запретил соединять со всеми?… На полтора часа?…

И Чикита опрокинула еще. И вновь сжала в руке трубку:

– Алло, Святой Отец?… Кто там мычит?… Вы что: издеваетесь? Да вы не человек, вы – скотина… До чего докатилась святая церковь. Матерь твою божью…

И вместе с этими нелестными антиклерикальными словами Чикита бросила и трубку, и сам телефон. Заколбасила по комнатам:

– Да на кого же вы меня покинули?… Все меня позабыли-позабросили, лоботрясы и разгильдяи. Никому я отныне не нужна. Хоть повесься. Хоть застрелись…

– Да, – остановилась она как вкопанная возле мрачного сейфа отца, – А ведь это вполне трезвая мысль… Они ведь тогда все мигом слетятся. Будут хором причитать, гладить по головке, слова хорошие говорить. Но будет поздно. И всю оставшуюся жизнь придется им корить себя, что не оказались в нужный момент у телефона, не откликнулись на душевный порыв рабы божьей Чикиты Каплан…

Слезы брызнули из ее скорбных очей, и она сбросила с себя домашний халат, вышагнула из тапочек.

Чикита осторожно распаковала шикарные коробки. Бережно одела приготовленное к несостоявшейся свадьбе белье – шелковое, самой дорогой ручной работы.

Оглядев себя в зеркале и аккуратно наплакавшись в платочек, Чикита вошла в роскошное, пышное сиреневое платье. Затем смело украсила свою головушку грациозной фиолетовой шляпкой.

Слезы вновь заструились из ее глаз, но она надела и эксклюзивные туфли из кожи колибри. В первый и в последний раз.

Чувствуя, что вот-вот лишится каких-нибудь чувств, Чикита выпила еще пунша:

– Нужно хоть раз в жизни довести что-нибудь до конца…

Раскачиваясь на высоких каблуках как праздничная телевизионная башня, она не без труда вскрыла сейф пилкой для ногтей. Достала из него наследственную гордость отца. Это был передаваемый из поколения в поколение Капланов золоченый мушкет с дарственной надписью: «В благодарность и с надеждой поставщику его императорского двора – торговцу Каплан».

Не без труда вчитавшись и въехав, Чикита задумалась:

– На мне прервется род Капланов… И что ж? И пусть. Я ведь так не похожа на своих родителей. И отец и мать с мясом вырвут из любых рук, из любых лап то, что посчитают принадлежащим им. А я? Я ничего не могу довести до победного конца. До чего докатилась: упустить такого жениха, ха-ха…

Девушка кисло высмеялась и сделала ручкой:

– Прощайте, отец и мать. Прощай, Константин. Прощай, ручной Большой олень. И ты, курва, прощай. Прощайте все…

Взведя курок и еще опрокинув пару раз пунша, Чикита кивнула себе в зеркало:

– Этим паршивым газетенкам будет о чем завтра написать.

Она долго прицеливалась, думая, как бы по ужаснее обезобразить себя:

– В лоб?… В рот?…

Наконец решилась стреляться в глаз.

– Вот только в какой? – спрашивала она себя все более заплетающимся языком, – Женщины больше думают правым полушарием. Значит, в правый…

И Чикита прицелилась в правый глаз. Двумя пальцами нажала на заржавевший спуск. Сначала раздался рвущий ее музыкально-образованную душу скрип, затем – жуткий грохот.

Чикиту выбросило из кресла на пол, покрытый шкурами барсов. Белыми как первый нетоптанный снег.

И разверзлась пропасть. Запахло жареным. Чикита в свадебном наряде мягко планировала на раскаленный противень с антипригарным покрытием. Тринадцать зеленых чертенят играли на губах и животиках в ее честь «Воздушную кукурузу». Большой замшелый черт указывал трехконечным жезлом место парковки под огромным транспарантом: «Добро пожаловать в экологически чистый мир. При нагревании не выделяйте, пожалуйста, нитратов и консервантов…»

15.“Визит к Пилеменосу”

Придя поутру на работу и, как всегда, удобно раскинувшись в кресле, старик Пилеменос подтянул к себе стопку газет, таких свеженьких и тепленьких – прямо с печатного станка:

– Ну-с, что день грядущий нам нажарил?… Ага, «Светская хроника»:

«Чикита поклялась зарезать Катю». Это, конечно, весьма интересно публике… Так-так, «Накануне своей свадьбы дочь ювелирного магната позвонила в редакцию и сделала официальное заявление о том, что собирается почикать бритвочкой Катю Андрееву – лучшего на сегодняшний день игрока популярной телепередачи „Угадай обезьяну“.

Хотя достоверные источники и утверждают, что Чикита Каплан с детства не употребляет спиртного, наш специальный корреспондент не сомневается в том, что девушка была пьяна. Наверное от счастья, не каждой удается окрутить такого жениха…»

Пилеменос сплюнул в серебряную плевательницу:

– Вот, чертовка, нализалась… Ну да ничего, проспится. А редактору надо будет сказать, чтобы этой заметочкой и ограничился. Критика нашего класса нужна, конечно, но в разумных пределах… Так, а в «Разных новостях» у нас что: «Неудачное похищение Долорес Каплан»… Вот семейка – во всех газетах успевает… «Вчера в самом центре города была совершена неудачная попытка похитить известную скрипачку и жену крупнейшего ювелирного торговца Долорес Каплан. Киднеппер Зураб пытается увести следствие по ложному следу. В своих показаниях этот владелец престижного клуба “Дипломат” утверждает, что он на самом деле хотел украсть пленившую его своими прелестями Катю Андрееву.

По версии незатейливого похитителя: с тыла, откуда он заходил, скрипично-ювелирная звезда была похожа на телевизионную как две капли шампанского. И вышла Долорес из того же самого музыкального супермаркета, в который минутой раньше зашла Катя, ничуть не подозревающая о крадущемся за ней дипломатическом маньяке.

Полиция подтвердила специфическую гормональную близорукость похитителя, а также фатальное стечение обстоятельств: обе дамы были облачены в идентичное платье, выпущенное модным домом “Пиноккио” всего в двух экземплярах. Проданы были эти великолепные наряды, соответственно накладным фирменного бутика, именно Долорес Каплан и Кате Андреевой…

Долорес благодарит полицию за скорое освобождение. По ее личной версии Зураб не только пытался похитить, но и мечтал громко надругаться над ней, не снимая, накинутого на голову мешка. Меньшее, что теперь грозит бывшему хозяину и генеральному директору – десять лет одиночной камеры с принудительным круглосуточным показом порносериалов. Вряд ли его дипломатичные клиенты смогут смягчить наказание: Каплан, как известно, и в Африке, Каплан…»

Пилеменос отбросил «Разные новости»:

– Шустра, старушка. Это прямо не репортаж, а реклама телесного антиквариата… Та еще, штучка. М-да…

Старик задумчиво надул щеки и подтянул к себе «Благие вести»:

– «Отец Прокопий дает обет молчания и исчезает…» Что за черт?… «Вчера Святой Отец во время традиционной вечерней проповеди сообщил своей пастве, что налагает на себя обет молчания в связи с переполнившейся греховной чашей.

После сообщения он действительно заткнул свой рот и вышел на улицу, на которой собственно его и видел в последний раз наш собственный корреспондент. Ни о маршруте, ни о дальнейших планах передвижения Отца Прокопия ничего не известно. Тем не менее, мы надеемся пощекотать наших читателей какой-нибудь подходящей информацией. Ждите наш специальный репортаж о похождениях Блудного Прокопия в самое ближайшее время…»

Пилеменос поморщился:

– Чокнулся святоша. Кто ж мне теперь будет грехи отпускать по дешевке?…

Ход тревожных мыслей старика нарушил пискнувший голодной мышью телефон:

– На связи Мойша Каплан. Соединить?

– Мойша?… Соединяйте…

Голос Каплана явственно и неподкупно дрожал:

– Пилеменос, друг мой, ты знаешь, что вчера случилось?

Старик попытался не поддаваться панике и ответил как можно спокойнее:

– Да, как раз вот читаю газеты.

– Это все мелочи. На самом деле произошло нечто большее. Твой сын отказался от Чикиты.

– Как? – не понял Пилеменос, – Он мне ничего не говорил. Правда, я его не видел вчера. Но может все не так страшно?…

– Страшно, Пилеменос, страшно. Из-за того, что Константин ушел к этой блондинке-вертизадке, Чикита пыталась покончить жизнь самоубийством через расстрел. Слава богу, она была так пьяна, что стреляла в зеркало…

Тут Пилеменос не сдержался и в ярости стукнул чем-то по столу:

– Прости меня, Мойша. Я и не загадывал, что дело зайдет так далеко. Приму самые жесткие…

– Я надеюсь на тебя, Пилеменос…, – со слезами в голосе попрощался Мойша.

– Я все улажу. Счастливо. Привет потерпевшим…

Успокоив Каплана, Пилеменос без сомнений окончательно разволновался и нажал красную кнопку:

– Срочно вызовите Гнудсона.

– Он здесь в приемной… – как всегда спокойной была только секретарь.

«Уволить, что ли, эту тварь бесчувственную» – мелькнула неказистая мысль в голове Пилеменоса, но сказал он по привычке другое:

– Прекрасно, пусть зайдет… Здравствуйте, Гнудсон. Ситуация меняется. Что там у нас есть на эту обезьянью шлюху?

Гнудсон переспросил:

– На Катю Андрееву?

Старик раздраженно подтвердил:

– Да, именно…

Гнудсон продолжил как можно спокойнее:

– Ничего нового. Материалы были собраны и подшиты. Вы ими не интересовались. И я подумал…

– Индюк тоже думал, – свернул голову очередной воображаемой птице Пилеменос, – Где материалы?

Инспектор указал на портфель:

– Всю конфиденциальную информацию я не выпускаю из своих рук.

– Давайте сюда…, – сверкнул искусственным хрусталиком Пилеменос.

Инспектор ввел код и извлек на свет божий толстую папку. Старик тут же выдернул ее из рук Гнудсона. Склонившись над ней, нервно зашелестел документами, фотографиями и выкройками:

– Ага, «Окончила среднюю школу с первой попытки… Сменила более трех десятков рабочих мест… Десять месяцев работала официанткой в подпольном игровом заведении – любимом местечке районных сутенеров и мафиози. Согласно контракту разносила напитки по пояс обнаженной…»

Вот так невестка… И недурно ведь выглядит после этого борделя… И те фотографии хороши, и эти – нынешние… Как там у нее с параметрами?…

– Девяносто-шестьдесят-девяносто…, – сквозь зубы процедил инспектор.

– М-да… Гнудсон, я хочу встретиться с ней…

Полицейский не очень понял:

– Как-как?…

– Как Пилеменос…, – разъяснил ухвативший на лету какую-то мысль старичок, – Она наверняка еще ничего конкретного обо мне не знает. Мой сын любит сюрпризы… Вот и я сделаю сюрприз. Думаю, что не стоит травмировать мальчика всеми этими компрометирующими материалами. Прожженная девица должна отказаться от Костаса сама. По доброй, так сказать, воле. Организуйте-ка нам встречу…

Гнудсон скривился – его все еще мучила изжога от вчерашней китайской пищи:

– Видите ли, господин Пилеменос, я больше не буду работать на вас в виду вновь отрывшихся обстоятельств.

Миллионер снова и тем же сверкнул:

– Каких еще к дьяволу обстоятельств?

Инспектор заблаговременно попятился к выходу:

– Я не могу сказать, но для меня это чрезвычайно важно и даже существенно…

Пилеменос жестом остановил его:

– Черт с тобой. Только не бросай дело посреди шоссе. Давай так: организуешь встречу с Катей, и катись копченой колбаской на все четыре стороны… И кто, интересно, сможет платить тебе так, как платил я?

Гнудсон, приложив руку к левому нагрудному карману, гордо произнес полную отчетливого пафоса речь:

– Не в деньгах счастье. Я истинный государственный служащий. И не хочу больше служить частным интересам. Ни вашим, ни нашим. Я должен помогать всему обществу. И буду честно выполнять свой долг, получая от этого глубокое моральное удовлетворение. А это, поверьте, дороже всех купюр на свете…

Что касается встречи с Катей… Встречу с Катей я вам организую. Но это будет мой последний аккорд в вашем коррумпированном ансамбле…

– Ишь ты, как разошелся, – так и оторопел Пилеменос прямо на рабочем месте.

Инспектор же, не сходя с него, приступил к завершению операции:

– Разрешите, – смело взял он со стола янтарную телефонную трубку. Решительно набрал номер Кати.

Услышав ее беспечное «алло», Гнудсон легко, как на спецтренировке, заговорил неподражаемым женским голосом:

– Катя Андреева?… Вам звонит секретарь господина Пилеменоса. Надеюсь, вы знаете, кто это такой?…

– Если вы имеет в виду миллионера Пилеменоса…, – догадалась умная Катя.

– Именно миллионера Пилеменоса…, – вздохнул и выдохнул полицейский, – Господин бизнесмен лично просмотрел пару передач «Угадай обезьяну» с вашим участием. И вы произвели на него такое неизгладимое и настолько неотталкивающее впечатление, что господин Пилеменос хотел бы встретиться с вами… Лично. С целью обсудить возможность заключения весьма выгодного контракта…

– Она спрашивает: «где и когда?» – прикрыл Гнудсон трубку ладонью.

Пилеменос махнул:

– Да хоть здесь и сейчас. Надо срочно завязывать с этим делом, пока Чикита жива, Долорес не обесчещена, а Мойша при кредите…

Полицейский вновь обратился к трубке:

– В связи с наступлением весенне-летне-осенней рекламной кампании господин Пилеменос готов встретиться с вами незамедлительно. Надеюсь, вам это подходит?… Устраивает?… Хорошо, высылаем машину…

– Она готова…, – доложил Гнудсон и откланялся: – Прощайте…

Пилеменос мысленно прицелился в очередную пролетающую за окном ворону:

– До свидания, мой мальчик… И помни – деловой мир так удивительно тесен…

– Катя Андреева в приемной, – отрапортовала вновь сохранившая свой пост секретарша.

– Впустите… Здравствуйте, Катюша. Так, кажется, вас называют близкие друзья?

Катя робко вышла на средину огромного как цирк кабинета:

– Да…

В Пилеменосе от этого ангельского голоска что-то шевельнулось. То ли камень в почке, то ли сама мысль:

– Я тоже хотел бы стать вашим близким другом… Но, увы, поговорим о деле. Присаживайтесь… Как вы смотрите на эксклюзивный двухгодичный контракт? Съемки в профиль, фас, анфас, сверху, снизу. И все это на фоне моих лучших в мире бензоколонок. Разумеется, с вами будут работать избранные фотографы, костюмеры, дизайнеры. Только самые-самые.

Плакаты с вашими фотографиями украсят главные улицы главных городов мира. Рекламные ролики с вашим участием будут крутить по всем крупнейшим каналам телевидения. Во всех уголках планеты автомобилисты – любители и профессионалы будут заправляться исключительно новым супербензином «Катюша».

А еще сольные поездки и деловые демонстрации по всему свету. Нет такой страны, что не входила бы в зону моих мазутно-керосиновых интересов. Надеюсь, гонорар вас устроит?…

Пилеменос написал на фирменном папирусе число с длинной-предлинной цепочкой нулей. Вкрадчиво пододвинул его девушке.

Катя посчитала нули. Сумма была в десятки раз больше, чем в любом из ее ранее подписанных контрактов.

Девушка пересчитала нули еще раз. Перемножила и поделила. И растерялась:

– Да, это очень интересно и заманчиво, и даже красиво. Мне все это очень вовремя. Но неужели все так просто? Так не бывает…

Пилеменос хотел все видеть в деталях и потому встал и подкрался к Кате поближе – на расстояние волнующего полушепота:

– Отчего же. Все действительно так просто. Подписываете договор и работаете. И еще: ко всему вдобавок я обещаю вам дополнительное удовольствие. Так сказать бесплатный бонус к контракту. Вы проведете со мной пару незабываемых дней на острове Гурманео…

Катя настороженно повела ухом:

– В качестве кого? Рекламной модели?… Живого опахала?…

Старик подпустил интиму:

– В качестве моей очаровательной спутницы…

– Ах, вот в чем дело…, – тут же отпрянула девушка, – Благодарю вас за столь увлекательное предложение. Но, к сожалению, я не могу подписать ваш искусительный договор и исполнить все связанные с ним обязательства. Буквально скоро я выхожу замуж. Рада была познакомиться…

– Не торопитесь, – преградил ей путь расторопный старичок.

Со своих шпилек Катя смотрела на него как Ниагара в полноводье:

– Надеюсь, вы не будете удерживать меня силой. Я ведь могу и отвернуть вам что-нибудь ненароком. Самостоятельно. Или пожалуюсь личному жениху. И не думайте, он не посмотрит, что вы миллионер. Возьмет и набьет вам вашу такую морщинистую и похабную морду…

– Ха-ха-ха…, – подло рассмеялся Пилеменос. И не сдвинулся с ее дороги ни на пядь.

– Что с вами? – заподозрила неладное готовящаяся прорвать плотину Катя, – У вас что: чемпионский пояс по боксу?

Страдавший отдышкой миллионер от смеха закашлялся:

– Нет. Кхе-кхе… Но знаете ли вы, кто ваш жених?

Ничтоже сумняшеся, Катя подняла свои до чего же симпатичные брови:

– Константин Пиль – ведущий телеигры «Угадай обезьяну»…

Старик откашлялся и, не спеша, вернулся на рабочее место. Налил себе слабоминерализованной воды и запил ею млечную таблетку. И только прочувствовав удачное попадание последней в пищевод, продолжил:

– Да, это так. Но вы угадали не все. Константин Пиль – это еще и Костас Пилеменос – мой единственный сын…

Катя чуть было не села в собственную лужу:

– Вы шутите?…

Старик, довольный произведенным эффектом, молчал. А Катя погрозила ему пальчиком:

– Конечно, вы шутите. Константин говорил, что у него простой, самый обыкновенный отец. Что он только очень занят как миллионер Пилеменос какой-нибудь, как…, как вы…

Но гадкий старик не шутил. Он развернул в Катину сторону фотографию, вмонтированную в огромный золотой самородок:

– Взгляните-ка на это…

На борту шикарной яхты «Фатер унд Киндер» стояли, крепко по-семейному обнявшись, старик Пилеменос и до чего же красивый Константин.

– Не может быть…, – чтобы не упасть, бросилась в незанятое кресло Катя, – Сын взаправдашнего миллионера Пилеменоса… Так вот она – страшная тайна Константина. Он стеснялся своего могущественного отца… Вы – его настоящий отец. Тогда вам будет вдвойне стыдно, если я расскажу Константину о ваших нелепых домоганиях и притязаниях…

Но Пилеменос вслед за таблеткой спокойно проглотил и это:

– Нет, это тебе будет стыдно, милочка… Взгляни-ка теперь вот на такие фотографии…

И он швырнул на электромагнитные девичьи колени нелегкую папку Гнудсона.

Катя раскрыла ее и отшатнулась, насколько это было возможно:

– Боже. Откуда они у вас? Какая низость… Но я ведь ничего плохого не делала…

Пилеменос тактично улыбнулся:

– Это ты будешь объяснять своему жениху. Мы отошлем ему эти, а также и другие, еще более пикантные снимки. Мой фотограф большой мастак по монтажу. Сделает все, как закажем. Какие позы вы предпочитаете в постели? Каких партнеров: белых, черных, желтых, красных?… Может быть девчушку или групповушку?… Или может быть с использованием всяких там, знаете ли, штучек…

Катя вспыхнула лесным пожаром:

– Как вам не стыдно… Вы, вы самая настоящая мразь… О, как вы непохожи на своего сына…

– Это он еще не похож на меня, – жестоко пригвоздил папаша, – Романтик. Еще слишком молод. Но он обязательно станет таким же… Катя, Таня, Маня, Соня, Лайза, Андромеда… Рано или поздно все смешаются в постели Пилеменоса Младшего…

Девушка захлопнула папку:

– Не дай бог… Но чего вы добиваетесь? Я все равно не пойду на поводу у вашей похоти, я не поддамся ни на провокацию, ни на уговоры…

– И не надо, – погладил себя в области активизировавшегося желудка миллионер, – Старик Пилеменос, если действительно захочет, сможет купить себе сотню таких постельных принадлежностей – блондинок, брюнеток и прочих там каштанок.

Мне нужно другое… Видишь ли, обезьянка. Ты не ровня Пилеменосам. Есть люди, которые едят бананы, и есть те, кто убирает за ними кожуру. И ты это распрекрасно осознаешь. А значит, тебе будет легче принять единственно верное в данной ситуации решение… Откажись от брака с Костасом, и я брошу к твоим ногам все фотографии заодно с негативами. И забуду о тебе, о твоем прошлом, настоящем и будущем. Более того, если ты выйдешь замуж за кого угодно, кроме Костаса, я подарю тебе вот это, – Пилеменос как заправский фокусник щелкнул пальцами и в руках его оказалось обалденное ожерелье черного жемчуга, – Это будет мой тебе свадебный подарок.

А Костас, Костас должен жениться на человеке своего овала, то есть, по меньшей мере, на Чиките Каплан. Пойми, наконец, речь идет не о девочке Кате и мальчике Коте. Сливаются две мировые финансовые империи, нефть и алмазы, Пилеменосы и Капланы. И никто не может стать на пути этого соития. Не будь наивной – в рамках нашего, повторяю, нашего с Капланом закона есть тысячи абсолютно законопослушных способов расстроить ваш брак. Я же предлагаю тебе самый безболезненный.

Пилеменос взглянул на нее почти по-доброму:

– Если честно, Катюша, ты мне со своей задорной непорочностью весьма и весьма симпатична. И будь я нищим, клошаром, идеалистом, я бы благословил вас с Костасом, не сомневаясь, на все четыре. Да хоть на восемь. Женитесь и продолжайте плодить нищету. Но вот несчастье. Я богат. И мне нужно позаботиться, чтобы и после моей смерти капитал Пилеменосов распухал. А капитал Капланов? Ты подумала? Что будет с ним, если он не попадет в надежные руки? Кто продолжит достойное дело Мойши Каплан, всех его заслуженных предков?…

Старик с укором поморщился:

– Ты не задумывалась обо всем этом. А могла бы и подумать. Среднее образование имеешь. И должна отдавать себе отчет в том, что нельзя подрывать основы самоей жизни, если у тебя нет на это серьезных оснований…

В общем, ты как никогда молода, и без труда найдешь себе еще какого-нибудь бармена или водителя-дальнобойщика. Нарожаешь ему кучу детишек и заживете вы большой и без сомнения дружной семьей, припиваючи приличного качества напитков…

Пилеменос осторожно, как оливковое масло, перелил из одной ладони в другую черный жемчуг:

– Возьмешь ожерелье сейчас или прислать его в день твоей, всех нас устраивающей, свадьбы?

Катя как на замедленной видеопленке сползла с кресла:

– Мне не нужно ничего, что напоминало бы о вас и вашем великосветском сыне. Я сделаю все, как вы хотите. Прощайте…

– Прощай, моя умница…, – слил жемчуг в ящик стола Пилеменос.

Он глянул в спину и ниже выходящей из кабинета Кати. Довольно потер свои вспотевшие ладони.

16.“Прощай, любимый город!”

С глубокой печалью на лице вернулась Катя домой. На столе ее ждала записка «Буду ближе к сегодняшнему вечеру. Твой любимый навсегда.»

– Прощай, мой любимый, навсегда…, – поцеловала она с диким плачем записку и тут же разорвала ее в пух и прах.

Потом опомнилась и, достав из стола конверты, бумагу, а также спонсорскую многоцветную ручку, принялась строчить обязательные в таких случаях письма.

Сначала написала синим на телевидение:

«Уважаемый продюсер,

В связи с изменившимися семейными обстоятельствами вынуждена отказаться от дальнейшего сотрудничества при съемках передач «Угадай обезьяну» цикла следующего года. Надеюсь, что не нанесу материального ущерба, так как мой нынешний контракт фактически выполнен – все передачи с моим участием, включая финальную, записаны и будут, очевидно, транслироваться по графику до конца текущего года.

Благодарю вас. Мне было очень приятно работать и с вами, и с вашей чудной командой.

С уважением,

Катя Андреева

Р.S. На всякий случай я не стала получать гонорар за две последние отснятые передачи. Оставляю их вам в качестве моральной компенсации.»

Следующим было письмо Айше. Его Катя написала черным по белому:

«Прощай, моя дорогая подруга,

Мне не быть счастливой в этом городе. Здесь слишком много грязи и вони. К сожалению, не могу рассказать тебе обо всем произошедшем. И хотя я ни в чем не виновата, волей обстоятельств меня вынудили отказаться от любимой работы, от любимого человека, от любимой подвенечной фаты.

Как бы я хотела, чтобы по крайней мере ты была счастлива, дорогая моя подруга. Как ты поддерживала меня в том борделе, как защищала. Ведь только благодаря тебе мне удалось пережить тот кошмар…

Не ищи меня – я и сама еще не знаю, куда направить стопы свои. Может быть на Дальний Запад, а может быть и на Ближний Восток. Я разложу на полу карту и, не глядя, наступлю куда-нибудь большим пальцем. Куда ткнется, туда и отправлюсь.

Обнимаю тебя крепко-накрепко. Прощай и помни.

Твоя Катя»

Подумав, она сбегала на улицу за свадебной открыткой, использовала зеленые как лавровый венок чернила:

«Чикита,

Поздравляю с радостным событием. Не держи зла на меня в своем сердце. Надеюсь, я больше не окажусь на твоей дороге к счастью.

Люби Его и будь его любимой. Я хочу, чтобы Костас был доволен своей женой и дома, и в гостях. И чтоб жили вы, подобающе и многодетно.

Прости-прощай.

Катя Андреева»

Последнее письмо она написала лично Константину. Красным:

«Прощай, мой любимый,

Твой отец прав – я должна отказаться от тебя. Я хочу, чтобы ты был в своей тарелке, и супруга твоя была тебе под стать.

Не ищи меня – это бесполезно, я уйду так далеко, что никому не добраться: за семь морей, за тридевять земель.

В нашей новой встрече нет никакого смысла. Нам, разделенным врожденным классовым барьером, никогда не быть вместе. Я теперь знаю все о тебе. Твой отец рассказал мне твою «страшную» тайну. Она меня не испугала. Позабавила, но не более. Видишь ли, моя любовь больше, чем правда. Но любить я буду теперь только на расстоянии, т. к. вынуждена подчинится объективной реальности рыночного бытия.

Мое исчезновение – наилучший выход и для тебя, и для меня. Если я останусь, то большой бизнес растопчет нас, надругается над нашей чистой любовью. А так, может быть, она тихо мирно умрет сама собой.

Прощай, любимый. Будь счастлив с красивой, как положено, Чикитой. Мне кажется, что она и внутри себя не такая уж плохая. Просто зачем-то пытается показаться хуже, чем есть. Но где-то там в самом укромном местечке ее зловещей душонки определенно кроется что-то доброе и ласковое. Поищи. Покопайся. Посверли. И, не сомневаюсь, обязательно обнаружишь.

Тут я тебя и целую.

Принцесса Катя.

P.S. Возвращаю тебе и эту милую, милую черепашку…»

Собрав чемодан, Катя вышла на улицу. Взяла такси до вокзала. И даже доехала до него. Но билет покупать не стала. До нее дошло вдруг, что от любви невозможно уехать. От нее билеты в кассе не продаются.

Думая об этом свою невеселую думу, Катя вышла на привокзальную площадь:

– Лучше и в правду уйти из такой несчастной жизни. Но одновременно не расстаться с любовью. Как те двое, что похоронили себя в своих сладких утопических слезах…

Она осмотрелась. Ни озера, ни фонтана, ни даже подходящей лужи поблизости не нашлось. Тогда Катя подняла голову, и внимание ее привлек причудливо нависший над городом башенный кран:

– Разрыв сердца в полете – это тоже неплохо…

Не бросая чемодана, она отправилась по улицам навстречу крану и трагической развязке.

Желаемый объект оказался на пустой, уже окончившей на сегодня работу стройке. Территория была огорожена. Но Катя, знакомая с законом забора, легко нашла подходящую дырку, решительно проникла на не очень охраняемый участок. Через пару минут она уже вовсю карабкалась на кран.

Чемодан мешал ей, но Катя почему-то упорно тащила его с собой. Простилась с ним только в кабине машиниста крана:

– Пусть это будет моей маленькой компенсацией человеку, предоставившему в мое в распоряжение средство для сведения счетов с жизнью…

Катя вышла на крошечную площадку. Отважно глянула с пятидесятиметровой высоты вниз на груду кирпичей. Прикинула:

– Тело будет изуродовано достаточно основательно. В получившемся фарше никто не сможет опознать меня наверняка…

Она с высокой грустью взирала на город. Где-то там под ее ногами кипел большой, средний и малый бизнес. Фонтаном через край била общественная и частная жизнь. И там в этой жизни купались, ныряли, плыли по течению и против ее родители, Айша, Чикита, старик Пилеменос, Отец Прокопий Святобартерный и, конечно же, лучезарный любитель “брасса” и ”кроля” Константин…

– Прощай, мой любимый…

Катя подумала, что рано или поздно они встретятся. Не в осязаемом здесь, так в призрачном там. И она занесла свою очаровательную ножку над многоэтажной пропастью. Затем отпустила одну белоснежную ручку. Начала разжимать пальчики другой. Один, второй, третий… И голова ее вдруг закружилась, по всему телу пробежал озноб.

– Странно, – снова схватилась за поручни Катя, – Я же никогда не боялась высоты. Меня никогда не укачивало. Что ж мне так внезапно потошнело?

Она присела, не в силах стоять на дрожащих ногах:

– Да что ж такое? Я ведь не боюсь. Я же все уже решила…

Катя тут же перебрала все, что ела и пила последние два дня. Ничего подозрительного. Она так и сказала:

– Пищевое отравление исключается…

Девушка снова было решилась встать и сделать шаг навстречу, но внезапно сознание ее пронзила одна не совсем безосновательная мысль. Катя достала из сумочки календарь, судорожно посчитала минувшие недели:

– Все сходится… Господи, я беременна…, – спохватилась она за поручни с утроенной силой.

Катя вспомнила как на “Озере сладких слез” забыла обо всем на свете, в том числе и о противозачаточных средствах:

– А ведь предупреждала нас когда-то директор школы: не забывайтесь, девочки… А я забылась… И вот…

Она перебрала в памяти все нюансы своего здоровья за последнее время. И поняла, что ей было о чем задуматься и раньше. Но мысли ее тогда были так заняты Константином.

Катя нервно кусала губы:

– Все окончательно сходится…

Не сходя с высокого места, Катя поняла, что должна, просто обязана жить. Она не могла быть хладнокровной убийцей. Лишить жизни себя – это одно. Но убить ни в чем неповинное, еще совсем не разбирающееся в окружающем мире человекообразное – это совершенно другое.

Катя представила то, что лежит теперь у нее под сердцем. Крохотное, но живое чудо природы. Ее чудо. Ее и Константина.

Она решила было осторожно спуститься вниз, но от переживаний ни руки, ни ноги ее не слушались. И тогда Катя вернулась в пустующую кабину крана. Убрав чемодан, свернулась клубочком на чьем-то весьма пошарканном сидении. Тихо запела колыбельную. Ту, что помнила из своего туманного как Альбион детства:

«Спи мое чадо, пора

Глазки закрыть до утра.

Утром ты станешь взрослей,

Сильнее, добрей и мудрей.

А по стечению дней

Встретишь надежных друзей.

С ними по жизни пойдешь

И приключенья найдешь.

А по стечению лет

Маме ты скажешь: «Привет,

Встретил я песню – жену,

С нею теперь я засну…»

А в один ласковый день

Аист свою бросит тень.

Сверток в капусте найдешь

Счастливо так запоешь:

«Спи мое чадо, пора

Глазки закрыть до утра.

Утром ты станешь взрослей

Сильнее, добрей и мудрей…»

От собственного голоса, от добрых слов песни Катя успокоилась. Тошнота и озноб отступили. Она незаметно для себя заснула.

Кате снилось, что по облакам к ней бежит маленький мальчик с личиком Константина. И только она протянула ему руки, как услышала сзади:

– Вставай.

Она обернулась и увидела, что с другой стороны по радуге к ней спускается девочка. И тоже с личиком Константина. Сбоку же за руку ее тянул третий ребенок. Нет, он не тянул, он настойчиво тряс ее:

– Ну, вставай же, ядриттвою налево…

Услышав такое, Катя по настоящему открыла глаза. За руку ее действительно по настоящему тряс и даже тянул какой-то дед в строительной каске:

– Эй, проснись, красотка. Ты что, кран перепутала?

– Чего? – не сразу сообразилась со своим местоположением Катя.

– Лишнего, говорю, вчера, наверное, хватила, и кран перепутала. А? – участливо глядел на нее дед.

– Да… Точно…, – стала она оклемываться мал по малу.

– Я же вижу, что ты из наших, – довольно вздохнул дед, – Кто еще на такой верхотуре заснуть сможет. Да и лицо мне твое знакомо. Наверное, у бухгалтерии в зарплату встречались… А я тоже люблю здесь поспать. Покачивает, понимаешь, как в утробе…

А Катя вовсю уже спохватилась:

– Ой, спасибо, что разбудили, пора мне…

Будильник участливо поинтересовался:

– На смену опаздываешь? Ну, беги, дочка. А то, может, помочь тебе спуститься, после вчерашнего-то отошла?

Катя осторожно встала на ноги:

– Отошла вроде… Спасибо, я сама спущусь…

– Это правильно, это по-нашему…, – напутствовал дед, помогая ей по удобнее обхватить чемодан.

Катя спустилась с крана и стрелой метнулась к ближайшей медицинской клинике, чей красный крест ей удалось высмотреть с крана.

Лечебница оказалось ветеринарной, но Катю это не смутило – надо было немедленно и окончательно решить вопрос жизни и смерти.

Врач, осмотревший ее специальным прибором, подтвердил:

– Да, у вас там, действительно, три кутенка… Извиняюсь, три ребенка…

Глянув же на ее довольное лицо, он поинтересовался:

– Мы не встречались раньше. Может быть, вы мне приводили какую-нибудь собаку?

– Нет, доктор… Спасибо за диагноз.

– Пожалуйста. Три кутенка, – снова глянул на ее живот врач, – Поздравляю, такое случается не часто. Желаю вам счастливо ощениться.

Катя с достоинством разулыбалась:

– Еще раз спасибо. Но надеюсь, что роды будете принимать все же не вы…

– Как знать, – приосанился и засмотрелся в потолок ветеран ветеринарии.

– Может, переквалифицируюсь к тому времени. Надо сказать, что вы мне, например, гораздо более симпатичны, чем самка орангутанга. А самка орангутанга – это, знаете ли…

Но Катя его уже не слышала.

– Три кутенка, – сладко повторяла она, удаляясь от клиники.

– Три кутенка, – бормотала, садясь в первый, подвернувшийся на вокзале, поезд.

Катя не видела, как к соседнему вагону, также ничего не замечая вокруг, подошел Отец Прокопий. Утомленный раздумьями, проводивший последнее время неизвестно где, он молча и с удовольствием окропил колеса спального вагона. Молча же протянул изумленному проводнику билет, вошел в свое незамысловатое купе, достал из кармана свой нехитрый завтрак: луковицу да шматок севрюги.

Поезд тронулся. И прошлое осталось на перроне старозаветным чучелом.

Так думала Катя, во все глаза глядя на удаляющийся башенный кран.

Так думал и Отец Прокопий. Крест на крест помахивал он кукишной щепотью отстающему от поезда куполу церкви, церкви еще совсем недавно такой родной и близкой…

17.“Кому – пирог, кому – разлука”

А город во всю жил своим урбанизированным настоящим.

Как предписывается популярным руководством по флирту, Айша опоздала к месту встречи без двух минут на три часа. И Гнудсон, как предполагается, простил ее. Пометил лишь:

– Боюсь, что матушкин пирог с крольчатиной может нас не дождаться. Ты же знаешь – эти чертовы черномазые братья и сестры всегда такие голодные. И такие прожорливые…

Айша по памяти надула губки:

– Но я подумала, что лучше опоздать, чем прийти в твой дом в платье, не идущем к твоему галстуку?…

Инспектор чуть собственный язык не проглотил:

– Откуда ты знала, что я буду именно в этом галстуке?

Айша испытующе посмотрела на него:

– А у тебя есть другой?

– Нет…, – не мог солгать ей на первом же свидании полицейский.

– Теперь уже есть, – покачала неоцененным пробором Айша и со вздохом протянула Гнудсону галстук, – Дарю. Между прочим, это из последней коллекции «Чипполино». Можешь одеть его в следующий раз. Только предупреди, чтобы я с платьем не оплошала…

Гнудсон застенчиво и как бы небрежно сунул подарок в брючный карман:

– Обязательно… Спасибо… И идем…

Айша еще разок глянула на себя в витрину и решилась:

– Бежим. Летим. Я специально ничего не ела сегодня с утра и так хочу впиться своими зубами в хорошо перченый кроличий бочок…

Гнудсон был единодушен:

– И я тоже хочу в бочок…

И они рванули было за угол, но тут же столкнулись нос к носу с прогуливающимися по улице Чикитой и Большим оленем. После случившегося с девушкой родители ни на минуту не оставляли ее дома одну. Дипломата же попросили приглядывать за ней во время выходов и выездов. Б.О. был на седьмом небе от такого поручения.

– Осторожно, дети человека… – проворчал Большой олень встречным пешеходам, прикрывая корпусом очевидные достоинства своей пассии.

– Да это же Гнудсон, – всплеснула холеными руками Чикита, – старший капитан, вы меня не узнали?

Полицейский лукаво опустил уголки своих толстеньких губ:

– Конечно, узнал, госпожа Каплан. Это мой служебный долг – знать в лицо детей таких клиентов. Когда это требуется, разумеется…

– Ну, бросьте, бросьте эти никчемные субординации, – замахала леопардовой перчаткой Чикита. – На улице, когда не видит мама, я такая простушка. Тем более, что мы с вами официально знакомы. Помните прием в «Дипломате»…

Гнудсона этот посыл несколько передернул:

– Конечно, как не помнить. Я еще там на чьем-то банане задом по лестнице съехал. Два раза…

– Ну же, – улыбнулась Чикита, – в таком случае представьте меня своей очаровательной спутнице…

Гнудсон повернулся к своей пэри:

– Айша, это Чикита Каплан – дочь…

– Знаю-знаю, – дернула его за портупею Айша, – я видела вашу фотографию в газетах. Почти каждый день, почти в каждых новостях перемывают вам косточки. И, наверное…

Гнудсон поспешил заткнуть ей язвительный рот:

– Уважаемые Чикита и Большой Олень, это – Айша, моя…

Айша ощутимо натянула портупею:

– Твоя…

Но Гнудсон с честью вышел и из этой криминальной ситуации:

– Моя замечательная знакомая…

– А это, дорогие мои, самый большой в мире олень – посол Лафландии…, – перехватил инициативу в свои ловкие руки и тут же расшаркался Б.О. лично, – Олень не только большой, но и голодный как серенький волчище. Мы желаем перекусить в какой-нибудь достойной забегаловке. Нас, видите ли, уже тошнит от официальных фуршетов с лягушачьей икрой. Может, обозначите какое-нибудь отвечающее пищеварению заведение. Ну, конечно, и чтоб по скромному дипломатическому карману…

Айша указала было рукой за угол:

– Там есть неплохой китайский ресторан…

Но ее неожиданно прибил по плечу Гнудсон:

– А может, вы вдруг хотите вкусить самой разнастоящей негритянской еды с пылу с жару? Приглашаем вас к нам на пирог с кроликом…

– Пирог с кроликом, – плотоядно задумалась Чикита, – Как это романтично: пирог с кроликом и Большим Оленем… Хочу-хочу…, – захлопала она в ладоши.

– Замечательно, Чикита. Я тоже никогда не ел разнастоящей негритянской еды, – поддержал ее Большой Олень, сглатывая все прибывающую слюну.

Гнудсон же еще подлил масла в огонь:

– А на десерт у нас игра… Но правила мы вам потом объясним. А то, еще передумаете…

И они быстренько и вчетвером вломились к родителям Гнудсона, где уже во всю шел пир горой.

Первый, недождавшийся гостей пирог был давно съеден в полприсеста. В один присест доедался второй. По заданной программе румянился в печи третий.

– Какие у нас сегодня гости, – обняла толстушка Рони каждого из пришедших. – Сплошной верхний свет. Присаживайтесь и будьте как у меня дома. Расслабьтесь, вкушайте и переваривайте…

– Да уж, давненько к нам не забредали официальные делегации, – троекратно расцеловал всех крест на крест Джони и прослезился на сторону.

– Какие чистенькие, – кусали, щипали и исподтишка мазали кетчупом гостей Бобби, Чарли, Кристи и Молли.

– Угощайтесь, – вытащила Рони из духовки вовремя подошедший пирог. А когда гости набросились на отменно запеченного под тестом кролика, поманила Гнудсона на кухню.

– Да, мама…, – выскочил он из-за стола, крепко сжимая в кулаке перченую добычу.

Рони наставила руки в боки:

– И что ты удумал, сынок?

– Мама, что беспокоит тебя, ням-ням? – с полным ртом непонимающе пожирал ее глазами Гнудсон.

– Это твоя девушка? – указала Рони сквозь щель в занавеске.

– Чикита? Нет, упокой господи, – чуть не поперхнулся инспектор, – Она невеста то ли нефтяного миллионера, то ли вот этого дипломата. Мне она не по зубам…

Рони облегченно дыхнула:

– И слава богу. Смотри, какая она худая и прожорливая…

Гнудсон пытался глотать крольчатину без лишних слов:

– Ну что ты, мама. Чикита далеко не худая. В самый раз по антропологии – не убавить, не прибавить и грамма. А то, что ест таким манером, так просто люди оголодали на своей нервной работе…

– А эта? – Рони снова ткнула пальцем в занавеску.

– Айша? – остановил жевательные фрикции сын, сделал паузу и утвердил: – Да, но, увы, она еще не стала моей…

– О, господи, и не дай бог…, – затрясла всей своей квашней Рони, – Зачем тебе эта желтая? У них свои законы – у нас свои. Мы же имеем совершенно разные культуры, мировоззрения, моральные и социальные ценности, материальные стимулы… И кожа у нас разная. Она желтая и должна выйти за желтого. Ты черный и должен жениться на черной… Или хотя бы на такой смуглой как Чикита… Но какая она худая, эта Чикита, килограммов семьдесят не больше…

Гнудсон проглотил пирог, но не материнскую речь:

– А я-то всегда считал тебя антирасисткой и где-то даже аристократкой…

Рони монотонно зашагала по кухне:

– Ну, на словах-то мы все готовы выйти замуж за белого или за красного. Но тут же вопрос выживания расы. Пойми. Женишься ты на желтой, и у тебя будут потом цветные дети. У тех будут свои цветные дети. У тех свои. Пройдет несколько десятков лет и от черных людей камня на камне не останется. Все станут как разные цвета радуги. Только черного не будет в этом спектре. И я не хочу, чтобы в этой вселенской трагедии был виноват мой сын…

– Но, мама…, – схватился за ее голову Гнудсон, – Я…, я люблю эту Айшу…

От неожиданности Рони даже присела на кухонный комбайн:

– Что ж ты мне сразу об этом не сказал, сынок. Как я счастлива, что наконец-то у нас дома появилась девушка, которую любит мой чертов черномазый сын…

И Рони тут же прижала его к своей многострадальной широкоформатной груди. А потом, наполовину высунувшись из кухни, прокричала через весь стол:

– Джони, у меня будет сноха.

– Не торопись, мама…, – потянул ее за руку Гнудсон.

– А у меня, стало быть, появится невестка, – вскочил в восторге на стул Джони и в босую оттарабанил танец «сват-сват-пересват».

– Похоже…, – медленно поднялась со своего места Айша. Но ее тут же осадили набросившиеся со всех сторон Бобби, Чарли, Кристи и Молли:

– Сестренка, сестренка…

– Айша, я люблю тебя, – бросился к столу Гнудсон, стараясь удержать инициативу под контролем. – И хочу жениться на тебе…

– Это так неожиданно, – совсем растеряла свою хваленую обороноспособность Айша, – У нас на Востоке подобные предложения рассматриваются минимум в течение четырех лет…

– Но мы же на Западе, – заметил Большой олень, отгрызая кролику ухо.

– Какой ты умница, – резонно погладила его по загривку Чикита.

– Мы действительно на Юго-западе, – согласилась Айша и с намеком показала Гнудсону палец.

Рони тут же набросила на него давно припасенное в кармане колечко:

– Когда-то прапрадед вставил его в нос моей прапрабабушке. И они были счастливы вместе на плантации целых пятьдесят семь лет… Да благословит вас господь…

Рони чуток всплакнула, но, вспомнив, что это не похороны, тут же остановила в момент заунывно затянувших следом ей домочадцев:

– Дети. Игра отменяется. У нас будет обручение. Зовите всех соседей. Пусть тащат с собой всех своих кроликов и вертопрахов…

– Ура, – закричали Бобби, Чарли, Кристи и Молли. Размахивая обглоданными тазобедренными суставами кролика, бросились они к ничего не подозревавшим соседям.

И уже через полчаса весь спальный микрорайон утонул в громе тамтамов и туттутов. К этим замечательным звукам энергично подмешивался мелодичный дребезг китового уса. Это Большой олень виртуозно подыгрывал африканскому оркестру на своем карманом инструменте.

Но играл Большой олень недолго. Понаблюдав за его ловкими пальцами и губами, к нему причалила мясистая, грациозно размахивающая своими культивируемыми бедрами, и при этом практически совершеннолетняя Молли:

– Не хотите ли потанцевать, как придется…

Большой олень легкомысленно встал.

– Убью, – неожиданно для всех прошептала на это Чикита.

– Убьет, – оглянулся на Чикиту Б.О., нечаянно дотронувшийся до еще непаханой целины своей разгоряченной партнерши…

«Странные звуки» – подумал Костас, мчащийся на бешеной скорости к дому отца. Он однако не стал заворачивать на барабанный призыв и через пять минут был в таком с детства знакомом кабинете.

Нисколько не тушуясь, Пиль с порога пошел на пролом:

– Катя, исчезла. И не отпирайся, исчезла из-за тебя, отец…

– Так уж и из-за меня…, – поморщился старик.

Но Костас выхватил из кармана конверт и поднял его над собой как флаг:

– Да, вот ее прощальное письмо. Я искал Катю весь день, всю ночь. Объездил все вокзалы, аэропорты, но не нашел. Как ты мог разрушить мое счастье, отец? Иль ты мне не отец?

– Отец, клянусь матерью, отец, – испуганно замахал руками Пилеменос Старший, – Но ты же еще не знаешь, что это такое – настоящее счастье…

Костас утер нос:

– Теперь, когда ты лишил меня его, я знаю…

Пилеменос попытался сладить с ним путем увещеваний:

– Забудь о Кате. Ты женишься на Чиките Каплан и будешь иметь все, что хочешь, к тому, что имеешь сейчас…

Но сын был тверд как спрятанные в подземельях Мойши алмазы:

– Ни в жизнь.

Тогда Пилеменос решил прибегнуть к прессингу:

– Подумай. У меня есть рычаги воздействия на тебя…

На это Костас выдал неожиданный финт:

– Если ты имеешь в виду наследство, полногабаритную квартиру на Блин-Бил-Хилз, то мне ничего этого не нужно… Я ухожу из дома…

– Ха-ха-ха… Как смешно, – окончательно вышел из-за стола и из себя в этот момент старик, – Ты ведь ничего не можешь без своего отца. Даже на телевидении ты держишься благодаря мне, моим деньгам, моим связям…

– Неправда…, – подозрительно нахмурился Костас.

– Правда, сынок, – указал на стеллажи с документами Пилеменос, – Жестокая, жесткая, но правда. Если не веришь моим бумагам, то попроси у своего продюсера договор о трансляции твоей обезьяньей передачи. И спроси у хозяина телевизионного канала, что для него такое – старик Пилеменос. Почему это лучшее вечернее время в эфире предоставляется тебе, а не сыну Фекроллера, не снохе Дю Понтаса, не племяннику Цубимиши? Разве их передачи хуже? “Лоходром по пятницам”, “Телебутылочка”, “Два туфля – пара”… Будь они на экранах в твое время, их рейтинги были бы не ниже. Но я купил это время. И это благодаря мне ты можешь привлекать спонсоров и рекламодателей. А без них у тебя не будет ни шиша, ни зарплаты, ни самой распоследней девки с самой зачуханной панели…

– Так, значит, ты все это мне устроил. А я-то думал, что добился сам, своим трудом…, – рванул на себе Костас крепкие в мать волосы.

– Это была отеческая забота, – погладил старик сына по устоявшей макушке, – В бизнесе родственники должны помогать друг другу… После свадьбы мы будем помогать Капланам. Капланы будут помогать нам…

– Я понимаю, – поднял голову Костас, – Тебе нужны деньги и связи Капланов. И тебе глубже некуда наплевать на счастье единственного сына… Что ж, тогда мне наплевать на твою отеческую заботу. Я ухожу из дома…

– Не дури, – бескрайно обеспокоился Пилеменос старший, – что ты будешь делать за нашим хлебосольным порогом…

Костас решительно встал на свои неокрепшие еще от нервных переживаний ноги:

– Я найду Катю, живой или мертвой. И, думаю, я смогу заработать по крайней мере на кусок батона и на раскладушку для себя и своей любимой.

Пилеменосу старшему ничего другого не оставалось, как достать из-под полы известную папку:

– Ты хочешь создать семью с этой девкой?

Но Костас и глазом не повел:

– Как ты смеешь оскорблять ее?

Старик лихорадочно зашуршал бумагами:

– Посмотри. Это она оскорбляет тебя и меня. Ее родители – обыкновенные строители.

– Ну и что? – откровенно изумился сын, – Разве строители не такие же люди, как мы с тобой. Разве у них нет головы, или они лишены избирательных прав?

– Хорошо, – Пилеменос вынул из папки фотографии, – Я хотел как можно безболезненнее, но ты меня вынуждаешь. Знаешь, кем была твоя Катя раньше. До того, как встретила тебя?

Сын был непрошибаем как в бронежилете:

– Не знаю. И даже, если бы это было нечто самое ужасное в мире, то все равно для меня не имеет никакого значения. Видишь ли, отец: любовь больше, чем правда. Пора бы тебе это уже зарубить на немолодом носу. Так что прощай, мой разъединственный отец…

Пилеменос старший заметался по кабинету, теряя фотографии и самообладание:

– Ты не можешь уйти так просто…

Но сынок был по-отцовски предельно жесток:

– Прощай. И подумай, что ты будешь делать на старости лет один на один со своими пресловутыми деньгами и связями. Без сына, без невестки, без внуков, без правнуков…

Костас хлопнул дверью. А старик просто рухнул на натуральное ковровое покрытие. И руки, и ноги отказались служить ему в такой ситуации. Пилеменос старший мог лишь жалобно стонать лежа:

– Не оставляй меня одного, сынок…, не оставляй меня одного…

18.“Большие поиски ”

В определенных столичных кругах царили переполох, суматоха, суета и маята. Письма, хотя и с некоторой задержкой, но дошли абсолютно до всех адресатов.

Чикита перечитала полученную открытку аж двадцать четыре раза. Она была не в силах поверить, что Катя безвозмездно отказывается от Пиля в ее пользу. Прочитав двадцать пятый раз, прошептала:

– Эта девушка достойна уважения. Она просто не Катя, а святая Магдалина. Я буду любить ее на расстоянии как родную сестру. А Константина, Константина, я…

Здесь горло ее перехватило судорогой волнения, и Чикита пристально посмотрела на две фотографии, украшавшие ее стол. На первой в шикарном белом костюме стоял под курчавой пальмой во весь свой независимый рост Пиль. На другой в расшитой жемчужным бисером шубе во весь свой сомнительный рост распластался на льдине Большой олень.

Чикита пододвинула поближе к себе Костаса. Потом Большого оленя. Затем взяла на руки обе фотографии. Взвесила все «про» и «контра». Попридержав сентиментальные слезы, решительно набрала номер Костаса.

– Хозяина нет дома, – ответил Чиките дребезжащий от плача голос, – Константин покинул апартаменты. И не обещал вернуться…

Тогда она позвонила Долорес в консерваторию:

– Мама, что происходит? Где Костас?

– Никто не знает, – несколько озабоченно ответила мать ее, – Мне звонил его отец. Старый Пилеменос тоже ищет. Сейчас они вместе с Мойшей объезжают подходящие для обитания Константина заведения…

И, действительно, старик Пилеменос в обнимку с Мойшей посещали все кабаки, наркопритоны, заглядывали также и в реанимационные отделения городских клиник, и в морги.

В одной из камер длительного хранения они наткнулись на хрупкое тело Айши.

– Осторожно, пожилые люди. Я еще не дохлая, – буркнула она, отброшенная животом Пилеменоса на стол для вскрытия и трепанации.

– О, извините, – помог ей старик встать, – Мы не надеялись здесь наткнуться на столь живое существо…

– И я тоже боюсь, что она не настолько жива…, – грустно констатировала девушка.

Пилеменос посочувствовал было:

– Вы потеряли мать?…

– Не, – успокоила его визави, – Но Катя была мне больше, чем мать. Мать, бабушка, сестра, тетя, свекровь, свояченица – все в одном лице…

Пилеменос одобрительно кивнул головой:

– Красивое имя – Катя…

– Она и сама была неимоверна красива…, – привздохнула Айша.

– Знавал я одну Катю, – томно потянулся старик, – но вряд ли она могла быть вашей подругой. Та Катя работала на частном телеканале и вам была не че…

– Катя Андреева? – перехватила его Айша на взлете мысли.

– Катя Андреева… – самим эхом прозвучал Пилеменос, – Но…

– Но я действительно ее подруга. Вы что-нибудь знаете о ней? – затормошила Айша живого старичка.

Тот безутешно развел рукавами богатого плаща:

– Ничегошеньки… Но может быть, вы знаете что-нибудь о ее, о ее… знакомом Константине Пиле…, Костасе Пилеменосе… Я…, я его отец…

Айша с подозрением осмотрела собеседника:

– Точно, у нее был жених с таким именем. Почти с таким… Вы же не будете утверждать, что являетесь тем самым Пиле…

– Буду, – не стал ее обманывать старик, – я как раз и есть тот самый Пилеменос. Несчастный Пилеменос…

Айша прикусила губу:

– Значит, вы его отец не на шутку?

– Значит, не на шутку…, – вновь уподобился эху миллионер.

– И Пиль тоже пропал?

– И Пиль тоже пропал…

Девушка его не обрадовала:

– К сожалению, о местопребывании Константина ничего не знаю…

Они посмотрели друг другу в скорбные глаза и тут же ужасно заторопились взаимообязать:

– Если вы вдруг хоть что-нибудь узнаете о нем…

– И если вы хоть что-нибудь узнаете о ней…

Но в такой разговор вмешался засмотревшийся на изящную как рисовый стебель девушку Мойша:

– Давайте-таки объединим наши усилия. Это будет намного эффективнее, мои любезные партнеры…

Айша согласно кивнула. Ей поддакнул и Пилеменос:

– Да-да…

Обсуждая план совместных действий, все трое вышли на крыльцо морга. И тут же к ним вихрем подлетела машина с полицейской мигалкой и невыносимо пронзительной сиреной.

Из автомобиля автоматной пулей выскочил Гнудсон:

– Айша, я места себе не находил. Ты же вышла на пять минут в аптеку. Я ждал пять часов. Не нашел тебя ни в аптеке, ни в магазине. Обыскал весь город: парикмахерские, вертепы, помойки… Я прочесал все кладбища. И был прав, что заехал в морг. Наконец-то нашел тебя… Я так волновался… я чуть с ума не сошел.

Но Айша отстранила его нежные объятия:

– Извини, милый Гнудсон, просто я нашла в ящике письмо от Кати. Представляешь: она ушла в никуда. И я сразу же бросилась искать ее. Извини, что забыла предупредить тебя. Но боюсь, что в таком состоянии подруга может наделать глупостей. Катю надо срочно и обязательно найти…

– И Костаса, – вставил слово старик Пилеменос, – Я в полном отчаянии, Гнудсон. Я готов заключить с вами любой контракт, только верните мне сына. Живым или мертвым. Пусть женится, на ком хочет. Я много думал. Я многое передумал. Я согласен на все его заморочки… Я ведь сам когда-то женился практически по своей воле…

– Давно бы так, – покачала головой по-восточному рассудительная Айша, – и не стояли бы мы сейчас здесь, как китайские болванчики…

– Умная мысля приходит опосля, – вздохнул Мойша, прикидывая что-то на калькуляторе.

– Мне не нужно ничьих нетрудовых доходов, – остановил Мойшу вполне приличным жестом Гнудсон, – Слава богу, у нас в полном объеме выплачивают зарплату и социальные пособия. Я буду искать вашего зятя… И вашего сына, – обратился он уже к Пилеменосу, – также как и Катю, исходя лишь из своего священного служебного долга, то есть для вас всех – безнакладно…

– Как я люблю тебя, мой честный инспектор, – обняла его Айша, сбросив с себя восточную стыдливость и белый, пропахший трупами, халат.

Гнудсон огляделся было, но в это время к крыльцу поднеслась еще одна машина. Из нее другой автоматной пулей выскочила Чикита. Увидев всех с постными физиономиями и хватанув мертвецки пахнувшего воздуха, она тут же завалилась в обморок.

Только через час ее удалось привести в чувство меры, не сходя с пресловутого места. Разумеется, первыми словами Чикиты были:

– Он здесь?…

Любопытствующей ответила от души хлеставшая ее по зажиточным щекам Айша:

– Если ты имеешь в виду Костаса, то его здесь нет. Здесь вообще, к сожалению, нет никого из знакомых, родственников или соседей… Вставай… Хватит отдыхать, когда другие пашут…

– Слава богу, – поднялась с бетонного пола изрядно потрепанная Чикита – Хорошо, что меня не видела, мама. «На холодном полу, голой попой…»

– Если ты таки хочешь, дочка, я могу тебе это сказать…, – вынырнул из-за широких спин Мойша.

– И ты, отец, здесь, – хлопнула своими удлиненными ресницами Чикита, – Надеюсь, ты ничего ей не скажешь – мама не переживет. Лучше прижми единственную и неповторимую дочурку к своему благородному сердцу…

И отец обнял дочь. И дочь обняла отца. И все присутствующие, глядя на них, смахнули со своих глаз по паре дежурных слез.

Оторвавшись от Мойши, Чикита вопросила:

– Я объехала уже всех его знакомых. По пути завернула сюда. Но если его и здесь нет, то где же он?

– Да бес его знает, – пожал плечами Айши Гнудсон. – И Катя вот тоже никак не востребуется…

– Но мы не можем стать жертвами обстоятельств, – провозгласила восточная мудрость.

– И ждать милости от муниципалитета, – несколько искоса взглянула на Гнудсона Чикита, – мы должны…

Она собралась было произнести поджигательную речь, но тут к ступеням подкатил еще один автомобиль. С шикарными дипломатическими номерами.

Из автомобиля, зацепившись чем-то за зеркало, едва выкарабкался Большой олень.

– О, дорогая Чикита, – кинулся он к девушке, – ты, как всегда, живее всех живых. Твоя мать сказала, что не знает, куда ты намылилась. А мой братский консультант посоветовал мне в первую очередь заглянуть в морг…

Чикита молча бросилась в его объятия и растаяла в них, в таких не по северному горячих.

– Осторожнее, молодой человек, осторожнее, – шепнул ему по старой памяти на ухо старик Пилеменос, – Товар помнете…

– Крепче держитесь там за что попало, – шепнул на другое ухо легко адаптирующийся к переменам Мойша.

Большой олень дипломатично сначала прижал к себе Чикиту, а затем отпрянул. Он шумно втянул в себя воздух и, принюхавшись, а также выяснив, в чем дело, вынес вполне подходящий вердикт:

– Давайте-ка создадим поисково-спасательный штаб. Так у нас всегда делают, когда напрасно ищут кого-нибудь в тундре. А чтобы не волновать общественных обывателей и не допустить утечки в желтенькую, извините Айша, прессу, заляжем в нашем посольстве. Идет? Ставим на голосование…

Ряд искренних рук взметнулся над крыльцом морга. И уже через мгновение отчасти подержанные автомобили колонной неслись к посольству Лафландии.

Там все участники поисков склонились над картой города. Не мешкая, распилили ее на квартальные кусочки. Большой олень произвел немногословную раздачу:

– От сих пор до сих вам, Пилеменос… Этот кусман, вам… Этот шматок тебе…

Поиски начались.

Как один ушли на прочесывание вверенной территории все сотрудники службы безопасности посольства Лафландии. Следом за ними отправились бойцы невидимого фронта, входящие в частные охранные структуры Пилеменоса и Каплан.

Этих сил оказалось, однако, маловато. И тогда, посовещавшись, штаб решил привлечь ближайшую общественность. На прочесывание выдвинулись патрульные парочки: легко откликнувшиеся на несчастие Джон и Рони, Бобби и Чарли, Кристи и Молли, имеющие свой интерес Айша и Чикита, расчетливый Мойша и не очень довольная Долорес:

– Не нравится мне такое поведение жениха, но уж если моя дочь хочет…

– Хочу, мамочка, – капризно надула губки Чикита. – Ну, пожалуйста…

Для верности всем на руки распечатали и раздали фотографии канувших в неизвестность. К изображениям Костаса и Кати также до кучи добавили и портрет пропавшего без слов Отца Прокопия:

Гнудсон искал по своему индивидуальному плану. Уходя на задание, он взволнованно бросил Айше загадочную как кость фразу:

– Знаешь, интуиция подсказывает мне, что я ищу нечто большее, чем просто Катя Андреева…

Айша, однако, ничего с этого не нагрызла.

19.“Беглецы находят приют”

Отец Прокопий сошел с поезда в одном из небольших и глубоко провинциальных городов. Там, где его вряд ли вздумают искать привыкшие к столичному комфорту журналисты. Там, где его не сможет найти даже сама святая инквизиция, предпочитающая боле заграничные командировки.

Немаловажно было и то, что именно в этом городке проживал свояк Святого Отца. Сей сообразительный муж и без словесных объяснений мог все понять и устроить беженца по-божески и по-дружески при квартальной церкви. То есть с кроватью, навесом и общей бобовой похлебкой.

Свояк предложил было Отцу Прокопию и свое содействие в плане трудоустройства местным проповедником. Но вновьприбывший не мог проповедовать молча. А обет свой он нарушать не собирался.

Можно было попробовать проповедовать и письменно. Но провинциальные прихожане в связи со своим определенным консерватизмом вряд ли бы оценили такой подход в полной мере.

Конечно, никто бы не укорил Святого Отца, если бы он и вовсе не работал, а сидел на шее у монашеской братии, ножки свесив. Покусывал бы куличи, припиваючи святой водой. Почитывал бы «Невероятные приключения Иисуса на земле и в небесах», «Иуда – двойной агент» или «Последнее Послание Иакова Матфеем».

Но нет, Отец Прокопий был слеплен не из пирожкового теста. Хоть и не дурак он был выпить на халяву, но из-за своего же собственного обета становиться полным нахлебником, эдакой церковной белой крысой, не собирался. Да, он не мог работать губами, как все последние годы. Но в данный момент, вдалеке от своих столичных деловых клиентов, Святой Отец вспомнил, что с детства у него были еще и руки, и ноги, и спина, и все прочее вполне трудоспособное.

Первые дни, размышляя о наилучшем приложении своих способностей, он драил полы в трапезной, чистил обувь сокелейщикам, скалил зубы злым бродячим собакам. В перерывах между этими занятиями, как мог, читал молитвы.

Святой Отец старался ни на минуту не оставаться без занятия. Ибо как только расслаблялся он, так тут же представал перед ним как наяву образ Кати. Он видел ее такой же, как в последний раз: гневной и одновременно столь искусительной в своем смелом, потрясающем любое воображение платье.

Отец Прокопий гнал от себя соблазнительное видение. Но оно являлось ему снова и снова.

«Почему?» – молча спрашивал себя святоша.

– Потому, – ответила пришедшая к нему в послеобеденной полудреме Катя, – После того, как ты дал обет, и исполняешь его, я простила тебя. И вовсе не собираюсь истязать далее постоянным напоминанием о твоем грехе. Прихожу же я к тебе лишь по твоему собственному желанию. Ты ведь только делаешь вид, что гонишь меня. Но на самом деле призываешь…

Слезы, как губку, наполнили бороду Отца Святобартерного. Катя была права. Он хотел видеть ее. Хотел ее…

И от такого прозрения Отец Прокопий в очередной раз становился сам себе ненавистным. Он проклинал своего древнего прародителя – ангела, и лично согрешившего, и вогнавшего в грех всех своих последышей по самое Отца Прокопия колено.

Но от мысленно извергаемых проклятий Святому отцу не хорошело на душе. Да и Катя продолжала являться вновь и вновь. И тогда Отец Святобартерный решил, что молитв и того физического труда, что осуществлял он в церковном приюте, оказалось в глазах бога маловато. Не торопится тот снять с согрешившего наказание, избавить от истязания Катей. Поняв такой расклад, Отец Прокопий отправился в отдел городского трудоустройства, написал записку председателю муниципалитета:

«Есть ли у вас работа, настолько тяжелая, неприятная или опасная, что бегут ее все горожане, но делать ее необходимо? Я готов взяться за такое…»

Чиновник изумился и, хотя Отец Прокопий прекрасно слышал, также ответил ему на казенной бумажке:

«Есть такое дело. Город ощущает хроническую нехватку питьевой воды. С тех пор, как в основной трубе пропали семь водопроводчиков, никто не отваживается спускаться в нее. Люди говорят, что эта труба соединена с адом. И все, кто опускается в нее, отправляются прямым ходом на службу к дьяволу. А наши горожане, так же, как и прочие сельчане, хотят попасть в рай. А труба тем временем засаривается все больше и больше. Так мы скоро останемся без нормальной питьевой воды. По вине то ли дьявола, то ли из-за нарушения техники безопасности…»

Святой Отец, практически не колеблясь, написал:

«Я берусь. Аминь…»

Не без страха спустился он в первый раз в заброшенную трубу. Его окружили мрак, сырость, неясные звуки. В пору было запаниковать, но Отец Святобартерный ощутил невероятный душевный подъем. Чем дальше от поверхности продвигался он по трубе, тем меньше думал о Кате.

Водопровод действительно оказался засорен так сильно, что Святому Отцу пришлось протискиваться по нему ползком, собственным горбом соскребая со стен слизь, водоросли, пиявок, известковые наросты, носом разгребая завалы из веток, окурков, прокладок и прочих бытовых отходов. Как они попали в питьевой водопровод, для новоявленного чистильщика было загадкой.

Трубы, соединяющей город с адом, Отец Прокопий не приметил. Так же, как не нашел и останков семерых водопроводчиков. Он нашел их самих – живых и невредимых.

В один из своих очередных спусков, заглянув в дальнее боковое ответвление трубы, Святой Отец наткнулся на странную дверцу. За ней обнаружил он закрытое акционерное общество «Сифон».

В просторном помещении пред Отцом Прокопием предстали все семь канувших в лету водопроводчиков. По болтающемуся кресту опознав в незваном госте Святого отца, они хором запричитали:

– Не выдавай нас посланник божий. Оставь нас здесь с миром…

Изумился святоша, но сказать ничего не мог. Водопроводчики же, поняв, наконец, что Отец Прокопий нем, как толстолобик, протянули ему ручку и накладную:

– Пишите на ней, другой бумаги нет…

Гость вывел: «Но почему?»

Водопроводчики опять же хором вздохнули, усадили Отца Святобартерного, и сами расселись вокруг него:

– Это длинная история…

Один из водопроводчиков откашлялся и поведал:

– Все началось с меня. А вернее с моей жены. И двух лет не прошло с нашей свадьбы, как помешалась она на своих телесериалах. Ни днем не оторвешь от телевизора, ни ночью. Ест ли она, пьет ли, но так и щелкает по всем каналам и меня ни к эротическим шоу, ни к телевизионным играм, ни даже к самому футболу ни под каким предлогом не подпускает. И второй телевизор покупать не разрешила, скряга… Первое время я к друзьям ходил. Но ведь не набегаешься каждый день. У них тоже своя частная жизнь есть… А потом вот при чистке трубы это помещение нашел. С заначки телевизор приобрел. Стал сюда залезать на футбол. А как появилась «Угадай обезьяну», и жена и эту передачу не стала мне давать смотреть, так и вовсе я поселился здесь, в заброшенном подвале. Электричество, вода, тепло, инструменты и образование есть. Начал потихоньку фильтры для молекулярной очистки воды производить, да в город через мужика одного продавать. Нашел я его в трубе полуживого: жена избила и в колодец выбросила, думала, мертвый. А я пострадавшего выходил. Но оставаться он здесь не захотел, вернулся наверх посчитаться с супругой. А как дела с ней урегулировал нужным образом, так со мной бизнес наладил. Зарегистрировал фирму. Рекламу дал. Продает мои фильтры. И еще прокладки, штуцера, вентили. Мы теперь много чего всемером производим…

– Да, – закивал второй водопроводчик, – мы здесь хорошо живем.

Трудимся на благо общества, детям кое-какое наследство оставим. И все это без издевательства со стороны жен. Прикинь, Святой Отец, моя заставляла меня после каждого завтрака, обеда и ужина крошки за собой со стола убирать. Пинцетом…

Не выдержал и вмешался третий водопроводчик:

– А моя детей на меня науськивала. Только я какой промах совершу, тряпку там уроню или чайник с кипятком, так она тут же сыну с дочкой: «Смотрите, не будьте таким растяпами, как отец…»

Подал голос и четвертый:

– А моя выпить мне не давала. Совсем. Ни грамма. А мне много ли нужно было? Раз в неделю пару пивка за воротник залить. Мы же водопроводчики, а не сантехники или сапожники какие-нибудь. Но она разницы не понимала…

Четвертого поддержал пятый:

– Да, и моя тоже говорила: «Никаких тебе друзей-алкоголиков. Дома сиди. На глазах моих будь, ирод…»

Шестой и седьмой буркнули:

– Та же история…

Слово снова взял первый:

– В общем, сбежали мы от своих жен, святой отец. Разделяет нас теперь защитный слой земли. И супругам, и нам от такого разделения только лучше. Никто ни кому нервов не мотает. Не выдавай нас…

Почудился Прокопий, но, следуя ветхому завету «не заклади», решил оставить беженцев как есть, начертал на накладной: «Бог вам судья. Живите и ждите определения всевышнего. Молитесь почаще…»

Обрадовалась водопроводная семерка и напоила своего гостя чаем, пообещала в свободное от штуцеров время помогать ему в подземных раскопках.

Каждый день спускался Святой Отец в трубу. Скреб, чистил, гонял чаи с водопроводчиками. Слушал их ужасные истории о подлой сущности женщин. И, кажется, совсем переставал думать о соблазнительной блондинке.

А Катя сошла на той же станции, что и Отец Прокопий. Она не имела здесь ни свояков, ни просто знакомых. Сошла абсолютно наобум. Глядели они с Отцом Прокопием в разные стороны, потому и не заметили друг друга на перроне.

Прямо на вокзале набрела Катя на небольшое кафе. Подошла вплотную к его шефу и, не раздумывая, взяла быка за рога:

– Вам нужны официантки?…

Катя не боялась, что ее раскроют. В поезде она смыла с лица всю косметику, а без макияжа ее не узнала бы и мать родная.

Так и случилось. Хозяин рассматривал бывшую телезвезду всего лишь как соблазнительную безработную:

– Для тебя, красавица, всегда…

Катя устало поморщилась:

– Только, пожалуйста, без этих рудиментов…

– Ладно…, – махнул рукой уже облизнувшийся было хозяин, – Черт с тобой, нам действительно нужны официантки. Наши девчонки здесь все с ума просто посходили. Стукнет ей восемнадцать и как приспичило: ту же ночь – в подходящую кровать, а утром – замуж. А там пошло и поехало. Одного родит, второго, третьего, четвертого, пятого, десятого… Какая уж потом работа. Только на транзитных наемниц и приходится надеяться… Иди получай спецодежду. И не боись – не обижу во всех смыслах…

Так Катя с пылу с жару стала рядовой провинциальной официанткой. Однако уже через неделю она выиграла городские соревнования «Гарсониха года» и была признана лучшей разносчицей местного общепита со всеми оттуда сюда вытекающими.

Катя старалась с головой уйти в работу. Старалась не думать о своих бедных родителях. Гнала прочь мысли, напоминающие о столичной жизни. Шептала себе:

– Забудь о прошлом в настоящем. Сверкающие проспекты, жизнь с Константином под одной крышей, телевизионное мессианство – все это не для тебя, провинциальная официантка. Мир жесток – знай свой шесток…

Она как пчелка жужжала по кафе, легко вытягивая денежную пыльцу из карманов проезжающих. Они так засматривались на разжигающую аппетит официантку, что съедали зараз по три порции цыпленка особо крупных размеров. Если же Кате приходило в голову предложить:

– Шампанское, пиво, водку на десерт?

Они безоговорочно соглашались:

– Да, если на десерт, то пожалуй…

Разумеется, сообразительный хозяин в ней просто души не чаял. И хотя порой заглядывался на прелести Кати, торчащие во все стороны из-под спецодежды, клятву свою блюл очень свято. Воли себе не давал, да и клиентов возбужденных одергивал, приструнивал, а то и отстреливал, приговаривая:

– Забудь о постели всяк сюда входящий. Здесь же написано «Кафе», а не «Бордель»…

Катя за такую отеческую заботу иногда целовала хозяина в его красный административный лоб. После очередного такого нежного прикосновения он даже переименовал свое заведение из невзрачного «Привокзальное» в гордое и вдохновляющее «Удовлетворение». (В скобочках для проезжающих мимо иностранцев местный полиглот нацарапал «Сатисфекшн фор ю»).

На подъездных же путях по распоряжению хозяина установили указатель «Иди и получи». И неискушенный таким подходом местный клиент попер к ним как горбуша на нерест. Пришлось даже закупать новые столики и стулья, а Кате повышать зарплату.

И она такими складывающимися обстоятельствами была и весьма, и вполне довольна. Ей нравились грубоватые, но от чистого сердца комплименты местных разбитных мазуриков:

– Катя, я б повесился меж твоих ног…

– Эх, Катюша, твои груди как груши с сельскохозяйственной выставки…

– Твой стан не меньше полевого…

Ей нравились и их чаевые. Вместе с зарплатой Кате хватало не только на приличную квартиру и кружевное белье. Кое-что оставалось и для банковского счета, на который она по приезду положила все свои средства, заработанные в большом городе по линии телевидения.

Банковский счет ее увеличивался в том же темпе, что и живот: медленно, но верно. Катя прикидывала, что накопленных средств ей должно было вполне хватить на вынужденную с одного момента безработицу, на все расходы, связанные с предстоящим появлением на свет ее малышек.

Катя покойно ждала того момента, когда они вежливо постучатся в ее живот и попросятся:

– Мамочка, пусти нас, пожалуйста, погулять на улицу.

Она представляла себе, как блаженно распахнет им этот удивительный мир. Как они войдут в него, крепко держась за руки. Дети будут помогать друг другу в детском саду, в школе и дальше по жизни.

Они обязательно поступят в институт, окончат аспирантуру, станут большими учеными. Разработают таблетки от всех болезней, от голода и от холода, от безработицы и от войны, от социального неравенства и вообще от всеобщей несправедливости. Их имена обязательно впишут куда-нибудь большими буквами. А они, выступая на симпозиумах, конференциях и прочих награждениях, будут смахивать чистосердечную слезу:

– Своими достижениями мы обязаны прежде всего нашей маме – Екатерине Фоминичне Андреевой. Именно она распахнула нам этот удивительный мир…

20.“Пиль в переделке”

Пиль убежал из дома без копейки и без самой завалящейся кредитной карточки в кармане. Целый день бродил по улицам, не разбирая дороги, все дальше и дальше удаляясь от делового центра. То и дело бросался к прохожим:

– Вы не видели здесь девушку. Рост выше среднего, блондинка, девяносто-шестьдесят-девяносто, ангел во плоти…

– Если б ты хоть портрет показал, парень, а так со слов…, – жали плечами как никогда участливые прохожие.

Полицейские, заглядывая в его безумные глаза, отдавали честь и завистливо отпускали:

– Бывает такое в жизни, парень, ты уж крепись…

И он крепился, пока желудок не потребовал хлеба насущного и желательно сдобренного существенным куском корейки. В животе так настойчиво взяло за горло, что Костас растерянно остановился, где пришлось. И впервые за все бродячее время попытался трезво оценить ситуацию.

Дома его, разумеется, ждал ужин. Там в уютной как всегда столовой на дубовом столе на парчовой скатерти на фарфоровой посуде с фамильным вензелем Пилеменосов лежали птица, рыба, мясо, соя, сало, крабы, колбаса… В благородных пыльных бутылках томилось отличное выдержанное вино: пино, шато, портвейн…

Сквозь его тонкие губы хлынули обильные слюни. Но Костас твердо их сплюнул:

– Ни хрена, перекуемся…

Разумеется, он – гордый отпрыск Пилеменосов, не мог вернуться, ни солона нахлебавшись. Потому и лег спать под забором на чужой до дыр зачитанной газетке. Впервые в жизни лег спать на голодный желудок. И впервые в жизни не мог уснуть.

Он то сладостно думал о Кате, то гневно продолжал спорить с заблуждающимся отцом, то отважно дрался за теплую газету с местными кошками и собаками, то до крови чесался, нахватавшись от нечистоплотных животных таких же, как и он сам, голодных блох.

– Нет, так жить не годится… – резюмировал Костас с первым лучом света в витрине магазина, – Парень, у тебя есть руки, голова, образование, желание, потенция, в конце концов. Ты должен жить достойно, а не скитаться по помойкам: блох кормить курам на смех. Ты должен обеспечивать и себя, и зарабатывать на жизнь своей будущей семьи. Ты должен доказать и себе, и отцу…

И как будто национальный гимн зазвучал в его голове. Пиль, решительно встав с колен, в клочья разорвал шевелимую насекомыми газету:

– К прошлому разврату возврата нет. Следующую ночь я должен спать под крышей…

Целый день он разгружал машины с овощами, нанявшись в один из оптовых магазинов. И еще разбрасывал баклажаны. Укладывал арбузы. Сортировал картофель. Перебирал семечки. Отделял зерна от плевел.

Плетьми отвисали руки. Ломом ломило спину. Трепыхались ноги. Неприлично пропахла и без того уже неприличная одежда. Но зато он поужинал горячим картофелем, теплой отбивной, запил все это немалым количеством вполне сносного пива.

Ночевал он под крышей, но простыни в этой недорогой ночлежке не крахмалили. Их собственно вообще не было, так же, как наволочек и пододеяльников. Не было и сна. Но не спал в эту ночь Пиль отнюдь не из-за отсутствия постельного белья. Вплоть до рассвета бормотал он и безудержно давил:

– Клопы, оказывается, ничем не лучше блох… Представляю себе Катю в этой конуре. Как она лежит на этом обделанном матрасе. Как по ее белоснежной коже ползут эти чудовища. Как они всасываются. Сначала прозрачные и хрупкие. Потом набухают, наливаются, становятся все толще, все краснее… Бр-рр… Вот вам, вот вам…

Поутру Костас немедля отправился на поиски более походящей и чего-то стоящей в этой жизни работы. Прямо вдоль по первой подвернувшейся под ноги улице.

Невдалеке от вокзала он наткнулся на большое строительство:

– Ага, здесь для человека с головой и здоровым чувством голода наверняка найдется что-нибудь соответствующее.

Войдя на огороженную территорию, Пиль поднял голову и неожиданно для себя засмотрелся на филигранную работу башенного крана.

– Что, сынок, на высоту тянет? – похлопал его по плечу какой-то дед в строительной каске.

– Да, я бы не прочь там поработать…, – ткнул Пиль пальцем в небо.

Дед, не долго думая, проинформировал:

– Считай, что тебе повезло. Нам как раз нужен крановщик. Есть у тебя квалификационное удостоверение?

Костас наглядно похлопал по пустым карманам:

– Нет. У меня ничего нет.

– Ну, тогда извини, – сказал дед и отошел.

А Костас как зачарованный все смотрел и смотрел на кран. Что-то настойчиво влекло его туда, на эту самую верхотуру.

К вечеру к нему снова подкатил тот же касковитый дедок:

– Стоишь?… Я вижу, у тебя стремление есть, и призвание, однако, чувствуется. А призвание, оно ведь нам строителям дороже всех квалификационных удостоверений. У тебя хоть какое-нибудь начальное образование есть? Языки, может, со словарем понимаешь – там наверху ведь надо таблички читать на иностранном и выражаться соответственно: “вира”, “майна”, “чин-чин”…

Костас вдохновился:

– Образование у меня высшее. Выше некуда: “оксфорд” наполовину с “кембриджем” и “масачусетсом”. А языки…, языки полный комплект: русский, французский, немецкий, английский, греческий… Подойдут?

Дедок с сомнением отнесся к такому перебору:

– Ишь разошелся, лапотник. Так я тебе и поверил. А ну: как будет, скажем, по-немецки «Руки вверх»?

Костас тут же выдал:

– “Хенде хох…”

– Ух ты, – положительно удивился дед и мысленно бросил шар в карман претендента, – Верно… А по-английски «твою мать»?

Костасу это было раз плюнуть:

– “Фак ю…”

– Молодец…, – снова одарил его шаром дедок, – А по-гречески

«любовь»?

И вновь Костас отличился:

– “Агапе…”

– Соображаешь, пацан… А «кровать» по-французски?

Ну, это было вообще, как два пальца окропить:

– «Куше»…

– Есть, есть способности…, – пересчитал шары касковитый строитель, – В ученики пойдешь? Три месяца будешь работать только за обед да за ночевку в бытовке. И если дело заспорится, то я тебя к удостоверению представлю…

Костас как никогда был согласен на все:

– Пойду…

Дедок от души прихлопнул его по плечу:

– Ну, тогда заполню на тебя анкету… Фамилия?

– Пилеменос…

Умудренный строительной жизнью наставник косо и одновременно хитро зыркнул:

– Уж не родственник ли ты заслуженному нефтянику?

Костас не отпирался:

– Сын…

Дед поковырял карандашом в носу:

– Еще скажи, что ты – брат ведущего «Угадайки». Вы с ним одного роста. Только тот почище, да попородистее…

Пиль был серьезней некуда:

– Да, я – это и есть он… Надоело вот на экране шутом гороховым прикидываться. Хочется настоящей жизни досыта нахлебаться. Как все пожить…

– Ха, – снова ткнул карандашом в анкету дедок, – Да ты шутник, лапотник. Сработаемся…

Костас таскал на крышу строящегося небоскреба цемент, плитку, арматуру, а обратно обломки, металлические и колбасные обрезки. Разнашивал пластиковую каску. Пытался взобраться на макушку крана за три минуты. Учил технику безопасности и памятку высокомонтажному строителю.

Голова и мускулы его на глазах припухали. Тело от солнца бронзовело и кожа от ветра матерела. Крепчал голос от крепкого мата. Дубела роба от пота и грязи. Костас стал похож на человека труда. И в одно прекрасное дождливое утро дедок припечатал:

– Завтра на экзамены поедем в управление, досрочно. Я сам тебе билет с вопросами вытяну. Не опозорь уж там мои ветхие седины, не посрами…

И Костас не опозорил и не посрамил. Как мог, ответил поочередно на всех четырех языках с ненормативными вкраплениями. И таким образом всего через полтора месяца ударной подсобной работы, а также и параллельной учебы, стал квалифицированным специалистом – крановщиком-высотником.

Дедок в нем просто души не чаял:

– Молодец, лапотник. Будет мне подходящая замена. Когда сойду в долину Стикса, можешь унаследовать мои каску, фуфайку и высотный гульфик…

– Я признателен вам, мастер…, – расчувствовался ученик.

Да, Костас стал настоящим крановщиком. Теперь уже всего за две минуты взбегал на пятьсот семьдесят три ступеньки. Уверенно двигал свою хоботовую махину по рельсам. Сурово кричал ротозеям:

– Поберегись…

После смены Костас обычно брел на поиски Кати. Как мог он искал хотя бы ее следы. Но это было не просто – одновременно Пиль боялся попасть на глаза знакомым, которые бы за не понюшку выдали его отцу. Юный крановщик был уверен, что старик ищет его – как владельцу месторождений, танкеров и нефтепроводов без наследника-то…

Тихонько подкрадывался Костас к прохожим, тыкал им в нос вырезанную из старой «Светской хроники» фотографию любимой:

– Не встречали ли где-нибудь мою невесту?

Прохожие оглядывали крановщика и огорченно кивали головой:

– Только на экране телевизора.

И еще обещали:

– Если увидим еще где, то сообщим вскорости и непременно. Вам по адресу какой больницы сообщить?…

Не улавливая юмора, Костас оставлял адрес строительной бытовки. Другого у него не было.

Вдохновленный такой высокоморальной поддержкой прохожих, он продолжал поиски, также как и свою профессиональную учебу.

Каждый день Пиль дополнительно тренировался на кране, отрабатывая переброску крупногабаритных контейнеров и панелей. Он мечтал так же экстерном сдать и на следующий квалификационный разряд. И в таком случае Костас уже в самом ближайшем будущем мог рассчитывать на приличную зарплату, которая позволила бы ему снять приличную квартиру с приличным трехразовым питанием для своей приличной жены и их троих приличных детей.

– Их обязательно должно быть трое, я постараюсь, – говорил он себе каждый день, протирая штаны и сиденье на своем рабочем месте.

Пиль с удовольствием встречал каждое новое солнце на так полюбившейся ему верхотуре. Он любил вспоминать на рассвете ту самую совместную с Катей вылазку к «Озеру сладких слез».

Костас смотрел вдаль, за светлеющий на глазах горизонт, и урывками смахивал с ресницы слезу соленую, скупую, мужественную. Как хотелось ему вернуться в те дни. В ту сладкую воду. Сладко прижимать к своему телу Катино. Шептать ей в ухо «любимая ты моя» и слышать в свое ухо ответный шепот «любимый, я твоя»…

Чтобы не залазить на кран в травмоопасных предрассветных сумерках, Пиль все чаще оставался на рабочем месте ночевать. В кабине ему было уютно. От кресла исходило такое приятное и как бы родное тепло. К тому же на рабочем месте ему снились такие странные сны, что он легко экономил на кино. То виделась ему мелодрама, то комедия. Снились и боевики. А раз даже приснилась охота. Почему-то на Большого оленя, которому Пиль всегда симпатизировал.

Костас как наяву видел Зураба, сбежавшего из мест лишения свободы. В спортивном костюме с кривым палашом на перевес гнал он по насту Большого оленя.

Большой олень заполошно и литературно матерился, проваливался, и резал в кровь свои мохнатые ноги. Испуганно озирался на крики, доносящиеся с холма.

То вопила богиня охоты – Чикита:

– Ату, ату его… Принесите мне его сердце…

Большой олень из последних сил прорывался к пограничным столбикам. И не плохо прорывался, так как на рогах его болталось уже несколько загонщиков, переоценивших свои охотничьи задатки.

– Ты упустишь его, придурок невостребованный, – кричала Зурабу распаленная охотничьей страстью Чикита.

– Врешь, не уйдешь, – в очередной раз заносил Зураб свой палаш над полусонной артерией Большого оленя. И в очередной раз промахивался. Со свистом.

– Ставлю десять миллионов против твоих пяти, что не упустит, – нашептывал Мойше отец.

– Идет, – сверкал своим бриллиантовым пенсне Мойша в такт скрипке Долорес.

Сквозь крики и визги над снежной равниной лились нежные звуки «Полонеза». Под них с небес кропил всех с парашюта и без разбора Отец Святобартерный.

– Какого рыжего? Именем закона вы арестованы, – заорал в миг отсыревший Гнудсон и прицелился в основание струи Святого Отца.

Но Большой олень, из последних сил совершив гигантский прыжок, ударом левого копыта выбил из рук полицейского его заштатный револьвер.

Раздался подлинный выстрел. Запахло порохом. Земля разверзлась и оттуда, как из бремени, выплыла вверх животом Катя. На белом и легчайшем облаке. В розовом как мечта пеньюаре…

21.“Первая находка”

Неожиданно для самого себя к поисковой группе «Пилеменос-Каплан» на некоторое время примкнул и Отец Прокопий. Переодевшись в мирское платье, заехал он на день в большой город. Святой Отец посчитал необходимым официально оформить свое окончательное сложение столичных служебных обязанностей на неопределенный срок. Непорядок, чтоб такая вакансия в бизнес-церкви не заполнялась: и деловые люди без отпущения грехов нервничают, и подрастающее поколение святых отцов простаивает.

В одном из переулков на теперь уже гостя столицы налетела четверка юрких негритят. Они сунули Отцу Святобартерному в физиономию фотографии Кати, Костаса и его собственную:

– Придурок в шортах, ты не видал такого пацана? Или, может быть, эту деваху?… А этого юродивого?…

Отец Прокопий с отрицательным мычанием шарахнулся от зачатых в явном грехе недорослей. Он благодарил бога, что догадался облачиться в мирское платье. В нем его не опознал бы и кровный дед.

А детишки кричали вслед Отцу Святобартерному:

– За этого парня можешь и премию схлопотать. Учти, старик Пилеменос простил своего сынка и ждет его вместе с любой избранницей в распростертые объятия. Так и передай, эксгибиционист патлатый…

Отец Прокопий оглядел себя в витрине магазина:

– И чего им мои шорты не понравились. Теперь все так ходят. Разве что маловаты, и грех через прорешку вывалился. Ну так это же всегда можно исправить…

Он привел себя в божеский вид и, сориентировавшись на пересеченной улицами местности, бодро зашагал в сторону вокзала. Вдруг среди ясного неба грянул гром. И тут же молния сверкнула над строящимся в близком недалеке небоскребом. И с перепугу Святой Отец срочно возжелал окропить его. Дрожа в нетерпении, вбежал он на стройку сквозь открытые ворота. Но только прилабунился под стеной, как услышал сверху из-под облаков:

– Ты че, мужик, сдурел? Каску одень…

От такого изумления Отец Святобартерный чуть не окропил собственные шорты. Он абсолютно узнал обрушившийся на него сверху голос. Без сучка и задоринки, это был голос Костаса Пилеменоса.

И Отец Прокопий задрал вверх свою окаянную голову.

Точно. Из кабины башенного крана по пояс высунулся не кто иной, как искомый Костас. Он также опознал Отца Святобартерного:

– Здорово, святоша!

– Мууууу…, – промычал Святой Отец, суча пальцами.

– Не слышу…, – крикнул и подкорректировал ориентацию уха Костас.

Мученические слезы побежали по рубашке и шортам Отца Прокопия. Он не мог нарушить наложенного на себя обета молчания. Мыча и отплевываясь от безысходности, побрел было за ворота. Но вдруг вспомнил незабываемые годы военной службы на эскадренном миноносце. Вспомнил, как с помощью морского семафора читал вахтенным других кораблей проповеди: “Точка-тире, не укради у союзника верного…, точка-точка-тире, не убий командира сурового…, точка-тире-тире, не возжелай ближнего своего сослуживца…”

Оглядевшись, Отец Святобартерный запросто нашел два подходящих строительных флажка и, изощренно насилуя память, просигналил Костасу:

«Отец ждет тебя Катю распростертыми».

Облегчившись и боясь опоздать на поезд, Отец Прокопий вприпрыжку ринулся к вокзалу. И в двойную припрыжку ринулся вниз по лестнице Костас.

В тридцати метрах от земли он, однако, торопясь и уверовав во всемогущество любви, поскользнулся и сбитым бомбардировщиком рухнул прямо на землю.

У основания крана в воздух взметнулись клубы глинисто-цементной пыли.

– Перелом левой передней и правой задней лап…, обширная курдючная гематома…, рваная рана в шерстистой части затылка…, – констатировал врач, срочно эвакуированный строителями из ближайшего медицинского заведения – ветеринарной лечебницы.

Строители с ужасом вслушивались в его медицинский лепет. Однако, залив Костаса гипсом и зеленкой, звериный целитель их успокоил:

– Бывает и хуже… А этот случай для нас профессионалов – так, тыквенные семечки… В стационар, думаю, везти его не стоит, но домой с рабочего места перевезите обязательно…

Строители оглянулись было на бытовку, в которой парень уже столько времени вел свою холостяцкую и вот теперь такую разбитную жизнь. Но Костас покачал перемотанной головой, шевельнул побитыми губами:

– Позвоните отцу…, Пилеменосу…, по телефону…

Ветеринар тут же набрал указанный номер своим изящным как скальпель пальцем:

– Алло, господин Пилеменос. Срочно приезжайте за своим переломанным щенком… Жив… Будут…

Строители так и ахнули:

– Пилеменос?…

– Неужели сын керосинщика?

– Сын самого Пилеменоса?

– Быть не может…

Но оказалось, что быть может. Через десяток минут на стройку влетел пятнадцатиметровый лимузин с космической связью, бассейном и настольным теннисом.

Из суперавто теннисным мячиком выкатился старичок:

– Где мой сын? Где мой наследник? Где отец моих внуков?

Строители с почтением расступились. Глядя, как Пилеменос обнял побившегося крановщика, зачесали затылки своих касок:

– Ну, дела… У нас работал сын Пилеменоса. Спал в бытовке. Пиво пили на брудершафт. На одном толчке сидели. Расскажи кому – не поверят…

Но те, что сутками, неделями напролет искали Костаса, поверили. Как только новость была передана по народному телеграфу, они немедля съехались к стройке. На такси, на автобусах, на трамваях, на собственных и на попутных машинах.

Тесной толпой стояли вокруг Костаса и старика Пилеменоса Айша, Чикита, Большой Олень, Мойша, Долорес, Джон, Рони, Бобби, Чарли, Кристи, Молли.

К ним в скором времени присоединились и вездесующиеся корреспонденты:

– Пропустите к телу представителя «Светской хроники»…

– «Разные новости», «Разные новости»…

– Прямой репортаж с места падения ведет «Радио-Ультра»… Вы слышите, как замерли друзья, знакомые, полузнакомые и близкие родственники Константина Пиля. Сначала пропавшего, а теперь уже и совсем упавшего лицом в грязь ведущего «Угадай обезьяну»…

Часть из приехавших надеялась, что тут же рядом с Костасом обнаружится и Катя. Кое-кто думал увидеть здесь даже и Отца Святобартерного. Но бледный, шокированный переломом Костас уныло и не очень разборчиво мямлил:

– Кати здесь нет. Но она обязательно будет здесь, когда я сдам на третий разряд. Клянусь, рано или поздно, но я поменяю бытовку на трехкомнатную квартиру улучшенной планировки. На честные деньги крановщика куплю цветной телевизор, стиральную машину, посудомойку, пылесос, кондиционер, джакузи, гриль, тостер, миксер, два билета в оперу…

– Он бредит, – прохрипел пересохшей носоглоткой старик Пилеменос, – мой сын, ты нашелся, ты жив…

– Пока, да…, – услышал его Костас, – Но ты должен найти Катю. Иначе мне хана, папаша милый. Не сомневайся – я загнусь без нее…

Высказавшись, сынок закатил за козырек каски свои карие.

– Конечно, конечно, сынок, – засуетился Пилеменос, – Я нисколько не сомневаюсь. Только не торопись на тот свет. Я пожертвую все свое богатство фонду бездельников. Уволю секретаршу. Сам встану за нефтяной насос. Но я непременно найду, кого укажешь: ту, эту, вон ту… Только не торопись следом за матерью…

– Не торопись окончательно определяться, Костас, – нашептывала Чикита, – Ведь Катя отказалась от тебя в мою пользу. Вот ее собственноручное письмо с завещанием. Посмотри. Не торопись…

Она взмахнула конвертом перед бледным лицом Костаса. Но тот никак не отреагировал. Зато поисковики и строители восприняли ее жест, как дирижерское указание. Дружно заскандировали:

– Не то-ро-пись, не то-ро-пись…

Эхо пробежалось по всей стройке и вырвалось в прилегающие к ней улицы. Многие прохожие, прислушавшись к позывам, замедлили шаги и даже нерешительно остановились.

Согласно итогам голосования поисковый штаб был перенесен из посольства Лафландии в дом Пилеменоса. Здесь, возле впадающего в беспамятство и любовный маразм Костаса, возле растерявшегося от горя старика Пилеменоса заступила на медицинское дежурство вдохновившаяся на возможную свадьбу Чикита.

Она вызывала лучших человеческих врачей. День и ночь проводила с ними консилиумы и консультации. На равных со специалистами разглядывала рентгеновские снимки, электрокардиограммы, результаты психо– и эхолокации. Выслушивала латинский бред. Сравнивала синхронный перевод с диагнозом самого первого врача-ветеринара. И в конце концов пришла к выводу, что за разные деньги медицинская суть собственно одна и та же:

– Жить будет… К деторождению способен… Хорошее питание… Уход… Покой, покой и еще раз покой…

И Чикита обеспечивала и уход, и покой. Все в доме Пилеменоса ходили по ее струнке, в марлевых повязках и на цыпочках. Говорили исключительно шепотом.

«Правила Чикиты Каплан на период оздоровительного периода» были вывешены в прихожей, где любой член поисковой команды мог ознакомиться с ними. Все двадцать восемь параграфов без исключения распространялись даже и на Гнудсона, и на всех сотрудников спецслужб Пилеменоса и Каплана, работавших под его прикрытием.

Частные и государственные инспекторы по-прежнему продолжали искать Катю по намеченным ранее квадратам. Они то собирались все вместе за круглым столом, то разбегались веером, то перешептывались по рации:

– «Е-2»?

– Мимо…

– «Б-8»?

– Мимо…

– «Д-6»?

– Мимо…

Катя упорно не находилась. Безрезультатно пролетали секунды и часы, дни и ночи. Гнудсон высказал Пилеменосу и Каплану свое мнение по мучительному для всех вопросу:

– Осталась всего пара десятков квадратов. Мы практически закончили зачистку местности. Скорее всего, в городе ее нет. И мои осведомители это подтверждают. За последнее время Катя нигде не всплывала: ни на дискотеках, ни в прудах. Видимо, она действительно покинула город. Но чтобы искать Катю по всей стране, имеющихся сил, конечно же, мало. Нужно задействовать военные спутники. А это дорогое удовольствие. Готовы ли вы платить?

Мойша глянул на Пилеменоса. Тот на Костаса:

– Если сын в здравом уме подтвердит, что ему нужна именно Катя Андреева, то я, безусловно, раскошелюсь…

А Костас тем временем вел себя адекватно полученной травме. Он то замолкал, то, энергично шевеля подживающими губами, воображал себя великим оратором:

– Пусть я сын Пилеменоса. Но я буду жить так, как хочу. Я теперь знаю, как это делать. И как приятно это делать не на коротком поводке, не по указке, а по своей собственной воле добиваться всего самому. Это так приятно, возбуждающе, если б только вы знали, видели, чувствовали…

Костас то узнавал Чикиту:

– Ты здесь?

То знать ее не хотел:

– Все из-за тебя. И из-за чокнувшегося на бабках отца…

Старик Пилеменос, слушая сына, сам начинал сходить с ума:

– Я не прощу себе, если что. Лягу под выхлопную трубу бульдозера. Выпью воды из-под крана. Съем биточки в рабочей столовой…

Мойша и Долорес пытались воздействовать на него. Но внимал Пилеменос только убедительной Чиките:

– Папаша, соблаговолите успокоиться…

Глядя на ее нешуточные глаза и зубы, старик бормотал:

– Нет, это не Дульсинея…

Конечно, Чикита была не похожа не только на бывшую жену Пилеменоса, но и на саму себя с прежних газетно-журнальных страниц. Последние дни она почти не спала и уже давно выбилась из сил.

Само собой, истерики старого Пилеменоса и упреки Костаса ей были не в жилу, но бросать оздоровительную работу целеустремленная девушка не собиралась:

– Они оба больные. Они бредят. Все наладится. Нужно только больше заботиться… Немного о старике, побольше о Костасе… Большой олень, поди-подай профилактический раствор… Большой олень, поменяй полную утку на худую… Большой олень, вези каталку и меня на свежий воздух…

Представитель элиты международных отношений уже давно поменял свой шикарный костюм на скромное одеяние санбрата военно-полевого госпиталя. Рикошетом летал он по дому. Дипломатично подходил к сложившемуся положению. Но если Костас вдруг надолго замирал, Б.О. искоса поглядывал на Чикиту. Как Бонапарт перед вторжением.

Возле Большого оленя, трудящегося на подхвате, дежурили на всякий случай едва державшиеся на ногах и на честном слове Мойша и Долорес:

– Мы не можем остаться в стороне. Чикита наша дочь. Костас, еще возможно, наш зять. Мы обязаны дождаться развязки…

В соседней комнате ожидали готовые в любой момент стать донорами Айша, Джон и Рони:

– Только скажите, что надо. Кровь там или аппендикс какой, для хорошего человека нам ничего не жалко…

Наведывающиеся за гонорарами врачи по-прежнему утверждали, что никаких донорских органов не потребуется. Но Айша, Джон и Рони не уходили. Они знали, что жизнь часто корректирует прогнозы не только политиков и экономистов. А посему троица напряженно прислушивалась ко всем звукам, доносящимся из-за стен. К храпу Костаса. К сопению Пилеменоса. К шуршанию Чикиты рядом с ними. К иноходи Большого оленя. К зеванию Мойши и Долорес. К позвякиванию стаканов на кухне. К долетающим с улицы крикам:

– Ну, пустите же журналистов. Хотя бы одного корреспондента «Светской хроники». Публика желает знать врачебную тайну во всех интимных подробностях. Правда ли, что Пиль стал строительным фетишистом?…

Чикита продолжала бороться за абсолютную тишину. Но она не могла быть в каждой бочке затычкой. Впрочем, в один из вечеров ей удалось заткнуть практически всех, добиться того, что каждый, находящийся в доме, мог слышать стук собственного сердца и даже нечто, доносившееся из глубокого подвала.

Там засели оставшиеся на роль экстраординарных курьеров Бобби и Чарли, Кристи и Молли. От нечего делать они резались пара на пару в подкидного дурака:

– Дама бубновая. И где эта Катька шляется?

– Беру. Может и не шляется вовсе, а замуж уже вышла за другого пацана путевого.

– Десятка червей. И чего мы тогда тут околачиваемся?

– Король черви. А какая тебе разница, где дураком быть: в школе, дома или здесь?

– Шесть крестей. А если сынок этот все же кони отбросит?

– Валет козырный. Значит на похоронах потусуемся…

– Девятка пиковая. А если инвалидом выживет. То ни свадьбы нам, ни похорон?

– Туз. Значит, придется чьей-нибудь другой свадьбы ждать. Или похорон, дурак ты опять…

Услышав такие сепаратные переговоры, Пилеменос выпил стакан водки. Долорес с Мойшей многозначительно переглянулись. Чикита тенью заметалась между неподвижным Костасом и пошатнувшимся к ней Большим оленем. Айша и Рони беззвучно плакали. Джони по очереди утирал слезы им и себе.

Весь вечер никто из находящихся выше подвала не обмолвился и словом. А ночью всем поисковикам как одному приснился затяжной полнометражный групповой сон.

На центральной площади города с помощью подъемных кранов и общественности был установлен величественный памятник Костасу Пилеменосу. В его основании на опаловой плите лучшие ювелирные мастера родины высекли нерадивых подмастерьев и слова «Погибшему при исполнении любовных обязанностей от восхищенного народа».

В почтенном карауле склонили свои бесшабашные головы Чикита и Большой олень. К памятнику с венками в руках строевым шагом продвигались Бобби и Чарли. Кристи и Молли несли на красных подушечках строительное квалификационное удостоверение Костаса, а также золотой микрофон с гравировкой «Угадай обезьяну».

Нескончаемым потоком лил слезы безутешный старик Пилеменос. Ему протягивали надушенные платочки девушки из группы поддержки.

Гнудсон обращался к толпе, пришедшей в лучшее телевизионное время отдать свой последний долг Пилю. Беспардонно и во весь голос инспектор заявил для протокола:

– Знаете, каким он нестандартным был…

Его сменил Мойша:

– Как он телебизнес свой любил…

Его сменила Долорес:

– Помните его великим сыном…

Ее сменила Чикита:

– Братом, женихом и трах-махиной,

Ее сменил Джони:

– Почитайте и любите смело…

Его сменила Рони:

– Непременно тело ваше в дело…

Ее сменила Айша:

– Имя твое всем известно. Подвиг твой будет вписан навеки…

Ее сменила ученица дошкольных классов:

– «Я не встречалась с ним ночами,

Я не его была рабой,

Но вот я здесь и со свечами,

С седой и скорбной головой…»

– Аллилуйя, аллилуйя, – затянули обкурившиеся между делом Бобби и Чарли. Подвыпившие же Кристи и Молли в церемониальном экстазе прижались своими жгучими сердечками к холодному серому камню.

И памятник под внешним горячительным воздействием вдруг ожил. Костас стряхнул с себя каменную мишуру, сделал шаг и воздел трепещущие руки к трепещущим же небесам:

– Любви все мертвецы покорны…

22.“Отчет Гнудсона ”

По утру все проснулись с тяжелой, как после дешевого портвейна, головой. Каждый по очереди подошел взглянуть на Пиля, прикованного катетерами к каталке. Кое-кто даже попытался прижаться к нему сквозь гипс и бинты своим горячим сердцем, приговаривая:

– Ну, вставай же, Костас…

– Да не могу я…, – отмахивался тот здоровой рукой. – С ума, что ли, вы тут все посходили…

Выяснить это наверняка ему не удалось, так как ракетой класса «земля-воздух-земля» в дом влетел спозаранку вылетевший Гнудсон:

– Эврика, нашел…

Все тут же ломанулись к нему, затрясли его как грушу:

– Не томи. Ну, где же она похоронена?

Услышав это, подруливший на каталке Костас тут же потерял сознание и две витаминки. Они выпали из его разжавшейся ладони.

– О чем вы?… – расширил зрачки полицейский, – Я нашел не Катю, но нечто другое, также достойно важное. Слушайте.

– Подожди, – остановила его Чикита и влепила пощечину Костасу, – очнись, ну очнись же…

Костас, ощутив прикосновение нежных пальцев, открыл глаза и даже несколько смущенно порозовел:

– Извините, это я от переизбытка чувств и недостатка калия в организме… О, Гнудсон, рассказывайте же, вещайте…

Инспектор жестом попросил тишины и поднял над головой папку с надписью “Совершенно конфиденциально”:

– Однажды по своему служебному соответствию мне уже приходилось интересоваться прошлым Кати Андреевой. Тогда, кроме основных формальных сведений, мне ничего не нужно было. Теперь же я изучил абсолютно все оперативные разработки. И вот сегодня имею самую полную картину. Слушайте.

– Слушаем, – не сговариваясь, хором откликнулись присутствующие. В том числе и старик Пилеменос, имевший в рабочем сейфе свои собственные материалы по Кате. Но его папка была явно тоньше той, что держал в руках инспектор в данный момент.

– Так, вот, – затянул Гнудсон, – Для тех, кто не знает: родители у Кати самые разобычные. Отец – Фома Андреев. Мать – Марфа Андреева. Оба – потомственные крановщики…

– Как здорово, – прошептал Константин, поглаживая лежащую на коленях строительную каску.

Гнудсон же не слыша его продолжал:

– Раньше они работали на стройке, теперь – заслуженные пенсионеры-домушники. Кроме дочери, у них есть еще сын Петр. В нем они души не чают, но вот именно из-за его-то нечаянной глупости на семью Андреевых и обрушились тридцать три с половиной несчастия.

Петр был совершенно достойным сыном. Он помогал родителям по хозяйству: ходил в магазин за продуктами, выносил из дома мусор. В школе учился на «отлично» и проходил там как надежда района в области нетождественной математики.

На всем этом его и подловили вьющиеся возле школы грязные теневые дельцы. Как бы между прочим спросили они у Петра, выбежавшего из класса на перемену:

– Сынок, хочешь купить на Рождество своим родителям широкоэкранный телевизор? Чтобы они могли смотреть «Угадай обезьяну» в полном формате.

– Конечно, хочу. Но вы же не добренький дяденька Мороз и не подарите мне бесплатный купон на телевизор, – ответил маленький, но по семейному недоверчивый Петр Фомич.

– Мы даже не Снегурочка, – согласились грязные дельцы. – Но у тебя у самого есть нечто большее, чем бесплатный купон…

Петр вывернул полупустые карманы:

– О чем вы? Я не понимаю…

На это дельцы применили свою излюбленную стратегию с тактикой напополам:

– Мы знаем, что ты обладаешь магическими способностями. Это ведь ты выиграл районную олимпиаду по математике? Или мы ошибаемся?

– Не ошибаетесь, – подтвердил маленький, но гордый за свою семью Петя.

– Ну вот, – всплеснули немытыми руками грязные дельцы, – Тогда тебе ничего не стоит сыграть вот в эту увлекательную алгебраическую игру. Здесь побеждает исключительно интеллект играющего…

И они на пальцах объяснили Пете правила игры в «двадцать одно шимпанзе» (она же «очко», она же «Блэк Джэк»).

Способный Петя сходу обул грязных дельцов на два телевизора и хотел было уже отвалить, но проигравшие его огорошили:

– Как, разве ты не хочешь и своей сестре сделать классный подарок? Выиграй еще раз и купи ей надувного ведущего «Угадай обезьяну» в натуральную величину. Она сможет одевать и раздевать его, имитировать с ним различные игры…

– Конечно-конечно, спасибо, что напомнили, – запальчиво схватился Петя за сальную колоду. Но в этой колоде было пятнадцать тузов и все они в этот раз выпали не ему – до невозможности грязным дельцам.

Он проиграл сначала маленько. Потом немного. Затем побольше. И следом разогретый Петя проиграл все, что мог: свои завтраки до конца школы, портфель и набор карандашей, любимые вкладыши к жвачке, первый поцелуй, новобрачную ночь, зарплату за пять лет, три отпуска, а также и дом родителей вместе с картофельным участком.

Грязные дельцы, естественно, потребовали уплату долга, и грозились заклать бедного пятиклассника в случае промедления во взаиморасчетах. И конечно, Петя не мог поведать обо всем этом своим отчаянно любимым родителям. Он поделился своей подростковой проблемой лишь с сестрой.

Катя ходила к грязным дельцам, упрашивала пощадить безрассудного брата, но для них жизнь человека ничего не стоит. И это действительно было так.

– Мы кончим его без вопросов, – сказал, выслушав ее, один из бандюг, и показал нож с чьей-то не раз запекшейся на нем кровью, – Сегодня же кончим. Нет денег – нет Петеньки. Нет Петеньки – нет проблемы…

В это время то ли на счастье, то ли специально, к столику подошел ихний шеф – мерзкий ублюдок с татуировкой на руке «Жора».

Он профессионально осмотрел девушку и выдвинул новое условие:

– Мы можем оставить его в живых, если ты отработаешь…

– Я отработаю, – обрадовалась Катя.

– Ха, знаешь ли ты, безусая девчонка, какую работу я тебе предлагаю? – злобно глядел он на нее.

– Какую? – конечно же снаивничала девушка.

– Неделю в постели…

– О! – простонал тут Костас, пытаясь в клочья разорвать стеснявшие его дыхание катетеры.

– Спокойно, спокойно, – на всякий случай одел ему на запястья наручники Гнудсон и продолжил:

– Неделю в постели за той перегородкой или… десять месяцев с подносом в этом зале…, – предложил ей бандюга хоть и небогатый, но все-таки выбор.

Конечно, Катя не раздумывала, ведь речь шла о жизни ее брата:

– Десять месяцев с подносом…

Жора обвел зал прокуренной рукой:

– И ты видишь, что это нужно будет делать без верха…

– Я согласна…

Что она еще могла сказать?

Катя подписала контракт и каждый вечер уходила обслуживать это заведение. Представьте себе: в одних крошечных трусиках бегала она между кухней и игровыми столами, разнося выпивку. Каждый считал своим долгом ущипнуть ее за что-нибудь или шлепнуть по чему-нибудь. И она трепетала, но терпела. И каждый день с ужасом ожидала конца смены.

Дело в том, что в пересменку скоты-менеджеры заходили в раздевалку и хватали за подходящие груди первую попавшуюся девушку. Тащили ее в свой кабинет, где уже был накрыт стол для операции надругания. Четыре раза пытались утянуть и Катю…

– А! – завопил было Костас. Инспектор однако невозмутимо и профессионально заткнул ему рот следующей информацией:

– Но каждый раз ее отбивала одна, кхе-кхе, одна восточная подруга. И отбивным скотам приходилось довольствоваться какой-нибудь официанткой, ослабленной хронической нимфо– или меломанией.

Катя выдержала все десять месяцев. Петр остался жив… Но девушка не могла вернуться к своим родителям в их чистый дом, в их чистую жизнь с чистыми намерениями выдать ее замуж за чистого как после бани крановщика. Катя ушла в люди, чтобы со временем сбросить с себя налипшую на нее грязь, забыть те десять месяцев бесперебойного бордельного ада.

И мама, и папа ничего не понимали до тех самых пор, пока забившийся в конвульсиях Петр не рассказал им в чем дело. Он так сильно переживал, что в конце концов юный перегруженный математикой и раскаянием мозг не выдержал несвойственного ему эмоционального надрыва. Что-то там у него то ли заклинило, то ли поехало. В общем родители вынуждены были сдать Петю в психиатрическую больницу, в которой он находится и по сей день.

Так Андреевы неожиданно потеряли обоих своих любимых и любящих детей. Потеряли их абсолютно живыми. Но с надеждой.

Петр, по осторожным прогнозам врачей, через какое-то время должен все-таки прочухаться. Катю же родители также надеются обрести: ищут ее, не покладая своих больных рук и ног.

И однажды им уже повезло. В перерыве между поисками они увидели дочь на цветном экране своего собственного телевизионного ящика в передаче «Угадай обезьяну».

Марфа и Фома тут же позвонили на телевидение, но линия была бесконечно занята другими телезрителями. Тогда родители попытались прорваться в студию, но толпа претендентов на участие в игре, конечно же, их не пропустила.

Лишь через несколько недель им удалось добраться до администратора студии. Но, увы, было слишком поздно: Катя уже убыла в неизвестном направлении…

– Так что же ты нашел, Гнудсон? – не поняли Костас, Пилеменос старший, Мойша и Большой олень. – Всего лишь родителей, которые так же, как и мы, ищут Катю…

– Нет, я нашел нечто большее и одновременно странное и сходу не всем понятное… Дело в том, – продолжал дрогнувшим фальцетом сыщик, – Дело в том, что Катя – не родная дочь Андреевых. Марфа и Фома признались мне в этом, подозревая, что Катю уже нашли ее настоящие предки.

– Но кто они, эти настоящие предки? – взволновано спросил Джони.

Гнудсон многозначительно посмотрел в потолок:

– Один бог это знает. Андреевы же ведать не ведают. Катю они попросту нашли однажды утром в кабине своего крана. Выкормили, воспитали насколько это возможно, не думая, что вся эта затея закончится столь драматургично…

– А ты не пытался найти настоящих родителей? – обеспокоено дернула Гнудсона за погон Долорес.

Инспектор, ухватившись за служебную принадлежность, тут же вернул свой взгляд на землю:

– Конечно, после встречи с Марфой и Фомой Андреевыми я бросился на поиски настоящих родителей. Это было не просто, но мне удалось добыть кое-какие анализы из Катиной клиники. По ним наши медэксперты смогли восстановить генную родословную.

Мистика и фантастика! Ее отец не был зарегистрирован ни в одном генном банке. Как будто речь шла о космическом пришельце. Прилетел, зачал и улетел…

Кстати, пока велись поиски генной карты матери, мы отработали версию пришельцев. Подняли все секретные архивы, но никого с таким набором хромосом обнаружить не удалось. Следовательно, у Кати было стойкое земное происхождение.

Когда мы сделали этот окончательный вывод, компьютер выдал нам портрет и адрес родной матери Кати Андреевой. Я выехал по нему и прибыл, как оказалось, весьма кстати. Мать Кати – некая Блонди, уже весьма пожилая женщина, была при смерти. Ее только что причастил священник. Врач составлял справку о естественной непреднамеренной кончине. Но я успел допросить ее, составить протокол честь по чести. Так, Блонди призналась, что действительно ненароком родила и подкинула ребенка. И, как оказалось позже, подкинула даже не одного, а целых…, целых трех детей.

– Как, – в едином порыве выдохнул хор поисковиков.

– Так, – перевернул в папке страницу Гнудсон, – Блонди в тех местах являлась женой небезызвестного афериста Жоры-гастролера. Ее избранник был не только полностью безответственным мужем, ни разу в жизни не сдававшем анализы, но еще и детоненавистником. Поэтому в семейной жизни Блонди была вынуждена быть весьма осторожной. Но однажды в пылу страсти опростоволосилась и… забеременела. Вы знаете, как это бывает…

Блонди же, почувствовав в себе перемены, не представляла, что теперь делать. В ярости пьяный Жора запросто мог убить ее потомство. И потому, лихорадочно ища выход, она всеми правдами и неправдами скрывала беременность. Говорила, что у нее колики, увеличенная печень и прогрессивный рост жировых отложений.

Жора как будто верил до поры до времени. Но когда Блонди почувствовала, что вот-вот разродится, то предпочла все же выйти из дома. Ведь муж, как только поймет, что супруга его дурачила, следом за потомством убьет и ее.

– Пойду, подышу воздухом, – сказала Блонди Жоре.

– Перед смертью не надышишься…, – как бы пошутил занятый бутылкой муж.

Она бежала по улицам, всеми органами чувствуя приближение родов. И боялась остановиться из-за того, что процесс может тут же начаться.

И еще ей казалось, что Жора хищным аллигатором ползет за ней по пятам. И тогда, зная, что ее грозный супруг с детства боится высоты, Блонди залезла в кабину башенного крана. Там она и родила благополучно всех своих трех очаровательных детей.

Первой была девочка. Потом – мальчик. И, наконец – делу венец, была еще одна девочка.

Первого ребенка Блонди решила оставить в кабине крана. Она боялась, что не сможет спуститься вниз с тремя детьми на руках. К тому же, если Жора подкараулит ее у подножия, то можно было надеяться, что хоть один ребенок останется живым.

И еще она подумала, что всю жизнь по прихоти судьбы пришлось ей проработать торговкой краденого, а ведь ей до воровской свадьбы так мечталось стать крановщицей. Так хотелось быть ближе к богу. И прощаясь со своей пищащей в теплой луже дочуркой, Блонди так и сказала:

– Бог о тебе позаботится…

Эту девочку и нашли супруги Андреевы по утру. Холодной, голодной, но живой… И нарекли ее именем божьим, в честь святой и минимально порочной Катерины…

Костас сладострастно повторил:

– Катерина, Катенька, Катюша…

Руки Чикиты, полные лекарств, так и опустились.

Молодой человек однако этого не заметил:

– Катюшик, Катюнчик…

Большой олень вплотную к Чиките.

– А остальные? Куда делись остальные? – в один голос обрушились на инспектора Рони, Джони, Долорес и Мойша.

– Второго ребенка Блонди подкинула в оставленную без присмотра полицейскую машину. Мамаша напутствовала мальчика такими словами:

– Лови воров. Пусть мой ребенок искупит нашу с отцом вину…

Тут Гнудсон развел руками:

– Ни приемных родителей, ни самого этого ребенка я пока не обнаружил…

– Ох, – неожиданно лишилась чувств Рони.

– Какая мягкая, – удивился Мойша, пытаясь удержать ее от сползания на пол.

– Мне уже лучше, – пришла в себя Рони, почувствовав на талии заботливую руку бросившегося на помощь супруга, – Спасибо, Джони. И вам, Мойша…

– Ничего, – кивнул Мойша и нетерпеливо толкнул в бок невольно заглядевшегося на мать Гнудсона. – Продолжайте же…

И Гнудсон продолжил:

– От третьей девочки Блонди пришлось избавляться в очень спешном порядке. Жора действительно вышел на след Блонди с топором в руках. И чтобы сбросить его с хвоста, нечестной матери пришлось забежать в фешенебельный район, где портрет ее мужа с надписью «Разыскивается» украшал каждый фонарный столб.

Пытаясь отдышаться, Блонди спряталась за подъехавшим к одной из гостиниц грузовиком. В него закантовывали бесчисленные вещи какого-то богатого постояльца. И когда грузчики отвернулись, Блонди выхватила из кучи первую попавшуюся вещь. Это была скрипка в футляре.

Блонди положила в футляр девочку, украв саму скрипку для отмазки своей протяженной ночной прогулки перед куркулистым Жорой…

И эту девочку мне найти не удалось. Может быть она задохнулась в футляре, и ее попросту выбросили на помойку. Кто знает…

– Ох, – неожиданно лишилась чувств Долорес.

– Какая легкая, – изумился Джони, подхватив на руки пушинкой закружившуюся было Долорес.

– Мне уже лучше, – пришла в себя Долорес, почувствовав быстрое приближение супруга, – Спасибо, Мойша. И вам, Джони…

– Ничего, – кивнул Джони и слегка пнул Гнудсона. – Продолжай же, сынок…

Инспектор тяжело вздохнул и выдохнул:

– Что касается Жоры-гастролера, то он, по словам Блонди, сутками напролет глядя телевизор, окончательно свихнулся. Месяца два назад после какой-то передачи по собственной воле сдался в руки правоохранительных органов. Почил в бозе за день до смерти Блонди, окончательно не выдержав всех прелестей тюремного содержания.

Сама Блонди скончалась на моих руках. Вот на этих самых…

Сказав это Гнудсон продемонстрировал всем свои сильные полицейские руки.

– Никаких концов, – сумрачно подвел итог Костас.

– Не совсем так, – опроверг его Гнудсон, вытаскивая что-то из папки, – Будучи еще в сознании, Блонди успела сунуть мне фотографию своих детей. Я забыл сказать, что сразу после родов в кабине башенного крана Блонди сфотографировала всю троицу на память. Вот эта фотография. Скорее всего она нам ничем не поможет, но…

Фото пошло по рукам.

– Но они же все разные, – обоснованно засомневались окружающие, – Один ребенок – черный, второй – смуглый, а третий – вообще белый…

– Такое бывает в природе, – развел руками Гнудсон, – Сначала это мне объяснила Блонди, а потом наши судмедэксперты подтвердили. Такое природное явление называется на латыни «Калор Сплитус Пермаменто». Как вам это объяснить?…

У каждого из нас есть гены всех рас. Абсолютно всех. То есть в принципе мы можем родить кого угодно: красного, зеленого, фиолетового. Но при рождении одного ребенка, как правило, побеждают дружески доминирующие гены однорасовых родителей. То есть, ребенок получается той же расы, что и его непосредственные родители. А вот при рождении одновременно нескольких детей – двух, трех, четырех и так далее – может произойти генное расщепление. И тогда на каждого из детей могут выпасть признаки одной недоминирующей расы.

Так и случилось при родах тройни у Блонди. Одна девочка родилась ослепительно белой, другая – контрастно-смуглой, а мальчик – матово-черным…

Гнудсон вздохнул:

– Вот так в процессе своего служебного расследования мне и удалось немного прираскрыть тайну Кати и ее неординарной семьи. Но, понятно, что работа моя на этом еще далеко не закончена…

Инспектор замолчал, подбирая уместные в таких ситуациях слова.

23.“Крутой поворот”

Гнудсон хотел было завершить свою речь призывом «надеется, верить и ждать». Однако этот трюк ему не удался. Первым нарушил напряженное молчание Джони:

– Ты, действительно, не довел свое расследование до конца, мой мальчик…

– Что ты имеешь в виду, отец? – обернулся к нему Гнудсон.

Джони выпрямился. Так он это делал до пенсии, объявляя задержанным их права. Бывший полицейский знал, что люди, глядя на распрямившегося вдруг перед ними сержанта, становятся более внимательными к тому, что он пытается донести до них:

– Хм… Видимо настало время раскрыть тебе да и всему белому свету еще одну маленькую тайну. Может ты и не догадываешься, но ты – наш приемный сын…

– Я? – изумился Гнудсон.

– Ты, – подтвердил Джони, – Я нашел тебя в своей полицейской машине во время ночного дежурства в тот самый день недели. Отошел, понимаешь, от машины слить, вернулся, а на сиденье малютка. Орет благим матом, фонтаны пускает… Привез я его домой, чтобы перепеленать, молоком горячим напоить. А потом…, потом мы с матерью не смогли сдать тебя в приемный дом. Подумали и решили, что черномазый сынишка нам не помешает. Взяли, так сказать, на развод. До тебя у нас детей не было. А потом сразу видишь сколько наплодили…

– Так тот малютка в твоей машине был я? – все пытался сообразить Гнудсон.

– Так точно, – кивнул Джони, – не сомневайся.

– И значит Катя – моя сестра? – безумно повел бровями Гнудсон.

– Выходит, так, – легко согласился Джони.

– И Чикита тоже твоя сестра, – твердо подошла к Гнудсону на высоких каблуках Долорес.

– Как? – совсем обезумел Гнудсон.

– Как-как? – переспросила, напрягшаяся в один момент Чикита.

– А вот так, – вскарабкалась на стул Долорес, чтобы ее было лучше видно, – И у меня имеется тайна, которую я хочу раскрыть вам сегодня.

Чикита и Гнудсон смотрели на нее как загипнотизированные.

Долорес же вспоминала:

– В ту самую вышеописанную ночь я уезжала из города на гастроли. Уже несколько лет как была замужем за Мойшей Каплан, но детей заводить мы не хотели. И тут я нахожу девочку в футляре. Хотела сразу же вернуть ее портье в гостинице. Но Мойша сказал, что это подарок всевышнего. Тот, от которого отказываться не стоит – вся жизнь иначе пойдет наперекосяк. А у Мойши был отличный бизнес. И я уже вовсю играла первую скрипку. В общем, мы удочерили тебя, Чикита. И поступили, я думаю, верно. Теперь у нас есть наследница и утеха старости. Может быть, еще будут внуки. А пока в виде твоей сестры и твоего брата мы, похоже, обрели еще одну дочь и сына в придачу. Они, однако, в отличие от тебя не могут рассчитывать на наше с Мойшей наследство…

– Сестра! – бросился к Чиките Гнудсон.

– Брат! – не без сомнения прираскрыла она свои.

– Значит, мы обрели еще двух дочерей, маман, – очумело проронил Джони Рони.

Костас, не стесняясь, зарыдал, извергая никому невидимые за бинтами слезы. Гнудсон, вволю наобнимавшись с Чикитой, загрустил ему в унисон:

– Эх, если бы Катя могла разделить нашу совместную и безграничную радость…

– Знаешь, – встрепенулась Чикита, – если бы родители мне позволили, то я бы официально сняла себя с забега, безо всякой контрибуции сошла с пути сестры. Пусть она свободно выходит замуж за тебя, Костас.

– О, Чикита, – протянул ей телеподранок свою дружественную загипсованную длань, – я не в силах выразить свое восхищение…

Бывшая же невеста продолжала:

– Пусть Катя будет счастлива с тобой. А ты будь счастлив с ней. Ведь ты же любишь ее. Сегодня я бесповоротно поняла это. Также, как и то, что почти бескорыстно люблю другого. Пожалуй, я бы постаралась осчастливить Большого оленя…

Костас восторженно погладил ее гипсом.

– Как ты благородна, – восхитился также и Гнудсон.

Чикита же в ответ неудержимо скромничала:

– Это у нас, наверное, семейное…

– Эх, такая сделка расстроилась, – втихушку все еще переживал вроде бы совсем уже смирившийся с не той невестой Пилеменос.

– Отчего же, – услышал его Мойша, – мы же теперь и без свадьбы родственники. Твоя невестка и моя дочь – самые что ни на есть родные сестры. Так что сольем капиталы, как договаривались. К тому же к нашему совместному бизнесу мы теперь без проблем подключим возможности Большого оленя – моего, надеюсь, зятя…

– Это интересная мысль, – обнял Мойшу за плечи старик Пилеменос, – Но где же Катя? Я так хочу, чтоб дети были счастливы. О, горе мне, разлучившему их…

И старик Пилеменос зарыдал в бархатную жилетку Мойши. Но до того все же долетел шепот Чикиты:

– Ты ведь меня любишь, Большой олень. Признайся…

– Как ты догадалась? – упал на колени Б.О., – Я точно без головы и от тебя, и от твоих обточенных формочек. С того самого дня, когда нас случил твой отец. Помнишь клуб «Дипломат»? Как ты вожделенно грызла бананы! Как непьяно и неслабо рассуждала! А как потом действовала?! С такой женой можно ползать в разведку во вражескую берлогу! Да что ползать? Прогуливаться во весь рост! О, как я ревновал тебя к этому ведущему обезьян! Но я счастлив твоим предложением. И отвечаю по регламенту: будь моей Большой Оленихой. И прими этот подвенечный колокольчик…

Новоиспеченный жених вынул из кармана кожаный футляр. Раскрыл его и извлек из бархатных внутренностей маленький серебряный колокольчик с девизом «Отныне верная жена». Три раза звякнув им, вручил невесте. Затем, пританцовывая и пришептывая, обернулся на все триста шестьдесят градусов:

– Юк-кола…

На такой поворот Чикита согласно покачала воображаемыми рогами:

– Надеюсь, родители благословят нас таких вот всех насквозь современно-безграничных…

– Благословляю, – послал удовлетворенный Мойша воздушный поцелуй Чиките и Большому Оленю.

– Благословляю…, – обняла будущего зятя Долорес. – Хорошо бы, конечно, не откладывать больше свадьбу в долгий ящик. Но придется, видимо, по заявкам родственников дождаться окончания поисков Кати… Что ж подождем. Тем более, что у меня на носу гастроли. Не хотелось бы их отменять. А к моему возвращению, бог даст, все уладится…

Глядя на такие дела, Гнудсон обратился к Рони и Джони:

– В любом случае вы – мои настоящие родители. Но благословите нас с Айшой еще раз…

– Благословляю, – развел глазами Джони.

– Благословляю, – довольно улыбнулась Рони, – Рожайте нам скорей желтомазых внуков и внучек десяток штучек… А там и правнуков с правнучками…

– «Благословляю»… Как мне хочется сказать это сладкое слово тебе и твоей Кате, – уронил старик Пилеменос отчаянную слезу на и без того уже насквозь промокшие бинты Костаса…

В последующие дни, не смотря ни на что, во всех домах развернулись грандиозные и полномасштабные предсвадебные приготовления. В тайне от журналистов на общественно-семейном совете было решено отпраздновать не одно, а сразу все три бракосочетания – Чикиты и Большого Оленя, Гнудсона и Айши, Костаса и Кати. Конечно же, после благополучного окончания поисков третьей невесты.

Пятеро брачующихся уже вовсю маялись в предвкушении разгульной свадебной ночи. Долго выбирали ресторан и остановились в конце концов на «Гроте любви». Венчаться же решили, исходя из семейных традиций, в объединенной бизнес-церкви. Посетовали лишь:

– Жаль, что Отца Прокопия не будет. Как в воду канул…

Но, конечно, всех гораздо больше волновал ход поисков Кати. Обнаружить же хоть какие-нибудь ее следы по прежнему никак не удавалось. Хотя Пилеменос и Мойша договорились о финансировании поисков, военное министерство не смогло немедленно предоставить в их распоряжение специальные разведывательные спутники. Их только что сняли с орбиты на профилактические работы до конца месяца.

Иллюзий же найти Катю традиционными способами уже никто не питал. Более того, в компании начали появляться совершенно панические настроения

– Неужели вся жизнь коту под хвост, – неустанно плакали завезенные в дом Пилеменосов Марфа и Фома Андреевы, – может какой маньяк повстречал нашу красавицу на лихом пустыре…

Слушая их, скрипел уцелевшими в ярости зубами Костас. До крови сжимал в здоровой руке золотую черепашку и укатывал в дальнюю комнату, где распахивал окно и подолгу вслушивался в пространство. Порой ему казалось, что в ответ на свои любовные, мысленно произносимые слова, он слышит сквозь бинты стук сердца Кати:

– Тук-тук…, тук-тук…, Кос-тас…, Кос-тас…

Недобитый влюбленный напрягался. Пытался определить направление сердечного сигнала. Но, увы, каждый раз Костас обнаруживал, что это барабанит всего лишь его собственный пламенный мотор. Катя же, очевидно, была где-то слишком далеко. А может быть по отношению к нему ее сердце билось слишком слабо?

Запутавшись в вопросах и окончательно отчаявшись, потеряв надежду найти Катю без использования средств массовой информацию, он дал в газету объявление о драгоценной пропаже.

– Только найдись, Катя, – скитался по дому его напрочь такой же безумный отец, – Только найдись и я во всем раскаюсь. В своем некорректном отношении к девочкам, во взятках налоговой инспекции, в финансировании выборной кампании нашего мерзавца-мэра, в поставках горючего террористам… Я хочу смотреть честными глазами в глаза моего честного внука…

Приняв такое решение, он без колебаний обратился к сыну:

– Только бы она нашлась, и я сам поеду за Катей. Пусть даже и на край света. Ты, ведь, пока не можешь пользоваться конечностями… Только бы она нашлась. Только бы она нашлась…

Как заклинание повторял он эту фразу, присев рядом с коляской Костаса. Руки и ноги его наливались свинцом. Тяжелели веки. Когда же глаза Пилеменоса Старшего закрылись, то увидел он как в дом боком-боком проник степенный Отец Прокопий. Этот человечек молча окропил журнальный столик и что-то беззвучно прошамкал.

Отец Костаса не расслышал, но он прочитал по губам старца букву за буквой.

– Да это же адрес Кати! – взвопил Пилеменос и усомнился, – Откуда он его знает?

Спрашивать Святого Отца уже было невозможно. Тот исчез также неуловимо, как и появился. И тогда старик Пилеменос решил:

– А впрочем какая разница. Главное, что он есть у меня…

Пилеменос переписал заветный адрес на бумажку, вскочил и хлопнул по плечу ни о чем не подозревающего сына:

– Я еду, еду, еду…

Папашка шустро выбросился на улицу к лимузину, но не обнаружил в нем водителя:

– Вот черт, ну где же он?… Бывает же такое, – забегал вокруг машины Пилеменос, – Впервые за десять лет службы водитель отлучился куда-то, не отпросившись. И именно сегодня. Именно сейчас. А может быть есть еще порох в пороховницах?…

С этими словами старик сам вцепился в руль. Он не водил машину лично лет тридцать. Но Пилеменос помнил как сдавал когда-то на водительские права. Как его мурыжил занудный инструктор, приговаривая:

– Ничего. Тяжело в учении, но в бою спою. Вспомнишь еще меня добрым словом…

И старик помянул:

– Спасибо тебе. Как ты там напевал: «сцепление, газ, эх, раз, еще, раз…»

Автомобиль послушно рванулся с места. Стрелка спидометра также послушно прилегла на правый бок.

– Двести пятьдесят километров в час, – удовлетворенно отметил себе Пилеменос и чуть-чуть расслабился: – Скоро. Теперь уже очень скоро…

Он мигом пролетел семьсот восемьдесят пять километров. Вот уже мелькнул и указатель города, где жила Катя.

До ее дома оставалось каких-то два километра, когда его старые руки дрогнули. На крутом как наркомафия повороте Пилеменос не удержал руль. Лимузин откормленным пеликаном взмыл над кюветом.

Полет. Удар. Взрыв. И угасающая в пламени мысль «Неужели не успел…»

Но он остался жив. Более того: ноги-руки его были целы. Пилеменос мог шевелить ими. И даже ходить с их помощью.

Ободранный, с кровавой царапиной на лбу старик выбрался-таки из пылающего костра на центральную улицу. За его спиной мощно рванул объемистый бензобак лимузина. Но он не расслышал. Он слишком торопился.

Как один бросились к старику на помощь прохожие и проезжие. Но хромающий Пилеменос отвел их благородные руки:

– Я должен сам…

24.“На дальней станции”

– Господи, вы? – отшатнулась от дверей Катя. На пороге перед ней стоял старый и до невозможности ободранный Пилеменос. Лоб его был расцарапан просто до неузнаваемости. По телу пузырились ожоги первой, второй и даже третьей степени.

Катя растерялась. Но лишь на мгновение. Она вспомнила обязательные во всех кафе и ресторанах тренировки по родовспоможению, промыванию желудка, а также курс ликвидации последствий опрокидывания горячих борщей, чая и грога. Сообразив, Катя бросилась к пострадавшему с карманной аптечкой:

– У вас все цело? Вы себя чувствуете? Где помазать?

Пилеменос лишь отмахнулся, обдав ее гарью:

– Все в порядке. Главное, что я нашел тебя, невестка…

– Как вы сказали? Невестка… – Катя медленно опустилась на пол от такой негаданности, – Я не, не…

– Ты не ослышалась… – перемялся с ноги на ногу старичок, – Я многое передумал и во многом переменился. И я действительно хочу, чтобы ты стала женой моего сына, стала моей невесткой, стала матерью моих будущих внуков…

Пилеменос понурил голову:

– Прости меня, если я когда-то чем-то как-то где-то невольно обидел тебя. Не держи на меня зла… Все, что я говорил и делал, было рождено моей слепой любовью к сыну. Теперь моя любовь зряча, и я понимаю, что Костас не может жить без тебя. А ты без него. Верно?…

– Верно, – засмущалась Катюша, – Какой вы на самом деле хороший. Я и не думала…

Она встряхнулась:

– Конечно, я прощаю вас и, надеюсь, вы будете мне идеальным свекром, и лучшим в мире дедушкой… Но Костас, где он? Что с ним?

– Не волнуйся – он дома, – попытался улыбнуться опаленной губой почти свекор, – Ждет тебя, заламывая руки.

Катя однако вполне объяснимо встревожилась:

– Но…

– Видишь ли, – Пилеменос в ответ устало присел на кончик стула, – Врачи просто не рекомендовали ему перемещаться из одного пункта в другой. У него открылась небольшая производственная травма. Не беспокойся – на семейные отношения она не повлияет. Медики обещают полное восстановление всех производных функций через месячишко-другой…

– Я хочу его видеть. Немедленно…, – затрепетала Катя.

– Конечно-конечно, – согласно закатил глаза старик, – Именно поэтому я так и спешил. Собирай свои манатки и вперед на вокзал. Лимузин я, к сожалению, разбил и даже сжег. Так что придется тащиться на поезде. Аэропорта, ведь, в этом городишке нет…

– Нет, самолеты сюда не летают. И отсюда тоже, – подтвердила она.

Катя собралась в мгновение ока. И уже на рассвете они покинули город.

Как медленно продвигался к столице поезд. Ползли за окном рощи, поляны и молодые необстрелянные еще солдаты. Противотанковыми снарядами пролетали воробьи. На обгон уходил уже тридцать первый велосипедист…

Но, чу, объявили прибытие.

Слезы застлали глаза Кати. Как ни старалась, но она никого не могла различить на перроне. Не могла различить даже и сам перрон. И тогда старик Пилеменос начал сам перечислять ей встречающих:

– Фома и Марфа Андреевы с цветами… Айша и Гнудсон с цветами… Чикита и Большой олень с цветами… Долорес и Мойша с букетом… Кто-то с детьми… Отец Прокопий с кадилом… А там, елки-маталки, в кресле-каталке…

– Я вижу, – проморгалась вконец Катя, – Это Константин, живехонек…

Замотанный во все белое Костас чем-то призывно махал ей. И Катя поняла вдруг, что он не машет, а выписывает в воздухе вензеля:

– Я л-ю-б-л-ю т-е-б-я, К-а-т-я…

– И я люблю тебя, Костас! – крикнула Катя и спрыгнула с подножки еще мчащегося на пятой скорости поезда. Больно ударилась о железобетонного носильщика и, разумеется, проснулась.

– О, господи, так это был только сон, – поднялась она с дощатого пола и утерла носик, – настоящими были только слезы…

Катя уныло посмотрела на никем не потревоженную дверь, раскрыла неиспользованную аптечку:

– Йод, бинты на месте… Размечталась: старик Пилеменос за ней приедет. Чуть ли не приползет на коленях. Ага, он, наверное, сейчас с похмелья себе в ванной отмокает. После бурной и продолжительной свадьбы сына… А Костас сейчас вовсю ласкает Чикиту и говорит ей всякое разное приятное. Кому я нужна такая беременная женщина из провинциально-привокзального кафе?… Никому, только моим малышам…

Катя погладила свой тепленький животик и с тяжелым вздохом вышла на улицу. Она побоялась остаться в доме и вновь заснуть, вновь увидеть этот счастливый сон и его такую несчастливую развязку.

– И что это меня так в сон клонит? – спрашивала она сама себя, – в самый разгар дня? А может, так и должно быть в моем-то положении?

Катя побрела к своему кафе, чтобы сегодня в собственный выходной день посидеть в нем запросто, как самый обычный затрапезный посетитель.

Она присела на стул так, чтобы не потревожить на бедре синяка, образовавшегося в результате падения с кровати. Хотела заказать себе рюмку любимого вишневого, но изнутри ее одернули, и Катя согласилась:

– Чашку кофе без кофеина.

– Сей момент, уважаемая, – театрально раскланялся с ней хозяин и завистливо посмотрел в сторону приближающегося поезда:

– Нет, этот фирменный на таких полустанках как наш не останавливается. А клиенты там, наверное, не хилые…

Пассажиры этого поезда действительно были при теле и при копейке. В отдельных велюровых купе разместились крупные политики, бизнесмены, высшее звено инженерно-технических работников, а также самые талантливые творческие личности. Все они ехали на грандиозный ежегодный концерт в честь Падшего Ангела к месту его непосредственного падения – в долину Святого Бартера.

У окна одного из люкс-купе сидела Долорес Каплан. Ехала она в эти места не впервой. Но каждый раз по мере приближения к долине Долорес ощущала невнятное нарастающее волнение.

Нет, она нисколько не сомневалась в своих талантах, в успешности своего наступления. Просто на подъездных к долине путях на нее наваливались грузные воспоминания и размышления.

И в этот раз Долорес смотрела в окно, думая об удивительно цельно прожитой жизни. О том, что она сама вышла замуж по отменной любви. О том, что по приличной любви выходит и приемная дочь Чикита.

– Все одно к одному, – уверяла сама себя Долорес, – как ни крути, а любовь – материальная сила. Сильней случая и обстоятельств, сильней любой выдуманной и невыдуманной реальности…

Долорес вспомнила, как она впервые повстречала Мойшу. Тогда у нее – для многих наивной студентки консерватории – уже был парень. Рыжий Ларри, имевший виды на наследство своего троюродного дяди в Глуахаро, водил ее в паб по выходным. Крепко мял своими рабочими ручищами, дышал в лицо пивом. Она млела, таяла и представляла себе как все счастливенько устроится после получения наследства и свадьбы. Как она будет встречать вечером уставшего, ходившего по привычке на работу Ларри. Как он будет наворачивать за обе щеки щи и картошку с мясом, приготовленные прислугой по ее рецепту. Как будет рассказывать о своих трудовых достижениях, о том как его уважают в цехе товарищи, и мастер, и другие прочие начальники, не имевшие глуахарских наследств.

А потом, отодвинув стакан и тарелку, он ласково погладит ее по набухшему животу:

– Пролетарии всех стран, размножайтесь…

И она снова замлеет от счастья и сыграет мужу, набившему брюхо и оскомину, любимую «Нежную элегию».

Но подобные мечты разбил фатально появившийся на консерваторном небосклоне Мойша. Конечно, этот худосочный хлюпик и очкарик внешне никак не мог сравняться с богатырем Ларри. Но хлючкарик оказался сыном алмазного барона, и потому стоило Мойше открыть рот, как у Долорес тут же подкашивались ноги. Она слушала его, забывая о времени и о себе.

– Долорес, – пел ей Мойша, – Вы самая красивая в мире девушка. Местами даже девица. Самая талантливая, самая головокружительная, самая очаровательная, самая привлекательная, самая внимательная, самая таинственная, самая сексапильная, самая умная, самая понятливая, самая стройная, самая интеллигентная, самая чувственная, самая выразительная, самая изумительная, самая благодарная, самая мудрая, самая раскрепощенная, самая аккуратная, самая сдержанная, самая пробуждающая, самая раскрывающая, самая влекущая, самая увлекающая, самая обезоруживающая…

Долорес, как я жил без вас. Вы такая всеобъемлющая, такая по всем вопросам продвинутая. Я никогда не встречал кого-либо более женственней вас. Поверьте мне, вы самая-самая-рассамая…

Выслушивая все это, она просто раззявилась, Мойша легко овладел ею, ничего особенного для победы вроде бы и не предприняв. Отныне Долорес была его и только его. И она вышла за Мойшу, быстро найдя общий язык с его родителями.

И сейчас в поезде Долорес вновь вспомнила все, что шептал ей по ночам очаровательно богатый Мойша. Заодно вспомнила и первый поцелуй своей первой и последней свекрови. Ее счастливые, сияющие глаза. Страстные глаза тестя. Как наяву Долорес увидела и обнявшихся Чикиту с Большим оленем. В их тени стояли Костас и потупившая перед ней взор Катя.

Долорес, вздохнула, и мысленно простила ее:

– Я не держу на тебя зла, детка. Ты ведь теперь мне как вторая неродная дочь. А после свадьбы с Пилеменосом станешь совсем наша. Сможешь есть бананы, бросая кожуру, как хочется и куда хочется. Так что живи… Только не надевай больше то самое платье от «Пиноккио». Пусть оно украшает только меня…

Катя, конечно же, согласится и спрячет идентичный прикид в самый дальний угол шифоньера.

Представив это, Долорес довольно потянулась и замерла. Неожиданно в ее ушах зазвучала музыка. И не та, которую она репетировала к концерту. Нет, это была совершенно другая, необычная музыка. Долорес одновременно как бы мысленно и слушала, и играла ее на своей скрипке. Выходило нечто совершенно захватывающее.

– Да это же моя собственная музыка, – врубилась наконец она, – вот что я буду играть на концерте. Это будет музыка торжества разумной любви, музыка компромисса начала материального с моральным. Я так и назову ее – «Апофеоз любви или третий должен всегда»…

Долорес вновь и вновь прокручивала в голове безумные звуки. Счастливыми глазами глядела она на проносящиеся мимо стада коров и толпы людей, махала им руками, кивала и подмигивала.

– Не хотите ли отобедать, – позвал ее проводник.

Долорес обернулась. А за окном в это время мелькнула маленькая станция с маленьким привокзальным кафе…

А в это самое кафе чуть не забрел на кружку имбирного пива Отец Прокопий. По пути к своей водопроводной трубе и обратно он сотни раз проходил мимо данного станционного заведения. Святая жажда зазывала его сюда, но в названии этой общепитовской точки явно содержалось нечто греховное.

– «Удовлетворение», – читал он про себя и заворачивал оглобли.

И все же сегодня Отец Прокопий решился хотя бы взглянуть на местный притон. Сблизился. Прошелся по перрону и как бы невзначай крутанул голову в сторону кафе. И увидел Катю.

Она сидела за столиком. Разворачивала своими лебедиными ручками газету. Но только Катя склонилась над первой страницей с объявлениями, как ветер, рожденный промчавшимся мимо поездом, выхватил листы из ее пальчиков, унес куда подальше за крышу.

Катя с досадой махнула рукой и, не покупая новой газеты, отхлебнула из стоящей перед ней чашки.

«Конечно, это она», – мысленно прошептал сам себе Отец Прокопий. Он узнал бы эту фигурку, это лицо, эти волосы в любой толпе, в любой бане. А здесь в полупустом кафе, больше похожем на подиум для одной супермодели, он просто никак не мог ошибиться в настолько выпуклых деталях. И все же Святой Отец зажмурился и вновь молча взглянул в сторону Кати: " Не померещилось ли?»

Нет, девушка по прежнему сидела за столиком, прихлебывая себе, как ни в чем не бывало.

Отец Святобартерный хотел было броситься к ней, написать хоть бы и кетчупом на скатерти: “Катя, старик Пилеменос и Костас ждут тебя с распростертыми объятиями”. Но что-то в нем дрогнуло.

Еще минуту назад Отец Прокопий был уверен, что его затмение прошло. Ему казалось, что тяжелая физическая работа и рассказы беглых водопроводчиков окончательно излечили его от влечения к женщине. Но теперь, когда между ним и пропахшим женщиной миром не было защитного экрана в виде двенадцати метров земли, Святой Отец не чувствовал себя вернувшимся в лоно церкви. Увы, ему хотелось написать Кате сообщение совсем другого содержания: “Войди в объятия мои, на Пиле клином не сошелся свет. И я мужчина, между прочим…”

Но, конечно же, Святой Отец не тронулся с места. Он стоял как вкопанный в свои противоречия. Ему хотелось и помочь двум простым смертным, остаться таким образом самим собой. И тут же ему не хотелось и помогать, и оставаться прежним. Его рвало грешить с Катей направо и налево, напропалую, до исступления.

Отец Прокопий вновь глянул на Катины формы и сделал шаг вперед. И два шага назад: “Нет, не поддамся”.

Так и приперся он тянитолкаем в местный порт. Сам не свой, не принявший никакого решения, прыгнул в первую попавшуюся под ногу лодку. Умело, по военно-морскому взявшись за весла, направил ее в открытое море: “Определюсь вдали от суеты мирской…”

Греб он от души и очень скоро земля со всеми постройками и огородами скрылась в дымке. Волны то ль стонали, то ль оплакивали. Безошибочно бились о борт…

«Оплакивают, – вздохнул про себя Отец Святобартерный. – Они оплакивают мою любовь. Все ясно: я, рожденный любить человека, пошел на службу любви к всевышнему. Я – прапраправнук Падшего Ангела не должен был прикидываться проповедником воздержания. Или наоборот? Господи, помоги мне…»

И тут Отец Прокопий, не обращая внимания на разворачивающийся шторм, встал в лодке во весь рост. Задрал голову к небу и проорал:

– Услышь меня, всевышний. Помилуй мя грешного. Не могу я терпеть более угрызения плоти и разума единовременно. Освободи меня или от любви к женщине, или от любви к тебе. Сделай это. Отдай меня ей или возьми себе со всеми моими блинскими потрохами…

И без промедления ощутил он хлесткий и весьма ощутимый даже небритыми щеками удар. В глазах потемнело. И пахнуло типографской краской. Да, это была свежая и мокрая газета. Ни дать, ни взять, сама рука божья швырнула ему ее в лицо.

Отец Прокопий не понял знамения, но на всякий случай пробежался по заголовкам и объявлениям.

– Ага, вот в чем дело, – наткнулся он наконец на знакомую фамилию: – «Внимание: всегосударственный розыск. Знающего о местонахождении Кати Андреевой, 90-60-90, рост выше среднего, блондинка, прошу срочно сообщить мне – Костасу Пилеменосу, любящему страстно и безнадежно до востребования…»

Святой Отец запустил пятерню в бороду:

– Господи, ты все-таки настаиваешь на этом решении. Я должен помочь им воссоединиться, и ты тогда меня освободишь от любви к ней.

И с огромным облегчением откланялся Отец Прокопий небесам:

– Усек…

И вновь налег было на весла:

– Немного же требуется во искупление…

Но только произнес он эти слова, лодку тут же, играючи, поднял на свой белый гребень сам девятый Ваал. И Святому Отцу, оказавшемуся вдруг под кучевыми облаками, не показалось мало. Увы, лодка не вознеслась рай. Зависнув на мгновение в небесах, она со страшной скоростью рванула вниз, в беснующийся кипящий ад.

В щепки разлетелись борта и днище. Под Святым Отцом чудом остались лишь деревянный киль да обломок весла.

– Не доплыть мне, однако, без подручных плавсредств, – путаясь в рясе, сообразил Отец Прокопий. Доведя же мысленный процесс до логичного завершения, снял с себя вериги и крест на крест связал морским узлом полувесло с килем. Улегся на них своим пивным брюхом и тяжело погреб против ветра, медленно проталкивая утлый плот к берегу.

Шесть часов греб Отец Святобартерный по студеной воде. Ему инквизиторски крючило пальцы. Сводило судорогой шею. Слипались от невыносимости существования веки. Хотелось послать все к черту. Но бог постоянно напоминал ему о себе молниями и электрическим разрядами проплывающих мимо скатов.

И догреб-таки Святой Отец до прибрежных рифов. И выбиваясь из последних человеческих сил, выполз на берег. Не далее.

Его мокрую тушу тут же приметил сын рыбака:

– Гляди, тятя. Дохлый дельфин.

Рыбак, прикинув опытным взглядом, поправил:

– Не такой уж и дохлый. Да и не дельфин это вовсе. Ну-ка, давай зыркнем по карманам…

Они подбежали к нежданной добыче и обомлели:

– Да, это же поп натуральный непотрошеный…

– Поп, поп, – подтвердил теряющий сознание Святой Отец, – слушайте и запоминайте…

Рыбак, облегчая недоутопшего от излишков воды, со всего маха пнул его под ребра:

– Громче бормочи, причитала…

Глаза святоши полезли на лоб:

– Заклинаю богом. Кто-нибудь. Сообщите Костасу, что Катя здесь – Фиалковая улица 34… Запомните, Фиалковая улица 34… Костасу Пилеменосу – Фиалковая улица 34…

Повторив адрес в третий раз, Святой Отец замолчал и, нахмурившись, отдал богу свою искушенную мирскими делами душу.

Рыбаченок покривился и сплюнул против ветра:

– Чего это он нес, тятя? Может, он шпион или морской диверсант?…

– Да бредил он, сынок, – прикрыл рыбак глаза и пузо Отцу Прокопию, – Такое бывает от переохлаждения… Ну-ка, помоги водрузить его на тележку. Отвезем тело павшего от рук божьих в трупоприемник. Господи, упокой его душу…

– Тятя, тятя, – потянул отца за рукав рыбаченок, – поп уж совсем помер, а галстук на нем все еще новенький…

– Такова жизнь, сынок. Одежда умирает последней, – скорбно заключил отец, прикарманивая.

25.“Набат”

– Штормит, – сказала сама себе Катя, утешившись горячим кофе и поглядев на тяжело надвигающиеся со стороны моря тучи.

К ней подошел хозяин заведения, подтвердил:

– Совсем погода испортилась… Всех клиентов как ветром сдуло. И хорошо, что у тебя сегодня выходной. Делать-то все равно нечего…

Он потихоньку принялся убирать столики и стулья. Катя поднялась:

– До завтра. Не беспокойтесь: наладиться все и с погодой, и с клиентами…

Хозяин глянул в сторону городской церкви:

– Дай-то боже…

Она вышла из кафе. Несмотря на скверный прогноз метеорологов, ступила на привокзальную улочку, ведущую в противоположную от дома сторону:

– Авось, пронесет эти тучи мимо города…

Прогуливаясь, Катя раскланялась с несколькими завсегдатаями ее станционного заведения, мигрирующими в этот день из дома в дом:

– Добрый день…

– Привет, Катюша…

И с их женами:

– Здравствуйте…

– До свидания…

Посетила подвернувшиеся под ноги гастроном и галантерею. Повертела в руках коробки с детским питанием. Помяла пеленочный материал. Попробовала на зубок соски.

Заглянула и в соседний, единственный в городке зоомагазин. Поглазела на щекастых хомячков и болтливых канареек. Показала язык мартышке по кличке «Долорес». Приценилась к черепашке, но купила пока только книжку «Жизнь без спешки», том первый «Большая кладка».

Выйдя из зоомагазина, Катя вздохнула. Домой по-прежнему не хотелось. Только подумав о своей комнатке, она сразу вспоминала тот сон: скорый поезд, букеты цветов, любезного старика Пилеменоса, родителей, Айшу, Чикиту, Большого оленя, Долорес, Мойшу, Отца Прокопия с кадилом, Костаса в кресле-каталке, Костаса, призывно выписывающего вензеля…

Катя еще поскиталась по пустынным как перед грозой тротуарам. Прошла мимо городской бани, в которой сегодня был мужской день. На каком-то углу выпила вторую, а затем и третью чашку кофе без кофеина. На центральной площади перечитала на афишах весь репертуар местного драмкружка: «Мертвые уши», «Бармен-сюита», «Отелло и Джульета…»

На нее вновь самопроизвольно нахлынули воспоминания. Афиши столичных театров. Программа телевидения на неделю: «Четверг. 20.20 – Популярная игра „Угадай обезьяну“. Съемочная площадка. Костас в свете прожекторов. Восхищенные телезрители…

Ее качнуло в сон и Катя, сориентировавшись, тут же повернулась к киноафишам:

– «Удар в носопырку», «Новые приключения Флегма и Тика», «Сердце в мундире»…

Прогремел гром, с неба упали первые капли дождя и тогда она, уже не раздумывая, купила билет на ближайший сеанс.

В почти пустом зале шел будильником рычащий боевик. По экрану то маршировали, то ползали, то бегали, то хлебали, то истекали, то замертво падали солдаты. Командовал ими очень бравый сержант.

Поглядев на него, Катя даже перекрестилась: он был так похож на Пиля. И выправкой и характером. Сержант всегда выезжал впереди на белом лихом коне. Рвался в бой. Не боялся материальной ответственности. И еще он был бесконечно благороден. И чертовски красив даже под артобстрелом.

На переднем крае, под разрывами мин и фугасов этот бравый вояка так вдохновенно, так прочувственно и так всем понятно обращался к своей далекой невесте:

– «Верь, не навсегда разлука.

Жди – вернусь, найду, прижму.

Грезь, мечтай – отступит мука,

Сердцу станет легче и уму…»

С началом боевых действий невеста была эвакуирована с насиженных мест в неизвестном направлении. Вдалеке от линии фронта девушка маялась разлукой и нелепым обманом о смерти суженого-погононосца. Черную весточку ей принес забракованный военкоматом карточный шулер:

– Все, кончено, его больше нет. Будь моей козырной дамой… Озолочу, посеребрю, отникелирую…

Но она отвергала липкие притязания. Девушка еще на что-то надеялась. Вечерами выходила за околицу и протягивала руки к далеким вспышкам боевых зарниц. С губ ее срывались чувственные строки:

– «Я люблю, ни на что не смотря.

Я люблю вопреки обстоятельствам.

Я люблю тебе благо даря.

Я люблю тебя, Свыше Сиятельство…»

И сержант, выполнивший в конце концов поставленную перед ним боевую задачу, получивший три тяжелых ранения и две средних контузии, как будто слыша невесту, продолжал бороться за свою будущую семейную жизнь. Он бредил, он рвался:

– «Оно бьется, оно трепыхает,

Мое сердце в мундире зовет,

Обнимает, целует, ласкает,

Сочиняет, читает, поет…»

Катя ревела в беретик, завидуя героине, которую в отличие от нее неминуемо ждет полный “хэппи-энд” – ощутимый счастливый конец.

Так и вышло. К концу фильма бравый сержант восстановился, сбежал от врачей на фронт и добил всех врагов. А затем, как ни охмуряла его луноокая снайперша союзников, отправился на поиски невесты. И нашел ее. В тьмутараканье, в тесноте, но не замужем.

Шулер получил по морде. Отец и мать невесты – нехилые фронтовые трофеи. Невеста – то, чего ждала. Грянул свадебный марш и по лицам счастливых новобрачных поползли медленные титры.

Кино кончилось. На улице, хотя эпицентр дождя и сместился за город, было весьма неуютно, негулябельно: неумолимо темнело и мрачнело.

В этом городе была пара-тройка ночных и одновременно всем ветрам закрытых дискотек и клубов для женщин не легкого поведения. Однако хотя у Кати и была контрмарка, подаренная ей в качестве чаевых одним из дискжокеев, она не рискнула вновь посетить. В другое время Катя с удовольствием бы зашла, оттянулась под любимца публики Бетховена, но сегодня она могла запросто и совершенно позорно уснуть под него, также впрочем как и под Моцарта, Шнитке или Вивальди.

Кате не оставалось ничего другого кроме как податься восвояси.

Вернувшись домой, она села у окна подальше от кровати. Катя смотрела на деревья, растворяющиеся как в кислоте в тучных сумерках. На зажигающиеся, как глаза хищных зверей, лампочки в соседних домах. На муху, внимательно разглядывающую ее с другой стороны стекла. На паука, с аппетитом разглядывающего муху.

Вдруг Кате показалось, что мимо окна пролетело нечто бесформенное, как бы бородатое и чуть ли не с крестом. Это нечто мелькнул и вознеслось в небеса.

– Ангел…, – высказалось по данному вопросу ее воспаленное от недосыпа сознание.

– Ангел, – повторила Катя и представила себе порхающих по всему свету божественных созданий. Белых, розовых, голубых. Одиноких и группирующихся. Молчащих и воркующих. Кого-то хранящих и кого-то предохраняющих. Заглядывающих на кухни, в спальни, в гостиные, в клубы и в больницы, в столицу и в провинцию.

Она снова глянула в окно. Паук доедал никем не хранимую муху.

– Не было никакого ангела. Это мне видения являются, миражи…, – поняла таки Катя через минуту.

Она встала и, как часовой, заходила из угла в угол. По-прежнему огибала кровать, манящую мягкой пуховой периной. Ведь стоило ей только моргнуть, только дрогнуть ресницами, как перед глазами вставал опаленный старик Пилеменос:

– Как я счастлив, что нашел тебя, невестка. Собирайся: Костас нас ждет…

Увидав снова перрон и всех встречающих, Катя вздрагивала, и сразу же выпучивала глаза, насколько это было возможно. Она даже остановилась и стала поддерживать веки пальцами:

– Только не спать. Подруга, представь, что ты на боевом посту, на самом настоящем и самом ответственном…

И как наяву предстал перед нею занесенный снегом, забытый богом и противником хвойно-лиственный лес. Над ним возвышалась хрупкая сторожевая вышка. И вот на ее всем ветрам распахнутой макушке стоит в ночном дозоре она – рядовой стратегических войск Екатерина Андреева.

Напрасно она кутается в овечий тулуп. На уровне птичьего полета ветер и мороз пронизывают ее насквозь. Не спасают ни двойной бронежилет, ни тройное шерстяное белье, ни даже предварительно выпитый стакан спирта. По телу неумолимо разбегаются зловещие мурашки. Ее неудержимо трясет. Как будто она сунула два пальца в электрическую розетку. И никак не может вытянуть их обратно.

От высокого напряжения Катя на самую малость прикрыла глаза и тут же, как будто пробки перегорели – ее отпустило. На смену ознобу пришло оцепенение и безразличие. А очень скоро стало и вовсе тепло и уютно.

Но только было она расслабилась, как из укрепленного на перилах радиодинамика прорезался такой знакомый бархатистый и одновременно такой неожиданно командный голос. Это бравый сержант Костас Пилеменос оглушительно инструктировал ее из штабного бункера:

– Не спать, рядовая Андреева, замерзнете. Подумайте в конце концов если не о себе, не о своих согражданах и родителях, мирно спящих за вашей спиной, так хотя бы о детях, которых вы обязаны защитить, уберечь во что бы то ни стало. О тех малышах, что уже ходят по нашей земле, и о тех, которым только предстоит на ней появиться, встать в один прекрасный день на воинский учет… Держитесь. По сложным метеоусловиям не можем установить ваши точные координаты. Но спасательный отряд уже вовсю ведет розыскные работы. По распоряжению командования, весьма ценящего вас, на орбиту в скором времени будут выведены специальные поисковые спутники. Они обшарят каждый квадратный километр, метр, сантиметр, миллиметр. Вас обязательно, непременно отыщут. Только не покидайте свой пост. По возможности подавайте световые и звуковые сигналы…

Катя ощупывается вокруг. Тушенка, сгущенка, сухари, сменные портянки, косметичка… Наконец под руку попадают сигнальные ракеты. Она стреляет вверх зелеными и красными, синими и желтыми, оранжевыми и ультрамариновыми. Заводит боевую сирену. И понимает всю тщетность такой затеи: и ракеты, и скрежещущие звуки сирены тонут в зловещей метели, как в черном бездонном омуте. Еще из школьного учебника по физике Катя знает: сквозь такой снег и ветер проходят только радиосигналы, да и то только определенной частоты, а соответствующий передатчик на посту ей так и не установили. Динамик вот есть, а микрофона нет. В нарушение распоряжения самого министра обороны.

А командный голос, зачитав положенное стратегическим уставом сообщение, смягчился до неформального:

– Катюша, я все знаю, и мне все равно никто не нужен, кроме тебя. Ни

Чикита, ни Микита. Я люблю только тебя. Такую, как есть. Телевизионную звезду ли, официантку ли – без разницы. Я люблю тебя ныне и буду любить до гроба во веки. На руках носить, пока они не отвалятся. Водиться с детьми. Варить по утрам кофе. Мыть посуду… Только дай знак. Подтверди, что ты все еще любишь меня. Такого, каким народился, со всеми моими недостатками, перегибами и наследственностями. Ну же… Отзовись своим сердцем, и я тут же тебя запеленгую. Найду. Обнаружу. Во что бы то ни стало, раскопаю. На какой бы территориальной периферии ты не находилась. Поверь и откликнись, любимая…

С последними словами радиообращения на усталые глаза Кати уже в который раз за день навернулись слезы. Но не те, которыми она плакала все прожитое в этом провинциальном городе время. Нет, Катя явственно почувствовала, что это какие-то другие слезы. Она осторожно попробовала их на кончик языка и тут же вспомнила такой уже давно забытый вкус:

– Сладкие слезы…

И она вновь ощутила на губах сладкие поцелуи Костаса, на плечах его сильные и нежные руки. Катя услышала и его голос, звучащий вдоль по-над «Озером сладких слез»:

– Это озеро не замерзает самой лютой зимой и не пересыхает самым знойным летом. Если какой-нибудь юноша и девушка окунутся в воды «Озера сладких слез», то уже ничто в жизни не разделит их навсегда, чтобы ни случилось – болезнь, командировка или просто плохое настроение. Все равно, даже после самой длинной разлуки они обязательно встретятся вновь и доживут вместе до глубокой старости. Крепко обнявшись, умрут в один день, и в один час, и в одну минуту…

И Катя улыбнулась и встрепенулась. С документальной точностью она вспомнила, как дни и ночи напропалую плескались они в таких сладких и сладостных и сладострастных водах этого бездонного как сама любовь озера. Как беззаботно веселились на его берегу. Как строили замки на песке. Как честно смотрели глазами в глаза. Как просто тонули, растворялись друг в друге.

Катя вспомнила все. И уверенность в счастливом завтрашнем дне наполнила ее душу. И она распростерла ему на встречу свои объятия.

И сердце девушки вдруг принялось колотиться все чаще и все сильней. Через минуту-другую в груди ее уже билось не сердце, нет, это звучал сам вселенский радионабат:

– Я люблю тебя, Костас. И жду… Я люблю тебя, Костас. И жду… Я люблю тебя, Костас. И жду… Всем, Всем, Всем… Я люблю его. Я его жду… Я люблю его. Я его жду…

Content

Александр Ермак
Любовь больше, чем правда
(очень ироничный любовный роман)

1.“На дипломатическом приеме”

2.“Первые съемки”

3.“В Гроте Любви”

4.“Пилеменос нервничает и вспоминает”

5.“Признание в студии”

6.“Озеро сладких слез”

7.“По магазинам”

8.“Чикита запрягает Большого оленя”

9.“У Зураба”

10.“Разрыв”

11.“У всех на экранах ”

12.“Игра продолжается”

13.“Обет Прокопия и обед Айши”

14.“Чикита в проигрыше”

15.“Визит к Пилеменосу”

16.“Прощай, любимый город!”

17.“Кому – пирог, кому – разлука”

18.“Большие поиски ”

19.“Беглецы находят приют”

20.“Пиль в переделке”

21.“Первая находка”

22.“Отчет Гнудсона ”

23.“Крутой поворот”

24.“На дальней станции”

25.“Набат”